Read the book: «Мой драгоценный враг»

Font::

Глава 1. В плену у Лукреция

Первым вернулся вкус. Медный, густой, будто я держала во рту старую монету. Потом — колени: паркет под ними холодный, с тёмной щелью между планками, и в щели застряла крошка. Я смотрела на эту крошку секунды две, прежде чем дошло: я стою на коленях, руки за спиной, и верёвка.

От запястий к лодыжкам. Коротко. Стоило податься вперёд — канаты впивались в кожу и тянули назад, к пяткам, выгибая спину. Дышать получалось. Думать почти.

Я потянулась внутрь, туда, где всегда сидит моя сила - тёмная, тёплая, привычная, как вода, набранная за минуту до твоего прихода. Рука прошла в пустоту. Будто в кармане, который аккуратно вырезали из подкладки, оставив ровную дырку.

Ладно. Значит, это происходит на самом деле. Во сне у меня была бы магия.

Комната оказалась незнакомой. Съёмная халупа в двух кварталах от кампуса, я такие видела сотни раз: окно во двор, абажур из дешёвого магазина, радиатор щёлкает через каждые полторы минуты. Слишком светло для вечера. У белых магов всегда так. Одна лампочка на сорок ватт, а свет лежит на полу ровно, будто его кто-то разлил и забыл вытереть.

Лука сидел на диване, закинув ногу на ногу, как будто ждал стоматолога.

Рубашка белая, рукава закатаны до локтя. На подлокотнике кружка — чай остыл, на дне размок пакетик, нитка свисает через край. Под диваном кроссовки, один носком в стену.

— О, проснулась, — сказал он ровно. — А я уже думал, что переборщил.

Я попробовала поработать голосом. Вышло через ткань:

— Что ты мне сделал?

Первый вопрос, который вылез. Ни «где я», ни «зачем».

Он не спешил. Наклонился вперёд, взял что-то с журнального столика — маленький пластиковый пульт, две кнопки, красная и зелёная. Такие продаются в наборах с радиоуправляемыми машинками. Пластик в мелких царапинах, угол стёрт.

— Видишь этот пульт?

— Вижу.

— Я ввёл тебе микрочипы, которые приносят невероятную боль

За ухом саднило, будто там что-то впилось. Это место, где, возможно, был введён чип. Чипы запрещены, так как считаются незаконными. Но как ему удалось достать подобное? Особенно учитывая, что он белый маг.

— Если нажму на красную кнопку — ты почувствуешь сильную головную боль.

— Зачем?

— Если хочешь знать зачем — чтобы ты меня слушала. И была моей игрушкой.

Я ждала смеха. Или шагов в коридоре. Или хоть чего-нибудь, что вернёт это в нормальный мир, где мы с ним девять лет грызёмся, и это всегда кончается одинаково: кто первым выйдет из аудитории, не оборачиваясь.

Он усмехнулся криво, провёл большим пальцем по красной кнопке. Медленно, будто пробуя на ощупь.

— В чём дело? В том, что ты слишком долго играла в независимую.

Он поднялся с дивана, подошёл вплотную и навис. Мне пришлось смотреть вверх, и это оказалось хуже всего остального: шея затекла, а он стоял и молчал, и молчание у него было устроено как пауза в чужой речи, куда нельзя вставить слово.

— Прекрати хмуриться. Это только ускорит процесс.

— Я не хмурюсь, — сказала я. — От этого морщины.

Он тихо усмехнулся, наклонился и взял меня за подбородок. Двумя пальцами, легко, будто проверяя, не горячий ли лоб.

— Морщины? Серьёзно? Ты сейчас связана на полу, а переживаешь за лицо.

— Конечно. Я же девушка, идиот.

Слово вышло раньше, чем я успела его взвесить.

Он отпустил мой подбородок. Убрал руку и остался стоять так же близко, и вот эта пустота на щеке сказала мне всё. За секунду до того, как он нажал.

Боль началась под затылком, там, где был чип, и пошла вперёд, за глаза. Открыть их стало невозможно. Я услышала свой голос со стороны — короткий, горловой, каким не говорят, а мычат, уткнувшись в подушку.

— Что ты сказала? — спросил он. — Повтори-ка это.

— Прекрати.

Он опустил пульт. Боль ушла сразу, оставив тяжёлое дыхание и медь во рту, ещё гуще прежнего.

— Прекрати? — он склонил голову набок. — А если я не хочу?

— Ты что, садист?

Он смотрел на меня долго. Потом опустился на одно колено. Прямо там, на паркет, рядом с крошкой в щели, и его лицо оказалось на моём уровне — второй раз за вечер. Первый был в девятом классе, на районном турнире: я выбила его из сетки, а он лежал на матах и смотрел в потолок ровно, без злости. Как будто откладывал.

— Садист? — сказал он. — Возможно. Только для тех, кто заставляет меня это доказывать.

И вот тут что-то во мне сдвинулось. Не от боли — боль прошла. От того, как он это сказал. Спокойно. Как человек, который не собирается ни оправдываться, ни объясняться.

Девять лет. Девять лет я знала про себя одну вещь и ни разу не произнесла её вслух. В шестнадцать я читала про такое в интернете, в семнадцать закрывала вкладки и стирала историю, в девятнадцать научилась не искать. Это было устроено просто: я могла признаться себе в чём угодно, кроме этого, потому что это шло вразрез со всем, чем я была. Яна, которая первой выходит из аудитории. Яна, которая не просит. Яна, которую нельзя заставить.

— Если бы я знала раньше, — сказала я, — то предложила бы кое-что.

Он приподнял бровь.

— Предложила бы? Выкладывай. Я слушаю.

Палец снова лёг на пластик, на этот раз на зелёную кнопку. Провёл по ней. Потом он убрал пульт в карман брюк — и это вышло хуже, чем когда он держал его на виду: теперь кнопок не было видно вообще, и приходилось верить ему на слово.

Я отвернулась. Уши горели. У меня всегда так: кровь приливает, и я становлюсь красной до шеи, и это видно из другой комнаты. Соврать и не выдать себя я физически не умею.

— Может, сам догадаешься... — сказала я в паркет. — Пожалуйста. Мне стыдно это произносить.

— Стыдно? — он поднялся. — Ну давай, постарайся. Если я угадаю твою жалкую попытку сделки, может быть, я тебя пощажу.

— Но ты же и так всё понял.

— Может быть. Но мне нравится слушать, как ты сама это признаёшь.

Он наклонился ближе. Взгляд ушёл с моих глаз ниже, на губы, и вернулся, и эта пауза в середине сказала больше, чем весь его пульт.

— Ты ведь знаешь, что такое БДСМ, — сказала я. Голос сел на первой же букве.

— Конечно, знаю. — Он провёл пальцем по моей щеке, и я почувствовала, что щека мокрая от пота. — И что же ты мне предлагаешь взамен на твою свободу?

Я собралась. Мне понадобилось на это секунд пять, и я слышала, как в тишине щёлкает радиатор, как он дышит, как во дворе кто-то заводит машину и не может завести, и стартер тянет одну ноту, одну и ту же.

— Мне такое нравится, — сказала я и снова отвернулась.

Он издал тихий смешок, коснулся моего уха — горящего, к которому я всю жизнь прикладывала холодные пальцы, чтобы никто не заметил.

— Нравится? Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас жалкая. И что именно ты готова сделать ради этого пульта?

Я закрыла глаза. Сказать это в глаза было невозможно.

— Хочу, чтобы ты стал моим хозяином.

Прыжок. Слово, которое я не произносила вслух ни разу в жизни — только в голове, по ночам, и всегда после него становилось тихо, как после выключенного телевизора. Я сказала его на полу в чужой съёмной квартире, с верёвкой на запястьях. И мне стало легче. Вот что было хуже всего.

Он замер.

За ту секунду я успела придумать три разных катастрофы. Потом его губы растянулись в довольной улыбке.

— Хозяином? — Он поднял мой подбородок, заставляя смотреть прямо. — Значит, моя гордая соперница готова сдаться мне без боя. Какое разочарование.

И вот это вошло. Не в голову — ниже, туда, где сидит всё стыдное.

— Значит, и для тебя я кажусь странной...

Я отвернулась и стала смотреть на кроссовки под диваном. Внутри что-то село, как села бы на пол сломанная полка. Девять лет вражды — это тоже своего рода отношения, и у меня в них была одна роль: не просить. Держать спину, держать лицо, выходить первой. Он только что сказал вслух, что это была плохая роль.

— Странной? — переспросил он.

Он нахмурился. Пальцы сжали мою руку выше локтя, притянули, и мне пришлось снова поднять голову.

— Нет. Ты просто наконец-то признала свою истинную природу. И мне это очень нравится.

— Но ты разочаровался.

— Разочарован? — Он наклонился так близко, что дыхание обожгло мои губы. — Я лишь разочарован в твоей гордости. Она оказалась чересчур хрупкой. Но то, что скрывалось за ней... это меня полностью устраивает.

— Правда?

— Абсолютная правда.

Он провёл пальцем по моей нижней губе, и голос стал тише:

— А теперь докажи мне это.

— Как доказать?

Он усмехнулся. Провёл ладонью по моей шее, сбоку, где кожа тоньше всего и где я всегда слышу собственный пульс. Достал пульт из кармана и положил себе на колено — плашмя, кнопками вверх, будто предлагал взять. Глупо было думать, что даст.

— Очень просто. Умоляй меня об этом прямо сейчас.

Радиатор щёлкнул. Во дворе наконец завели машину и уехали, и стало совсем тихо.

Я слышала, как в горле собирается слюна. Покашляла бы, но было бы слышно.

— Хозяин...

Сухо. Как будто слово произнёс кто-то другой, стоящий у меня за спиной.

— Возьмите меня. Пожалуйста.

Вы. Впервые за девять лет. Я сама не поняла, как перешла на «вы», и это оказалось самым страшным, что я сделала за весь вечер, — страшнее, чем сказать «хозяин».

Он тихо хмыкнул. Провёл пальцем по моим губам, и я поняла, что облизала их сама, только что, не заметив.

— Убедительно.

Он убрал пульт в карман. Взял мой подбородок — крепко, уже без пробы на температуру.

— Ты больше не моя соперница. Теперь ты только моя послушная вещь.

Взгляд у него потемнел от торжества. Он отпустил мой подбородок и резко потянул за верёвку — узлы пошли вниз один за другим, и канат соскользнул с моих запястий, оставив поперёк кожи две красные полосы и ворсинки волокна.

Кровь вернулась в кисти и принялась колоть иголками. Я тряхнула руками и не удержала — они не слушались, пальцы шли в стороны, как чужие.

— Открой глаза, — шепнул он.

Я и не заметила, что закрыла. Открыла. Он притянул меня за талию, и я оказалась на нём, на колене, слишком близко, так близко, что от его рубашки пахло стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым, своим, знакомым из коридоров универа.

— Давай посмотрим, насколько ты покорна на деле.

Я не отстранилась. Рука легла ему на грудь и остановилась — под ладонью гулко, часто, и это его, это не у меня.

Он усмехнулся, медленно провёл ладонью по моей спине, вверх до лопаток, и прижал к себе.

— Вот так намного лучше, — шепнул он на ухо. — С этого момента ты принадлежишь мне.

И всё.

Я стояла на коленях на холодном паркете, босиком, с горящими запястьями, уткнувшись лицом в чужую белую рубашку, и понимала, что это ещё ничего — это только первая фраза. Что он сейчас сообразит, что я согласилась слишком быстро. Что я уже стою у него на коленях и уже не помню, зачем мне было нужно выходить из своей комнаты.

Всё это было где-то далеко. А близко были только его руки и то, как он молчит после своих слов, и это молчание было тем самым, девятиклассным, отложенным.

— Хочу большего, — сказала я.

Тихо. В рубашку. Но сказала.

Он не ответил.

Пальцы на затылке сжались и тут же разжались. Во дворе прогрелся ещё один двигатель, и свет фар скользнул по потолку, исчезнув. Верёвка, свёрнутая в небрежную восьмёрку, лежала на полу между нами, а в её петле блестела одинокая волосинка.

Я ждала.