Read the book: «У памяти – хороший вкус»

Любовь, сплотив людей в народ,

Жить учит мирно и достойно.

И то, что разрушают войны,

Она опять воссоздает.

Лопе де Вега

© Е.В. Добужинская, 2023

© Издательство «БОС» (дизайн, корректура, печать), 2023

Год 1968. Москва

– Почему мы едем к тебе на дачу, да еще ночью? Меня обязательно кто-нибудь там увидит и расскажет твоей жене или теще, или, вообще, всему свету.

– Я ушел из дома. Совсем. Живу на даче уже почти месяц.

– Почему?

– Разве это нужно объяснять?

– Думаю, да. Совсем недавно не было еще никаких причин для такого решения.

– Все. Поехали. Ты совсем ничего не понимаешь. Я люблю тебя.

Он взял двумя руками ее лицо и стал целовать губы, глаза, и шептать сумасшедшие слова, совершенно ему несвойственные. Соня всегда думала, что таких страстных, нежных слов он просто не умеет произносить, или даже не знает их вовсе. И это было так неожиданно и так прекрасно, и так долго, что ей показалось: вот, сейчас она потеряет сознание, и еще немного, и она просто умрет.

Теперь Соня знает, как умирают от любви.

После этого поцелуя прошло 45 лет, а Соня до сих пор знает это.

Оказывается, все эти почти полвека она помнила, чувствовала, носила на своих губах его губы, его любовь, его страсть, его запах, улыбку, нежность, уверенность, самонадеянность и властность. И… всегда хотела продолжения.

* * *

Все было волшебно. Тихий сумрак, приглушенно горящие свечи, потрескивающие дрова в камине, немыслимое для того времени вино, экзотические сыры и фрукты. Расстеленная постель, слабый запах прекрасных мужских духов, мягкое большое кресло, в котором она тут же утонула. Пушистый плед на ее ногах и светящиеся бокалы с вином цвета переспелого граната. И ОН…

Как же ОН был красив, как элегантен, изящен и необыкновенно добр и внимателен к малейшему проявлению ее желаний. ОН ее любил. Его любовь к ней этой ночью была так сильна, так нежна, так восхитительна, так прекрасна! Как будто ОН знал о том, что произойдет с ними очень скоро, что эта ночь – последняя, и следующая наступит только через 45 лет.

А тогда его сильные, нежные руки осторожно подносили к ее губам бокал с вином гранатового цвета, она отпивала маленький глоток и тихонечко, очень нежно отдавала несколько капель ему, вино смешивалось у них на губах, разливалось во рту, поцелуй от этого был совершенно сумасшедшим, и оба растворялись в этом «винном» объятии, и долго не могли, не хотели ни на секунду отпустить друг друга. Они были уверены: этот счастливый миг – вечен, все повторится, они будут вместе, если очень постараются. Они мечтали об этом, они оба безумно этого хотели!

Но утро, все-таки, наступило.

Год 1964. Начало. Москва

– Сонечка, а где ты работаешь?

– В «ящике», по распределению после института. Еще полтора года не отпустят.

– И как? Тебе там хорошо?

– Ужасно. Такая тоска!

* * *

Они сидели тет-а-тет за столом в доме ее родителей. Рядом с ним – жена.

Ее родители, симпатичные, доброжелательные люди, остроумные, особенно отец, – друзья Сониных мамы и папы. Соню всегда приглашали в качестве украшения стола: на нее приятно смотреть, она хороша собой, приятна в общении, вполне образована, с чувством юмора все в порядке.

К тому времени ей было 25 лет, у нее был 2-летний сын, уже целый год не было мужа, и она была социально опасна. По-настоящему, ее не следовало подпускать к молодым семьям; даже мужья ее подруг, на которых она никак не претендовала, неизменно делали попытки поухаживать. И, если бы не ее высокие нравственные принципы, святое отношение к дружбе, от нее были бы одни неприятности.

* * *

Эту семью Соня видела впервые.

ОН и ОНА, сидя напротив, легко и весело разговаривали ни о чем, оба были милы, остроумны и всех развлекали. Но всё уже случилось. Это было неизбежно, неотменимо, предрешено. Сила взаимного притяжения была столь велика, что ни у него, ни у нее не возникло никаких сомнений: они не могут друг без друга БЫТЬ.

ОН смотрел на нее с улыбкой, не отрывая глаз, он просто не мог их отвести, и потом сам ей с удивлением рассказывал, как не смог вспомнить, чтобы ему когда-нибудь хотелось так долго любоваться женщиной, смотреть на нее неотрывно и слушать, слушать ее смешливый, воркующий голосок, который к вящему его удивлению еще и не произносил никаких глупостей.

– Приходи ко мне работать. У меня лаборатория, поступишь в аспирантуру, будешь писать диссертацию, а я буду тебе помогать.

– Но меня же не отпустят, надо отрабатывать государственные деньги еще почти два года.

– Это я беру на себя.

* * *

Потрясающий был день. Когда они прощались в дверях, она впервые близко увидела его глаза, умные, насмешливые, полные интереса и уже… любви. Он уже тогда в свои тридцать был умный, как черт, все понимал с полуслова, полувздоха, полувзгляда. И никогда больше, ни у кого она не видела таких выразительных глаз. Эти глаза смотрели прямо ей в сердце и делали с ней, что хотели, а хотели они ЕЕ, всю целиком, без остатка. И было совершенно ясно: всё, что они хотят, они получат, сопротивление бесполезно. Да она и не думала сопротивляться.

Всё, абсолютно всё – изменилось! Вся ее жизнь совершенно неожиданно превратилась в праздник, в ожидание счастья, нежности, любви.

Она знала, знала! К ней стремительно приближается любовь такой силы, что как бы совсем не пропасть! Она только еще пока не знала, что его чувства тоже очень похожи на ее, и ОН, так же, как и она, бежал ей навстречу изо всех сил.

И тоже пропал. Совсем. Как она.

* * *

Все последующие события развивались с пугающей быстротой. Через несколько дней он принес письмо с подписью ректора на бланке вуза, где преподавал и заведовал лабораторией. Там было написано, что институт просит в порядке исключения отпустить ее для поступления в аспирантуру и, главное, что она, Соня, совершенно незаменимый специалист именно для этого конкретного вуза. А тот «ящик», т. е. секретный объект, куда она угодила после окончания института по недомыслию, даже не заметит ее ухода, и наоборот, будет иметь возможность вместо молодого полуграмотного специалиста взять на работу кого-нибудь стоящего. Все это было изложено на хорошем русском языке, корректно и убедительно.

Не прошло и месяца как она уже работала у него в лаборатории. Лаборатория располагалась в центре Москвы в подвале, который время от времени заливало. И тогда начинался настоящий праздник. Все, кто там работал, бегом бежали откачивать воду, убираться и… накрывать стол.

Все сотрудники лаборатории были молоды и работали на себя. Эта замечательная лаборатория под ЕГО руководством была фабрикой по изготовлению качественных кандидатов наук. Диссертации защищались с завидным постоянством, довольно часто. Никогда больше в ее жизни не было такой радостной атмосферы на работе, там царили любовь, взаимопонимание и дружеская поддержка. В СССР, пожалуй, это было одно из тех немногих мест, где работали свободные люди, сами того не осознавая.

Правда, начальника приглашали на праздники по случаю очередного наводнения нечасто, соблюдали субординацию. Но, все-таки, приглашали, и если вдруг он приходил, ему были рады, особенно женщины, они все были влюблены в него. И он того стоил. Блестящий лектор, талантливый ученый, он был самый лучший из всего факультетского, да и всего институтского профессорского окружения. Кроме того, он был, остроумен, галантен, что называется, всех мер, и к тому же красиво ухаживал за женщинами. До сих пор Соня встречает в институте (теперь университете) взрослых родителей своих студентов, которые когда-то учились у него, и сейчас мечтательно закатывают глаза при одном только упоминании его имени.

И только ей было известно из-за кого он приходил на работу так элегантно одетым и почему всегда садился не рядом с ней, а напротив. Чтобы видеть ее всю, рассматривать, ревновать, и если вдруг кому-то вздумается чуть превысить меру внимания к ней, немедленно вмешаться только ему одному позволительными способами.

Справедливости ради следует сказать, что в свои 25 лет Соня была привлекательной молодой женщиной и нравилась мужскому окружению. Она этого, пожалуй, даже не замечала, привыкла, это было в порядке вещей.

* * *

А роман был в самом разгаре. Им было очень хорошо вдвоем. Своего маленького сына она утром отводила в детский сад, и тогда ее любимый приезжал к ней в ее «воронью слободку», где у нее были две комнаты.

Там они были счастливы совершенно, им не надо было разговаривать, они понимали друг друга без всяких слов. Но и говорить было наслаждением! Наслаждением было всё! Легкое прикосновение, страстное объятие, просто взгляд, любое сказанное и несказанное слово. Они были влюблены. Нет, они любили!

Сейчас, спустя столько лет, Соня понимала, что никогда не забывала чуда той коммуналки, которая была полна любовью. В густом воздухе пронизанной солнцем комнаты его руки искали ее и неизменно находили, чтобы делать ее счастливой. Она помнила его руки всегда, всю жизнь, хотела этого, или нет.

* * *

– Если бы это было возможно, ты хотел бы со мной жить?

– Очень!

– А как долго ты можешь без меня быть?

– Совсем не могу.

– Зачем мы не вместе?

Соня часто бывала у них дома и на даче одна или вместе с сыном. Ее малыш был необыкновенно хорошенький и умненький мальчик. От него была одна радость. И очень был похож на нее.

Принимали их всегда с удовольствием все домочадцы, а ее грызла совесть, она ведь забирала у них самого главного человека, всеми любимого. На нем стоял дом, под него строились все отношения, для него готовились самые вкусные блюда, его аспирантов кормили обедами, все ходили на цыпочках, когда он работал. Он был стержнем этой семьи, фактически на нем она держалась.

* * *

Все люди – или разрушители, или созидатели, третьего не дано. По сути, Соня, конечно, созидатель, но в этот раз она разрушала, они разрушали, и оба понимали это.

И еще они понимали, что всё, что с ними происходит, сильнее их, что ничего ровным счетом от них не зависит. «Мы – провода под током. Друг к другу нас, того гляди, вновь бросит ненароком».

Оба они знали: нет ничего, что бы могло оправдать его уход из семьи, от жены, от ее родителей, любящих его и нуждающихся в нем.

И только любовь – то единственное перед чем не может устоять никакая семья, ни даже дети, ничего!

И если она пришла, все надо бросать и бежать, бежать ей навстречу, держать изо всех сил, не отпускать ни за что этот бесценный дар, который дается далеко не всем, а только тем, кто отмечен Богом.

Если бы тогда, сорок пять лет назад, они умели так думать, так знать, так понимать, наверное, вся их жизнь сложилась бы иначе!

Год 1968. Москва

Неизвестно, как бы она сложилась эта самая жизнь, только никто не должен был, не имел права вмешиваться, разрушать, убивать то потрясающее, божественное чувство, возникшее между ними.

Но рядом с ними жили родители, воспитанные в советской морали, которой сами никогда не придерживались. А вот дети! Им-то как раз и нельзя было позволить жить вне этой морали. Семью следовало сохранить во что бы то ни стало, любыми средствами, даже самыми недостойными. На следующий же день после Сониного приезда к нему на дачу все стало известно родителям его жены, а значит и Сониным. И началось!

Две мамы-подруги в едином порыве начали на него атаку. Да, какую! Они ему пригрозили чем-то таким, что он сказал Соне: «Меня обложили, как волка».

Призвали на помощь ее лучшую подругу и требовали от нее, бедной, чтобы она повлияла на Соню. Нельзя разрушать семью, нельзя, неприлично, недостойно!

Верная подружка все им обещала, и, зная Сонечку хорошо, как никто, ничего, конечно, не делала, даже не рассказала ей о своем «участии», и узнала Соня обо всем этом только сорок пять лет спустя. Не напрасно они так высоко ценили и берегли дружбу всю жизнь!

Мама Сони знала: на дочь повлиять невозможно, можно только рассердить, и тогда была угроза потерять ее, а этого мама совсем не хотела.

И весь мощнейший удар разъяренных мам обрушился на НЕГО.

Когда все это не возымело действия (он по-прежнему жил на даче и не собирался возвращаться домой), в ход была пущена тяжелая артиллерия. Приехал на дачу отец его жены и предупредил, что если ОН не вернется домой, ему в прямом смысле больше негде будет жить. Эти подробности, как и многие другие, Соня узнала тоже через сорок пять лет.

Через неделю он вернулся домой, молча прошел в свою комнату, лег на диван и несколько дней не вставал, не разговаривал, не ел. Он был очень болен. Впервые в жизни у него была тяжелейшая депрессия, с которой он, сильный, волевой, молодой мужчина не мог справиться. Впервые он понял, что значит – болит душа. Потом, через много лет, это состояние возвращалось к нему не раз, и он худо-бедно научился с ним справляться, но тогда все, что происходило с ним, было невыносимо, чудовищно, несправедливо. И главное – было ясно осознаваемое чувство вины. Он понимал, что он Соню, их обоих предал, сдался, чего-то испугался. Чего? Ответить на этот вопрос он не мог, не хотел, боялся. И жить с этим, он знал, ему предстояло долгие годы, может быть, всю жизнь.

Год 2012. Лето. Германия

ОН пришел к ней рано утром в отель, чтобы отвезти к себе домой, где жил с женой и ее старенькой мамой. Той самой.

В этом довольно большом отеле Соня почему-то жила совсем одна, и это в августе, в самый сезон! ОНА и ОН! И всё! И больше никого! И жара 36 градусов! И только рано утром можно выйти на улицу ненадолго. А все остальное время надо быть в прохладном доме, а еще лучше, в совершенно пустом отеле.

– Подожди немного, я только возьму сумочку.

Они поднимались к ней на второй этаж.

– Всё. Можем идти.

ОН взял двумя руками ее лицо и поцеловал тем долгим сорокапятилетней давности поцелуем. И… она опять почти потеряла сознание, совсем, как тогда, как всегда, как ждала, как знала, что это обязательно еще когда-нибудь случится.

– Ты приехала! Я ждал тебя! Я люблю тебя! Ты понимаешь?

– Боже мой! Ты сошел с ума! Прошло сорок пять лет, целая жизнь! Этого не может быть!

– Может, может. Ты прошла через всю мою жизнь и никогда из нее не уходила. Я люблю тебя. И сейчас сильнее, чем когда бы то ни было. Ты совсем не изменилась, только стала лучше. Наверное, ты никогда не постареешь, годы, будто вообще не властны над тобой. Что это за феномен такой? Почему ты не стареешь?

– Наверное, потому, что мне предстояла эта встреча с тобой. Я хорошо подготовилась. Правда?

Никогда, ничего не было прекрасней ни в его, ни в ее жизни, чем это летнее жаркое утро. Может быть, это было сравнимо только с той ночью на даче сорок пять лет назад.

ОН держал ее опять в своих удивительных руках так крепко, так нежно, как тогда, как в их коммуналке, и опять не хотел, не мог, не собирался отпускать!

Все начиналось сначала. Только чувства, овладевшие ими, были глубже и сильнее, чем тогда в молодости. В них сосредоточился весь опыт прожитой жизни, они стали умными, опытными, глубокими людьми, терпимыми и внимательными. Их нежность стала безмерной, любовь изысканной.

Они многому научились за долгую жизнь, с ними произошли самые разные события, и оба научились извлекать из этого бесценного опыта все лучшее и переносили то, чему научились, на нынешние отношения, отчего с каждой минутой они становились еще прекраснее.

* * *

– Скажи, тогда сорок пять лет назад у тебя были в отношении меня серьезные намерения?

– Были, конечно.

– Почему же ты их не осуществил?

ОН резко повернулся. Она никогда раньше не видела у него такого жесткого выражения лица, даже злого.

– Потому что я кретин!

– Нет, не говори так. Ты – умный, самый лучший, удивительный. Просто мы тогда были молоды и глупы, и ты не смог справиться с той нашей любовью. Она была так велика, что оказалась тебе не под силу. И тогда ты еще не знал, что за всё в жизни придется платить.

– Слишком высокая цена.

* * *

У них было всего пять дней. Пять дней обрушившегося на них счастья. Пять дней немыслимой любви и нежности. И… ничего впереди. Никакой, даже слабой надежды на то, что еще когда-нибудь они встретятся, и она сможет его обнять, а ОН поцеловать ее так, что она опять почти потеряет сознание.

ОН опять был заложником своей семьи, жены, медленно умирающей тещи и, главное, у него был взрослый сын, в прошлом – ее любимый студент, очаровательная невестка и 2-летняя внучка.

Уже 17 лет они жили в Германии. Ни разу за эти годы ОН не приехал в Москву и не собирался приезжать впредь. Не хотел. За это время они виделись несколько раз. Дважды Соня с мужем приезжала в Германию, и они даже путешествовали все вместе по Европе. И только однажды в Лиссабоне ОН, вдруг, оказавшись с ней наедине, сказал: «Я все помню. До мелочей. Я ничего не забыл».

Соня тогда рассердилась. Она ничего не хотела помнить. Сорок лет, прожитых с Женей, замечательным человеком и прекрасным писателем, были годами счастья, радости и любви.

И там, в Лиссабоне, она вдруг услышала от мужа:

«Все, что было до меня, меня не касается». Что он почувствовал? Что увидел? Никогда за сорок лет совместной жизни она не давала ему повода для ревности и уж, конечно, никогда не изменяла. Потому что любила.

Год назад ее любимый Женя умер, и поездка по городам Германии, где живут близкие друзья, как раз и была связана с его смертью. Она везла в подарок книги мужа, изданные в Америке и России, и в город, где жил ОН, в том числе.

* * *

А сейчас был август 2012 года. Отель. Тридцатишестиградусная жара. Прогулки с НИМ по тем местам, где она гуляла с мужем, где и они, двое мужчин, бесконечно близких друг другу по духу, по интеллекту, по отношению к жизни, к искусству, к литературе много времени проводили вдвоем. Они могли разговаривать друг с другом часами, им всегда было интересно и очень комфортно вместе.

Сонечку с Женей звали, уговаривали переехать в Германию, чтобы вместе жить, общаться, разговаривать на одном языке, смотреть одни фильмы, читать одни книги. Все четверо, обе супружеские пары, были люди одного мировоззрения, одних интересов и пристрастий.

И она готова была ехать хоть сейчас. Она, но не муж. Его уговорить не получилось. А если бы получилось, может быть, в Германии его вылечили, и он сейчас был бы с ней. Но его нет, и больше не будет никогда. Не будет никогда его мягкого, тихого голоса, всегда нежной, настойчивой заботы о ней, его удивительной доброты, деликатности и любви. Он любил ее так сильно, что иногда ей в прямом смысле было трудно дышать.

Жени не было с ней уже почти год. Этот год она прожила, как в летаргическом сне и была в шаге от инфаркта, инсульта или какого-нибудь тяжелого психического заболевания. В Германию она приехала совсем в плохой форме.

И вдруг… ОН! Как спасение, как подарок судьбы, как помощь Бога! Своей любовью ОН фактически спас ее от смерти. ОН возился с ней, как с тяжело больной. А она и была тяжело, смертельно больна.

ОН привел ее в церковь Святого Луки, и она поставила свечи всем, кого любила: и живым, и тем, кто ушел. И свет затепленных свечек начал потихоньку растапливать ее изболевшееся сердце.

Потом они гуляли вдоль реки тоже по знакомым местам, и она начинала, начинала потихоньку приходить в себя, и это случилось именно здесь, потому что именно ОН оказался рядом!

Соня всегда будет помнить об этом и благодарить ЕГО за спасение, за нежность, за неизменную готовность немедленно броситься на помощь, за озабоченный, внимательный, ничего не упускающий взгляд. За всё! За память! У памяти – хороший вкус! За ту «старую» любовь и за эту «новую»! За то, что она опять узнала, вспомнила, как это прекрасно – умирать от любви! За его глаза! Опять эти глаза! Те же глубокие, умные, насмешливые глаза снова смотрели прямо ей в сердце, но теперь в них было столько тоски и боли, что ей самой смотреть в них было невыносимо! Потому что с первой минуты ОН начал с ней прощаться.

В один из немногих жарких дней вся семья собралась в «Биргартене». Это такое замечательное место, куда люди приезжают со своей едой, и покупают много знаменитого баварского пива. Потом долго сидят за столами под густыми деревьями, беседуют, смеются, даже плачут. Что хотят, то и делают!

Все ждали чуть припозднившихся детей, сына и невестку с маленькой дочкой.

– Сонечка, моя дорогая! Как я рад тебя видеть! Как хорошо, что ты приехала! Ты знаешь, как я тебя люблю! И Женю я тоже очень любил, и он меня тоже! Правда, же?!

– Конечно.

Это ЕГО сын, ее любимый студент. У нее с ним всегда были особые отношения. Часто после лекции он прибегал к ней на кафедру, они садились в машину и ехали куда-нибудь недалеко пить кофе и разговаривать, про жизнь, про любовь, про всё. Ему было интересно с ней, так же, как и ей с ним. Он был большая умница. После четырех лет учебы он уехал на практику в Германию и… больше никогда не вернулся в Россию.

Он был – «невозвращенец», и по тем временам не мог вообще больше приехать в Москву. Никогда. Никакого другого выхода у его родителей не оставалось: рано или поздно они должны были уехать к нему в Германию, в город, где он поселился.

Чуть позже подошла его жена Верочка. Молодая совершенно обворожительная женщина, принцесса Диана с царственной посадкой красивой головы. Она обняла Соню и сказала: «Сонечка, я так много слышала о тебе (можно на ТЫ?), но ты превзошла все мои ожидания. Я просто в тебя влюбилась».

– Спасибо тебе, моя дорогая девочка. Но всё же такое признание дорогого стоит и требует объяснения. Ты можешь рассказать мне, почему ты так на меня среагировала? Мы же видимся впервые! Что ты увидела во мне такого, что тебя так поразило? Мне очень важно это знать.

– Я прямо сейчас не могу тебе ответить, но обещаю подумать и все сказать. Можно мне тебя поцеловать?!

По щекам Сони побежали слезы. А эта девочка, одно из самых сильных ее потрясений последнего времени, стояла рядом, обнимала ее, гладила по голове, как маленькую, и говорила:

«Не плачь, пожалуйста, ты – лучше всех. Я никогда не видела таких добрых людей».

Скоро она приедет в Москву, в которой никогда раньше не была. Обещала. И, конечно, обещание выполнит. Обязательно.

* * *

На следующий день вечером Соня улетала в Москву, а утром ОН приехал в отель совершенно больной и говорил только: «Сонечка, беда! Тупик!

Нет никакого выхода, никакого решения! И я совсем не понимаю, как теперь жить без тебя!»

Никакие слова не помогали. А она говорила, говорила, и сама верила в то, что говорила!

Что с нами случилось чудо! Что жизнь сделала нам обоим последний бесценный подарок, который невозможно переоценить, нельзя не принять, и было бы преступно отказаться.

Ни я, ни ты, говорила она, не простим себе никогда, если кто-то из нас примет безумное решение разрушить нашу любовь, или перестать надеяться на встречу, или насильно (по-другому не получится) попытаться заставить себя не думать о нас, не тосковать, не любить.

Я думаю, выход один – оставить пока всё, как есть и стараться делать все возможное, чтобы время от времени видеться, и тогда можно будет жить дальше и снова, снова надеяться … и ни за что не отпускать от себя всё, что у нас есть сейчас и будет потом. И всегда.

– Вчера мой пятилетний внук по телефону на мой вопрос: «Ты где?» ответил: «Я пока нигде».

Так вот, я тоже «пока нигде», пока тебя не будет рядом со мной, и всё, что только можно, я буду делать, чтобы быть «где», если и ты этого захочешь.

* * *

У нее самой горели глаза, как у кошки, она помолодела лет на тридцать, если не больше. И действительно, если о пожилой даме можно было сказать, что она хороша собой, то это о ней. Ее переполняла радость, все пело внутри, ощущение невиданного счастья не покидало ее ни на минуту.

Соня вдруг заплакала, и это тоже было счастьем. Вот уже почти пять лет она не плакала, закаменела от горя. Не плакала на похоронах и на поминках, не плакала, когда Женя умирал у нее на руках. Не плакала потому, что не могла.

И тут слезы полились сами. Это были спасительные слезы, она стала оттаивать, она начинала выздоравливать. И всё потому, что в ее искалеченную смертью жизнь снова пришла любовь.

Я, решила про себя Соня, вообще могу существовать только в состоянии любви, и если вдруг она уйдет, меня просто не станет. Как же теперь мне жить дальше!?

А ОН не мог, не умел разделить эту ее радость. ОН страдал и опять, теперь уже на ее глазах, заболевал. Она ничем не могла ему помочь, и от этого ей тоже было невыносимо больно.

В день отъезда, их последний день, ОН задержался утром позже обычного, а уже давно должен был приехать. Она начала волноваться, позвонила.

– Где ты? Почему не едешь?

– Не могу встать с постели, нет сил подняться. Я заболел.

– Сейчас же вставай, немедленно. Я жду тебя, больше ни одной минуты я не могу провести без тебя. Ты ведь не хочешь, чтобы я тоже заболела? Скорей, скорей, я уже спускаюсь к тебе. Где ты, мой дорогой, мой неповторимый, мой единственный?!

– Ну, ты уже доехал? Вот и прекрасно! Ты уже здесь, ты со мной! Ты теперь всегда со мной. Сейчас я тебе кое-что расскажу, пойдем ко мне скорей.

Они поднимаются на 2-й этаж, его рука лежит на ее шее и мягким, нежным движением, как бы направляет ее куда надо. В номере она обнимает ЕГО, усаживает в кресло, разглаживает его измученное, лицо, и начинает рассказывать недавно услышанную историю одной своей студентки.

– Послушай, пожалуйста, это и про нас тоже.

– Ко мне пришла очень хорошенькая молодая женщина, Эвелина. Она должна была посещать мои лекции, лаборатории, и не смогла, потому что попала в автомобильную аварию, а потом в больницу с операцией на позвоночнике. Она пришла узнать, как и когда можно сдать мне экзамен. И пока мы решали с ней этот простой вопрос, она вдруг расплакалась и рассказала, что пока ее оперировали, ее бросил муж, которого она любит безумно. Жили они вместе 12 лет, у них 10-летний сын, но больше врачи не разрешают ей иметь детей, склеенный позвоночник не выдержит. И вот, ее муж от нее ушел. Поэтому. К другой. Которая ему еще родит.

А как же любовь?! Она, Эвелина, любит его так сильно, и совсем не может без него, жить!

Я тогда долго разговаривала с этой чудной девочкой, и с высоты своего опыта и возраста пыталась, как умела, рассказать ей, что она – абсолютно счастливый человек, потому что она знает, что такое любовь, она любит, а это – удел избранных. И счастлив тот, кто умеет любить, как она. И не особенно важно даже, ответная эта любовь, или нет, с взаимностью, или без, с продолжением, или без продолжения.

Хорошо бы, конечно, чтобы все это было, но даже, если и нет, все равно, любить – это немыслимое счастье. Счастлив человек, однажды испытавший любовь! И, несомненно, любящий человек – отмечен Богом!

Прошел год. И как-то Эвелина пришла ко мне на кафедру.

– Здравствуй. Замечательно смотришься. Могу чем-нибудь помочь?

– Софья Владимировна, я пришла сказать, что никогда Вас не забуду. Вы, может быть, не знаете, что Вы сделали для меня. А Вы меня спасли от великого несчастья. И откуда только берутся такие женщины! Почему я не могу всегда быть рядом с Вами!

– А ты прибегай всегда, когда захочешь. Я здесь, с тобой, рядом с твоей великой любовью и добрым сердечком. Я рада, что могу быть тебе полезна. Подожди! Ты знаешь, как ты похорошела?! И знаешь, отчего? Расскажешь?

Эвелина звонко расхохоталась и побежала, несколько раз обернулась, чтобы помахать мне рукой и крикнуть: «Какая Вы!»

* * *

Нужно было видеть, как ОН слушал этот рассказ!

Вся мировая скорбь начала понемногу уходить из его удивительных глаз. ОН смотрел в ее сердце, в ее, сияющие на солнце, голубые глаза, на ее лицо, на котором огромными буквами было написано: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»

Конечно, ОН понимал, что все сказанные ею слова, только узор на дереве мысли, что все это не отменяет расставания, что они, два глубоко опечаленных пожилых человека, пораженных невиданной в этом возрасте любовью, все же очень счастливые люди, и, конечно же, несомненно, тоже отмечены Богом.

И опять ОН держал ее так крепко, так нежно, чтобы опять никуда и никогда не отпустить, и целовал, целовал лицо, руки, всё! И опять любил ее так сильно, что им обоим было совершенно ясно: никто, никогда ни в одном уголке мира не в состоянии испытать того, что сейчас, именно в эту минуту, происходило с ними!

Но расставаться, все равно, придется, это так, никуда не денешься!

А вдруг, не навсегда!? Бывают же чудеса на свете!

Год 2012. Август. Москва

Она прилетела в Москву поздно вечером. В самолете пассажиры с удивлением оглядывались на женщину с блуждающей улыбкой на губах, а стюардесса все время предлагала какие-то напитки и спрашивала, все ли хорошо.

Хмурый молодой человек в паспортном контроле несколько раз удивленно сверял ее лицо с паспортными данными. И, наконец, спросил:

– А что у Вас с глазами?

– А что у меня с глазами?

– Они сверкают, как горящие лампочки. Никогда не видел женщины такой красоты в Вашем возрасте.

– Домой пустите?

– Постойте еще чуть-чуть.

– Очередь Вас сейчас растерзает.

– Ну, и пусть, зато я еще на Вас посмотрю.

До свидания! Будьте счастливы!

* * *

Утром они разговаривали по скайпу. Почему-то ОН не хотел, чтобы Соня видела его, и отключил видеокамеру. Но ее видел, и это доставляло ему удовольствие и страдание одновременно.

В этот же день Сонечка поехала на дачу к сыну и пятилетнему внуку, голубоглазому, очаровательному, говорят, похожему на нее.

– Ма-а-м! У тебя всё в порядке?

Это сын с беспокойством разглядывает маму.

– Почему спрашиваешь?

– Ты какая-то другая, как будто светишься.

– Всё в порядке. Не беспокойся. Просто мне было хорошо в Германии. Я немного оттаяла, там мне были рады.

– Хочешь, я куплю тебе квартиру в Германии?

– ???

Сентябрь 2012. Москва

Ее письмо к нему спустя месяц.

Мой дорогой!

Ты прочитаешь очень внимательно

это письмо, потом удалишь, уничтожишь.

Но, что написано пером…

Сколько раз я слышала от тебя: «Мы вдвоем, ты не одна». И это правда, как правда и то, что именно вдвоем мы просто обязаны справиться с ситуацией. Смешно, конечно, называть ситуацией то божественное, невероятное, невыразимо прекрасное чувство, овладевшее нами, нашей жизнью, нашей судьбой. Но что-то вмешалось, что-то, что подрывает твое здоровье, что не дает нам видеться, говорить друг с другом, ранит наши сердца, души, заставляет меня плакать, тебя не спать, делает с нами то, что мы, два взрослых неглупых человека, ни за что не должны позволить с собой сотворить.

Я догадываюсь, кажется, что тебя мучает. Ты не видишь выхода, не знаешь, как с этим жить, как сделать, чтобы это чудо всегда было с нами, и при этом, чтобы не пострадали наши близкие, родные люди, прошагавшие рядом с нами длинную, всегда очень непростую жизнь. И нельзя быть жестокими, неблагодарными, эгоистичными.

И хотя нет ничего в этой жизни важнее и прекраснее нашей любви, она не может, просто не имеет права, никому причинить зла. И поэтому мы с тобой должны быть сильными, умными и, если хочешь, хитрыми. Но ведь самый умный из нас двоих – ты, сильные – мы оба. Насчет хитрости у меня дело обстоит неважно, а про тебя – даже и не знаю.

Милый мой, ты видишь, я сражаюсь изо всех сил: хожу на бальные танцы, читаю новый курс химии, покупаю шляпки, недавно ездила в Одессу. И, представь себе, читаю наизусть стихи Пастернака из «Доктора Живаго», которых никогда раньше не знала. Это Женя читал их нам. Помнишь? Я не сомневаюсь, это его подарок с небес, как разрешение любить тебя и жить дальше. И всё это только ради одной божественной цели: любить и быть любимой. А для этого мне надо быть относительно здоровой, мобильной, и обязательно радоваться жизни.

И, конечно же, мне нелегко выполнять эту «программу», мне очень нужна твоя помощь, без нее я могу не справиться, а этого просто нельзя допустить.

Мы с тобой живем и любим сегодня, сейчас, и ни одного мгновения этой потрясающей, невероятной жизни мы не имеем права упустить. Мы не знаем, сколько Бог отпустит нам времени на счастье быть вместе, только я (безбожница и охальница) свято верю в то, что это будет долго и невыразимо прекрасно. И буду просить об этом этого самого Бога, как и о том, чтобы Он наставил тебя, моего любимого, на путь истинный, и позаботился о твоем здоровье, а это значит, и о моем тоже. Потому что наше здоровье – залог наших встреч, нашей любви, нашей нежности, «скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья».

Прошу тебя, мой любимый, мой самый… мой…

Будь умным, осторожным и обязательно добрым! Ты должен знать и верить в то, что мы справимся и никому не сделаем ничего дурного.

В любви вообще не может быть ничего дурного. Она есть – и всё! Она не требует от нас никаких поступков или действий, а просто поселилась в нас и живет. Она послана нам свыше, и не нам решать, быть ей, или не быть. На то не наша воля.

Многие пожилые люди ищут знакомств, соединяют свои жизни для того, чтобы не быть в одиночестве, я знаю таких. Но не знаю никого, кто бы, как мы, нашел друг друга для любви и ничего не хотел бы больше.

Когда ты будешь гулять у озера, или бродить в лесу, или даже не спать, ты станешь думать обо мне, о нас, и будешь знать, что ничего плохого с нами не случится, а останутся только любовь и счастье, и так долго, как только мы оба сможем любить, а значит, – всегда. Я уверена, ты справишься и еще мне, слабому полу, поможешь.

Целую тебя нежно, обнимаю, держу изо всех сил.

1968–1972. Москва

Всё было кончено. Жизнь потеряла всякий смысл. Приходить в лабораторию и видеть ЕГО там было невыносимо. Еще невыносимее было не видеть его вообще. Надо было что-то предпринимать, чтобы выжить. Решение пришло, как всегда, с неожиданной стороны. Соне предложили аспирантуру в одном научно-исследовательском институте, и она ухватилась за эту соломинку.

Они не встречались несколько лет, и только, когда Сонина диссертация была готова к защите, ее научный руководитель предложил в качестве официального оппонента ЕГО, они учились вместе в институте и хорошо друг друга знали. ОН уже несколько лет был доктором наук, профессором, и лучшей кандидатуры было не найти. ОН согласился немедленно, и они стали встречаться. По делу. ОН читал диссертацию, она выслушивала его замечания и послушно всё выполняла. И вели оба себя так, как будто никогда не было той ночи на даче и всех других безумных дней и ночей. – Я пришлю тебе своего аспиранта. Он покажет метод расчета состава для твоего материала. Очень изящный. Я хочу, чтобы у тебя была красивая работа. Достойная тебя и меня.

– Хорошо. Спасибо.

– Как всегда очень хорошо выглядишь. Все-таки ты удивительно красива, щедро природа тебя одарила. Ты счастлива?

– Очень.

– Кто он, твой муж?

– Писатель. Прозаик. Очень интересный. Познакомишься. Он тебе понравится.

Во время всего разговора ОН ни разу не отвел от нее взгляда. Глаза его светились тем удивительным светом, оттуда, из прошлого. Из той любви. Они лучились совсем, как тогда, когда ОН так сильно ее любил. Ей стало не по себе, и она поскорее свернула разговор.

– Давай работать. Мало времени осталось до защиты. До завтра. Пока.

* * *

Сонечка была замужем и очень счастлива. Все сорок лет ее замужества были сказкой. Она была любима, и каждый день сегодня – больше, чем вчера. Соня была замужем за необыкновенным человеком, и тем тяжелее была утрата. Он умер после долгой, тяжелой болезни. Врачи обещали ему жизни не больше года, он прожил – четыре.

Теперь Соня знает, какой живительной силой обладает любовь. Женя прожил эти четыре года потому, что она была рядом с ним всегда. Каждый день она начинала с макияжа, чтобы нравиться ему. Особенно тщательно подкрашивала глаза, густо накладывала тушь на свои и без того длинные ресницы, чтобы не плакать, чтобы он никогда не видел ее слез. И он их не видел. Каждый день надевала для него новые туалеты, украшения, а в доме пахло ее духами, которые он так любил.

– Ты уже уходишь? Зайди ко мне, пожалуйста.

Как красиво ты одета. Я не видел этого платья раньше?

– Видел, конечно. Я сегодня не поздно. Не скучай.

И вечером. Пришла с работы. Очень устала. – Зайди ко мне, пока ты не сняла свою «сбрую». Устала. Вижу. Но, все равно, глаз не оторвать.

В больных, удивительно добрых глазах Жени зажигается его знаменитая улыбка, способная растопить любую печаль.

* * *

За эти тяжелейшие годы Соня должна была стать древней старухой, но не стала. И даже наоборот, как-то подтянулась, выправилась, и если не похорошела, то уж точно, не подурнела. Они до последней его минуты нежно любили друг друга, и именно это сохранило ее. Соня – принцесса на горошине, избалованная его любовью и заботой, в конечном итоге, оказалась сильной и мужественной, и это тоже, как ни удивительно, способствовало сохранению ее женственности и красоты.

* * *

Когда Женя умер, Сони какое-то время не было на работе. И вот впервые после его смерти она пришла читать лекцию своему любимому потоку.

Вошла в аудиторию. Все ребята, а их почти сто человек, уже молча стояли, видимо, ждали давно. Было очень тихо, как будто никто не дышал. У нее перехватило горло. Соня вышла из аудитории, и, когда, отдышавшись, вернулась через несколько минут, все также стояли в полной тишине. Никто не сел, никто не произнес ни одного слова, просто смотрели на нее внимательно, готовые в любой момент сорваться с места, чтобы помочь, чтобы сделать для нее хоть что-нибудь, только бы разрешила или нуждалась в их помощи.

У нее с этим потоком вообще были необычные отношения. Ее студенты почти никогда не прогуливали лекций. Соня играла с ними в игру, о которой никогда не договаривалась. Когда она видела, что им становится скучно от ее химии, она прерывалась, и говорила: «Поболтаем?» И тогда начиналось то главное, то самое, что и составляет суть человеческих отношений независимо от возраста и положения в обществе. Они были очень интересны друг другу. Она – всем своим студентам, а они – ей, все вместе и каждый в отдельности, потому что каждый из них – личность. И ничего нет интереснее в этой жизни, чем узнавать новых людей, и, если повезет, кое-кто, может быть, останется рядом с тобой.

Она читала им стихи, которых всегда знала много, а они не знали совсем. Компьютеные дети! И очень толковые! И очень добрые и воспитанные!

«Мои дорогие дети, мальчики и девочки! Какое счастье, что я смогла чему-то научить их, что сама знала и умела!

И лучшее, что я вообще видела в этой жизни, это блеск их глаз и благодарность в них за все, что они получали от меня и дарили мне в ответ. Это – высшая степень взаимной любви и понимания! Я знаю, что в этом смысле я абсолютно счастливый человек. И в этом смысле, особенно – «моя жизнь – любовь!»

Однажды, год примерно спустя после смерти Жени, Соня ехала на работу как всегда за рулем. И вдруг поняла, что читает вслух стихи Пастернака из «Доктора Живаго». «Рождественскую звезду». Весь этот потрясающий текст. Наизусть! Удивление ее было так велико, что она припарковалась в неположенном месте. Было чему удивляться! Последний и первый раз Соня читала эти стихи в романе в далекие 1960-е годы, когда в Москве появилась книга на папиросной бумаге карманного формата издательства «Посев», запрещенная. И они с Женей, конечно, были ее первые читатели.

Потом на Пасху или Рождество Женя читал Бориса Леонидовича, которого очень почитал, и друзья всегда поражались, как это он умудрился выучить почти все стихи из «Доктора»!

И вот, теперь Соня! Читает наизусть, почти всё! Никогда не учила, даже не перечитывала. Что за мистика! Объяснение только одно: это ее дорогой муж прислал привет, чтобы помнила о нем и жила дальше.

В это Соня тоже не верит. Так что, объяснения нет!

Год 1972. Москва

Ресторан дома архитекторов. Банкет по поводу Сониной успешной защиты. Она с мужем встречает гостей.

ОН, улыбаясь, идет к ним. ОН и Женя знакомятся и явно друг другу нравятся.

– Посмотри, кого я тебе привел.

Это ОН говорит Соне. Прямо на нее идет улыбающаяся Аня, его жена.

Они не виделись пять лет. Хорошо выглядит!

– Хорошо, что ты пришла. Я очень тебе рада. Познакомься. Женя – мой муж.

Не получается вспомнить сейчас, как это случилось, но обе пары стали бывать друг у друга в гостях. Через пять лет Соня опять вошла в ЕГО квартиру. Сердце все-таки постукивало, она волновалась. Но на этот раз она была под мощной защитой все той же любви. Ее очень сильно любил муж, и она отвечала ему взаимностью.

ЕГО она больше не хотела, не скучала о нем, не страдала без него. Но помнила всё и, если честно, немного побаивалась. Вот, сейчас он посмотрит ей прямо в сердце своими удивительными глазами, и она опять пропадет!

И не пропала, слава Богу!

Год 2012. Осень

Сначала они часто и подолгу разговаривали по утрам, когда его женщины еще спали. ОН – жаворонок, встает рано. Соня – непонятно, кто. Ложится поздно, встает рано. Просто старость, наверное.

Соня ждала, когда же, наконец, наступит нормальная жизнь, она успокоится, перестанет непрерывно о нем думать, ждать его звонка и тосковать. Ничего подобного! С каждым днем всё только усугублялось. ОН не уходил ни на минуту! ОН был везде – дома, на работе, ходил с ней в театр, сидел на ее лекциях, стоял рядом, когда она общалась с сыном и внуком, и не собирался уходить!

Самое удивительное – она тоже была рядом с ним, там в Германии! Любовь не только не убывала, а постепенно целиком захватила обоих. И если от этого она хорошела день ото дня, глаза опять горели, излучая радость, то ОН совсем перестал спать, почти не разговаривал с Аней, уходил по утрам надолго из дома и все реже стал появляться в скайпе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Никто не может мне помочь. Если бы я знал, что делать, я бы уже давно это сделал. Тупик!

– Я напишу тебе письмо.

– Напиши. Что это изменит?

– Ты помнишь, что такое критическая точка?

– Конечно.

– Она наступила. Если мы не увидимся, случится беда. Придумай что-нибудь. Я хочу приехать к вам на Рождество, сделай что-нибудь, чтобы это стало возможным.

– На Рождество не получится, сама понимаешь.

– Тогда в конце января на студенческие каникулы.

– Хорошо. Я попробую.

Год 2013. Январь

– Ма-а-м! Ты уверена, что тебе надо ехать?

– Нет. Но вопрос решен. Я еду.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, не наделай глупостей.

– Что ты имеешь в виду?

– Это я не буду с тобой обсуждать. Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Лучше бы ты за меня порадовался.

– Я рад за тебя. Но, пожалуйста, не наделай глупостей.

– Могу тебе обещать только, что постараюсь никому не причинить зла.

– В этом я уверен. Я очень тебя люблю.

– Это взаимно.

* * *

Сонечка летела в Бонн к подруге на юбилей. Конечно же, это был повод, чтобы приехать в Германию. Но уж, если она в Бонне, сам Бог велел ей быть с НИМ. Все было шито белыми нитками, и это было совсем неважно. Пусть все думают, что хотят! Главное – они увидятся!

Они стояли на вокзальном перроне вот уже несколько минут и не могли друг от друга оторваться. Опять ОН целовал ее и держал, держал так крепко, чтобы с ней, не дай Бог, ничего не случилось. Потому что она опять была почти без сознания. Немцы, проходившие мимо, деликатно отводили глаза, но потом всё равно оборачивались, чтобы увидеть еще раз этих странных пожилых людей, которые так долго не могли разорвать объятия. И улыбались. И, наверное, завидовали.

ОН привез ее в тот же отель, в тот же номер, и они упали на ту же постель. ОН успел только снять с нее шубку и сапоги. Разговаривать они не могли еще долго. Только смотрели, смотрели друг на друга. И не могли насмотреться.

Чудо, которое с ними случилось, требовало осмысления. Невиданная сила любви, в таком-то возрасте! Непостижимо! Невероятно!

Когда они, наконец, немного пришли в себя, и смогли разговаривать, они старались говорить о чем угодно, только не о том, что будет с ними потом, завтра, через неделю, через месяц, через год, через…

– Расскажи, как ты жила всё это время без меня.

– Я не жила.

– Ты хоть представляешь, что ты такое? Какое у тебя поле?

– Да. Земляничное.

– Я не шучу. Ты – как асфальтовый каток. Закатываешь людей так, что от них остается ровное место. Ничего не оставляешь.

– Каких людей?

– Всех, кто попадается на твоем пути. Посмотри. Твой первый муж, отец твоего сына, сама рассказывала, женился шесть раз. Почему? Искал тебя во всех своих женах.

– Сам виноват. Зачем шлялся? Мы с ним прожили семь лет, и я вовсе не собиралась его бросать. Я его любила. Ты же знаешь, я могу жить только в любви. Это у него появилась другая женщина, и я, конечно, тут же ушла от него вместе с сыном.

Потом он периодически женился и разводился, и всем рассказывал, что я – лучше всех. Он был не самый умный из моих двух мужей. Зато самый красивый. От него, ну и от меня, конечно, получился такой красавец – сын, что я иногда думаю: «Неужели, это я его родила?».

– Влюбленный мальчик, студент, ушел из института, потому что не мог без тебя жить. Что это за история?

– История, действительно, грустная.

Он учился у меня на первом курсе, ему было 18 лет. Я стала замечать у себя на капоте машины практически каждый день букетик фиалок. И никаких признаков влюбленного мужчины. Только цветы. Наконец, однажды после занятий, когда я собиралась уезжать, я увидела этого самого студента. Он меня ждал. У моей машины.

– Это я кладу Вам фиалки под капот.

– Спасибо. Напрасно Вы это делаете. Дорого. Сейчас зима.

– Я люблю Вас. Я не могу без Вас жить. И не знаю, что мне делать.

– Где вы живете? Садитесь в машину. По дороге поговорим. Что Вы обо мне знаете?

– Всё. Что Вы замужем, что у Вас муж писатель, что он очень сильно Вас любит, что Вы тоже любите его. Все знают, какая у Вас замечательная семья. О Вас, вообще, все, всё знают. Вы одна такая.

– Какая?

– Необыкновенная. Самая красивая, добрая и умная. На Ваши лекции бегает весь университет, как в театр. В Вас влюблены все студенты, не я один. Но я просто не могу без Вас жить. Вот и всё.

– Но ведь Вы и сами понимаете, что у этой замечательной истории не может быть развития. Правда?

– Понимаю. Но никто никогда не будет любить Вас так, как я. Пожалуйста, не гоните меня.

– Мы приехали. Я благодарна Вам за вашу удивительную любовь, и никогда не забуду об этом. Прошу Вас, не огорчайтесь так сильно. Вы счастливый человек, потому что уже в юном возрасте познали это великое чувство – любовь. Вы щедро одарены Богом, поверьте, а это значит, что очень скоро Вы полюбите достойную девушку, а про меня, я надеюсь, будете помнить. Спасибо Вам, живите счастливо!

Мальчик этот из института ушел, не стал больше учиться рядом со мной. Может быть, прав. – И еще не одну историю о загубленной мужской жизни ты могла бы поведать.

– Наверное. Но люблю я ТЕБЯ.

– Только Женя мог жить с тобой, потому что был неправдоподобно добрым человеком. Только он мог тебя выдержать.

– Он очень сильно меня любил.

– Еще бы!

– А ты? Ты меня любишь?

– Я просто пропал. Погиб.

– А ты мог бы со мной жить, если бы это было возможно?

– Конечно. И был бы самым счастливым человеком на земле. Но недели через две я бы тебя, наверное, удушил.

– Зачем мы не вместе?!

* * *

Через два дня был ЕГО день рождения. В ресторане вся семья: ОН, Соня, сын с женой и дочкой, Аня.

Это был черный день в ее жизни.

ОН был весел, красив, его глаза светились, когда он смотрел на своих детей. Он был счастлив в кругу своей семьи. И только, когда ОН смотрел на Соню, в этих поразительных глазах отражалась вся ЕГО любовь к ней, вся тоска, вся боль, вся безысходность, всё немыслимое страдание!

И тогда у Сони мучительно стало созревать решение.

«Я не могу, не имею права претендовать на НЕГО, забирать его у семьи, лишать его счастья быть всегда с сыном и внучкой, разрушать весь этот десятилетиями установившийся уклад их жизни, который ему так дорог!»

На несколько мгновений от ужаса у нее отключилось сознание. Каким-то невероятным усилием воли Соня заставила себя вернуться за стол. С трудом различала лица, и только ЕГО лицо было ей видно ясно. ОН внимательно, обеспокоенно смотрел на нее, видимо, почувствовал: что-то не так.

Вечером поздно они с Аней привезли Соню в отель. Как всегда ОН прошел с ней в номер, Аня осталась в машине.

– Утром, в десять часов, как обычно, я приеду за тобой.

– Хорошо.

– Что с тобой?

– Завтра поговорим.

– Пожалуйста, постарайся поспать. Ты была сегодня особенно хороша. Я тебя обожаю.

Два дня им оставалось жить. Целых два дня! Или всего два дня?! Через два дня она улетит в свою Москву навсегда. Так она решила.

* * *

Утром Соня не смогла встать с постели. Сердце бешено колотилось, не давало дышать, вот-вот собиралось выскочить из груди, или угрожало совсем остановиться. Как будто говорило:

«Зачем тебе теперь жить? Ты ведь все равно, больше никогда его не увидишь, не обнимешь, не поцелуешь, не услышишь ЕГО голос! Ты так решила!»

Когда ОН вошел, она плакала так горько, что ОН растерялся. Сел рядом на кровати, молчал, и только гладил ее руки, лицо, безуспешно пытался вытирать непрерывным потоком льющиеся слезы. ОН совсем не мог видеть, как она плачет.

– Пожалуйста, не плачь. Я люблю тебя. Ты – лучшее, что было и есть в моей жизни. Прошу тебя, не плачь!

– Вчера был самый плохой день в моей жизни.

– Я это понял.

Пульс у нее зашкаливал. ОН бережно поднял ее с постели, помог одеться, положил руку на шею (он часто так делал) и повел по лестнице вниз и дальше, к машине. Так же осторожно посадил на переднее сиденье и сел за руль. Повернулся к ней, прижал к себе и долго не отпускал, слушал, как бьется ее измученное сердце, и тихо шептал ласковые слова. Так тихо, что нельзя было разобрать.

ОН всё понял как всегда с полуслова, полувздоха, полувзгляда. ОН ведь был умный, как черт. И ОН ее любил, и потому чувствовал всё обостренно, каждой клеточкой, оголенными нервами, своим, тоже заболевшим сердцем.

* * *

– Я привез тебе труп.

Это ОН – Ане.

– Что у нас есть от тахикардии?

Он снял с нее шубу, отвел в свою комнату, помог надеть ЕГО рубашку, которую она носила у них дома все это время, и уложил на свою постель. Соне дали какую-то таблетку, и она ненадолго уснула. Все это время ОН просидел рядом за компьютером, прислушиваясь к ее дыханию.

* * *

Вечером Соня пригласила всех в ресторан по случаю отъезда. Завтра она уезжала. Как думала – навсегда.

2013 год. 31 января. Ресторан

Официант немного говорит по-русски.

– Аперитив?

Все отказываются.

– Мне, пожалуйста, коньяк, двойной.

Это – Соня.

– У вас есть устрицы?

Это – опять Соня.

– Конечно.

– Пожалуйста, принесите. Кто-нибудь, кроме меня, хочет устриц?

Все отказываются категорически, и каждый заказывает себе, что хочет. Приносят очень хорошее сухое вино. Все улыбаются, кажется, всем хорошо.

ОНА и ОН сидят рядом, наискосок. Так, что могут смотреть друг другу в глаза. ОН – главный за этим столом. ОН, вообще, – главный.

– Послушай, я завтра уеду, а ты так и не попробуешь устриц. Ты ведь гурман. А устрицы – лучшая на свете еда. Давай, я приготовлю тебе устрицу, как надо. А чтобы не было так страшно, ты сейчас отопьешь глоток коньяка из моего бокала, потом – я. Мы с тобой вместе съедим по устрице и снова выпьем по глотку коньяка. Хорошо? За нас!

– Ну, давай.

– Ну, как? Вкусно?

– Очень!

– Давай еще по одной! Нет, не спеши. Сначала – коньяк, хотя устрицы принято есть с белым вином. Но с коньяком тоже совсем неплохо. Сначала ты, теперь я. За любовь! Лимон, перец… и – в рот!

– Очень вкусно!

– Принесите, пожалуйста, еще устриц.

И снова они ели устрицы и пили коньяк из одного бокала, и это был самый настоящий акт любви, полное ощущение близости, нежной и прекрасной.

* * *

– Я хочу сказать слова. Когда вы сможете меня послушать? Мне нужно, чтобы вы были сыты, довольны и благосклонны.

– Говори прямо сейчас. Мы в полной кондиции.

– Хорошо. Мне много нужно всем вам сказать, потому что я переполнена благодарностью и любовью. И если я всего этого не выскажу, меня просто разорвет изнутри на мелкие кусочки, а я совсем этого не хочу.

– Сначала о тебе.

Соня круто разворачивается к НЕМУ и говорит то, что говорит, глядя ему в глаза. И всех этим смущает, и ЕГО тоже. И его жену, и сына, но почему-то, не невестку. Верочка спокойна в своей царственности, и смотрит на Соню с любопытством и нежностью, даже с восхищением. Соня ей очень нравится. Интересно, что же такое скажет сейчас эта хулиганка!?

– Я знаю тебя полвека. Вернее, думала, что знаю. Но то, что я увидела в тебе сегодня, сильно отличается от того, что знала про тебя пятьдесят лет назад.

Я увидела другого человека, мягкого, доброго, внимательного и бесконечно озабоченного моим состоянием и здоровьем. Все время, что я провела с тобой, я постоянно чувствовала твою направленность на меня, твою заботу, твое беспокойство обо мне, твою нежность и любовь. Мне кажется, что пятьдесят лет назад ничего такого в тебе не было и в помине. Тогда ты мне казался резким, непримиримым, эгоистичным. И так, наверное, и было.

Но, получается, в действительности все совсем не так, как на самом деле. Это длинная непростая жизнь так круто нас меняет. И тебя, конечно, – тоже.

По большому счету, ты спас меня от неминуемой гибели, и как минимум, от тяжелой болезни. Ты возился со мной, как со смертельно больным человеком, а я и была смертельно больна. Ты просто вытащил меня из глубочайшей ямы, куда я угодила после Жениной смерти.

Ни разу за все время нашего общения я не увидела ни одного раздраженного взгляда, не услышала ни одного громкого слова, не заметила никаких признаков усталости или нежелания каждую минуту помогать мне во всем, предугадывать малейшие мои просьбы и самые нелепые желания. Сказочные завтраки, которые ты для меня готовил, будут сниться мне всю оставшуюся жизнь. Как же было вкусно!

Спасибо тебе за все! Ты поразил мое воображение! Ты теперь – один из самых близких и дорогих мне людей на этой грешной земле!

– Господи! Сонька! Как же ты хорошо разговариваешь! Я этого не знал! Я совсем растаял и даже стал себе нравиться.

– Вот и прекрасно.

* * *

– Анечка! Мой следующий тост за тебя! Ты помнишь, когда мы приезжали к вам домой, и ты к этому времени уже была в полном порядке, подкрашена, одета, и ждала нас к завтраку, ты начинала со мной «работать». Ты говорила, что мне надо начинать новую жизнь, правда, не говорила, как это надо делать, потому, наверное, что и сама не очень хорошо знала. Но этого и невозможно знать на самом деле.

Ты так меня жалела! И искренно хотела мне помочь, и, конечно, сделала бы всё, что только возможно, если бы это было возможно. Спасибо тебе! За все! За терпение, за память о Жене! Я знаю, ты любила его и считала замечательным человеком, и ценила, как писателя. Он вообще был твой человек, а ты – его. И он сам так думал.

Ты очень помогла мне выжить! За тебя!

* * *

– Про тебя я сегодня говорить не буду, ты и так самый лучший!

Это Соня говорит ЕГО сыну, своему любимцу.

– Всё, что я могу про тебя рассказать, будет повтором, пусть и прекрасным. Ты заслуживаешь самых лучших слов, и когда-нибудь я тебе скажу их отдельно, только тебе, чтобы не смущать всех. Я очень тебя люблю. Ты – потрясающий. Я всегда это знала. Всё. С тебя хватит!

Говорить я буду про твою жену. Она – мое самое большое потрясение! Ты понимаешь, на ком женат!? Посмотри, как она хороша! Просто принцесса Диана! Нет, в сто раз лучше! Глаз не оторвать! В вашей семье поселилось чудо. Надеюсь, вы все понимаете это.

Девочка эта смотрела на Соню во все свои огромные выразительные глаза и, кажется, недоумевала.

– Сонечка, ты все это про меня говоришь?

– Про тебя, про тебя, моя дорогая. Я буду ждать тебя в Москве. Приезжай поскорей, нам с тобой будет очень хорошо вместе, я тебе обещаю. Я поведу тебя в театры, покатаю на машине по ночной Москве, познакомлю с сыном и внуками и покажу много интересного, всё, что сама люблю.

* * *

Вечер кончился. С ним кончилась Сонина жизнь. Слезы стыли в сердце, прокладывая дорожку к тоске, тревоге и неизвестности.

«Что со мной будет? Что будет с нами? Что меня ждет? Как я буду без НЕГО жить? Зачем? Почему?»

Его глаза опять смотрели прямо ей в сердце. Столько грусти и любви она не видела никогда. И увидит ли еще когда-нибудь?!

«Мой дорогой! Спасибо тебе за всё!»

2013 год. Март. Москва

Уже через полтора месяца «немецкая принцесса» сидела в кресле Сониной московской квартиры, и две женщины, молодая и пожилая, понимали друг друга с полуслова, как будто были знакомы сто лет, и были одним целым, и такого душевного комфорта, кажется, обе не испытывали давно.

Бывают же счастливые встречи!

* * *

Они ехали с принцессой в Сониной машине по ночной освещенной Москве. Верочка раньше никогда в Москве не была. Она вообще из Омска, русская немка. Родители вывезли ее в Германию, когда ей было 10 лет. С тех пор она там и живет. Летом с семьей выезжает в отпуск то в Финляндию или Италию, то на какое-то немецкое озеро. Там ухаживает за всеми незаметно, всегда ласково, всегда приветливо и с улыбкой. Все считают, что именно для этого она и предназначена. Она всем нужна. И она не возражает. Говорит негромким голосом, никогда не сердится, почти не спорит. Но и не уступит просто так, без боя свою позицию, если считает себя правой. Просто молодец! Умна и очень хороша собой! На нее приятно смотреть, ее очень хорошо слушать.

Ее любимый мужчина, ее женская страсть, конечно, ее муж, ЕГО сын! Но ее материнская забота, помимо дочери, ее нерастраченная нежность почти бессознательно отданы ЕМУ! Она убеждена, что ОН нуждается в ее заботе. Этот удивительный феномен поразил Соню. Она увидела это еще в Германии и не сразу поняла, в чем дело.

Соня наблюдала, как Вера подсматривает за НИМ, как в любую секунду готова броситься на помощь, или просто оказаться рядом, так, на всякий случай. И когда Соня заметила, что Верочка очень внимательно рассматривает ее именно тогда, когда ОН был рядом, она сначала решила:

«Она ревнует меня к нему!

Но, нет! Она благодарна мне за любовь к нему, вот что! Удивительно! В ней нет никакой хитрости, только любовь! Она, эта принцесса – абсолютно мой человечек, так же, как и я – ее».

Поездка по ночной Москве Веру заворожила. Она ничего не говорила, только тихо постанывала от навалившихся на нее впечатлений. Иногда просила остановиться в местах, где ей было особенно хорошо. И, в конце поездки, а прокатались они почти полночи, обняла Соню и тихим шепотом сказала: «Это было, как в сказке. Я приеду домой и всё ЕМУ расскажу».

Это все, что она сказала. Принцесса! Настоящая!

2013 год. 1 февраля. Аэропорт

Они сдали Сонин багаж и налегке шли по направлению к паспортному контролю.

– Давай выйдем на улицу, я покурю.

ОН стоял, прислонившись к стене, держа руки за спиной, и смотрел на нее. Они не разговаривали.

Соня обняла его, поцеловала. ОН всё так же неподвижно стоял. Даже не пошевелился.

– Ты не обнимешь меня?

– Я не могу. Я начал с тобой прощаться.

– Хочешь уйти?

– Да. Больше не выдержу. Если бы ты задержалась еще на день, я бы умер. Тебе не надо было приезжать.

– Тебе не надо было меня звать.

– Это правда.

– Пойдем. Я не плачу. Они сами текут.

ОН вел ее, держа руку на шее, близко прижимая к себе, отчего она вся сразу и безоговорочно стала ЕГО. Она вся принадлежала ЕМУ до конца, до последней своей клеточки, до последнего дыхания, и в этот момент любила ЕГО так сильно, как никогда раньше.

ОН медленно повернулся к ней и взял в руки ее лицо…

ОН шел к выходу, сгорбившись, не оглядываясь, целую вечность.

Год 2013. Февраль. Москва

Мой любимый, мой самый дорогой человек!

Я думаю, я всё время думаю о тебе, о нас, обо всем, что с нами произошло. Пытаюсь, пробую разобраться, как-то оценить, посмотреть на свою совершенно изменившуюся жизнь, силюсь понять случившиеся со мной невероятные перемены.

Ты понимаешь, я – другая Соня, вот уже полгода. Я по-другому хожу, разговариваю, смеюсь и даже, мне кажется, сплю как- то иначе. И мне всё это нравится. Я сильно изменилась внешне, и это смущает меня больше всего. Мне кажется аномальной моя привлекательность и то, как реагируют на меня незнакомые и даже знакомые люди. Те, кто давно и хорошо меня знают и любят, говорят, что от меня исходит свет, и поэтому со мной хорошо. Одна моя подружка спросила: «Можно тебя потрогать?»

А те, кто узнал меня совсем недавно, с ними что? Твоя московская племянница просто звенит, когда слышит мой голос, а твоя невестка пишет мне такие письма со словами любви и восхищения, что становится не по себе. Что всё это значит?! Почему это со мной происходит?

Конечно, вроде бы объяснение лежит на поверхности: я влюблена. Но ведь я влюблена не впервые в жизни, и ничего такого, похожего на то, что происходит со мной сейчас, припомнить не могу.

Даже чудовищный стресс от нашего прощания, непрерывно льющиеся слезы, как их ни вытирай, не погасили этого внутреннего свечения и радости, причину которой я пытаюсь осмыслить.

Кажется, всё плохо. Мы не можем быть вместе, нет даже слабой надежды. Неизвестно, когда мы увидимся, смогу ли я тебя когда-нибудь обнять, а ты взять в руки мое лицо и поцеловать так, что я опять почти потеряю сознание.

Все время передо мной твое лицо, твои глаза в аэропорту. В них всё – любовь, тоска, нежность, слезы и настоящее горе, и болезнь и много еще чего, что не поддается никакому описанию словами. Моего словарного запаса явно не хватает. Таких глаз у мужчин просто не бывает. И таких женщин, на которых смотрят эти глаза, тоже просто не может быть.

И твой уход, и с каждым твоим шагом покидающая меня жизнь, и абсолютная пустота внутри, и разорванное в клочки сердце.

Я не все помню, что было потом. Как сомнамбула я медленно двигалась за какими-то людьми. Кто-то снимал с меня шубу и сапоги и снова надевал. Какой-то мальчик довел меня до выхода на посадку, заботливо посадил в кресло, тщательно сложил рядом мои вещи, и что-то ласково по-немецки говорил, что-то про мою красоту и хороший конец.

А я тогда знала точно, что это ВСЁ, КОНЕЦ. И жить я больше не хочу, не могу, да, и незачем.

В Москве меня в прямом смысле подхватили большие руки встречающего меня шофера и доставили прямо на мой диван, где и оставили умирать.

И вот здесь из телевизора зазвучала музыка со словами «я люблю тебя до слез». Слез больше не было, по-моему, не было дыхания, не было ничего.

Потом была температура, которая росла, как сумасшедшая. И никаких признаков болезни, только температура. Наконец, она перестала расти и остановилась на отметке 38,9. А я была уверена, что она поднимется, как минимум, до ста.

Но я, почему-то осталась жива, не случился инфаркт, или еще что-нибудь похуже. На следующий день я смогла встать, чтобы позвонить тебе и понять, что ты тоже жив.

И после того, как я услышала твой больной голос, я подумала: если бы я верила в Бога, я бы должна была поблагодарить Его за то, что Он разрешил мне еще пожить, и если Он так добр, то, может быть, Он позволит мне еще тебя увидеть, а если Он все может, как все думают, то пусть Он сделает так, чтобы я могла с тобой БЫТЬ, где и как ему будет угодно.

Все события последнего времени никак не могли способствовать возникновению того состояния моей души, в котором она сейчас пребывает, ни этому внутреннему свечению, ни сверканию моих глаз, ни блуждающей улыбке на губах, заметной всем, ни звенящему голосу, ни танцующей походке, как у девушки.

Но это есть, и ничего с этим не поделаешь. Это надо осмыслить и, по возможности, понять, как с этим жить.

Пока я поняла только, что все это называется ЛЮБОВЬ, что ничего, ровным счетом, от меня не зависит, что даже, если я опять буду умирать, мне ничего не надо с этим делать, все сделается само, без всякого моего участия.

Вот такие интересные выводы. Как тебе?

Вот и все.

Я люблю тебя до слез.

Вся, совершенно, совсем твоя Я.

Год 2013. Февраль. Москва

В Москве Сонина жизнь постепенно с большим трудом входила в обычное русло: работа, дом, внуки, сын, друзья и всё остальное.

Она запретила себе думать о НЕМ. И какое-то короткое время ей это удавалось.

Но где-то через неделю, Соня включила компьютер, мышка сама потянулась к скайпу, и в ту же самую минуту раздался звонок на мобильный телефон.

ОН сказал:

– Пожалуйста, выходи в скайп, прямо сейчас. Я должен тебя увидеть. Немедленно. Сию же минуту.

– Именно этим я и занимаюсь. Звоню тебе.

– Видишь, какая между нами связь! А ты пытаешься ее разорвать. Ничего у тебя, Сонечка, не получится! Нельзя разорвать то, что не рвется. – А как же жить?

– Надеждой.

– На что?

– Как всегда на любовь. Вот она всё и решит. Ты сама это знаешь лучше меня. Но ты – злодейка.

– Почему?

– Мой шкаф весь пропах твоими духами. Зачем ты это сделала?

– Что сделала?

– Прыснула духами у меня в шкафу. Я с ума схожу.

– Ну что ты! Я этого не делала! Это твоя рубашка, которую я носила, так впитала запах моих духов. Не расстраивайся так, отдай Ане рубашку, пусть постирает. Правда, это мало поможет, запах еще долго останется. Не так уж и плохо пожить мне в твоей комнате, а тебе чувствовать меня рядом. Ты ведь еще не собираешься меня забыть?

– Я вообще не собираюсь тебя забывать, не говори глупостей. Я люблю тебя, ты знаешь. Я просто тебя обожаю.

– Когда же мы увидимся?

– Скоро. Не сомневайся. Я обязательно что-нибудь придумаю. Ты сегодня как-то особенно красива. Глазки засверкали. Идешь куда-то?

– Нет. Это я для тебя прихорашивалась. Я ведь собиралась тебе звонить.

– Всё. Я пошел. Очень скоро опять позвоню. Смотри. Я беру в руки твое прекрасное лицо и целую. Чувствуешь?

– Конечно. Не уходи!

Март 2013. Москва

Соня заболела. Так некстати. Она не болела так тяжело много лет. Обычно раза три в год Сонечка заболевает своим обычным хроническим бронхитом и не пугается, потому что научилась справляться с этим сама практически без помощи врачей. Она болеет болезнью, которая называется хроническая обструктивная болезнь легких, почти сорок лет, всё про нее знает и, можно сказать, относится к ней философски. Бывают болезни и похуже.

Но в этот раз случилось нечто из ряда вон выходящее. Соня не могла дышать. ее обычные антибиотики почему-то отказались работать, а навестившая Соню участковый терапевт была так напугана, что просто лишилась дара речи. Ехать в больницу Соня отказалась. Решила – как обычно, справлюсь сама. И не справилась. Температура 39 держалась неделю, никакими силами не удавалось ее снизить, и когда примчался сын и вызвал скорую помощь, Соня сдалась.

Она увидела белого, как полотно, своего 50-тилетнего ребенка. Сам он никогда раньше не видел маму в таком состоянии и решил (не без оснований), что сейчас она умрет.

Бедный, дорогой мальчик! Как же ему было страшно!

Он всегда сдержан в проявлении чувств, особенно в отношении матери. Предпочитает дела словам. И если ей нужна какая-то помощь, она приходит незамедлительно, только скажи. Любая.

Но сейчас при виде почти недышащей мамы, он был готов отдать за нее жизнь. На его лице был ужас, и такая любовь к Соне, что теперь уже она испугалась за него: как бы с ним чего не случилось. Он не мог разговаривать, мог только смотреть. Долго, молча, сидел у Сониной постели, не хотел уезжать, и она с трудом уговорила его ехать, потому что через 2 часа он уже должен был лететь куда-то заграницу по работе.

Соня клятвенно обещала ему завтра утром быть в больнице, в институте пульмонологии, где лечилась, где ее знали и всегда готовы были принять.

Куда только делась его напускная сдержанность!

Великая вещь – сила сыновней любви! Соне показалось, что она значительно лучше себя чувствует, хотя объективно в ее состоянии мало что изменилось после уколов врача скорой помощи.

* * *

Утром за ней приехали медики, и помогала Соне собираться 20-тилетняя девочка, таджичка из Душанбе – Меха, которая обычно работала у нее по хозяйству пару раз в неделю.

Меха заслуживает отдельного рассказа. Соня с ней очень дружит. История Мехи – удивительная. Во-первых, она неграмотная в самом прямом смысле слова. Ее образование – четыре класса, при этом, у нее образованные родители – учителя, и все ее многочисленные сестры и братья имеют высшее образование.

В 10 лет она упала с четвертого этажа, выжила, и следующие шесть лет провела в больницах, где ее непрерывно оперировали, собирали по частям, вставляли железки вместо костей и т. д. И больше уже никогда нигде не училась. Зато очень хорошо владеет компьютером.

За это время Таджикистан стал отдельным государством, родители потеряли преподавательскую работу и занимались «челночным» бизнесом, и на эти деньги лечили и чинили Меху. И она решила – хватит, пора отдавать долги, надо родителям помогать. Уехала в Москву и стала ухаживать за больными стариками. А все заработанные деньги отправляла домой, оставляя себе минимум на еду.

К Соне ее привел кто-то из знакомых, и Меха решила, что Соня и есть тот самый объект, который больше всех нуждается в ее заботе и любви. И началась русско-таджикская любовь! Да, какая!

– Софья Владимировна, Вы, пожалуйста, больше ни о чем не беспокойтесь. Я же здесь. Я все сделаю для Вас, что нужно. Хотите, я буду оставаться ночевать, если Вам одной скучно? Мои родители зовут Вас в гости в Душанбе. Поедем?

После ее последней поездки домой Соня получает в подарок таджикские тапочки и зеркальце, украшенное таджикскими разноцветными камешками.

– Я буду дежурить у Вас в больнице. Скажите там, что лучше меня никто не умеет ухаживать за больными.

И горько плачет, так ей Соню жалко. Зачем она так тяжело заболела?

– Я так Вас люблю! Пожалуйста, никогда не отказывайтесь от меня, я всегда буду Вам помогать!

Эта нежная забота, абсолютно искренняя любовь трогает Соню бесконечно. Лишних денег Меха ни за что не берет, и, вообще, готова все делать бесплатно, без всяких денег. Лишь бы быть с Соней, когда она ей нужна.

Вот такая любовь есть еще в Сониной жизни, очень для нее дорогая и трогательная.

Весна. 2013. Москва

Медленно, но верно приближалась весна.

На капоте Сониной Тойоты лежал букетик фиалок. Около машины стоял, красивый, высокий мужчина и держал за руку мальчика лет десяти, очень похожего на него.

– Здравствуйте, Софья Владимировна. Помните меня? Я – Рашид. Тот самый.

Ах, да! Кажется, его звали Рашид.

– Это мой сын, тоже Рашид. Познакомьтесь, пожалуйста.

– Здравствуйте, Рашиды. Очень рада вас видеть. Не хотите зайти на чашечку чая или кофе? – Спасибо. Мы пришли сказать, что очень благодарны Вам за то, что Вы когда-то появились в нашей жизни, и очень хотели бы, чтобы Вы в ней остались. Пусть иногда. Мы не будем Вам надоедать. Можно? Видите? В моей жизни все случилось именно так, как Вы тогда говорили.

– Конечно! Очень за вас рада. Всегда ваша.

И они неспешно пошли, время от времени оборачиваясь, и прощально помахивая руками. Оба.

* * *

Скоро Соня поедет в Прагу. Там живет замечательный человек, первый Женин чешский издатель. Ей обязательно надо его навестить и тоже подарить Женины книжки. Он будет рад.

И вот она уже к нему едет, везет Женины книги немыслимой красоты и таланта. И едет, конечно же, через Германию, т. е. летит туда, в тот же день отправляется на поезде в Прагу, и через несколько дней возвращается в Германию, где уже заказан отель и, она не сомневается: ее ждет ОН.

Апрель. 2013 год. МОСКВА

Мой дорогой!

Кажется, Бог услышал меня и согласился исполнить мою мольбу: разрешить мне тебя увидеть.

У меня на руках авиабилеты, и мы с подружкой прилетаем в Германию, и в этот же день должны уехать поездом в Прагу. А через неделю возвращаемся из Праги, и уже заказан отель. Представляешь!? У нас с тобой опять будут целых пять дней!

Согласись, любовь – это поступок! Во всяком случае, я поступки совершаю и не намерена останавливаться, если ты меня не остановишь.

Мир вокруг меня изменился, засверкал! Я уже реально ощущаю твои руки, губы, смотрю тебе в глаза и люблю тебя так, что сама себя боюсь.

Все-таки, Женя хорошо меня знал, когда говорил: «Сонечка, нет ничего, чтобы ты не могла сделать. Просто ты еще недостаточно захотела».

А мое желание быть с тобой столь велико, что…

 
Среди препятствий без числа
Опасности минуя,
Волна гнала ее, гнала
И пригнала вплотную.
 

Как всегда Б.Л. Пастернак

Вспомни, это ты говорил: «Мы будем видеться часто и подолгу». Пожалуйста, не отказывайся от своих слов, в них – надежда, и она сбывается.

Вот и еще одно объяснение тому, что со мной происходит, я опять начала светиться, глаза опять горят!

Боже мой! Ты понимаешь, я еду к тебе! Это невероятно! Но еду, еду!!!

Твоя невестка занимается покупкой железнодорожных билетов в Прагу и обратно. У нее вся информация обо мне, она тебе всё расскажет.

Эта девочка вообще, – твое спасение во всех смыслах. Именно она окажется рядом с тобой в нужном месте и в нужное время. Именно она подставит тебе плечо, подложит ручки и вылечит тебя от любой болезни. Именно она спасет тебя от депрессии и тоски. Только она на все это способна. Ну, и еще, конечно, я. Все это я поняла про нее, когда несколько вечеров провела с ней у меня дома в Москве. Как-нибудь при встрече расскажу подробно. А пока ты должен знать: она – настоящая, пожалуй, единственная настоящая в твоем окружении. У нас с ней очень много общего. Но я, к сожалению, далеко. Но ненадолго. Скоро, очень скоро приеду. Жди.

Обнимаю, целую нежно, как только умею.

А я ведь умею. Правда?

Встречай меня в аэропорту и приготовься опять держать так крепко, как только ты один и умеешь. И смотри, чтобы я не упала от потери сознания, и все же, хоть немного могла дышать. Чтобы не задохнулась от любви. Нам с тобой обязательно еще надо пожить. Хоть немного. Вдвоем. Вместе.

Продолжение следует. Обязательно. Не сомневайся.

* * *

На следующий день рано утром они разговаривали в скайпе:

– Ты, правда, едешь!? Не могу поверить, не могу дождаться, не могу представить себе, что обниму тебя!

– Правда, правда! Еду, мой дорогой! Уже через два дня мы увидимся. Я тоже не верю, но билеты на самолет лежат передо мной. Вот они. Теперь только надо дожить и не сойти при этом с ума. Пожалуйста, побереги себя для меня, не заболей, не простудись, не дай Бог. Ты очень нужен мне здоровым и счастливым. У нас так мало времени! Впрочем, как всегда. Ну, как тут не поверить в чудеса!?

– Скорей бы. А нельзя, чтобы чудо произошло сегодня? Очень трудно ждать.

– Представь, что я уже в воздухе. Просто к счастью лететь долго, целых два дня, очень длинный рейс.

– Хорошо. Я наберусь терпения, Сонечка. Жду тебя. Очень. До встречи, дорогая моя девочка.

2013 год
Апрель

ОН встретил ее в аэропорту, скорее у входа в аэропорт, на улице, хотя там было холодно и неуютно. Почему не внутри как всегда?

У Сони бешено забилось сердце, и сразу похолодели руки. ОН стоял на противоположной стороне дороги, смотрел на нее и не сделал ни одного шага ей навстречу. Она перебежала неширокую пустую улицу, обняла его и… увидела пустые, равнодушные глаза, может быть, чуть настороженные.

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты даже не поцелуешь меня?

ОН поцеловал ее как-то нехотя, равнодушно, как будто это была не она, а какой-то совсем чужой и неинтересный ему человек.

– Сейчас на машине приедет Вера, и мы поедем куда-нибудь позавтракать, а потом отправим тебя в Прагу.

– Зачем нам для этого Вера?

– Я попросил ее помочь. Чувствую себя не очень хорошо.

– Что случилось!? Немедленно говори!

– Ничего особенного для нас с тобой. Умирает теща. Очень ее жалко, все-таки я прожил рядом с ней больше 50-ти лет. И у меня, кажется, опять депрессия. Ну, вот и Вера. Поехали.

– Сонечка, здравствуй, моя дорогая. Как я рада тебя видеть! Ты очень красиво одета. Я скучала. А ты?

– Конечно, скучала. Не так давно ты была у меня в Москве, а кажется, прошло много времени. Как ты?

– Потом расскажу, когда вернешься из Праги. У меня важные события.

В небольшом уютном ресторанчике Верочка заказала всем вкусную еду. Соня не смогла проглотить ни кусочка. Она смотрела на его холодное лицо и ничего не понимала. Что с ним случилось? Причем здесь теща? Ее смерть была ожидаемой, уже в прошлый Сонин приезд она была очень плоха. Нет, не в этом дело. Тогда в чем?

До поезда оставалось еще часа два, и Верочка предложила показать из машины город Сониной подружке, которая впервые была за границей. ОН и Соня сидели на заднем сиденье вдвоем. ОН не смотрел на нее, не произнес ни одного слова и, когда Соня дотронулась до его руки, резко ее убрал.

Что же это такое? У Сони сжалось сердце в маленький трепещущий комочек. С ним случилось что-то плохое. Что!? Она не обиделась, не рассердилась. Наоборот, ее захлестнуло острое чувство жалости, нежности, непреодолимое желание понять, помочь, утешить, обнять. Но рядом с ней сидел близкий, родной, бесконечно любимый человек и не давал к себе прикоснуться.

Так в молчании они проехали город, припарковались у вокзала и молча, вышли из машины. Верочка спрашивала о чем-то, удивленно на них смотрела и, в конце концов, тоже замолчала.

Прощаясь, он слегка обнял свою дорогую девочку и сказал, что встретит ее по приезде из Праги. Верочка говорила, что у нее приготовлена большая программа, она собирается отвезти их в другой город, познакомить с родителями, и еще много чего интересного им приготовила.

Ничего этого Соня не слышала, только смотрела на своего любимого и не замечала слез, застилающих глаза. Повернулась, махнула рукой и быстро, не оглядываясь, вошла в вагон.

Прага, сказочно красивая, прошла мимо, хотя Соня повидалась со всеми, к кому ехала, передала Женины книги и изо всех сил старалась не испортить подружке праздник.

В день отъезда, как обещала, позвонила ему и услышала: «Я не смогу тебя встретить, приедет Вера и отвезет вас в отель».

– Мы увидимся?

– Да. Я приеду к тебе в субботу.

Сейчас был четверг, а в воскресенье Соня улетала в Москву.

Подружка обнаружила Сонечку сидящей на полу, бледную и неподвижную. С трудом привела ее в чувство, подняла, помогла одеться, вызвала такси и повезла на вокзал. Ни о чем не спрашивала, только помогала, как могла.

В поезде Соня спросила у нее: «Ты очень расстроишься, если мы сегодня улетим в Москву?»

– Совсем не расстроюсь. Я нагулялась, уже хочу домой.

Верочка, как всегда очаровательная, приветливая встретила путешественниц на вокзале.

– Верочка, прежде чем поедем в отель, очень тебя прошу, давай поменяем наши авиабилеты. Мы хотим улететь в Москву сегодня или, в крайнем случае, завтра.

– Господи, Соня, почему?

– Я думаю, ты догадываешься.

– Но я собиралась завтра…

– Я знаю, моя дорогая. Спасибо тебе. Но не смогу больше быть здесь. Пожалуйста, сделай, как я прошу. И если можно, ни о чем не спрашивай.

– Хорошо.

С билетами справились быстро, получилось поменять на утро следующего дня. Приехали в отель, оставили там вещи и втроем поехали в ресторан ужинать.

Принесли удивительно вкусное вино и не менее вкусную еду. Трем женщинам разного возраста было одинаково хорошо друг с другом. Они говорили о многом, только не о том, что произошло сегодня.

– Сонечка, я должна сообщить тебе очень важную вещь: я беременна. Эта незапланированная беременность случилась вскоре после моего приезда из Москвы. Я думаю, это произошло потому, что я вернулась от тебя очень возбужденная и счастливая. Мне было с тобой так хорошо! И теперь я думаю, мы с мужем думаем, что у нас родится необыкновенный ребенок. Он был зачат в любви и счастье, и ты имеешь к этому самое прямое отношение.

– Боже мой! Вот это да! У вас родится «мой» ребенок! Ты хочешь девочку или мальчика?

– Все равно. Я его уже сейчас люблю, а ему пока не больше месяца.

– Когда же он родится?

– В январе. Будет такой же красивый, как его папа, дедушка и ты.

– Такое событие заслуживает тоста. Давайте выпьем за маленького. Теперь за его маму. Теперь за папу. Ну, и за дедушку.

– А теперь, Сонечка, за тебя. Если бы не ты, этот ребенок родился на несколько лет позже. Но обязательно родился. Как мне жаль, что ты уезжаешь! Но ты ведь приедешь еще, правда?

– Не знаю, моя хорошая. Судя по тому, что произошло, вряд ли.

– Ну, ты к нам приезжай.

– Это уж совсем невозможно. Как ты себе представляешь, я буду здесь и не смогу ЕГО увидеть? Так недолго и с ума сойти. Давай не будем сейчас об этом говорить, даже думать. Поживем – увидим. Время покажет.

Соня произносила слова, и они не имели никакого отношения к тому, что творилось у нее внутри. Не было никакого объяснения случившемуся, она ничего не понимала, только нежность, жалость к нему и отчаяние от того, что не может помочь. Господи! В чем помочь? Как? Что произошло?

Утром Верочка отвезла их в аэропорт, грустно простилась и поехала на работу.

Всё!

* * *

В аэропорту Соня механически плелась за подружкой, которая плохо ориентировалась в чужом городе, не умея объясниться. Сонин вполне сносный немецкий очень мог бы помочь, но… самой Сони не было. Отрешенным взглядом она смотрела в одну точку, ничего не видела и не слышала и практически не понимала, куда ее ведут, что и почему надо делать. Именно в этот момент около Сони, как из-под земли, вырос молодой высокий красавец с умопомрачительной улыбкой, на которую Соня среагировала, даже в своей отрешенности.

«Мне кажется, Вы нуждаетесь в помощи», – сказал он по-русски.

– Почему Вы так решили? Кто Вы?

– Я Автандил. А Вас как зовут?

– Соня.

– София? Красивое имя, Вам очень подходит. Я давно за Вами наблюдаю.

– Почему?

– Трудно сказать. Просто смотрю на Вас, любуюсь и огорчаюсь. Уж очень грустные у Вас глаза. Что-то случилось, наверное? Пойдемте, я помогу Вам пройти паспортный контроль и посажу в самолет. Я буду рядом до самой Москвы, мы летим одним рейсом. Вы, кажется, не одна? Где Ваша спутница?

Потом, уже перед вылетом, когда они пили кофе, он рассказал, что ему 38 лет, что двадцать из них он живет здесь, что в Волгограде умер его отец, и он едет его хоронить. Соня поняла: ему нужен был человек, которому он мог бы это рассказать, ему нужно было ЛИЦО, и именно такое лицо, печальное, понятливое, немолодое, а значит, неглупое, он и увидел.

Он рассказывал про свою жизнь, про то, что он – военный, что у него двое детей, что отца он так и не смог уговорить переехать к нему в Германию. И вдруг неожиданно спросил:

– Простите, София, сколько Вам лет? Мне почему-то важно это знать.

– О! Я из времен Великой французской революции.

У бедного Автандила округлились глаза.

– Это же было так давно!

И он точно назвал даты начала и конца этого исторического события. Теперь уже настала очередь Сони удивляться. Сама она ни за что бы не вспомнила, когда была эта самая революция, разве что, в каком веке, и то с трудом.

И вдруг расхохоталась. Автандил, наконец, понял шутку и тоже рассмеялся, и, спасибо ему, немного снял с Сони напряжение.

В московском аэропорту свидеться не получилось, очень было много прилетевшего народа. Соня об этом сожалела, надо бы мальчика этого замечательного не отпускать, может быть, пригласить к себе, вкусно покормить, взять номер его телефона и, если повезет, оставить его в своей жизни, чтобы видеть, как он делает добрые дела.

Как все-таки временами правильно устроена жизнь! Когда становится совсем трудно, обязательно, как из-под земли, вырастет вот такой удивительный Автандил с лучезарной улыбкой и все устроит.

Настроение у Сони от улыбки Автандила немного улучшилось, но ненадолго. Скоро мысли о НЕМ опять завладели всем ее существом. Что с ним? Почему? Мы расстались? Это навсегда?! Как же его жалко!

* * *

– Соня уехала.

– Как уехала, Верочка? Куда?

– В Москву. Сегодня утром я отвезла их в аэропорт. Что ты об этом думаешь?

– Я очень огорчен.

ОН был не просто огорчен. ОН был потрясен, расстроен и… виноват.

«Ну, Соня, ну и характер!», – думал ОН. Такого поступка ОН совсем не ждал, даже предположить не мог, что она на такое способна.

«А чего же я ждал, когда так ее обидел? И вообще, зачем, почему я так с ней поступил? Кретин. Что ты наделал? Как ты теперь будешь без нее жить? Она ведь не простит, никогда больше не позвонит, не приедет. С ее-то характером!»

ОН пытался разобраться, прежде всего в себе, в причине, которая спровоцировала его на такое поведение, такое к ней отношение, такие несвойственные ему поступки. И с трудом находил ответы, ни один из которых не удовлетворял его, не устраивал, не объяснял того, что ОН натворил. Он убеждал себя в том, что больше не может каждый раз прощаться с ней навсегда, что у них нет и не может быть ничего впереди, что надо как-то завершать эту историю, потому что Он совсем не спит после ее приезда, потому что…

ОН только не говорил себе правды, даже не хотел сформулировать для себя, в чем она, хотя все понимал. ОН шел по пути наименьшего сопротивления и думал, будто бы возможно разрубить этот узел, разрушить, как-нибудь прожить без любви и нежности на старости лет. Жил же раньше без всякой любви, и ничего!

«Я сказал ей, что не люблю ее больше. Господи! Неужели я это сказал?! Я спятил. Как теперь объяснить ей, что это неправда?! Как сказать, что был не в себе, что люблю ее еще сильнее, что не хочу потерять? Соня, прости меня, пожалуйста, старого дурака. Не верь мне, это было затмение, сумасшествие, бред. Я люблю тебя, моя дорогая девочка. Очень. И так о тебе скучаю, что, кажется, и на самом деле могу сойти с ума».

Соня перестала ему писать, звонить. А ОН ждал. Каждый день смотрел почту и ждал по утрам ее звонка. Но, нет, ничего не было. И, наверное, не будет уже никогда.

ОН сам решился позвонить Соне только через месяц и увидел ее в скайпе похудевшую и осунувшуюся. Ее большие, голубые, всегда горящие глаза погасли и были полны слез.

– Зачем ты меня обидел?

– Сонечка, прости меня. Обещаю. Никогда в жизни я больше не обижу тебя. Не требуй объяснений, я даже себе не могу объяснить, что со мной случилось. Ты здесь ни при чем. Все дело во мне. Болит душа. Ты знаешь, как это мучительно больно? Не уходи, Соня. Я люблю тебя. Скажи, ты в порядке? Выглядишь совсем больной.

– Нет, не в порядке. Почти весь этот месяц после моего бегства от тебя я провалялась в больнице с тяжелым приступом. Меня опять еле откачали. Такой был чудовищный стресс, а он – первопричина моей болезни. Теперь не скоро приду в себя.

– Я очень виноват перед тобой, перед нами. Но, пожалуйста, не пропадай, прошу тебя.

– Хорошо.

– Обнимаю тебя. Видишь? Чувствуешь?

Соня кивнула. Говорить не могла, слезы душили ее, и прежде, чем выключить компьютер, услышала: «Соня, я люблю тебя».

Пицунда. Лето. 1968 год

– Сонечка, почему ты плачешь!? Что ты читаешь? Это письмо? От кого? Ну, Соня, пожалуйста, перестань рыдать, расскажи, что там написано.

– Там н-нап-писано «м-моя дорогая д-девочка, м-моя любимая»…

– Прекрасное начало. Почему же ты плачешь?

Моя дорогая девочка! Моя любимая! Я пишу тебе это письмо, а сам я уже умер.

Все и всё против нас, мне не дадут работать, тебе не дадут жить, нам не дадут любить друг друга. Ты понимаешь?!

Нет. Ты не сможешь этого понять. Ты со своей чистой, нежной душой, честностью и верностью не сумеешь это принять.

Я пишу тебе эти жестокие слова и думаю: как же ты теперь будешь с этим жить!? Что будет с тобой? С нами?

Любимая моя, Сонечка! Самая прекрасная девочка на свете! Я принял решение. Именно я. Не мы. Я.

Мы расстаемся, моя любовь. Так надо. Постарайся мужественно принять мое решение. Я не могу поступить иначе, слишком много людей зависит от меня. Я знаю, что буду наказан, и поделом мне. Наверное, я не должен был так поступать с нами, но сегодня мне кажется: иначе нельзя.

Не знаю, когда мы увидимся. Лучше бы не скоро. Я уезжаю надолго, и если время, действительно, лечит, пусть оно вылечит и нас когда-нибудь.

Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. И никогда не разлюблю. Это я знаю.

Я тебя никогда не забуду.

Я тебя никогда не увижу?!

Теперь уже две молодые женщины ревмя ревели, сидя, обнявшись, на камнях черноморского пляжа.

* * *

Это письмо, это трагическое напоминание о времени, круто изменившем их жизни, разлучившее их навсегда, Соня нашла, разбирая старые фотографии тех далеких лет. И сейчас, перечитывая его десятки раз, вспоминала все события тех лет по дням, иногда даже по минутам, как будто смотрела очень хорошо сделанный сериал о трагической любви.

И в какой-то момент мгновенно, жестко приняла решение: она не даст ему все разрушить во второй раз, не позволит смалодушничать, погубить возродившееся чудо любви, чего бы ей это ни стоило.

Московская круговерть немного отвлекала Соню от печальных мыслей, но все чаще перед ней проходили эпизоды из ее с ним жизни разных лет, и последнего времени, и тогдашних, молодых, радостных и грустных. Их было так много, и Соня с удивлением поняла, что помнит почти каждый день, проведенный с ним. Она не вспоминала о нем больше 40 лет, те самые 40 лет, когда была бесконечно счастлива со своим мужем, когда ей никто не был нужен, кроме него, и ОН тоже.

Сейчас Соня вдруг осознала, что ОН был. Всегда. Никуда не уходил. Просто жил своей непростой жизнью без нее и с ней одновременно, как и она без него жила. Они оба несли через десятилетия память о той давней любви. Она их грела, может быть, даже направляла каким-то образом их действия, поступки и отношения с другими людьми. Именно поэтому она вдруг вспыхнула с такой силой, именно потому, что была оттуда, именно потому, что жила в них всегда.

Соня благодарила судьбу и ЕГО, и себя за все то, что случилось с ними недавно и давно, и отчетливо понимала: надо удержать, нельзя отпустить, нельзя ранить, нельзя убить. Она только пока еще не знала, как это сделать, что придумать, как выполнить задуманное непростое это дело, но знала наверное – не отпустит, не ранит и, тем более, не погубит упавшее к ним с небес чудо.

* * *

Неожиданно для себя Соня начала писать книгу, которая, конечно же, была о любви. А о чем же еще?! И с удивлением обнаружила: книга получалась совсем неплохая, живая и трогательная. Соня распечатала рукопись и дала читать сначала близким подружкам, потом немного осмелела и стала давать книгу малознакомым людям, что было ей особенно интересно. Потом книгу прочитали литературные критики и прочие творческие личности из круга ее друзей, знакомых и не очень.

То, что она услышала от своих обретенных читателей, давало ей основания продолжать это неимоверно, как она поняла, увлекательное занятие. При этом Соня испытывала истинное наслаждение от самого процесса написания книги, а уж, когда в руках оказалась напечатанная, очень красиво изданная ее первая книжка, чувства и эмоции были столь сильны, что она еле с ними справилась. Сердце стучало, руки и губы дрожали, перехватывало дыхание, и ей пришлось строго себя одернуть: «Спокойно, Соня. Не заносись, еще не факт, что ты – писатель. Посмотрим, как дальше будут события развиваться, может быть, это все, на что ты способна».

Но успех книги давал надежду на продолжение работы, и несмело заползала мысль о том, что она, Соня все-таки может состояться как не самый плохой писатель. Вот, чудеса! Разве можно было себе представить такое развитие событий!? Соня пишет книги и счастлива этим!

Соня вспомнила, как с корректорским карандашом в руках правила все книги Жени. Она была его первым и самым строгим читателем. У нее всегда все было в порядке с русским языком, не делала ошибок и в шутку говорила про себя:

«Я была грамотной еще в утробе». Женя уговаривал ее писать, он был уверен: ей стоило только попробовать, начать. Сама Соня не относилась серьезно к его словам и посмеивалась: «Одного писателя в доме больше, чем достаточно. Боливар не выдержит двоих».

На самом же деле Соня жила полной, интересной жизнью, очень любила преподавательскую работу и к каждой своей лекции относилась как к спектаклю в театре одного актера. И от того, как была сыграна роль, многое зависело в ее и даже Жениной жизни: обстановка на работе, мир и покой дома и много чего еще.

Она всегда выходила из аудитории после лекции, как выжатый лимон, без сил, но довольная собой. Весь лекционный курс давно уже отскакивал от зубов, поэтому у нее была возможность импровизировать на ходу, придумывать разные истории (на это она вообще была мастер) и тут же вовлекать в них студентов. Обратная связь образовывалась мгновенно и надолго, на много лет. Сонины студенты были ее друзьями и оставались ими после окончания университета. Ей было интересно жить, и писательскому труду просто не хватало места в ее тогдашней заполненной жизни.

А сейчас?! Наверное, Женя как всегда оказался прав. Пришло время попробовать свои силы на литературном поприще. Похоже, рано или поздно это все равно бы случилось. Лучше поздно, чем …

«Какую же потрясающую жизнь прожил Женя», – думала Соня, – «Каждый день, сидя за своим столом, он был счастлив. Может быть, еще и поэтому Женя так любил всех людей и меня, конечно. Наверное, он бы порадовался за меня. А может быть, ему бы понравилось то, что я пишу».

Как бы хотелось с ним поговорить, посоветоваться!

* * *

Лучше всего получалось писать письма ЕМУ. Они выпрыгивали на бумагу сами прямо из ее сердца, ничего не надо было придумывать. И отправлять эти письма Соня не собиралась.

Вот некоторые из них.

Октябрь. 2013

Мой дорогой!

Я такая собственница, мне так хорошо произносить твое имя в сочетании с «собственным» местоимением МОЙ.

Хочу тебе кое-что рассказать про себя. Ты, конечно, и так все про меня знаешь, но это не могу все время носить в себе. Почему-то, легче написать, чем рассказывать.

Я ведь уже попрощалась с тобой. Я так думала, я почти была в этом уверена. Мне казалось, что решение мое – никогда больше не быть с тобой – выполнимо. Полная дура я все-таки!

Что с этим делать? Что?!

А вот что. Я намерена возложить ответственность за мою жизнь на тебя. Справишься?

Справишься, я думаю. Тебе ничего особенного для этого не нужно делать. Только любить меня так же сильно и сделать что- то, чтобы мы увиделись.

Мы в ответе за тех…

Молодец Экзюпери, всегда есть, на кого сослаться.

Только ты не бойся этой «страшной» ответственности. В любви нет и не может быть ничего страшного, а есть только радость, счастье и надежда.

Я люблю тебя. Опять. И еще сильнее. И никогда не переставала любить. И не верь мне, если я, вдруг, скажу, что не люблю. Это никогда не будет правдой.

Декабрь 2013

У меня неделю жил лютеранский пастор из Нарвы, бывший актер, друг Жени.

Когда он уехал, я не просто с облегчением вздохнула, а поняла, что никакого чужого мужчину, хоть пастора, хоть апостола в своем доме долго не выдержу. Кроме одного. Переезжай ко мне, я быстро тебя вылечу, и сама никогда болеть не буду. Обещаю.

Плохая шутка. Даже не шутка, а невозможная мечта.

После длинных ночных разговоров у меня ощущение, что это я пастор, а он – мой прихожанин. Ничего нового и интересного он мне не открыл. Ему самому было интереснее, чем мне, и я сильно от него устала. С работы приезжаю не раньше 12 ночи, а мой пастор ждет не дождется, когда он сможет мне про себя и про Бога рассказывать. Выдержка у меня, надо сказать, железная. Сама удивляюсь.

Я скучаю по тебе.

Конец декабря. 2013. Новый год

Вчера была в университете на новогоднем празднике. Меня совсем зацеловали, многие были искренне рады повидаться. А больше всех те, с кем мы с тобой работали в твоей лаборатории сто лет назад.

Весь этот вечер был твоего имени. Все о тебе спрашивают, конечно же, и уверены, что я все о тебе знаю. А вот откуда они знают, что я знаю, мне неизвестно.

Меня знакомят с симпатичным человеком. У него ты был официальным оппонентом. Представили ему меня так: «Это Софья Владимировна, лучший друг …». И это было, как пропуск в рай. Твое имя открывает двери улыбкам, воспоминаниям и в некотором роде возвращению в молодость.

Познакомьтесь, Софья Владимировна, это Ольга, кажется, Борисовна (фамилии не помню). Передо мной стоит хорошенькая женщина, сравнительно молодая, и говорит, что она – твоя аспирантка. И очень внимательно меня рассматривает. И тут я начинаю бешено ревновать. Скажи, у меня есть основания?

Мы потихоньку пьем вино, говорим слова про детей, про внуков, про Новый год. Потом один из наших с тобой старых друзей говорит: «Я хочу поднять бокал за… наш фундамент, на котором мы все состоялись, благодаря которому мы можем сейчас и могли многие годы вот так радоваться встрече, вместе работать, так хорошо друг к другу относиться. Мы и еще другие люди, некоторых уже нет с нами, обязаны всем этим одному человеку: я поднимаю тост за… (и произносит твое имя), и когда я вспоминаю то наше время, начиная от лаборатории в московском подвале, мне хочется плакать». И почти заплакал.

Тебе просили передать привет еще несколько человек, я не всех помню по имени и отчеству, но не в этом суть. Хочешь ты этого или нет, а я – твой представитель в Университете, где многие тебя не просто помнят, а очень любят.

Я тоже тебя помню и люблю, как твой давний сотрудник.

Ты опять подарил мне замечательный вечер.

Мне очень хотелось тебя немного порадовать. Получилось?

Целую тебя. Приходи на свидание.

Январь 2014
Консерватория

Сижу в машине прямо напротив Чайковского, не одна, с тобой. Видишь, никуда без тебя не могу пойти и не хочу.

Я так чувствую тебя рядом, что кажется, ты сейчас повернешься ко мне, возьмешь в руки мое лицо, и я опять пропала. Навсегда.

Что ты сделал со мной!? Как ты это сделал? Никто ничего уже давно не может со мной сделать, а ты… И самое интересное, что я ни за что не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось. Так что, тебе придется жить вечно. Мне 25. А тебе?

Все. Пришла подруга, лучше бы опоздала, как всегда.

Целую.

Побудь со мной еще. Будем сидеть рядом и слушать музыку. Хорошо?

Весна 2014. Сон

Мне сегодня приснился сон. Я вижу тебя так близко, как будто иду рядом. А ты с совершенно счастливой улыбкой неспешно собираешься и также не торопясь идешь на озеро. Я рядом, но ты меня не видишь, на самом деле меня нет.

Подходим к озеру, и тут ты обнимаешь меня и говоришь: «Напрасно ты думаешь, что я тебя не вижу, мы с тобой каждое утро ходим сюда купаться, потом идем в нашу гостиницу, где как всегда никого кроме нас нет. Ты рассказываешь мне про то, чем живешь без меня, как. Но это необязательно, я и так все про тебя знаю. Как всегда. Мы с тобой и не расставались. На это не рассчитывай. Ты вообще живешь здесь, а не в Москве. Странно, что ты сама об этом не знаешь. И никакой это не сон. Вот смотри, я беру в руки твое лицо… Ну, тихо, тихо, не вздумай упасть, я тебя держу».

Сон этот повторяется каждую ночь с небольшими вариациями вот уже дней десять, где бы я ни находилась.

Я спрашиваю у тебя, надолго ли ты пришел, ты говоришь: НАВСЕГДА.

Оставайся, говорю я, надо же, наконец, понять под занавес, что такое счастье!

Ноябрь 2014

– Сонечка, это я. Как давно тебя не видел и не слышал! Очень соскучился.

– И я.

– Давай увидимся. Можешь приехать?

– А ты можешь это устроить? Как?

– Я думаю.

– Может быть, я приеду инкогнито в какой-нибудь другой город, недалеко? Ты сможешь уехать на несколько дней? Это было бы, как подарок судьбы.

– Очень сложно, почти невозможно. Но я обязательно все решу и позвоню тебе. Скоро. Обещаю.

ОН позвонил на следующий день и сказал, что легализовал ее, и она может приезжать. Что уж ОН такое сказал и сделал, как объяснил Сонин визит, она не знала, но когда приехала, ОН вел себя так, будто сказал всем: – «Это моя женщина, и она будет приезжать, когда захочет». И все приняли этот его приказ, как данность, не смея противиться и возражать. Собственно, не хотеть Сониного приезда могла только его жена, и ее можно понять. На ее месте сама Соня такую опасную даму, как она, на порог бы не пустила.

Декабрь 2014. Рождество

ОН встречал ее в аэропорту. Этот Сонин приезд в декабре перед Рождеством был чудом, как и все, что происходило с ними потом.

Соня не увидела ЕГО сразу, вышла на до боли знакомую улицу, где в последнюю их встречу он не смог ее поцеловать. Нервничая, выкурила сигарету, с трудом взяла себя в руки и вернулась в здание аэропорта. Где ОН? Как мы встретимся?! Зачем ОН позвал меня? Разве мы не расстались? Зачем попросил приехать? Зачем ОН все это делает?

Как всегда, на все многочисленные вопросы не было ни одного ответа.

Почему я приехала? Соня знала точный ответ только на этот вопрос. У нее не было никаких сомнений в том, почему она здесь, зачем, нужно ли было приезжать. Ответ был прост, как апельсин. Она любит ЕГО. Вот и всё.

– Сонечка! Я здесь. Давно. Твой самолет опоздал.

И ОН взял обеими руками ее лицо …

Опять проходящие мимо люди вежливо отворачивались, чтобы не помешать ненароком этой удивительной пожилой паре, которая так долго не могла разорвать объятия. И снова оглядывались, чтобы еще раз увидеть чужое счастье, порадоваться ему и, может быть, почувствовать сопричастность с чужой любовью и помечтать о своей.

– Ты здесь, со мной. Наконец-то! Почему молчишь? И правильно. Ничего не говори. Ну, пойдем.

– Куда?

– Заговорила! К счастью, конечно. Куда же еще?

Они вошли в полупустой вагон метро, сели друг против друга, и полчаса пока не доехали до его станции, так и не произнесли ни слова, только смотрели глаза в глаза и опять не могли насмотреться.

ОН положил руку ей на шею и повел. ОН и сам не знал, куда ОН ее ведет, надолго ли, почему опять позвал, почему не может долго не видеть ее, почему на самом деле не может без нее жить. ОН в отличие от Сони был интраверт. Все держал в себе, сам себе задавал вопросы и сам не мог на них ответить. Или мог. ОН привык по жизни все знать, за все и за всех отвечать, принимать решения. И редко ошибался.

Но сейчас ОН не смог следовать принятому решению расстаться с ней. Понимал только, что не хочет этого и, надо быть честным с самим собой, не может. Соня права, чудо любви, подаренное им под конец, надо держать всеми силами, беречь и благодарить за него Бога.

Они вышли из метро, сели в его машину и поехали к счастью.

В небольшом отеле, где ОН заказал для Сони номер, их приветливо встретили и с нескрываемым интересом рассмотрели. Видимо, их светящиеся лица не оставляли людям никакой возможности не смотреть на них. Счастье всегда притягивает, даже чужое.

– Пожалуйста, ни о чем не спрашивай и ничему не удивляйся. А ты и так все время молчишь. Почему? Не похоже на тебя совсем.

– Боюсь спугнуть и, кажется, не хочу ничего понимать, хочу просто жить в этом состоянии до смерти, которая, как я теперь понимаю, никогда не наступит.

– Давай я, наконец, сниму с тебя шубку.

– Давай.

– А еще что можно снять?

– Все.

– Ты чудо. Подожди, не суетись. Потом разберешься с вещами. Дай мне разглядеть тебя получше. На тебе Бог упражняется в создании вечной молодости, и небезуспешно.

– Ты меня захвалил. Наверное, и вправду, соскучился.

ОН осторожно, медленно раздевал ее, как будто растягивал удовольствие и нарочно отодвигал момент, когда, наконец, увидит ее всю, его женщину, его любимую, его Соню. ОН внимательно с нежностью осмотрел ее, погладил руки, плечи, прикоснулся к груди, провел руками по телу и опять поразился тому, какая у нее гладкая, молодая кожа. Хорошо Бог над ней поработал! Спасибо ему. В ее-то возрасте!

Откинул одеяло и медленно, очень осторожно положил ее на постель, и когда она, смущаясь, попыталась укрыться, не позволил и велел не шевелиться и слушаться. Потом быстро разделся сам и лег рядом.

ОН ласкал ее, целовал и не мог поверить в то, что это происходит на самом деле, что это не сон, который ОН так часто видел, пока жил без нее. И вот она, любовь здесь, в нем, в ней, живая, настоящая, не уходящая, а наоборот, возрастающая с каждой секундой. ОН крепко, сильно прижал еле дышащую, совсем ослабевшую Соню к себе всем телом и долго держал ее так, и не хотел, не собирался отпускать. Как всегда! Как полвека назад! Как два года назад! Это чувство было знакомо ему, он знал его, помнил, осязал. Оно пришло оттуда, из молодости. Ему, этому воспоминанию, было несколько десятков лет, но сейчас оно было здесь, он сжимал его в руках и поражался силе этого чувства. В нем росла благодарность Богу, судьбе, Соне и жизни вообще, подарившей ему это чудо.

«Как я мог, – думал ОН, – «сомневаться, хотеть разрыва, отталкивать любовь? Глупец! Наверное, Бог собирался лишить меня разума за грехи, а потом почему-то передумал».

– А…

– Молчи. Не говори ничего, пожалуйста. Я люблю тебя. Ты – моя женщина. Поняла? И это навсегда.

– Можно мне…?

– Нельзя. Сейчас мы встанем, я тебя одену, и поедем в центр города.

– Зачем?

– Молчи и слушайся, я сказал.

ОН поцеловал ее долгим поцелуем в губы и, нехотя выпустил из объятий. Встал, пошел в душ, а когда вернулся, Соня все также неподвижно, раскрытая, как ОН ее оставил, лежала на кровати и тихо плакала. По ее щекам бежали слезы, скатывались на подушку, подушка стала мокрой, а слезы все текли и текли, и никто не смог бы их остановить, ни сама Соня, ни даже ОН.

– Ну, поплачь, поплачь. Ты ведь от радости плачешь? Да? Почему не отвечаешь?

– Ты не разрешил разговаривать.

ОН радостно рассмеялся, наклонился над ней, прижал к себе, посадил на кровати и стал ее одевать.

– Не мешай. Я сам.

Они вели себя так, как будто ей было 25, а ему 30. Они оба одновременно ощутили себя именно в этом времени, в этом возрасте. ОН смотрел на нее своими сумасшедшими смеющимися глазами.

– Ты выглядишь, как девочка.

– Ну, да. Мне всего-то 25 лет. А тебе?

– Соответственно 30.

– Ты не был тогда таким нежным и ласковым.

– Ну с тех пор я немного поумнел и кое-чему научился. Но никогда мне не было так хорошо, как сейчас. Вставай. Мы уезжаем.

* * *

Они вышли из метро в самом центре города. Он положил ей руку на шею, как всегда это делал, и Соня легко и радостно отдалась его нежной и совершенно безапелляционной власти с единственным желанием, чтобы это никогда не кончалось.

Соня ахнула от обрушившейся на них красоты. Они сразу оказались в центре предрождественской ярмарки. Нарядные елки, игрушки, море разноцветных огней, какие-то вкусные не очень знакомые Соне запахи. Как оказалось, так пахнут горячий глинтвейн, жареные каштаны, миндаль и много еще чего жареного, печеного и горячего.

И лица! Лица людей вокруг! Соня никогда раньше не видела сразу так много радостных лиц, кажется, ничем не озабоченных, только, может быть, тем, чтобы получить еще как можно больше радости.

ОН подвел ее к столику.

– Стой здесь. Никуда не уходи. Я скоро.

Пока его не было Соня принялась разглядывать площадь. Прямо перед ней большой красивый храм. «Сюда мы обязательно зайдем», – решила она. Посмотрела вокруг, даже покрутилась и увидела столько интересного, что ноги сами понесли ее к палатке с рождественскими пряниками, потом к рождественским сувенирам, и когда она уже доставала кошелек, чтобы все это купить, его сильная рука довольно жестко взяла ее за шею.

– Сонька! Я же велел тебе никуда не уходить! Еще раз ослушаешься, накажу.

А глаза у самого смеются и смотрят на нее с такой нежностью, что обещанное наказание сулит только счастье.

На столике уже стоят две кружки с глинтвейном, рядом жареные каштаны и миндаль. ОН чистит каштаны и кладет прямо ей в рот. Господи, как вкусно! Горячее вино разливается во рту, и тут он начинает ее целовать. Она отдает ему капельку вина, и картина полувековой давности, как в кино, мгновенно и одновременно всплывает в их памяти и накладывается на происходящее сейчас, в это мгновение. И им опять 25 и 30.

– Соня, что происходит? Что ты со мной сделала? Ты – ведьма.

И снова целует ее в губы бесконечно, нежно, держа двумя руками ее лицо. И она, почти потеряв сознание, шепчет: «В жизни столько не целовалась. На нас все смотрят. Это ничего?»

– Никто на нас не смотрит. Все заняты своим праздником. Им не до нас. Пошли. Куда ты хочешь? Может быть, зайдем в церковь?

– Откуда ты знаешь, что именно туда я хочу?

– Я все про тебя знаю, потому что люблю. Идем.

В церкви Соня теперь уже привычно ставит свечи и тем дорогим и любимым, кто ушел, и тем близким, живущим с ней в ее мире, и, конечно, просит у Богородицы здоровья для НЕГО и… любви. Он, как обычно, деликатно отходит в сторону, терпеливо ждет и, конечно, все понимает с полуслова, полувзгляда, полувздоха. Он ведь умный, как черт.

Они выходят из церкви умиротворенные и счастливые.

– Пойдем, погуляем вон по той маленькой улочке. Там так красиво.

– Это улица самых дорогих магазинов. Почему ты ее выбрала?

– Мы не будем ничего покупать, только посмотрим. Хорошо?

– Хорошо, хорошо. Все, что захочешь.

* * *

Рождественские витрины дорогих магазинов сказочно красивы. На выставленных в окнах товарах цены не указаны. Наверное, они бесценны. Интересно, кто это все покупает? Кто может позволить себе носить все это великолепие? Соне кажется, что она никогда бы не осмелилась примерить на себя что-нибудь из увиденных вещей. И куда это носить? Представить себе невозможно, сколько это стоит. Но красиво очень. Ты зритель, ты в театре, или на выставке, тебе показывают абстрактную красоту. Но красоту.

Они идут мимо обувного магазина. Соня останавливается.

– Можно я на минуту зайду? Я быстро, только посмотрю.

– Конечно, иди. Я тебя на улице подожду. Не люблю магазины. Не спеши. Получи удовольствие.

Соня быстро пробегает мимо полок с невиданной обувью на высоченных каблуках и платформах, мельком осматривает сапоги, которые никогда бы сама не надела, и вдруг останавливается как вкопанная перед парой лаковых, остроносых, на небольшом каблучке то ли туфелек, то ли сапожек. Берет в руки и видит дважды перечеркнутую цену. Новая цена совсем приемлемая. К ней подходит красивый средних лет итальянец, владелец магазина, и с улыбкой предлагает примерить.

– Да. Спасибо. 36-й размер. Одну минуту. Я сейчас.

И бежит за НИМ.

– Пойдем со мной. Посмотри, что я нашла.

ОН неторопливо проходит по магазину и тоже останавливается перед той же полкой.

– Эти?

– Откуда ты знаешь?

– Я тебя знаю.

Хозяин приносит туфли, опускается на колено и сам надевает на ноги Соне. Весь магазин наблюдает эту сцену, особенно заинтересованно смотрят продавщицы, побросав своих клиентов. Туфельки для Золушки. Очень красиво сидят на Сониных ногах, как будто сшиты специально для нее.

– Берем?

– Еще бы! Конечно. Немедленно.

Им упаковывают покупку в красивый пакет, вручают Соне, и она на глазах у изумленной публики приподнимается на цыпочках и целует ЕГО. Итальянец, который так и стоит на одном колене, заворожено наблюдая за происходящим, весело, заразительно смеется.

– Grazie, сеньор. Arrivederci.

– Prego, сеньора. Arrivederci.

И что-то такое говорит по-немецки вслед, что ОН оборачивается, тоже смеется и, обняв Соню за плечи, выводит ее из магазина.

– Что он сказал?

– Что ты – уродина.

– Он прав.

– Конечно. Но я обожаю уродин.

И целует, удерживая ее лицо одной рукой. В другой – туфельки счастья.

Май 2015. Деревня

Соня лежит на спине на мокрой траве. В небе ни облачка, солнечные блики играют с только что распустившимися листьями, заглядывают в окна дома, скачут по крыше автомобиля, прыгают по Сониным рукам, ногам, весело пляшут на ресницах, мокрых от слез. В левом плече – непереносимая боль. Соня не любит плакать, но сейчас слезы текут по щекам, застилают глаза, и смахнуть их нет никакой возможности.

– Сонечка, почему ты лежишь на мокрой земле, почему плачешь? Тебе больно? Где болит?

ОН наклонился над ней, осторожно гладит ее лицо, боясь причинить боль.

– Я не знаю. Кажется, упала. Очень болит плечо. А ты как здесь оказался? Ты же совсем в другой стране. Можешь меня поцеловать?

– Потом. Просто понял, что с тобой случилось что-то плохое, вот и все. Давай я помогу тебе подняться и отведу домой. Этот красивый дом – твой? Какое плечо болит?

ОН осторожно поднимает ее, и они медленно идут к дому.

– Где ключи, я открою дверь.

ОН достает ключи из кармана Сониной ветровки и открывает дверь на большую, залитую солнцем веранду.

– Ну, все. Теперь ты сама справишься. Вызови себе скорую помощь. Обязательно.

Как всегда берет обеими руками ее мокрое от слез лицо, целует и легонько подталкивает через порог.

– Иди. Теперь с тобой все будет хорошо.

– А ты? Разве не пойдешь со мной?

Соня оборачивается. Его нет.

– Ты где? Почему не отвечаешь? Ну куда ты пропал? Не уходи!

Соня медленно идет в комнату. Может быть, ОН там? В комнате его тоже нет, его нигде нет. Но ОН же был! Соня видела его, обнимала, разговаривала с ним. В конце концов, он целовал ее! Ну конечно, ОН просто пришел ее спасти в очередной раз, чтобы не было так больно, чтобы она смогла подняться, и сама открыть дверь с висячим замком (пришлось придерживать его лбом), вызвать врача и позвонить сыну, который уже мчится к ней из Москвы.

В больнице районного центра Соне сделали рентгеновский снимок, что само по себе уже было чудом в майские-то праздники. На снимке даже ей было видно – перелом плеча. Веселый немолодой врач сказал, что по-хорошему нужна операция, но это вряд ли, потому что делать ее надо под общим наркозом. «Ну и что?» – спросила Соня. «А то, что, учитывая Ваш возраст, никто не станет брать на себя ответственность. Вы в Москву поедете? И там, я думаю, не сделают». Все это он говорил с приветливой, чуть пьяненькой улыбкой, одновременно прикручивая Сонину руку к телу не раз стираным бинтом. Медсестра ее откровенно жалела, вызвала такси, и Соня поехала в деревню, домой, собираться в Москву.

По дороге заехали в аптеку за болеутоляющими таблетками, и когда подъехали к дому (всего-то шесть километров!), плечо болело так, что Соня с трудом сдерживала слезы, и если бы вдруг появилась луна, Соня, наверное, стала бы на нее выть.

Дома подружка помогла Соне собраться, отключить отопление и воду, закрыть неизвестно на какой срок дом. Всякая надежда пожить в этом раю летом улетучилась сама собой.

К этому времени приехал сын, посадил однорукую маму в машину, и они поехали в Москву. Здоровой рукой Соня грустно помахала завалившемуся забору, который собиралась чинить, уже договорилась с узбеками за большие деньги. Видно, не судьба.

– Сонечка, дорогая моя, все будет хорошо, поверь мне как всегда. Ты сильная, мужественная девочка, и не раз это доказала. Рядом с тобой твой прекрасный сын, и я тоже здесь. Видишь? Чувствуешь мои руки? Я все время с тобой, и очень тебя люблю. Завтра утром позвоню.

Соня с трудом обернулась, чтобы ЕГО увидеть. Пусто. Показалось. Нет, не показалось. ОН здесь, только его не видно почему-то.

– Мам, тебе неудобно сидеть? Хочешь, разложим сиденья, и ты сможешь лечь?

– Нет, спасибо, так сносно, лежать хуже.

* * *

Уже вечером сын отвез Соню в один из лучших медицинских центров, сдал ее с рук на руки двум молоденьким ординаторам и уехал. Мальчики эти замечательные Соне понравились, вежливые, улыбчивые и деловые. Она хорошо понимала молодых людей, потому что всю свою сознательную жизнь преподавала в университете, легко устанавливала с ними контакт, умела пошутить, и незаметно для себя они тоже начинали шутить, уходила напускная важность, и… готово! Мальчики были в полном Сонином распоряжении, слушали ее, раскрыв рот, и делали все, что она хотела.

Пока они, бережно поддерживая, вели Соню из приемного отделения в травматологию, она успела разглядеть роскошный мрамор на полу и стенах, огромные зеркала и дорогие светильники. Соня удивилась: «Зачем это нужно в больнице? Ну, будем надеяться, что уровень медицины соответствует стенам».

Мальчики заковали больную руку в гипсовую повязку, потом повели Соню на рентген, потом передали ее медсестрам, те сделали укол, чтобы поменьше болело, уложили в постель и ушли.

В палате кроме Сони лежала женщина лет 60-ти и постанывала от боли в прооперированной ноге. Утром познакомились. Слава Богу, милая эта женщина ни о чем не спрашивала, деликатно предложила помощь, хотя сама с трудом поднималась на кровати. Пришла хорошенькая сестричка с термометрами, сделала обезболивающий укол и на вопрос Сони, когда к ней придет врач, пояснила, что сейчас праздники, врачей нет, только дежурный, которого в случае чего можно позвать.

Рука болела нестерпимо, и Соня, осознав случившееся, поняла, что все планы рухнули, она не поедет к нему, как собиралась в июне, и от этого почувствовала себя глубоко несчастной.

«Не смей реветь. Может быть, еще не все потеряно, возьми себя в руки», – жестко сказала она, глядя на себя в зеркало, – «Страшна, как смертный грех. Интересно, какой? Будешь плакать – еще страшнее станешь». Испытанный способ сказать себе (лучше с применением неформальной лексики), что она о себе думает, на этот раз результатов не дал, успокоиться не получилось, но и заплакать Соня не успела, потому что зазвонил мобильный телефон, и она услышала ЕГО взволнованный голос.

– Сонечка, ты где? У тебя не включен скайп. Я хочу тебя увидеть.

– Я в больнице.

– Как в больнице? Что случилось?

– Ты же знаешь, я руку сломала.

– Да, откуда я могу это знать!? Как это произошло, когда, где?

– Но ты же сам помог мне встать и открыть дверь. Куда ты потом исчез?

Некоторое время ОН глухо молчал.

– Ты все-таки расскажи еще раз, как это произошло, в каком месте перелом. Ты в хорошей больнице?

– Ну, зачем я буду рассказывать то, что ты знаешь? Сам видел. Болит очень.

ОН с трудом глубоко вдохнул и попытался ей подыграть, хотя ему было совсем не до шуток. Но, если ей так легче – пусть.

– Сонечка, моя дорогая девочка, держись, ты у нас сильная и отважная. Я, конечно же, рядом с тобой и буду звонить тебе каждый день в это время.

– Хорошо. Только, как же теперь я приеду?

– Не отчаивайся, тебя вылечат, ты обязательно приедешь, и я буду бесконечно тебя целовать, как сейчас. Все будет именно так, я уверен. Обнимаю тебя, моя любимая. До завтра.

ОН долго неподвижно сидел в кресле, тупо смотрел на телефон и видел Сонины большие, страдающие голубые глаза. Лучше бы это все случилось с ним! От того, что он далеко и ничем не может ей помочь, у него сразу заболело сердце и… плечо. Левое. ОН физически ощущал ее боль, и понимал, как дорога ему эта женщина, как близка, и какое большое место занимает в его жизни.

* * *

Два дня Соня промучилась с загипсованной рукой, которая отекла, посинела, и боль в ней не поддавалась воздействию сильных болеутоляющих лекарств. Через два дня, наконец, кончились революционные праздники, и появился молодой, очень симпатичный доктор.

– Софья Владимировна, пойдемте со мной, я сниму Вам гипс.

– Ага. Ошибочка вышла? Я так и думала.

– Да. При таких переломах гипс накладывать нельзя.

– Здорово! Ну, и кто же будет передо мной извиняться?

– Я, наверное.

– Скажите, а у этих замечательных мальчиков, которые так уверенно обрекли меня на мучения, не было возможности посоветоваться с кем-нибудь постарше?

– Была. Но они по молодости и не сомневались в своей правоте, самостоятельные ребята. Простите их, пожалуйста.

– Ну, хорошо. Забыли. А дальше что?

– А дальше Вы пойдете домой и будете продолжать лечение в поликлинике. Операцию делать не будем.

Соня не спросила, на чем основано такое решение, ей и так было понятно, что врачи боятся наркоза, ее возраста из времен Великой французской революции. Она только попросила отдать ей рентгеновский снимок.

– Конечно. А можно узнать, зачем?

– Можно. Хочу показать другим врачам. Например, израильским. Еще одно мнение не помешает, правда?

– Да, я только за.

Снимок в тот же день сын отправил в Израиль и уже вечером позвонил.

– Мам, собирайся. Летишь в Иерусалим, опытный израильский травматолог считает, что необходима операция.

И отправил Соню, как посылку, к другу-врачу, который уже договорился с клиникой и отвез дорогую тетю Сонечку к своим родителям, давним, близким Сониным друзьям.

– Тетя Сонечка, завтра Вы поедете в клинику. Не вздумайте предлагать кому-нибудь деньги.

– А если предложу, что будет?

– Для Вас – в лучшем случае вызовут полицию.

– В Москве, я думаю, вызовут полицию, если денег не дам.

Шутка. Но в каждой шутке есть доля шутки…

* * *

Утром по дороге в больницу она говорила с Ним по телефону.

– Сонечка, ты где?

– В Израиле. Мои друзья везут меня в клинику. Ты должен их помнить. Они тоже из нашей молодости, и вы не раз встречались у нас дома.

– Помню, конечно. Передай им, что я на них надеюсь, и бесконечно благодарен за тебя. Я очень волнуюсь.

– Я слышу. У тебя голос сел. Но, мне кажется, можно уже не так сильно нервничать, я в хороших руках. Может быть, меня оставят в клинике. – Я могу звонить твоим друзьям?

– Да. Записывай телефон. И прошу тебя, не волнуйся так, можешь заболеть.

– Уже заболел. Но я возьму себя в руки, обещаю, а успокоюсь только, когда буду знать, что с тобой все в порядке. Я люблю и жду тебя здоровую или не очень и надеюсь, что это поможет тебе справиться с тем, что предстоит. Завтра утром буду звонить. Целую тебя. Дорогая моя девочка.

* * *

То, что происходило в клинике, Соню, прожившую долгую жизнь в стране, на самом деле не имеющей достойной медицины, поразило. Не успела она войти, как ей уже принесли лекарство: чтобы не было больно. И больно не было. Сделали несколько рентгеновских снимков, и скоро пришел врач. Как потом выяснилось, выдающийся хирург по плечам. Высокий, голубоглазый, ироничный, он сказал, что готов делать операцию, но хотел бы узнать, чего она, Соня, хочет от своей руки.

– Я хочу водить машину, делать себе прическу, жить так, чтобы никого не обременять, и обнимать высоких мужчин.

Доктор внимательно с улыбкой посмотрел на Соню.

– Насколько высоких?

– Как Вы.

– Тогда Вам сейчас сделают компьютерную томографию, и я сообщу о своём решении.

Приветливо улыбнулся и ушел. Пришел часа через полтора и сказал:

– Мы собрали консилиум и, поскольку томография показала, что смещение кости меньше, чем мы думали, решено операцию не делать. Косточка Ваша со временем сама встанет на место. Придется только потрудиться как следует, руку надо разрабатывать, как минимум, месяца два, и тогда высокие мужчины – ваши.

ОН позвонил утром следующего дня.

– Ну, вот и все, моя дорогая. Я счастлив. Будем жить дальше, ты ко мне приедешь и будешь обнимать меня двумя руками. Осталось совсем немного. Очень скоро мы увидимся. Не сомневайся.

Вечером Соня уже летела в Москву.

Москва. Май 2015

Давно я не писала тебе. И напрасно не писала. Эпистолярный жанр всегда удавался мне лучше всего, даже когда я еще и не помышляла о написании чего-то серьезного. У нас с тобой мог бы получиться не самый плохой роман в письмах. Моя подружка, живя в Ашкелоне, собирала улицу и читала вслух мои письма соседям.

Но главное не в этом. Я писала тебе тогда, когда не могла не писать, когда была переполнена нежностью, благодарностью или болью. Как сейчас. В который раз в преддверии нашей встречи я переворачиваю прожитые с тобой страницы, вспоминаю трагические дни, когда мы (нет – ты, не я) уже почти разошлись, и Бог уберег нас от беды. Но всегда вижу наяву наши немыслимо счастливые встречи и рвущие душу расставания, почти не оставляющие надежды на новое свидание. Разве только случится чудо. И оно случается, потому что есть жизнь и смерть, и то, что происходит с нами, смерть отодвигает и делает жизнь удивительной и прекрасной. Но «без расставаний ведь не было б встреч».

Я вполне отдаю себе отчет в том, что ничего я бы так не хотела и все отдала бы, чтобы никогда больше не расставаться, и часто просыпаюсь среди ночи от того, что ты рядом. Скоро ты будешь держать меня так крепко, как только ты один и умеешь. Голова начинает кружиться, когда я представляю себя в твоих руках. И каждый раз не устаю поражаться этому чуду. Не бывает таких острых ощущений у пожилых людей, не бывает такой нежности. Если бы это можно было рассказать, никто бы не поверил. Все уверены: этого не может быть. И только мы с тобой знаем: это есть. Непостижимо, невероятно!

Все мои беды, сломанная рука, бесконечные бронхиты не стоят ничего по сравнению с нашим чудом. Я знаю, что у тебя не было тяжелых депрессивных состояний, и это тоже из разряда чудес. Осталось немного времени до нашей встречи, надо нам с тобой постараться медленно торопиться, чтобы ничего с нами не случилось.

Сегодня прибегала Меха, девочка, которая помогает мне по дому. Уходя, она всегда говорит: «Берегите себя». Я спросила, что это значит. «Это значит: не натворите чего-нибудь».

Не натвори ничего, даже легкого насморка. Скоро, скоро я приеду, и мы будем очень счастливы. Как всегда.

Обнимаю тебя, целую, и… надеюсь.

* * *

Теперь Соня знала наверное: она едет к нему! С двумя руками, или с одной, но едет! И как всегда, это все изменило: настроение, общение с людьми, выбор одежды и макияжа, продолжительность сна и бодрствования, даже голос интонационно стал другим. Радость – вот что определяло теперь Сонину жизнь. Юмор, так свойственный Соне, засверкал новыми гранями, глаза опять зажглись, и Соня вновь ловила на себе восхищенные взгляды и выслушивала комплименты, как от мужчин, так и от женщин.

Такое внутреннее свечение случается каждый раз, когда она едет к нему, и гаснет, как лампочка, в день расставания. Думать о расставании Соня себе запретила, и начала потихоньку одной рукой подбирать гардероб для поездки. Она делала это с особой тщательностью, для нее было не просто важно, во что и как она будет одета, а очень важно. Соня должна была быть уверена, что нравится ему, и то, как она будет выглядеть, занимало не последнее место в предстоящем им коротком, непереносимо счастливом, трагически радостном, наполненном любовью и счастьем кусочке жизни.

Москва. Конец мая. 2015

Ты часто спрашиваешь: «Что ты сейчас пишешь?» А я всегда затрудняюсь с ответом, не потому, что не пишу, а потому, что: «Да, говорите о любви, все остальное – преступленье». Вот, и я ни о чем другом не могу говорить и, тем более, писать. Я уже знаю по тому, как читают мои книжки: страницы про любовь – взахлеб, на одном дыхании. Все. Даже мои строгие критики и недоброжелатели.

Вообще-то, мне очень хочется писать, это такое наслаждение! Я поняла про себя: я пишу сердцем, и только, когда оно наполнено, получаются удивительные строчки о любви: к тебе, к Жене, к сыну, к внукам, к небу, к солнцу, траве, к добру, вообще, к людям. Хорошо это или плохо? Я думаю, прекрасно! Человек должен по жизни делать то, что умеет.

Мне надо перестать сокрушаться из-за односторонности моего дарования. Я пришла в этот мир для любви и научилась любить, как немногие. Теперь неожиданно выяснилось, что я еще могу и рассказать об этом. Значит, это мое предназначение, и именно это я должна делать и дарить тем, кто захочет получать такие подарки.

Главный редактор одного серьезного журнала спрашивал меня, почему так поздно начала писать. У меня долго не было ответа, а сейчас я думаю: я была очень счастлива с Женей именно потому, что он понимал меня и очень любил, как теперь понимаешь и любишь меня ты. Тогда, все 40 лет потребности писать об этом не было, с ним не могло быть иначе, казалось повседневностью. Зачем писать о каждом дне прожитой в любви жизни?! Все разумелось само собой.

И только когда его не стало, и моя жизнь кончилась, ты пришел меня спасти. Как чудо, как подарок с небес! Здесь и пришло понимание: о чуде надо рассказать хорошо, или не очень, но обязательно рассказать. То, что у меня получается неплохо – еще одно чудо, и этим я обязана тебе, и только тебе. Невозможно переоценить то, что ты сделал для меня, для нас.

Молю Бога о том, чтобы он дал тебе силы, долгую жизнь и здоровье для исполнения твоей неожиданной миссии – любить, ждать, не устать, не сломаться. Я верю в нас. От нас теперь зависит, как долго мы проживем, как будем жить, что у нас впереди и сколько.

Не пугайся, все получится само собой. Мне кажется, ты тоже принял, понял, и почувствовал нас не меньше, чем я. Иначе и быть не могло.

Я очень люблю тебя, мое спасение. Очень. Наверное, об этом даже необязательно говорить. Но, какое наслаждение повторять вновь и вновь: я тебя люблю.

И я себе говорю – ни в чем себе не отказывай, если можешь.

До встречи, мой любимый, теперь уже до скорой.

Июль 2015. Мюнхен

Знакомый, почти родной аэропорт. Знакомая картина: опять два очень немолодых человека долго стоят, обнявшись, неотрывно, молча, смотрят друг другу в глаза, почти не дыша, чтобы запомнить, сохранить, продлить эти долгожданные минуты. Как всегда! Как три года, как полгода, как пятьдесят лет назад!

Также молча, наконец, разжимают объятия, Он кладет руку ей на шею и ведет к стоянке такси. Они садятся в машину, ОН называет шоферу адрес, поворачивается к ней и берет в руки ее лицо…

– Я смотрю, ты – молодец, обнимала меня двумя руками. Ну, почти. Болит?

– Ничего у меня не может болеть, когда я с тобой.

– Рассказывай.

– Не сейчас. Потом, когда приедем. Хочу просто смотреть на тебя. Хорошо выглядишь, помолодел.

– Я старался. Очень ждал, очень соскучился.

– Куда мы едем?

– Верочка сняла тебе квартирку в центре города, на берегу реки.

– Ты видел?

– Нет, но я Вере доверяю. Да, это и не так важно, нам с тобой везде хорошо. Так?

Они выходят из такси, находят дом и звонят в квартиру, где ждет хозяйка, чтобы передать им ключи.

Долго никто не отвечает и, наконец, грубый голос, принадлежащий не то женщине, не то мужчине, говорит: «Я работаю. Не мешайте мне». – Ты уверен? Нам сюда?

– Вроде, сюда. Сейчас проверим. Да, все верно.

И еще раз долго жмет на звонок. Тот же бесполый голос раздраженно повторяет, что «она» работает. Тут Он взрывается, довольно резко требует их впустить и объясняет, что: «Мы стоим с чемоданами, и только что с самолета». После недовольного бормотания дверь, наконец, открывается, они поднимаются на 5-й этаж, и перед ними вырастает непомерной высоты фигура, не помещающаяся в дверном проеме.

– Здравствуйте, фрау…

А это «Оно», стоящее по диагонали в дверях, действительно, «фрау», как в договоре написано? Что-то не очень похоже. Огромного роста, в брюках, кедах огромного размера, наверное, в полторы ступни большого мужчины, с длинными до плеч волосами, говорит басом: «Вы должны были приехать после 16-ти часов. Имею полное право не пустить, но проходите, раз приехали. Вот ваша комната, вторая комната – моя, я здесь днем работаю, а вечером ухожу и ночую у своего друга».

– Значит, мы будем жить вместе?

– Да. Вас что-то не устраивает?

– Конечно, не устраивает. Я надеялась жить здесь в гордом одиночестве.

– Не получится. Это моя квартира, и я в ней живу.

– Дайте мне, пожалуйста, ключ от моей комнаты.

– Его нет, эта дверь без замка.

– ?? И вы можете сюда заходить?

– Могу, но не буду, пока Вы не уедете.

И «Оно» недовольно вышло, в два огромных шага преодолело прихожую метров семи длиной, и захлопнуло за собой дверь своей комнаты.

Некоторое время ОН и Соня смотрели друг на друга, потом одновременно расхохотались, но быстро сообразили – не до смеха.

– Я тут не останусь. Оно меня изнасилует, может быть, ему нравятся хорошенькие старушки.

– Да уж. Я сам тебя здесь не оставлю. Даже не могу обнять мою любимую женщину, которую так долго ждал. Поехали отсюда к нам домой, пообедаем, ты немного отдохнешь, и мы что-нибудь придумаем. Не огорчаемся, не сдаемся, ты приехала, это самое лучшее, что могло с нами случиться. Все остальное преодолимо.

ОН всё же хотел обнять Соню, но посмотрел на дверь без замка и не смог.

– Поехали. Чемодан оставляем, вечером заберем.

* * *

Дома их ждала Аня, вкусно накормила и очень смеялась, когда Соня рассказывала о хозяйке снятой Верочкой квартиры. Соня и сама посмеивалась и заодно вспомнила, как ее маленький внук по поводу некой печальной ситуации сказал: «Полный абхахалисис». Он имел в виду апокалипсис.

– Ну, до апокалипсиса не дошло, а «абхахалисис» полный.

ОН наудачу позвонил в отель, где они были так счастливы на Рождество, и свободный номер нашелся.

* * *

Иди скорей ко мне. Ты только посмотри, у меня совершенно изменился цвет волос, они – золотые!

Соня стоит перед зеркалом в гостиничном номере, в ее светящихся, широко раскрытых голубых глазах – изумление и восторг.

– Да. Действительно, золотые. А в Москве они другие?

– Ну, да. Совсем другие. Золотыми они бывают только здесь, с тобой.

– Ты – моя золотая головка.

ОН обнимает ее, целует, ворошит волосы, на самом деле, сверкающие золотом, смеется, берет за плечи и …

Начинается та самая, трагически счастливая, очень короткая и очень длинная неделя любви. Может быть – последняя.

А вдруг – нет?! А вдруг, Бог еще когда-нибудь позволит им БЫТЬ вместе! Никто не знает. А сейчас …

Вместо эпилога

От автора

Вот уже три года я пишу историю любви. Как и всякая история она должна иметь конец: счастливый или несчастливый, радостный или грустный, светлый или трагический. Должна, но пока не имеет.

Передо мной проходит жизнь двух людей год за годом, день за днем. Они живут в разных странах, их разделяют тысячи километров, они знают друг друга полстолетия и очень много лет не виделись. Их встреча произошла вновь через несколько десятилетий, и все, что случилось с ними потом, описано в этой книге.

Кто-то может сказать, что история не нова и даже банальна. Сколько похожих сюжетов мы видели в кино и читали в книгах! О трогательной любви пожилых людей писали знаменитые писатели и создавали фильмы великие режиссеры.

Это Уолту Уитмену принадлежит мысль о том, что ничего не исчезает навсегда, ничего не пропадает, если это однажды случилось. Даже увядающее тело и остывающая душа обязательно воспламенятся вновь. И все начнется сначала.

Но, я думаю, что каждая история любви – единственная в своем роде. И неважно, рассказана она о молодых или не очень. Важно, как она рассказана, трогает рассказ сердца и души, или оставляет равнодушными.

Перечитывая написанное, я вдруг поняла: то, о чем я пишу, хотят все девочки, а я пишу про бабушек. Получается: этого хотят все. Как тут не вспомнить Александра Сергеевича – «Любви все возрасты покорны».

Так вот, возвращаясь к концу моей истории, прихожу к выводу: нет и не может быть конца у большой любви.

А что же делать с героями, прекрасными и совсем немолодыми? Не могут же они жить вечно!

Могут. Могут жить так долго, как долго в их сердцах будет жить любовь. Жизнь подарила им счастье любить на склоне лет, отодвигая смерть, облегчая болезни, превращая оставшееся, отведенное им на этой земле время – в праздник.

Я решила: это будет книга с открытым концом. Может быть, время от времени я буду возвращаться к моим героям и рассказывать о том, что с ними происходит. Я хочу, чтобы они жили долго и счастливо.

Вот и все пока.

* * *

 
В огромном разобщении людей
Одна любовь кричит о единенье,
И потому мы благодарны ей!
Благодаренье ей! Благодаренье!
Мы – бедные земные существа,
Нас разделяют классы, расы, мненья,
За то, что возвращает нам права,
Благодаренье ей! Благодаренье!
 
 
Пусть робкая – пускай на миг, на час,
До первых слов, до первого сомненья,
За то, что не разъединяет нас —
Благодаренье ей, благодаренье!
 
 
Так волю убегающих планет
Всемирное смиряет тяготенье.
За то, что дарит нам блаженный свет —
Благодаренье ей, благодаренье!
 

Давид Самойлов

Ваша Лена Добужинская

Москва, 2015

Всё приходит вовремя для тех, Кто умеет ждать.