Read the book: «Маузер»

Маузер

Данное произведение посвящаю своей прабабушке

I. Автоматический приговор

Маузер прабабушки работал как автоматический приговор.

Она говорила мне это много лет спустя, когда я была маленькой, а она уже старой, но глаза у нее оставались такими же – два раскаленных угля на морщинистом лице. Она не гладила меня по голове, не читала сказок. Вместо этого она рассказывала о том, как пуля входит в затылок и как важно не промахнуться, когда решаешь судьбу.

– Семь патронов в обойме, – говорила она, чистя свой старый «парабеллум», который хранила под половицей, наплевав на все советские законы. – На семь особей.

В 1919 году в её родной губернии, на стыке Тамбовщины и Воронежья, крестьяне прятали зерно. Не от злого умысла – от голода. Но прабабушка не знала жалости. Жалость, по её словам, была привилегией сытых, а она с восьми лет пасла скотину на помещика, с двенадцати батрачила, с пятнадцати читала подпольные брошюры при свете лучины, пока отец, старый солдат, храпел на печи.

Партия сказала: хлеб – фронту. Фронт – революции. Революция – всему миру. Кто прячет зерно – тот враг.

Всего четырнадцать человек. Она запомнила каждого, потому что перед выстрелом смотрела в глаза. Этому её никто не учил – так воспитала себя сама.

Первым был священник отец Василий. Толстый, с жирными, как сало, щеками. Он отдал свой амбар под склад зерна, а потом помогал мужикам прятать мешки в подполах домов. Прабабушка застрелила его у входа в церковь, когда он выходил с дарами для умирающих детей. Выстрел в голову – чисто, быстро, без страданий. Она не верила в Бога, но уважала чужую смерть.

Вторым был помещик Гаврила Петрович, бывший предводитель дворянства, который чудом уцелел в восемнадцатом и скрывался под чужим именем в собственной усадьбе, переделанной под сельсовет. Он и прятал зерно из родовой гордости – не хотел кормить «хамово племя». Прабабушка нашла его в подвале библиотеки, среди французских романов и фамильных фарфоровых тарелок. Он стоял на коленях и плакал. Она выстрелила, не колеблясь, и говорила потом, что это был её лучший выстрел – навылет через левую глазницу, без единой лишней капли крови.

Третья – монахиня Агафья, бывшая княжна, а к моменту расстрела просто нищая старуха в чёрном платке. Она прятала зерно для сирот. Прабабушка не пожалела и её.

Четвёртый, пятый, шестой – крестьяне-кулаки из деревни Чуевка, которые били когда-то её отца кнутом за потраву лугов, а теперь лежали ничком в своих огородах, утыканные пулями из маузера.

Седьмой, восьмой, девятый – бывшие офицеры, переодетые в деревенских дурачков, которые думали, что их никто не узнает. Прабабушка узнавала всех. У неё была память на лица, как у охотничьей собаки на след.

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый – священники уже других приходов, потому что отец Василий был не один в своём ремесле укрывать зерно.

Тринадцатый – девочка-подросток, дочь убитого помещика, которая побежала за ней с ножом, когда прабабушка выходила из дома. Пуля вошла девочке в лоб с трёх шагов. Прабабушке было тогда двадцать лет.

Четырнадцатый – свой. Предатель из их же отряда продразвёрстки, который договорился с бандитами и указал им, где искать ночлег. Прабабушка лично вывела его в овраг и стреляла долго, потому что патронов было много, а злости – ещё больше.

Никто из них не был ангелом. Никто не был дьяволом. Просто Маузер прабабушки работал как автоматический приговор. А она сама была приговором, вынесенным человечеству самим человечеством, и носила этот крест без жалоб и сожалений, как носят тяжёлый рюкзак – не потому что любят, а потому что надо идти дальше.

II. Фанатик со стальной волей

Моя прабабушка не верила в Бога. Это было не просто безбожие – это была сознательная, выстраданная, закалённая в крови и холоде война с самим понятием небесного заступника. В восемь лет она видела, как молится её мать перед иконой, прося хлеба, и как хлеб не приходит. В двенадцать она слышала, как священник на исповеди шепчет помещице о том, что «раб должен быть покорен», а потом получила кнутом за то, что посмела смотреть на господ прямо.

– Бога нет, – говорила она. – Есть классовая борьба. И есть справедливость. Но справедливость не дается – ее берут.

И она её брала.

Но при этом она была патриотом своего отечества. Это сложно объяснить теперь, когда слово «патриотизм» изъязвлено язвами, покрыто коростой лжи и цинизма, когда его повторяют и те, кто продал всё, и те, кто ничего не имеет. Прабабушка любила Россию не как империю, не как территорию, не как скопление храмов и казарм. Она любила в ней то, чего ещё не было, но что должно было родиться – мучительными родами, через пуповину из колючей проволоки и плаценту из братских могил.

Она любила Россию будущего – светлую, железную, бесклассовую, где её внуки будут есть досыта и не будут знать, что такое батрачить на дядю.

И ради этого будущего она готова была убивать и умирать. Каждый день. Каждый час. Не колеблясь.