Read the book: «Яга и дьявол 1. Сделка»

© 2024 Layla Fae Original title (English): Devil's Deal

First published in English: June 21, 2024

© ООО «РОСМЭН», 2026

Если кто-нибудь сказал тебе, что в твоей жизни нужен свет, позволь мне поправить его. Тебе нужна тьма – такая, которая вытрахает из тебя все святое.

Триггеры

Пожалуйста, имейте в виду: это роман в жанре темного фэнтези с романтической линией. Здесь нет места безопасности: и сами романтические отношения, и мир в целом полны мрачной, пугающей эстетики. В этой книге очень много триггерных моментов. Чтобы ознакомиться с полным, без купюр списком триггеров, пожалуйста, посетите мой сайт www.laylafae.com. Берегите себя!

Фольклор

Хотя эта книга и основана на славянских мифах и фольклоре, она не является их абсолютно точным отражением. Для меня на первом месте всегда стоят сюжет и персонажи, к тому же единой, общепринятой версии славянской мифологии не существует. У каждого мифа есть множество вариаций.

И, разумеется, боги неминуемо преображаются, когда превращаешь их в книжных героев. Мифологические божества и существа зачастую плоски и одномерны. Я не могла позволить им остаться такими.

Тем не менее, готовясь к написанию серии «Яга и дьявол», я провела исследование. Чтобы увидеть список использованных источников, загляните в библиографию в конце. Все мои источники – на польском языке.

Это художественное произведение

Все персонажи, локации, события, философия, онтология и метафизика мира, а также прочие элементы этой книги являются вымышленными. Представленный мир не копирует какое-либо существующее место или историческую эпоху. Это фантастический роман.

Мнения и суждения, высказанные персонажами, не отражают мнений и суждений автора.

Сюжетная арка

Это первая книга в серии. Хотя сюжетная арка данной книги завершена, сама история далека от окончания.

Указатель мира (Лор)

Персонажи

Велес

Брат Перуна и сотворец мира. Король Нави, владыка мертвых и магии. Был изгнан своим братом и на долгие века прикован цепями у корней Великого Древа из-за соперничества братьев за власть и жену Перуна, Мокошь.

Висла

Одна из самых могущественных русалок. В ее честь названа самая длинная река в Польше.

Дажьбог

Бог солнца, сотворенный Сварогом – божественным кузнецом, который работает в кузнице Перуна. Носит золотой щит, приносящий свет в мир смертных. Иногда имя Дажьбога используется для обозначения солнца.

Дьябел

Одно из имен дьявола. Как и все имена дьявола, считается проклятием и дурной приметой.

Жрец

Славянский служитель религиозного культа, всегда мужчина. Гадает по внутренностям, возносит молитвы богам и помогает решать проблемы сверхъестественного характера. Обычно соблюдает обет безбрачия.

Мокошь

Богиня жизни и плодородия, Мать сыра земля, жена Перуна. Женщины, особенно будущие матери, молятся ей, прося благословения.

Ния

Богиня смерти, также называемая Матерью Последнего Вздоха и Матерью Навок. Обитает в Нави и командует армиями Велеса. В мире смертных проводит души умерших детей в Навь.

Перун

Бог грома, правитель Славы и мира смертных, брат Велеса. Вместе с Велесом сотворил мир. Обитает в ветвях Великого Древа в Вырии. Самый могущественный из богов.

Род

Бог, который направляет души в Вырий после смерти, сын Велеса и Мокоши.

Рожаницы

Сестры-тройняшки, дочери Рода и Мокоши. Из-за своего кровосмесительного происхождения были изгнаны Перуном в Навь. После освобождения Перун поручил им отмечать судьбу каждого новорожденного ребенка на его лбу.

Сварог

Сын Перуна, рожденный из огня. Он божественный кузнец, работающий в кузнице Перуна.

Стрибог

Бог ветра, сын Перуна и Мокоши.

Шатан

Еще одно имя дьявола.

Шептуха (знахарка)

Тип целительницы и повитухи, всегда женщина. Готовит травяные снадобья, проводит хирургические операции и принимает роды.

Хорс

Бог луны, сын Велеса. Был сотворен из вод вечной реки в Нави. Иногда его имя используется для обозначения луны, например: «Хорс высоко в небе»¹.

Ютренка

Богиня зари, дочь Мокоши и Дажьбога. Каждый день она открывает врата Вырия и провожает своего отца в ежедневное странствие по небу.

Места, праздники и существа

Бес

Одно из имен дьявола, а также распространенное понятие, обозначающее любое сверхъестественное злое существо.

Вила

Бес, являющийся в образе прекрасной молодой женщины. Соблазняет мужчин и убивает их после соития.

Вырий

Мифическая земля, где обитает Перун со своими богами. В центре Вырия растет Великое Древо.

Деды (Дзяды)

Ночь мертвых, которая отмечается в конце октября. В эту ночь люди оставляют подношения в виде еды, чтобы привлечь души умерших из Нави, проводят обряды и читают молитвы, помогающие живым попрощаться с ушедшими близкими.

Домовой

Домашний дух, который заботится о хозяйстве и домашних животных в ответ на подношения еды.

Змора

Бес, который приходит среди ночи и садится на грудь своей жертве. Говорят, что его насылает другой человек из ненависти или зависти.

Клобук

Сверхъестественное существо, похожее на крупную черную птицу. Если пригласить его к себе в дом и хорошо кормить, он будет воровать у соседей, чтобы обеспечивать своего хозяина.

Кобольд

Сверхъестественное существо, обитающее в лесах и похожее на маленького черного медведя. Может нападать на смертных, если его спровоцировать или если он голоден.

Купала

Славянский праздник летнего солнцестояния, один из главных славянских народных праздников. Купальские гуляния включают брачные и плодородные обряды и игры.

Лихо

Сверхъестественное существо, обитающее в лесах, которое традиционно винят в любой неудаче. В языке может использоваться во фразе «Лихо знает», что означает «никто не знает», или как проклятие: «Лихо тебя возьми».

Мамуна

Разновидность диких человекоподобных существ. Мамуна крадет человеческие души и похищает новорожденных детей.

Навка

Душа умершего ребенка, принимающая облик маленькой черной птицы.

Навь

Мифическая земля мертвых, владения Велеса. Народные сказания описывают ее как подземный мир туннелей и пещер, населенный душами умерших, драконами и другими мифическими существами. Говорят, она ужасна и прекрасна одновременно.

Полудница

Тип беса, получившегося из души молодой женщины, которая умерла ужасной смертью или совершила тяжкое преступление. Полудница бродит по полям летом, насылая на работников тепловой удар.

Русалка

Водяная нимфа, которая соблазняет смертных, топит их и питается их жизненной силой. Русалка может оборачиваться прекрасной смертной женщиной. В своем истинном обличье покрыта чешуей.

Слава

Мифическая земля, населенная всеми существами из славянского фольклора. Земля Слава включает Вырий и Навь, и обычные смертные не могут войти туда, пока не умрут и не будут перенесены в Навь.

Стрига

Бес, получившийся из души нерожденной девочки или молодой женщины. Днем она отдыхает, а ночью охотится на людей, чтобы пить их кровь и есть их внутренности. Стриги известны своими леденящими кровь криками.

Упырь

Славянский вампир. Люди, которые были злыми или умерли в ужасных условиях, могут после смерти превратиться в упырей. Упыри пьют кровь, чтобы выжить. Упыря можно убить, только отрубив ему голову и положив ее между ног в могиле.

Глава 1
Жертва

Я бегу через лес. Уже почти темно, высокий папоротник хлещет по лицу, но у меня нет сил ни вскрикнуть, ни застонать от боли. Каждый вдох обжигает легкие, в животе горит.

Я не знаю, сколько уже бегу.

Знаю только, что спасения нет.

Я хватаюсь за дерево, чтобы резко свернуть влево. Шершавая кора дуба царапает ладонь, соленый пот щиплет рану. «Пожалуйста!» – прошу я, но знаю, что никто не поможет. Каждый насмешливый крик за спиной вызывает у меня прилив ужаса и беспомощности.

– Беги, маленькая чертовка! Скоро все кончится!

Я не могу обернуться. У меня нет шансов. Они старше, легко прыгают через коряги и камни – их ноги длиннее моих. Они хохочут и воют, как волки. Мне страшно до смерти. Сердце уже не может биться быстрее, а ноги – бежать.

Малинник обдирает мне голую руку. Нет сил даже охнуть от боли.

– Беги, беги! Веди нас к своему отцу-чудовищу! – это кричит Дага. Она ближе всех, и голос у нее самый злой.

Меня снова захлестывает паника. Я стараюсь бежать быстрее, но ноги уже почти не слушаются. Мне двенадцать, я быстрая и сильная для своих лет, но как мне обогнать четырнадцатилетнюю девушку, которая каждый день ест досыта?

Я дышу со свистом, словно вместо легких у меня кузнечные мехи. Отец Даги – деревенский кузнец. Когда моя мать пошла к нему чинить серп, он назвал цену вдвое выше обычной. И она молча, низко опустив голову, заплатила.

Но это было несколько лун тому назад. Сейчас осень. Поздняя осень, когда по ночам траву покрывает иней. Сегодня прохладно, но я не чувствую холода – все тело горит от бега.

– Я до тебя доберусь, бесово отродье!

Это Яромир, ухажер Даги. Ему шестнадцать, и он самый старший из трех моих преследователей. Он подмастерье в кузнице, а его родителям принадлежит самое большое поле в деревне.

Яромир мог бы поймать меня раньше всех, но он любит помучить. Прошлой осенью он связал меня и спустил в старый колодец, которым почти никто уже не пользовался. Я долго висела там на веревке, по пояс в воде, и дрожала от холода. Мать нашла меня только вечером.

Он мог бросить меня в реку, в стремнину, но это была бы слишком быстрая смерть.

Кажется, тогда он не хотел меня убивать. Хотел просто помучить.

– Дьявол тебя не спасет, ведьма!

В груди горит так, что хочется кашлять. Каждый вдох – пытка. Я знаю, что мне конец. Раньше они издевались надо мной просто так, ради забавы. Тоже называли ведьмой, но не по-настоящему. Не как сейчас.

Я не дитя дьявола. Все знают, что мой отец, Ратко, был никчемным бродячим музыкантом. Он ушел, когда я только родилась, а через два года вернулся совсем больной, прожил у мамы всего неделю и умер. Так мне Весна рассказала, я была маленькая и сама ничего не помню.

Все знают, кто мой отец, и все равно зовут бесовым отродьем и ведьмой. У меня волосы рыжие, как закат, и люди шепчутся, что я дочь Велеса, владыки подземного мира. Как бы мне хотелось объяснить им, что это ужасно глупо!

Велес – владыка ночи, волосы у него черные как вороново крыло, а глаза как черные ямы. Кожа белая от жизни под землей, у корней Великого Дуба, а плащ соткан из теней. Я совсем на него не похожа.

Свои волосы я унаследовала от настоящего отца. Хотя грива Ратко была каштановой, мать говорит, что в его бороде встречались рыжие прядки. Лицом я похожа на маму, кожа золотистая от солнца, в веснушках, щеки круглые и румяные, как яблоки. Но сейчас дело не в волосах.

Все вокруг внезапно покачнулось, и я с ужасом понимаю, что теряю равновесие. Спотыкаюсь о торчащий корень, мир темнеет и переворачивается, руки растопырены в стороны. Если бы только ухватиться за что-то, за что угодно, чтобы устоять…

Я и за руку самого дьявола ухватилась бы.

Потому что, хоть это и бессмысленно, я все еще борюсь. Пока я бегу, есть надежда. Но если упаду…

Я хватаюсь за низко нависающую над землей ветку и удерживаюсь. Прямо в этот момент за спиной раздается торжествующий вопль Даги, но я срываюсь с места и ныряю в заросли папоротника выше моего роста. Она рычит от злости, но не останавливается.

Я так устала, что кружится голова. Скоро в глазах потемнеет, я упаду и все кончится. На этот раз – навсегда.

Потому что это уже не просто глупые обзывательства и издевки. Мирослав, друг Яромира, принес с собой жертвенный нож. Я знаю, что это значит. Они меня убьют.

Как будто подтверждая мои мысли, Мирослав кричит:

– Твоя кровь смоет проклятие, ведьма!

Я вылетаю из зарослей папоротника и петляю по замшелым камням. Кто-то совсем близко, тяжелое дыхание жжет мне затылок. Еще мгновение – и сильные пальцы схватят меня за косу.

Я рвусь вперед. Если бы я могла остановиться и все объяснить – может, они бы наконец поняли. Но у меня не будет времени говорить. Как только схватят – пустят в ход нож.

Я не хочу умирать. Я этого не заслужила. И пусть они думают иначе, моя смерть не снимет никаких проклятий. Это бессмысленно.

Я не виновата, что на прошлой неделе умерло шесть поросят, а потом сестра Даги родила мертвого сына. Я даже при родах не помогала. Они были трудными, и Весна принимала их одна.

До сегодняшнего дня никто меня ни в чем не обвинял. Обычно люди ходили к жрецу и говорили, что нужно приносить богам жертвы получше. Это его работа – просить для нас милости. Если дохнут поросята и младенцы, люди обычно жалуются ему.

Но этим утром я проснулась с фиолетовым правым глазом. Не синяком под глазом, а самим глазом. Раньше у меня глаза были зеленые, как листья папоротника, и я не знаю, почему один изменил цвет. Я даже не заметила этого, пока мать Даги не увидела меня и не вскрикнула.

Она назвала меня бесовым отродьем. Сказала, что я наконец показала свое истинное лицо. И что я заплачу за то, что наслала проклятие на ее семью.

И уже к вечеру слова превратились в дело.

Теперь старшие дети хотят принести меня в жертву, чтобы вернуть расположение богов. Моя пролитая кровь должна их умилостивить.

А Дага просто хочет утопить в ней свое горе и страх: она потеряла племянника и чуть не потеряла сестру.

– Стой! – Крик Яромира раздается так близко, что я чувствую запах его тяжелого дыхания на ледяном ветру.

Я пытаюсь бежать быстрее, но тело не слушается. Глаза обманывают: земля кажется такой далекой. Словно я высокая-высокая, как верхушки деревьев. Ноги ступают легко, будто камни – это облака. Хотя я еще не умерла, но уже чувствую себя духом.

Я резко сворачиваю, чтобы не упасть в колючий куст, и спохватываюсь слишком поздно. Тело врезается в старый дуб, ствол которого втрое шире меня. Я падаю на спину с жалким всхлипом, и страх сжимает мне внутренности.

Я умру здесь, в этом лесу, под старым дубом. Моя кровь просочится сквозь мох на землю и дальше, вглубь, к корням. Может, это не так уж бессмысленно.

Может, моя жизнь хотя бы напитает дерево. Я очень надеюсь, что мне достанется хотя бы это.

– Не здесь, – хрипит Дага, нависая надо мной. Ее лицо красное от усталости, голубые глаза торжествующе сверкают. – Ее кровь отравит корни.

Я вскрикиваю, когда кто-то хватает меня за лодыжки и дергает, а потом тащит по чему-то острому. Оно впивается мне в спину и разрывает рубаху.

Вот и все. Мое последнее желание и то не сбылось.

– Это не я, – выдавливаю я сквозь боль. Глаза наполняются слезами, я моргаю, чтобы их согнать. – Ребенок… поросята… Не я.

– Не обманешь нас, ведьма, – говорит Мирослав, поднимая нож. Лезвие тускло блестит в сумраке вечернего леса. – Мы, по-твоему, дураки?

Конечно. Но эту мысль уносит потоком ужаса. Яромир бросает меня на маленькой поляне, и я смотрю в фиолетовое небо, расчерченное тонкими темно-серыми облаками.

Спина мокрая. То, что порвало мою рубаху, распороло и кожу.

– Это всего лишь глаза, – жалобно говорю я.

Клянусь Перуном, надо вскочить и спасаться, но тело будто онемело. Я могу пошевелить пальцами, но руку поднять не в силах. Когда погоня началась, солнце еще стояло высоко над горизонтом, а теперь наступает ночь. Долго же я бегала. Неудивительно, что не могу двинуться.

К горлу подкатывает тошнота, я пытаюсь перекатиться на бок, чтобы встать, но бесполезно. Дага хватает меня за руки и прижимает их к земле над моей головой. Я вскрикиваю от боли.

Яромир садится мне на колени, и его красное, потное лицо закрывает темнеющее небо. Он жестоко и мерзко скалится.

Наклоняется ближе, и я чувствую запах его дыхания. Воняет мясом и прокисшим пивом.

– Давно надо было вас выгнать. Твоя жалкая мать и ты – как крысы. Ни на что не годные, только накликаете несчастья на нашу землю. Но старейшины никогда нас не слушали. Тру́сы. Они слишком боятся Весны.

Весна. Моя наставница, которая шепчет и принимает роды. Конечно, все ее боятся. Кто обидит Весну – потом может не дождаться помощи, когда заболеет или когда у него родится ребенок.

– Вам бы тоже надо бояться, – злобно говорю я, потому что знаю, на что способна Весна.

Но вся злость не может перекрыть страх, который холодит меня изнутри. Ноги дрожат под тяжестью Яромира, а его ухмылка от моих слов становится только шире.

Он знает: мне конец.

– Весна тебя здесь не защитит, бесенок.

Я собираю последние силы и плюю ему в лицо. Яромир рычит и с размаху бьет меня тыльной стороной ладони. Голова дергается в сторону.

– Миро, нож! И пусть ей будет больно, – цедит он.

Ну вот и все. Странно, но от неотвратимости смерти страх отступает. Он словно опускается на самое дно колодца, и остается только какое-то сумасшедшее, щекотное чувство. Мои губы растягиваются в улыбку, в груди зарождается смех. Я смотрю на разъяренное лицо Яромира, на свой плевок на его щеке. Потом на Мирослава, который, высоко занеся нож, стоит на коленях рядом.

Он бледный и нерешительный, рука дрожит. Еще бы. Он никогда никого не убивал, а это не так просто, как кажется. Особенно принести в жертву человека, пусть это и угодно богам.

Мирослав должен вспороть мне живот одним плавным движением, и я уже знаю: у него не получится. Я однажды делала так вместе с Весной, и это было трудно. Мы потрошили лису, которая таскала кур из ее курятника. Я до сих пор помню, как поднимался пар от внутренностей, когда я протолкнула нож сквозь шерсть и мышцы.

У Мирослава кишка тонка сделать это как следует. И правда смешно, что я единственная, кто на самом деле умеет резать плоть.

– Чего ждешь? – шипит Яромир, сверля взглядом друга. – Просто сделай это на хрен. Убей ведьму.

Я заливаюсь смехом.

Глава 2
Сожжение

Их лица меняются – вот они злые, потом растерянные, а сейчас испуганные. Я смеюсь так громко, что все тело трясется и живот сводит от смеха. Это безумно и неправильно, но я не могу остановиться. Я смеюсь и смеюсь, пока хватка Даги не слабеет и она не отступает, бледное лицо словно светится в темноте.

Наступила ночь.

– Что с ней? – спрашивает Дага откуда-то сзади.

Она отходит дальше, и Яромир тоже поднимается на ноги, оглядываясь по сторонам.

– Ты призвала его сюда, ведьма? – спрашивает он, сжимая кулаки, а я сворачиваюсь клубочком и все никак не могу перестать безумно смеяться. – Он идет?

Я заставляю себя поднять голову и смотрю на Миро. Он вздрагивает и отползает на руках и заднице. Нож выпадает у него из руки и остается лежать во мху.

Они испугались. Эта мысль пробивается сквозь мое странное состояние, и смех застревает в горле. Я медленно встаю на колени и, глядя на Яромира, с улыбкой поднимаюсь на дрожащие ноги. Это мне дается легко. Мне больше не страшно. Страшно им.

– О да, он идет, – вру я. – Он выпьет вашу кровь и высосет из костей мозг. Он явится, вот увидите.

Изо рта Даги вырывается всхлип, а Миро с писком отползает еще быстрее. Глаза Яромира сужаются.

Я разворачиваюсь и бегу. Он рычит и бросается за мной, на ходу подхватывая нож Миро.

Я не успеваю сделать и десяти шагов, как одна рука обхватывает меня, а вторую Яромир резко и высоко заносит – темный силуэт в ночи – и опускает плавно и точно.

Нож входит в меня чуть ниже пупка и по пути задевает кость. Мгновение ничего не происходит. Мы стоим оба, тяжело дыша. Потом Яромир склоняется надо мной, и тут боль расползается, впивается в кишки, холодная и жгучая одновременно.

– Я раскусил твою ложь, ведьма, – хрипит он.

От него разит гнилью и страхом, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Это так больно. Так невыносимо больно, и теперь надежды нет. Даже если я вырвусь, я умру. Я знаю это по урокам с Весной. Нож в живот – это смерть. Такие раны как следует не очистить. Даже если я не истеку кровью, все равно умру от заразы.

Кусты шуршат, и остальные двое выбегают на поляну. Дага смотрит на меня со страхом и торжеством, а Мирослав выглядит ужасно бледным, словно смертельно болен.

Когда Яромир отступает на шаг, я безвольно опускаюсь на колени. Кровь пока не течет. Потому жертвам и вспарывают животы: чтобы они умирали быстро. Просто воткнуть нож – не сработает.

Я буду умирать долго, очень долго. Если только не вытащу нож.

– Это я должен был сделать, – ноющим тоном говорит Мирослав, а я тяжело моргаю и стараюсь не упасть.

Боль то стихает, то снова бьет в такт сердцу. Дышу я поверхностно и с перебоями.

– Ну, у тебя не вышло. Будешь так тянуть – никогда не станешь жрецом, – хмыкает Яромир. Он хочет, чтобы его голос звучал надменно, но я слышу слабость. И тошноту, которая подступает к горлу.

– Ч-что теперь? – спрашивает Дага. – Она еще жива.

Я пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы заговорить, но в животе взрывается боль. Я морщусь и сдерживаю крик, сжимая кулаки. Это не помогает.

Я просто хочу, чтобы они ушли и я могла спокойно умереть.

– Теперь ждем, – говорит Яромир уже увереннее. – Мы должны убедиться, что она точно умрет и не превратится в упыря.

Я сглатываю и хватаюсь за рукоятку ножа, готовясь выдернуть. Если они не собираются уходить, лучше покончить с этим сейчас. Но мне так страшно. Пока лезвие все еще во мне, я могу надеяться, а как только хлынет кровь – все кончится.

– Я не стану упырем, – тихо говорю я, пытаясь отвлечься от ужаса, чтобы просто сделать это. Просто вытащить нож, прекратить эту боль. – Упырями становятся те, кто совершил великое зло. А я не совершала.

– Почему она еще не умерла? – Дага взвизгивает от страха. – У нее нож в животе! Она должна быть мертва! О Перун, а если она правда дочь дьявола?..

– Заткнись! – рявкает Яромир, зажимая ей рот рукой. – Ночь на дворе. Не смей произносить его имя.

Моя вспотевшая ладонь скользит по рукояти ножа. Мне очень холодно, но резное дерево под пальцами теплое, словно тянет силу прямо из моей крови.

– Я надеюсь, он придет, – шепчу я, сжимая нож сильнее.

В голове мутится. Лес вокруг качается, тени пляшут, будто стая вил проносится между деревьями.

– Но какое имя назвать? Дьявол. Демон. Чарт. Дьябел. Темный властелин…

– Замолчи! – в ярости кричит Яромир, но не приближается.

Думаю, ему страшно. Им всем страшно. Нет ничего лучше ночного леса, чтобы подпитывать твои кошмары. Но я с пяти лет собираю травы при луне с Весной. Темнота меня не пугает.

А вот смерть – пугает. Если я могу призвать дьявола, чтобы он спас меня, клянусь Перуном, я сделаю это.

– Бес. Тень. Владыка тьмы…

– Я сказал, затк… – начинает Яромир, но вскрикивает и умолкает.

Только что вокруг была темнота. Деревья под ясным ночным небом.

И вдруг вспыхнул огонь.

Яркое красное пламя, но это не костер. Это не похоже ни на что, что я видела прежде: огонь странной формы, высоко над землей.

Я вскидываю руку, чтобы прикрыть лицо, но тут же со стоном опускаю. Тело такое слабое и тяжелое, и незачем защищаться. Жа́ра нет.

Это не настоящий огонь.

Рана пульсирует ровным ритмом, все быстрее и быстрее, в такт колотящемуся сердцу.

Я вижу огненную фигуру. Вытянутая, прямоугольная, она выглядит в точности как дверной проем. Пламя бушует в четких границах, ни один всполох не вырывается за пределы. Адское пекло движется и бьется, кажется и плоским, и углубленным одновременно. На миг мне открывается глубина, и это почти похоже на… туннель. Проход.

Что-то такое, что – я внезапно понимаю – ведет из этого места в другое. К священным корням Великого Дуба. Кажется, я призвала дьявола.

Мои мучители кричат и пускаются бежать, но огонь с яростным треском выстреливает из дверного проема. Он превращается в длинные веревки, которые захлестываются вокруг тел, и тонкие петли яркого пламени прижимают руки к бокам, опутывают ноги.

Яромир, Дага и Мирослав кричат и бьются, но нет ни дыма, ни шипения горящей одежды и кожи. Веревки выглядят словно огненные, но не жгут.

Моя рука соскальзывает с рукояти ножа, когда я смотрю в пылающий дверной проем. Ни за что не призналась бы, но мне страшно. Даже боль, кажется, отступает. Поглощенная ужасом, я не могу бежать и слишком боюсь отвести взгляд.

Все, что я могу, – стоять на коленях в холодном мху и смотреть в огненную дверь, ожидая, когда ее создатель выйдет наружу.

Может, это Род, сын Велеса, явился за моей душой? Или Перун пришел наказать меня за то, что я произносила вслух имена дьявола? В конце концов, это огонь. Бог Сварог владеет пламенем, а он служит Перуну.

Я никогда не встречала ни богов, ни бесов. Честно говоря, я не очень-то верила, что боги обращают внимание на нас, смертных. До этого момента. Все, чему учила меня Весна, нахлынуло разом – все знания о божественных землях, Вырии и Нави.

Но как это мне поможет? Я многое знаю о богах, чудовищах и тварях, которые якобы проскальзывают между мирами, но это лишь сказки. Весна никогда не учила меня, как обращаться к богу. Знаю только, что должна поклониться и выказать почтение.

Я и так уже на коленях.

Когда из огненной двери вылетают искры, напоминая, что все это бессмысленно, боль вспыхивает с новой силой. Я скоро умру. Значит, это, должно быть, Род. Это он переносит души в Вырий.

Дага кричит, ее голос жалобный и слабый. Мирослав тихо всхлипывает, а Яромир ревет, пытаясь вырваться из огненных пут. Мне их не жаль, но и радости я не чувствую. У меня нет иллюзий, что меня пощадят. Боги относятся ко всем смертным одинаково.

Или, может, это действительно он. Темное, злое существо с копытами и хвостом, которым матери пугают детей.

Только сам Велес хуже дьявола, но он не владеет огнем.

В центре огненного пекла начинает вырисовываться более темная фигура. Пламя подпрыгивает и жмется к краям, а дверной проем заполняет тень. Я смотрю широко распахнутыми, немигающими глазами в верхнюю часть тени, уверенная, что увижу рога.

Но нет. Очертания круглые, как у человеческой головы. Я опускаю взгляд. Тень сгущается и кружится, и внезапно порог огненной двери переступает нога в красной туфельке.

Я с силой выдыхаю, морщась, когда боль вновь пронзает живот. Копыт нет.

Черные кожаные брюки, красное пальто до бедер. Я медленно поднимаю взгляд выше и замечаю тугой черный корсет, выглядывающий из-под распахнутого пальто. Мои глаза невольно расширяются. Женщина.

Я знаю, что нам нельзя смотреть в глаза богам, если мы когда-нибудь их встретим. Весна вдолбила это мне в голову, но я не могу удержаться. Любопытство заставляет поднять взгляд выше, на волнистые рыжие волосы женщины. Рыжие, как у меня.

Я задыхаюсь от понимания: в ней есть что-то знакомое. Но я не могу точно осознать что. Боль, огонь, крики вокруг заполняют голову хаосом.

Я просто изучаю ее длинную, сильную шею, острый подбородок, округлые щеки, присыпанные веснушками. Губы полные и алые, темные брови – две резкие черты над глазами, которые… которые…

Женщина смотрит мне в лицо, и я перестаю дышать. Ее глаза разного цвета. Прямо как у меня.

Один зеленый, один фиолетовый. Они сверкают в свете огня, ясные и оценивающие. Мгновение спустя гордая улыбка кривит губы женщины.

О Перун! Может, они были правы? Может, я и впрямь дочь дьявола, но дьявол – женщина?

Внезапно она смеется. Это раскатистый, дикий смех, глубокий и жестокий. Он такой громкий, такой властный, что даже крики и всхлипы стихают: мои мучители тоже таращатся на женщину.

Хохот. Она хохочет.

– Нет, малышка, я не твоя мать, – говорит она с усмешкой, приближаясь.

– Тогда кто ты? – невольно вырывается у меня.

Женщина не отвечает и отводит глаза. Холодный взгляд скользит от Даги к Мирославу и останавливается на Яромире. Она скалит зубы и рычит, словно дикий зверь, и парень вздрагивает.

– Я так долго ждала этого, – говорит женщина тихим голосом, который зловеще разносится в холодном воздухе.

Она вскидывает руки высоко над головой, и между деревьями проносится мощный порыв ветра, треплет ее волосы, хлещет меня по лицу. Женщина ухмыляется, выражение лица становится каким-то древним и пугающим, но все, что я чувствую, – это благоговение.

Она могущественна, эта женщина. Могущественнее любого смертного, которого я встречала, и даже большинства богов из сказаний. Она повелевает огнем и ветром – уже двумя стихиями.

Если я выживу, хочу быть такой, как она.

Затем женщина резко взмахивает обеими руками в воздухе, и я понимаю, что она повелевает кое-чем еще.

Мои мучители падают на землю, их тела тут же бледнеют и становятся похожи на рассыпающиеся кучки пепла в форме человека.

Эта женщина повелевает самой смертью.

Ветер стихает. Лес вокруг погружается в жуткую тишину, и я слышу лишь собственное дыхание.

К горлу подкатывает тошнота, и я отворачиваюсь. Такого я никогда не видела, это очень странно. Ни одно человеческое тело не может вот так взять и рассыпаться.

Но когда я смотрю на женщину, то вижу на ее лице широкую, торжествующую улыбку.

– Они даже не сгниют и не удобрят землю, – говорит она с жестоким удовлетворением. – И не попадут в Навь. Их души рассыплются в прах.

Женщина поджимает губы и дует долго, словно на горящую свечу. Я бросаю взгляд на белые тела, и меня мутит, когда они превращаются в пыль и взмывают в воздух, разлетаясь по лесу. Словно дыхание этой женщины – мощный ветер, развеивающий их останки.

Это ужасно, если то, что она сказала, – правда. Лишить души Нави – это суровейшее наказание. Но, несмотря на мой ужас, сердце стучит от благодарности. Она отомстила за меня.

И они это заслужили.

Когда от тел не остается и следа – вся белая пыль унесена в ночь, – взгляд женщины возвращается ко мне.

– Ну и ну. Неужели я и правда была такой перепуганной малышкой? Давай-ка вставай, дай взглянуть на тебя. Ты определенно отличаешься от того, какой я себя помню. Надо же, как многое кажется другим, если смотреть издалека.

Я не могу двигаться, только рот раскрываю от изумления. Что такое она говорит? И все же чувство, что я ее знаю, становится сильнее, когда женщина подходит ближе и садится на корточки передо мной, поднимая руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Ее прикосновение прохладное и нежное.

А глаза – такие же, как мои.

– Я не могу встать, – говорю я, стуча зубами и все еще отказываясь верить в происходящее. Внезапно я понимаю, насколько замерзла и напугана. – Я ранена.

– Ранена? – спрашивает женщина с игривой улыбкой, указывая на мой живот.

Я смотрю вниз. Ножа нет. Нет ни крови, ни боли. Моя рука прижата к животу, но в ткани под ней нет дыры. Словно ничего не произошло.

– Ты исцелила меня, – говорю я, с изумлением поднимая взгляд. – Я не умру?

– Конечно не умрешь, – фыркает она. – Иначе как бы ты выросла и стала мной?

Я смотрю на женщину, наконец принимая сказанное – то, что моя душа уже знает.

Эта женщина – я. Старше, мудрее, могущественнее. И я вернулась сквозь время, чтобы спасти себе жизнь.

– Вставай же, малышка, – говорит взрослая я, протягивает руку и с улыбкой касается моей щеки. – Вставай и живи, чтобы однажды вернуться в этот миг и спасти себя саму.

Глава 3
Маки

Девять лет спустя

Густые тяжелые капли падают в воду. Кружатся, медленно тают. Я смотрю на это и глубоко дышу. Ноги дрожат, а пальцы рук побелели – это я вцепилась в стол, чтобы не упасть.

Кап.

Еще одна алая капля моей крови падает в миску. Такая красная, что почти черная. Растекается, бледнеет по краям, становится прозрачнее – и вот уже слилась с водой.

Вода теперь темно-розовая. Если бы свет упал как надо, смотрелось бы красиво.

Одной рукой я зажимаю нос, другой опираюсь на стол. В голове пульсирует дикая боль. Кап. Кап. Кап. По крайней мере, уже не хлещет, как минуту назад.

Тьма собирается по углам моей хижины. Последние солнечные лучи гаснут на горизонте: Дажьбог отправляется спать – накатался по небу за день, – а люди готовятся к самой короткой ночи в году.

В моей хижине всего одно маленькое окно. Огонь в очаге погас, свечи тоже – когда я творила заклинание. Теперь я едва вижу свое отражение в окровавленной воде. Кожа какая-то мертвенно-бледная. Но, может, это из-за света.

Обычно в это время я открываю дверь, чтобы поймать последние сумерки, но люди заметили бы меня с тропы, а я не могу показывать им свою слабость.

Время между каплями становится все длиннее. Я дышу ртом. Дрожь в ногах потихоньку уходит, но кровь никак не остановится, хоть ты тресни. Я приказываю телу окрепнуть, но оно не слушается. Время на исходе, мне скоро выходить. И я лучше съем горсть земли, чем покажусь людям такой слабой. Даже живот сводит, когда думаю, сколько презрения и насмешек мне придется вынести сегодня ночью.

Чтобы успокоиться, я осматриваю свою хижину и не думаю ни о чем другом. У меня всего одна комната: старый очаг, который вот-вот развалится, вытертый коврик, несколько горшков на старом столе и узкая кровать с матрасом, набитым сеном. Надо мной – старые деревянные балки, которые держат соломенную крышу. Каменные стены надо было побелить еще весной, но у меня не хватило товара, чтобы выменять на известь.

Как и моей матери при жизни, мне заламывают цены втридорога. Большинство деревенских надеются, что мне надоест и я уйду. Но это верная смерть. Там, в глубоких лесах, полно волков, медведей и лихо знает кого еще.

Хуже всего те, о ком рассказывала мне Весна. Они обходят людские поселения стороной, но одиноким путником закусить не прочь. Упыри, оборотни, вилы, стриги, полудницы и прочие – их слишком много, не перечесть. И все мстительные, смертоносные.

Я не могу уйти, даже если ненавижу эту деревню. Поэтому каждый раз, когда кажется ну все, не выдержу, я просто стискиваю зубы и становлюсь жестче.

Я теперь твердая, как дубовая кора. Удивительно, что во мне вообще течет кровь.

В миску больше не капает. Я отпускаю нос и осторожно трогаю его пальцами. Голову потихоньку отпускает – осталась только глухая пульсация в затылке. Ноги почти не дрожат.

Я беру тряпку и смываю кровь с лица, стараясь держать голову прямо. Мой венок – из-за которого все это – лежит на заплетенных волосах, пышный и прекрасный. Я возненавижу себя, если позволю ему упасть и измяться после всех моих страданий.

Мимо хижины идут люди, смеются и перекликаются. Раньше они притихали, когда проходили здесь к лугу, а теперь нет. Они меня больше не боятся, только ненавидят.

Я умываюсь дольше, чем нужно. Потом зажигаю сальную свечу, чтобы разглядеть себя в отражении. Дым воняет – маслянистый, липкий. Изображение нечеткое, но хоть крови не видно.

Платье тоже чистое. Это моя лучшая одежда – длинное льняное платье матери. Вырез скромный, но глубокий, расшит маками. Весна говорила, что это платье проклято.

«Твоя мать носила его, когда Ратко пришел в деревню. Он сразу и влюбился. Она бы избавила себя от стольких страданий, если бы надела в тот день что-то поскромнее».

Я фыркаю. Тихо, чтобы из носа опять не пошла кровь. Весна умерла пять лет назад, а ее слова все еще жалят. Потому что теперь ясно: именно я, плод любви моей матери и Ратко, была корнем всех ее страданий.

Мне так больно, потому что я знаю: это правда. Если бы не я, мать была бы жива и счастлива.

Если бы только я не родилась.

Именно из-за меня – и тени, которую я отбрасывала на нашу жизнь, – она стала печальной и несчастной. Из-за высоких цен и того, что соседи ничем не помогали, все давалось нам с мамой тяжелее, пока голод и усталость не свели ее в могилу. Мне тогда было четырнадцать.

Ни Весна, ни я ничего не могли сделать. Весна тихо сказала мне: мать сама решила умереть. Поэтому даже самое сильное лекарство не спасло бы ее. Я думаю, если бы у нее родилась другая дочь – с темными волосами, с обычными глазами, – она была бы счастлива и жива.

Но все это прошло. Я не должна об этом думать, особенно сегодня ночью.

Я глубоко дышу, чтобы заглушить боль в груди. Чувство вины никогда не уходит до конца, но я закапываю его поглубже. Я натренировалась. Теперь получается само собой. Спустя мгновение я дышу свободнее – правда, все равно не полной грудью.

В последний раз оглядываю платье. Оно мягко ниспадает до босых ног и выглядит вполне прилично. Поднимаю руку поправить венок. Вещь крепкая, дикая: основа из тонких гибких веток, переплетенных красивыми травами.

Но самое впечатляющее в нем – корона из огромных сочных маков. Они цветут по всему венку. Насыщенно-алые, с черными сердцевинами. Пушистые стебли такие прочные – выдерживают тяжесть цветов.

Я собрала самые красивые маки вокруг деревни. Сплела венок – яркий, прочный, самый красивый. И потом, пока они не завяли (а с сорванными цветами это всегда быстро случается), я наложила на них заклинание, чтобы оставались свежими долго, очень долго.

 
Не забирай цветы, молю,
О смерти князь, седой Велес.
Прими от сердца дань мою,
Позволь им долго цвесть.
 

Весна научила меня этому заклинанию по большому секрету. Она часто так делала – сохраняла травы свежими, если не успевала сварить зелье сразу. Я видела, как она колдовала, десятки раз. И ни разу – слышите! – ни разу у нее не хлынула кровь из носа.

Раньше я думала, что строчка про дань Велесу – просто для рифмы, но сегодня получила доказательство: слова там не просто так. До сих пор не пойму, почему у Весны такого не случалось, а у меня – случилось. Может, она никогда не платила за силу? А может, плата была невидимой. Или она просто была ведьмой сильнее меня. В этом есть смысл. Раньше, когда я творила заклинания, они либо проваливались с треском, либо оборачивались против меня. Весна говорила: «С возрастом войдешь в силу». Но посмотрите на меня.

Мне двадцать один, а я все еще безнадежная ведьма.

Трудно не впасть в отчаяние, когда думаешь об этом. За последние два года я пыталась творить магию несчетное количество раз. В девяти из десяти случаев – ничего. В остальных случаях заклинания высасывали из меня силы, и я платила кровью и болью.

Такими темпами я никогда не стану ею. Той женщиной, которая прошла сквозь время и пламя, чтобы спасти меня в лесу.

Я поджимаю губы и провожу пальцами по нежным, прекрасным цветам. Впадать в отчаяние еще рано. Сегодня ночью у меня будет полно причин ненавидеть свою жизнь. Так что я заставляю себя улыбнуться и напоминаю: однажды я стану могущественной.

Если смогу.

Моя спасительница ясно дала понять: ничто не предрешено. Если я не стану достаточно сильной, чтобы вернуться и спасти себя, умрем и я нынешняя, и мое младшее «я», и… От одной этой мысли меня тошнит.

– Хватит киснуть, – шепчу я и приказываю телу двигаться. Это тоже заклинание, чтобы обуздать разум и сердце.

Пора идти. Тянуть дольше – себе дороже.

Я открываю дверь. Я почти спокойна. И тут на тропинку перед хижиной падает плевок. Я поднимаю взгляд и вижу Любку, которая идет с мужем и тремя девочками мимо моей калитки. Они даже не смотрят на меня. Только младшая глядит с опасливым любопытством. Ей всего восемь, личико чистое, волосы красиво заплетены.

Я помогала ей появиться на свет, когда еще училась у Весны.

Поймав мой взгляд, девочка кривится и высовывает язык – передразнивает. Я скалю зубы и шиплю на нее. Она ахает, не на шутку пугаясь, а я поднимаю обе руки и растопыриваю пальцы, изображаю когти.

Девочка догоняет мать, хватает ее за руку и что-то испуганно тараторит. Я теряю их из виду. Семья сворачивает по тропинке и исчезает за яблоневым садом Даробора.

Мне не жаль. Я так долго пыталась быть доброй и полезной. Улыбалась детям, рассказывала им истории. Некоторые даже любили меня – приходили снова и снова, пока родители не узнавали. Те научили детей бояться меня. Большинство деревенских за моей спиной говорят, что я проклятая, что у меня не все дома или что я просто злая, мелочная и подлая. Называют гадюкой, а некоторые – ведьмой.

Но не в глаза. Потому что каждый год в ночь на Купалу я доказываю им обратное. Докажу и сегодня.

Моя хижина стоит на самом краю деревни, за живой изгородью из боярышника. От двери к низкой калитке ведет короткая тропинка, а за домом раскинулись сады, луга и поля, плавно спускаясь до темной кромки леса.

Я перешагиваю плевок и выхожу на тропу. Сумерки сгущаются медленно, на востоке небо уже темно-фиолетовое, а на западе мерцают последние оттенки розового. Ночь будет ясная, безоблачная. Большая растущая луна и бесчисленные звезды осветят нам путь.

– Дорогу!

Резкий мужской голос. И тяжелые шаги прямо за мной, словно кто-то идет по травянистой тропе к лугу.

Я не реагирую на грубый окрик – я не собака, чтобы мной командовали. Светко обгоняет меня, сильно толкает плечом и скалит желтые зубы, глядя на меня сверху вниз.

– Прочь с дороги, никчемная дрянь, – говорит он и приближает лицо так, что я могла бы откусить ему нос, если бы не брезговала. Нос усеян черными жирными точками.

– Уж точно никчемная для тебя, раз у тебя даже не встает, – огрызаюсь я, еле сдерживая горячий гнев.

Лицо Светко – и без того опухшее от пьянства – уродливо наливается краской. Он замахивается, чтобы ударить меня, но я уворачиваюсь. С тропинки доносятся приближающиеся голоса. Светко опускает руку и кидает на меня злобный взгляд.

– Я это запомню, – обещает он. – Ты у меня еще закричишь, когда я найду тебя сегодня ночью, карга.

– Ой, дрожу от ужаса, – фыркаю я, когда он отворачивается. – Вино сделало из твоих мозгов славное решето. Ты ничего не запомнишь. Удивительно, как вообще находишь дорогу до отхожего места.

Светко напрягается, но совсем близко раздается голос Богны:

– Яга! Подожди меня!

– Сегодня ночью, – бормочет Светко и быстро шагает к лугу.

Богна подходит ближе.

На ней красивый синий платок, темные волосы обрамляют раскрасневшееся от волнения лицо. Пшемыслав, ее муж, идет следом степенной походкой и не обращает на меня внимания. А Богна сжимает мне руки – здоровается. Ей двадцать четыре, она на три года старше меня. Богна моя единственная подруга. Единственный человек в деревне, кто обращается со мной дружелюбно.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я. – Не будь ты замужем, стала бы королевой Купалы.

Бросаю взгляд на Пшемыслава – проверяю, достаточно ли он спокоен.

Он безразлично смотрит прямо перед собой, и я довольно киваю: доза правильная. С ним все будет в порядке сегодня ночью, если только не выпьет лишнего.

Муж Богны накачан успокоительными травами. Я снабжаю подругу этим настоем уже два года – с тех пор как она ворвалась в мою хижину с лицом в синяках, сломанным ребром и кровью, текущей по ногам.

Тогда Богна пришла ко мне, потому что Чеслава, знахарка, которая заняла место Весны, прогнала ее. Бедняжка плакала на пороге, а та велела идти домой, к мужу-насильнику, потому что Богне нечем было заплатить. А откуда бы взяться хоть чему-то? Она убегала, спасая свою жизнь. Не до кувшина с медом и не до корзины яиц, когда пьяный муж пытается забить тебя до смерти.

Богна знала, что я училась у Весны, и пришла ко мне. Я успокоила ее, обработала раны и напоила лечебными травами. Но муж бил ее и по животу. Так что, когда наступила ночь, мы похоронили крошечную мертворожденную дочку Богны за моим огородом. И подруга плакала в моих объятиях.

С тех пор мы дружим, и она часто говорит, что как знахарка я гораздо лучше Чеславы. Но у той есть официальное звание в нашей деревне.

Мне было шестнадцать, когда умерла Весна, и ее место должна была занять я. Но большинству здешних я не нравилась. Они привезли знахарку из другого поселения и отдали ей хижину Весны. Вот так просто моя судьба свернула не туда. Безопасность рухнула: будь я знахаркой, имела бы незыблемое право находиться в деревне и среди жителей, а теперь меня могут выгнать отсюда в любой момент на верную смерть.

Я ненавижу, что вынуждена жить среди людей, которые меня ненавидят. И все же, когда я рядом с Богной, не могу не благодарить судьбу за то, что осталась. Потому что я была здесь, когда она отчаянно нуждалась в помощи. И это дороже счастья.

Богна – еще одна причина, почему я стараюсь не злить людей слишком сильно. Она нуждается во мне.

Я думаю, что впредь следует лучше стараться держать себя в руках. Глупо было пререкаться со Светко, даже если я сказала правду. К тому же его жена регулярно берет у меня травы для мужской силы – хочет от него детей.

– Ты должна быть королевой Купалы, – говорит Богна. Взмахивает рукой, оценивающе смотрит на меня. – Какие чудесные маки! Выглядят так, будто ты сорвала их прямо в Вырии. Очень красиво!

Я улыбаюсь.

Если бы она только знала.

Глава 4
Огонь

Мы добираемся до луга, когда сумерки сменяются ночью. Небо тяжелеет, наливается темной пурпурной синевой. Самая яркая звезда, Владычица Ночи, мерцает над горизонтом на востоке. Бог Хорс начинает свой ночной путь по небу. Его серебряный лик почти круглый. Полнолуние наступит через несколько ночей.

В высокое ночное небо взмывает дружный смех: возле самого большого костра собралось много людей, они хохочут над чьей-то шуткой. Пока все спокойно, но из-за праздника люди уже расслабляются.

Дети снуют туда-сюда, но совсем скоро, когда ночь станет разгульной, их отправят по домам.

Посреди луга пылает большой купальский костер выше человеческого роста. В воздух, который пахнет вечерней росой, дымом и травами, взлетают золотые искры. Вокруг огромного луга – костры поменьше, а у самой реки – широкое кольцо из пяти огней.

– О, ты только посмотри на них! – с придыханием шепчет Богна.

Она разглядывает дюжину девушек, которые выходят из реки. Тонкие белые сорочки облепили молодые тела, и сквозь ткань темнеют соски и волосы между ног.

Все девушки в венках. Видно, что они сегодня старались. Яркие, роскошные цветочные короны покоятся на замысловатых высоких прическах. Этим венкам сегодня суждено сыграть важную роль в купальских обрядах – решить судьбы девушек.

Я внимательно смотрю на венки и наконец расслабляюсь. Усмешка трогает губы. Да, венки красивые, и цветы достаточно свежие. Но ни у одной нет таких роскошных маков, как у меня. На фоне моих цветов их – тусклые и поникшие. Кровь из носа и боль того стоили.

Пусть у меня будут хотя бы цветы.

– Интересно, кто станет королевой в этом году, – шепчет Богна с неприкрытой тоской в голосе.

Не я, это уж точно. Меня никогда не приглашали участвовать в девичьих обрядах и никогда не выберут купальской королевой.

Та же тоска, которую Богна не может скрыть, расцветает и в моей груди. Я смотрю, как девушки обнимаются и смеются. На их лицах беззаботное выражение, глаза кокетливо поблескивают в сторону группы молодых парней у костра неподалеку. А те жадно наблюдают за девушками, переговариваются вполголоса, потягивают медовуху и вино.

Мужчины постарше, уже женатые, тоже поглядывают на девиц. Держу пари: многие уйдут в кусты с теми, кто им не жены. В этом суть ночи Купалы – голые тела, пот и совокупления.

– Ида, – отвечаю я на вопрос Богны.

Даже сейчас Ида стоит в центре девичьей компании. Вокруг нее крутятся все девушки. Ида самая привлекательная; не только потому, что самая красивая и у нее самые богатые родители, но и из-за природной смелости и обаяния. Она держится прямо, смотрит людям в глаза с улыбкой и не стесняется своего тела.

Вот и сейчас. Ее сорочка самая тонкая. Ее упругие соски видны сквозь ткань отчетливее, чем у других девушек.

На одно мучительное мгновение я не могу подавить первобытную зависть. Она накатывает, бушует в моей душе, едкая и мощная. Кулаки сжимаются, в груди распахивается пустота. Это отчаянная, безнадежная боль, которая легко может перерасти в ненависть.

Я прячу ее глубоко внутри. Возвращаю самообладание. Но от самой себя я не скрою свое глубочайшее желание.

Сегодня ночью я хочу быть ею.

Я хочу быть Идой – с ее прекрасными пшенично-золотыми волосами, которыми она так гордится. Сейчас они распущены, спадают по спине почти до ягодиц золотым занавесом. Я свои заплетаю и прячу – знаю, что они мое проклятие.

Но я жажду не только красивых волос. Я хочу ее глаза – небесно-голубые и идеально одинаковые. Глаза, которые смеются, дразнят и манят. Не то что мои – пугающие и отталкивающие.

Мои глаза чуть не убили меня. Ее – дарят Иде внимание, восхищение, добрые слова и жадные губы.

И наконец, я хочу ее тело. Она ниже и пышнее меня. Щедрая грудь и бедра, узкая талия, гибкие руки и ноги. Скорее богиня, чем смертная женщина. Мне с ней не сравниться, с моим-то высоким ростом и узкими бедрами.

Но еще больше я хочу тех взглядов, которые бросают на Иду. Никто никогда не смотрел на меня так, как мужчины сейчас смотрят на нее.

С неприкрытым, первобытным голодом.

Я уже знаю: многие будут пить ее мед сегодня ночью. И когда венки поплывут по реке, все парни попытаются поймать именно ее. Но победит лишь сильнейший.

Таков естественный порядок вещей. Самая привлекательная девушка всегда достается самому крепкому и богатому парню. Двое самых благословенных соединяются – и их благословения объединяются, их удача умножается.

Я хочу всего этого. И у меня никогда этого не будет.

Да, я знаю: их радость быстротечна. Всего одна ночь – это все, что получают девушки. Все, что получила в свое время Богна. Большинство девиц сегодня ночью найдут себе мужей и, скорее всего, забеременеют. Навсегда потеряют право носить венок.

После этого они станут замужними матронами, как Богна. С покрытыми головами и запечатанными судьбами. Будут рожать детей, вести хозяйство и смотреть на новые стайки купальских дев с той же тоской, которая сейчас в глазах Богны.

Я это знаю. И все равно не могу до конца обуздать зависть. Она вновь расправляет темные, гневные крылья в моей груди. Потому что я должна быть среди них. Должна быть в этой веселой толпе, купаться в реке и дразнить парней томными взглядами. Мне должно быть дано это право – стать дикой, необузданной искусительницей хотя бы на одну ночь.

Сиять красотой и дерзким взглядом, смеяться вместе с другими девушками и гордо носить свой венок, предвкушая миг, когда он поплывет по реке. Надеяться, чувствовать себя красивой и желанной, пока парни борются за право прыгать со мной через костер.

Но все, что достается мне, – полные ненависти взгляды, бормотание проклятий и плевки у порога.

– Она такая красивая, – говорит Богна, кивая на Иду. – Васильки и коровяк ей очень идут. И розы! Думаю, ее венок самый красивый после твоего.

Я горько улыбаюсь. Магия, которую я сотворила, – заклинание, стоившее мне крови и боли, – вдруг кажется совершенно бессмысленной. Потому что Богна права: мой заговоренный венок сегодня самый красивый. И все равно это ничего не значит. Никто не захочет его поймать.

По правде говоря, я и не хочу, чтобы его вытащил кто-то из здешних парней. Я просто хочу быть среди людей. Принадлежать к обществу.

Я усмехаюсь своему безрассудству. Никаким венком этого не добиться. Я могу надеть корону и все равно останусь изгоем.

– Иди к своим подругам, – говорю я Богне, кивая на группу молодых матерей неподалеку.

У некоторых из них есть маленькие дети, и им бы отдыхать, но они здесь, потому что очень хорошо знают, что происходит на Купалу. Явились присмотреть за мужьями.

Я не жалею этих женщин, хотя они того заслуживают. Но это их вина – они вынуждены стоять здесь, уставшие за день и измотанные от подозрений. Если бы они пришли ко мне, я дала бы им травы, чтобы причиндалы их мужей на эту ночь перестали работать. Я знаю, у Весны был запас и она продавала бо́льшую его часть прямо перед Купалой. Новая знахарка либо не знает правильного рецепта, либо не предлагает его молодым матерям. Или, может, ее цена слишком высока. Она берет намного больше, чем когда-то Весна.

– Я не оставлю тебя одну, – решительно заявляет Богна.

Я смеюсь.

– Иди, сделай мне одолжение, – говорю я. На самом деле речь не о том, чтобы Богна что-то для меня сделала, просто я знаю: вот так просто болтать со мной при всех означает самой стать мишенью. – Узнай, предлагала ли Чеслава им травы, чтобы мужья были верными. Если нет – можешь намекнуть, что у меня кое-что есть. На будущий год.

Богна загорается, улыбаясь и щуря большие добрые глаза. Сейчас она выглядит такой беззаботной. Лицо открытое и доверчивое, радость очевидная и светлая.

Это заставляет меня еще сильнее ненавидеть ее мужа. Я бы с радостью отравила его сама, но Богна запретила. У нее добрая душа, чистая и нежная, и поэтому она никогда не позволит ему пострадать. Хотя он ее чуть не убил.

И уничтожил всех ее детей. Хотя он выбил из нее только первую беременность, следующие две тоже закончились выкидышами. Чрево Богны искалечено после той травмы.

Так что да, я считаю, он заслуживает смерти. Я бы с радостью подсыпала яду в его пиво, если бы Богна позволила.

Она уходит счастливая, воодушевленная новым поручением. Я же остаюсь на месте, оглядывая большой луг и проверяя, все ли здесь. Мне нужно устроить свое маленькое представление, как я делаю каждый год. Чтобы они меня не выгнали. И лучше, чтобы все деревенские это видели. Так я избегу сплетен.

Девицы отжимают воду с сорочек и волос, поднимают сухую одежду с большого плоского камня у берега, затем берут свои корзинки с маслами и медом. Мои губы кривятся, но сердце захлестывает новая волна зависти.

Они оденутся в лесу, где их никто не видит. Хотя я уверена: молодые парни пойдут следом и будут подглядывать. Прежде чем одеться, девушки умастят друг друга ароматными маслами и положат мед между ног. Чтобы парни слизывали его позже ночью.

Я достаточно знаю о женском теле, чтобы предвидеть неприятные последствия. В отличие от меда, они не будут сладкими. И все равно ревность ледяной хваткой сжимает сердце. Я хочу праздновать сегодня ночью! Как все!

Девушки же, проходя мимо, лишь бросают на меня презрительные взгляды. Некоторые хихикают, прикрывая рты руками и вскидывая брови. Но потом их внимание привлекает мой венок.

Когда Ида видит его, ее насмешка сменяется гневом.

«Вот повод порадоваться, что я сделала заклинание», – решаю я. Если Ида злится, значит, мой венок и впрямь так великолепен, как я думаю.

Она останавливается передо мной, смело глядя снизу вверх. Группа девушек за ее спиной – словно сборище вил.

– Здравствуй, ведьма, – говорит она звенящим от смеха голосом. – Какого бедолагу ты хочешь привлечь этой жалкой короной? Я бы предупредила, что ты нацелилась на него своей магией.

Я так привыкла к боли отвержения, что едва замечаю ее. Черпаю силы в своей безрадостной победе. По крайней мере, они тоже мне завидуют.

– В этой деревне нет того, кто мог бы меня соблазнить, – говорю я. И это правда. – Забирайте своих жалких мальчишек. Они мне не нужны. Я вам не соперница.

Лицо Иды заливается глубоким румянцем, искажается яростью. Ее вид доставляет мне злобный укол удовольствия. Сейчас она не так уж красива, правда? Но Ида быстро берет себя в руки, натягивает фальшивую сладкую улыбку и приближается – так, что травинки из ее венка касаются моего носа.

– Потому что ты ложишься только с дьяволом, да? Как ведьма, – выдыхает она.

Несколько девушек ахают от такой дерзости.

– Однако это не я называю его по имени, – холодно отвечаю я.

Сердце колотится все быстрее и быстрее. Воспоминание о той ночи, когда я действительно призвала дьявола, проносится в сознании яркой вспышкой. Ужас не поблек. Просто живет глубоко в моей памяти, как гадюка, и выползает наружу всякий раз, когда чувствует мою слабость.

Я сглатываю, сдерживая тошноту.

Фальшивая улыбка Иды исчезает. Девушка отшатывается, словно от пощечины, и кривит алые губы – ищет достойный ответ, но не находит. Что ж, прекрасный предлог использовать мое маленькое вынужденное представление с максимальной выгодой. Ида, сама того не подозревая, указала мне выход. Я улыбаюсь и киваю.

Самое время для моего испытания, и лучше покончить с ним побыстрее.

– Но, конечно, мы всегда должны остерегаться зла, таящегося среди нас, – говорю я. – Я с радостью докажу свою невиновность.

Я обхожу девушек и направляюсь к большому костру. Тяжесть их взглядов покалывает затылок. Слышу шепотки – весть разносится по лугу.

– Яга идет к огню. Смотрите на Ягу! Быстрее, смотрите!

Меня испытывают купальским огнем каждый год, с самого рождения. В первый раз мать поднесла меня к костру – прижимала мою неустойчивую головку к груди и шептала успокаивающие слова. Мне было не по себе.

Как только мать приблизилась к пламени, в небо взметнулись красные искры. Их было много, целый сноп. Люди ахнули и воззвали к богам о защите. А потом Весна подошла к моей матери, взяла меня на руки и сказала: «Какой-то идиот сунул в огонь свежую еловую ветку – вот вам и искры».

Ее послушали. Знахарки обладают властью – люди их слушаются.

Весна отошла в сторону со мной на руках, а моя мать снова подошла к огню. Огонь был спокоен. Все вздохнули с облегчением и обратили взоры на меня. На младенца. Потому что если моя мать не прогневила огонь, значит, дело во мне. Всего двух месяцев от роду, едва умеющая держать головку, но уже злая ведьма.

Весна подошла к огню, уверенная и спокойная, прижимая меня к себе. И ничего не произошло. Не было ни искр, ни знаков от разгневанного бога.

Она рассказала мне об этом, когда я начала у нее учиться. К тому времени я уже понимала, что со мной что-то не так. Дети отказывались со мной играть, а взрослые отводили взгляд или молились о защите, когда я проходила мимо.

Потому что ничего из сделанного Весной не стерло того первого впечатления и страха. Особенно после того, как у меня отросли волосы – рыжие, как закат. Знахарка спасла нас той ночью: если бы она не вмешалась, нас с матерью вышвырнули бы в дикую пустошь. Потому что священный купальский огонь никогда не лжет.

Он всегда может отличить ведьму. И как только ее разоблачат, люди не мешкая избавятся от нее.

Боги, спасите их от могущественных женщин!

Теперь я иду к огню. Не слишком медленно, но и не торопясь. Растягиваю представление – чтобы все вокруг прочувствовали трепет и моя победа была еще слаще. Потому что я занималась магией годами, и никогда огонь не выдавал меня на Купалу.

А что, если выдаст сегодня?

Тень беспокойства сжимает сердце. Я замедляю шаги и оглядываюсь. Вся деревня здесь, кроме пары старейшин. Мужчины еще недостаточно пьяны. Все смотрят пристально – подозрение так и читается на лицах. Теперь нет Весны, чтобы спасти меня, если что-то пойдет не так.

И хотя в прошлом огонь никогда не гневался на меня, сегодня все иначе. Осознание пронзает, как удар молнии. Жар огня, который я чувствую кожей. Ощупывающий, давящий. На задней стороне шеи выступает пот.

Я совершила ошибку. Из-за своей глупой гордыни я могла совершить смертельную ошибку, которая станет моим концом. Даже хуже: это будет концом для той двенадцатилетней девочки, которую я оставила в лесу. С потрясенным сердцем и кошмарами в голове на всю жизнь.

Я никогда не спасу ее.

Потому что на моей голове венок, заговоренный магией. И даже если священный огонь не может почувствовать силу, таящуюся в моей душе, то он точно учует маки.

Глупая, безрассудная Яга.

Но ничего не поделаешь. Если я поверну назад сейчас, они подумают, что я боюсь испытания. Это будет равносильно признанию, что я ведьма. Так что я могу только идти вперед и надеяться. Или даже молиться.

Костер трещит и шипит. Длинные языки пламени внезапно тянутся ко мне. К моему венку. Я замираю, сжимаю кулаки – страх терзает сердце. Если я подойду ближе, я сгорю. Купальский огонь уничтожает всю магию, чтобы сохранить праздник священным.

– Давай! Чего ждешь?

Я узнаю голос Светко. Судорожно сглатываю и делаю еще шаг.

Огонь шипит. Длинное пламя тянется к моему лицу. Кто-то позади ахает. Они явно заметили и понимают не хуже меня: так обычный огонь себя не ведет.

Я обречена.

– Тот, кто слышит меня, умоляю, – шепчу я одними губами, стоя перед огнем. Знаю, что должна сделать еще один шаг. Огненные змеи снова тянутся ко мне, и я замираю, изо всех сил стараясь не отшатнуться. – Пусть огонь будет спокоен. Пожалуйста, какой бы бог ни спас меня. Я сделаю что угодно. Пожалуйста, не дай мне сгореть.

Еще один крик из толпы. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Жар огня струится по моей груди и животу – слишком горячий, чтобы быть приятным. Если никто не услышал мою молитву, если никто не спасет меня, это будет последнее прикосновение, которое я почувствую.

Я задерживаю дыхание и делаю еще шаг.

Глава 5
Королева

Стена пылающих языков передо мной успокаивается, и на миг я готова поклясться, что жар уходит, а на его месте появляется приятное тепло, ласкающее кожу. Люди стоят тихо, ждут с какой-то жадностью. Кажется, что мгновение, когда решается моя участь, растянулось на целые годы.

Наверняка священное пламя сейчас потянется ко мне. Запутается в моем трижды проклятом венке, лизнет злополучное мамино платье и сожжет меня целиком.

Я жду. Костер потрескивает – спокойный, теплый, а жар, который еще мгновение назад был невыносимым, теперь греет кожу через одежду. Тепло овевает шею и ключицы, а потом опускается ниже, гладит ложбинку между грудей.

Сердце колотится слишком быстро, голова кружится, но я стою не шевелясь, не смею закрыть глаза. И медленно осознаю: ничего не случится. Я еще боюсь в это поверить, но чувствую каждой косточкой.

Я в безопасности.

Те, кто смотрит, наверное, тоже это видят. Кто-то смеется, кто-то ворчит, и по толпе прокатывается ропот.

– До смерти меня напугала! – шепчет Богна, появляясь рядом. Огонь спокоен, на нее не реагирует.

Наконец я выдыхаю – долго, с облегчением – и глотаю горячий воздух. Богна берет меня за руку и уводит, словно ребенка, из света в тени. Оцепенение проходит, я качаю головой, подставляя лицо теплому ветерку.

– Что говорят? – тихо спрашиваю я.

Огонь меня пощадил, но я знаю, как опасно любое необычное поведение купальского пламени. А то, что случилось, было совсем не обычным. Никто не подумает, что эти голодные лижущие языки – просто искры от сосновых игл или сырых дров.

– Разочарованы, – сочувственно говорит Богна. – Сначала всем показалось, что огонь тебя сожжет. Это выглядело как… тянущиеся руки. Жутко. Но потом ты шагнула ближе, и все пропало. К счастью.

Ноги слабые, ужас все еще бежит по венам, но я отпускаю руку Богны.

– Спасибо. Это было… Я не знаю, что случилось.

Она вздыхает и хлопает меня по руке, серьезно глядя снизу вверх.

– Думаю, Светко тебя ненавидит. Он все время бормотал себе под нос: «Сожги ее, сожги ее, сожги ее».

Я киваю, держу спину прямо, хотя так и хочется обмякнуть от облегчения. Ненависть Светко – ничто по сравнению с тем ужасом, что я пережила. И главное: теперь никто не обвинит меня в колдовстве, раз огонь меня не сжег. Со сплетнями я справлюсь, а раз я не сгорела – никто не имеет права меня выгнать.

– Он мне сегодня нахамил. А я посмеялась над его мужской силой, – шепчу я.

Мы приближаемся к длинному столу, который ломится от еды и питья, а вокруг толпится десяток человек с кубками.

Богна сначала испуганно смеется, а потом шепчет неодобрительно:

– Будь осторожнее. Многие хотели бы говорить всё, что вздумается, но есть куча причин, почему мы этого не делаем.

– Знаю, – вздыхаю я, неловко сжимая ее плечо. Я не умею прикасаться к людям, но Богна тактильная и ждет от меня того же, так что я стараюсь. – Я исправлюсь.

Мы останавливаемся у стола, и Богна наливает нам обеим вина. Люди в основном нас игнорируют, но Чеслава – она стоит неподалеку со жрецом – одаривает меня презрительным взглядом.

– Красивые цветы, – говорит она, щурясь на мой венок.

Чеслава на двадцать лет старше меня, ее каштановые волосы тронуты сединой на висках и сейчас покрыты белым платком. На худом вытянутом лице проницательно горят темные глазки-бусинки. Раньше я недобро сравнивала ее с лошадью, но теперь у меня есть куда более веские причины ее не любить.

Например, то, что она прогнала Богну, когда та нуждалась в помощи.

– Спасибо, – отвечаю я с надменным кивком, подавляя очередной приступ паники.

Чеслава, конечно, подозревает. Она знахарка и знает не хуже меня: обычные сорванные маки не могут выглядеть такими роскошными.

Но я прошла испытание. Я в безопасности еще на год – и именно на этой мысли я сосредоточиваюсь, чтобы сердце перестало колотиться от страха.

Губы Чеславы кривятся от презрения. Ярота, жрец, бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Ему за пятьдесят, он стал нашим жрецом, как раз когда я родилась. Весна всегда говорила, что он шарлатан.

«После того как принесет жертву, последи за ним, – сказала она мне однажды. – Когда все уйдут, он заберет дохлую курицу домой и сварит суп. Настоящую жертву надо сжигать, иначе она не дойдет до богов».

Шарлатан или нет, но Яроту наши люди уважают. Однажды, в самое засушливое лето, когда дождь чуть не погубил урожай, он устроил пышное жертвоприношение – все жители собрались смотреть. Он зарезал ягненка, сжег травы, произнес витиеватые молитвы. На следующий же день пошел дождь.

Весна говорила, что он просто везучий ублюдок. Теперь я просто благодарна, что он на меня не смотрит. Огонь меня пощадил, но скажи Ярота хоть слово – меня бы все равно изгнали.

Головная боль, которая усилилась в висках после заклинания, возвращается, стучит по черепу изнутри. Я тяжело моргаю, отворачиваясь от враждебных взглядов у стола.

Боги, как же мне хочется сбежать в свою хижину! Но Богна вручает мне кубок, и я принимаю свою участь. Я должна остаться. Показываться на людях почти так же важно, как пройти купальское испытание. Если я запрусь в хижине и постараюсь всех избегать, как мне хочется, сплетни станут такими злыми, что их будет не остановить.

Люди боятся того, чего не знают. Я должна им показываться, чтобы они видели во мне обычного человека.

Боги! На что только я не иду, чтобы мои сородичи позволили мне жить среди них. Может, уйти в лес и правда неплохая идея. Наверняка получится избегать медведей и волков, и я точно знаю, что делать с нечистью. Почему-то мне кажется, что там, в лесу, было бы не хуже, чем здесь.

И все равно леденящий страх сжимает внутренности всякий раз, как я думаю, что тьма леса станет моим новым домом. Страх той ночи возвращается. Как бы я ни пыталась его отогнать – «Они мертвы, а ты жива, ты в безопасности, ты цела, у тебя нет ножа в животе», – он становится только сильнее.

И поэтому я остаюсь. Потому что трусиха.

Я уговариваю Богну пойти к ее друзьям, и она уходит, наказав мне больше не наживать врагов. Я стою в стороне – меня хорошо видно всем, кому есть до меня дело, но достаточно далеко, чтобы никто не решался со мной заговорить. Потягиваю вино, делаю маленькие глотки, но я в основном просто наблюдаю.

Зависть и тоска поднимают уродливые головы, когда я смотрю на деревенских, – они смеются и танцуют под звуки флейты и барабанов. Все ведут себя свободно, воздух полон лихорадочного возбуждения. Костры горят, медовуха льется рекой, смех и крики становятся громче и пронзительнее.

Все, что я могу, – наблюдать издалека. Меня никогда не пускали ни на одно празднество, никогда не позволяли веселиться и быть беззаботной, как все остальные в деревне.

Это так несправедливо, что хочется обругать всех и каждого.

Вскоре девицы возвращаются из леса – в новых красивых платьях, одно откровеннее другого. Они раскраснелись, заигрывают с парнями, глаза блестят от предвкушения. Купальские ухаживания уже начались: нетерпеливые руки касаются разгоряченных тел, но пока поверх одежды.

Жены подходят к мужьям – присмотреть за ними, пока те пялятся на девушек. Вскоре девицы оставляют парней и, взявшись за руки, окружают купальский костер. Золотой свет пламени ласкает их кожу и венки. Они начинают танцевать и петь в такт барабанам: зовут Мокошь даровать плодородие, а Ютренку – отложить рассвет, чтобы ночь длилась дольше.

Я стою одна, и с каждой минутой мне все тоскливее, хотя нога сама отбивает ритм. Тело хочет танцевать, и кожу покалывает от напряжения. В небе медленно поднимается Хорс, такой же одинокий, как я.

Это самая короткая ночь в году, но мне она всегда кажется самой длинной.

Вскоре Ярота отставляет кубок и, тщательно расправив складки рясы, прочищает горло – пробует голос. Значит, пришло время благословения.

Я смотрю на кольцо из пяти костров у реки. У нас не было божественных гостей уже много поколений, но каждый год мужчины почтительно складывают эти костры и поддерживают огонь всю ночь. В ночь Купалы границы между мирами истончаются, и, если какой бог соблаговолит нас посетить, он явится именно там.

Круг, конечно же, пуст. Сомневаюсь, что боги интересуются нынешними смертными.

Ярота подходит к большому костру посреди луга, и девицы, бросив танец, разбегаются. Я вздыхаю, отрываюсь от кубка и иду ближе, пока жрец закатывает широкие рукава. У него есть мешочек с травами для огня: мак, ромашка, шалфей. Они сделают дым ароматнее, а у тех, кто его вдохнет, закружится голова.

– Подходите, подходите! Возблагодарим богов за их дары и почтим их весельем и плодородием!

Люди собираются вокруг большого костра, но я держусь поодаль. Не хочу дышать этим дурманом. Я знаю: Ярота использует травы, чтобы придать себе веса, – ведь жрец должен пользоваться благосклонностью богов. Сейчас он призовет их, а потом сделает вид, что ему ответили. Люди вдохнут дым, и их посетят видения.

Хотя некоторые уже настолько пьяны, что дым им не понадобится.

Ярота затягивает песнь, просит у богов милости, благодарит каждого по очереди: Дажьбога – за тепло и свет, Мокошь – за плодородие полей и скота, Перуна – за справедливое правление. И других – всех богов на стороне Перуна, тех, кого он создал, кого принял, и его детей. Как всегда, Ярота даже не произносит имени Велеса.

Потому что люди считают это проклятием.

Закончив, жрец эффектным жестом бросает в огонь горсть трав. Пламя вспыхивает и шипит, едкий дым поднимается в небо. Я знаю, это только для вида, боги на самом деле не слушают Яроту. И все равно не могу не взглянуть на кольцо костров у реки, справа от меня.

Так хочется увидеть какого-нибудь бога. Хоть раз. Может, даже поговорить с ним, если получится. Потому что я так и не смогла стать той могущественной ведьмой, которая спасла меня в детстве. Но если не стану ею – умру. Моя двенадцатилетняя версия умрет.

Но когда я смотрю на круг для богов, он, конечно же, пуст. Как всегда.

Ярота велит всем праздновать так, чтобы угодить богам, и отходит налить себе полный кубок медовухи. Слева, в тени, собирается кучка парней: они толкаются, смеются. Льняные рубахи распахнуты, лица раскраснелись и блестят от пота. Выпивка и жар костров разгорячили их, и теперь парни рвутся в бой.

Молодые люди пытаются разглядеть новую купальскую королеву.

Поодаль, в свете небольшого костра, собрались девушки. Бросают томные взгляды на парней – прекрасно знают, что за ними наблюдают. После того как Ярота прервал их танец, девушки выбрали свою королеву. Как я и думала – это Ида.

Они раздевают ее догола.

– Коронуйте королеву! Коронуйте королеву! – скандируют девушки.

Парни шикают друг на друга и толкаются, чтобы лучше все рассмотреть.

Ида стоит голая, светлые волосы между бедрами блестят от меда. Девушки всегда кладут сладость между ног на Купалу и не думают о последствиях – лишь бы каждой достался чей-то жадный язык.

В минуту душераздирающей честности я признаюсь себе: я тоже хотела бы этого. Но не от кого-то из этих парней. Не от того, кого я знаю.

Молодые парни толкаются и спорят, их глаза блестят в темноте. Купальская королева – обычно самая красивая, самая желанная девушка. Любой расплачется от благодарности только за то, что увидел ее голой. Некоторые из парней никогда не видели девушку без одежды – для них это первый раз.

Сегодня ночью все, кроме меня, получат свое. Ида – больше других, если согласится.

«Я не завидую ей», – говорю я себе, хотя в животе скручивается что-то горькое. Сегодня ночью Ида самая красивая. Она приковывает внимание всех, она Великий Дуб, который в эту ночь растет в середине их мира. Я почти чувствую тепло той власти, которой она обладает, и знаю, что мне этого не видать никогда.

Если она – Великий Дуб, то я – корявая сосна, растущая на неплодородной почве вопреки всему. Никто мной не любуется. Никто не выбирает меня своей королевой. Это мелочно и тщеславно, но часть меня жаждет этого внимания. Просто попробовать хоть разок. Испытать однажды.

Но один раз – это все, что получит Ида. Все, что получит кто-либо еще. В следующем году Иду свергнут, ведь каждую Купалу королевой становится новая девушка.

Девушки хихикают, расправляя накидку из цветов и трав, которую сплели для своей королевы. Они нарядят в нее Иду, чтобы отметить свой выбор.

– Мы выбираем тебя, купальская королева! Позволь нам наслаждаться твоей красотой и благосклонностью. Позволь нам всем быть такими же красивыми, как ты, этой ночью.

Девушки набрасывают цветочную накидку на голое тело Иды и завязывают вокруг груди и живота, прикрывая липкие бедра. Потом запевают традиционную купальскую песню и уносят королеву в лес, где она совсем скоро будет дарить свои милости.

 
Ой да краше солнца дева,
На Купалу королева.
Дай же мне красы немного,
Чтоб я завлекла любого,
Чтоб глаза его горели,
Как увидит мое тело.
Ой да краше солнца девы,
На Купалу королевы.
 

Хохоча, девушки бегом исчезают между деревьями, и только тогда за ними бросаются парни, даже не пытаясь скрываться в тени. Они предостерегающе кричат, чтобы девушки прятались получше, если хотят сохранить свои секреты, и кое-кто из беглянок оборачивается и посылает им воздушные поцелуи.

Я вздыхаю и рассматриваю остатки вина в кубке, а в груди растет, поднимается горькое, обидное чувство. Я должна быть среди тех девушек, беззаботная и радостная, прелестная и красующаяся. Но вместо этого я должна оставаться здесь, среди взрослых, одинокая и жалкая.

Я качаю головой. Нет уж, хватит с меня унижений. Я со стуком ставлю кубок и в последний раз оглядываю горящие костры, черные силуэты елей на фоне звездного неба, галдящих пьяных людей.

Я поворачиваюсь, чтобы идти домой, и сердце подскакивает к горлу от приступа мучительного страха.

В круге костров у реки кто-то есть.

Глава 6
Боги

Я не моргаю, не дышу, не двигаюсь. Только смотрю на темные дымные силуэты – они смутно колышутся между пятью кострами. Я точно знаю: никто из них не человек. Это что-то другое.

Фигуры словно соткались из теней – плотные и в то же время невесомые. Я смотрю не отрываясь, глаза уже слезятся, а силуэты густеют и сливаются друг с другом.

И вдруг это уже не просто дым: то тут, то там угадывается рука или голова. Это человеческие фигуры.

Я моргаю – слезы застилают обзор, и я не верю глазам. Потом глубоко вдыхаю, принюхиваясь. Может, надышалась травяным дымом Яроты? Вот и мерещится всякое?

Но воздух чистый. Пахнет вином, костром и ночной речной прохладой. Я вцепляюсь пальцами ног в мокрую траву, чтобы вернуться в реальность, и снова смотрю на круг костров.

Теперь я вижу цвета и лица.

Звуки праздника за моей спиной словно становятся тише: все мое внимание направлено на тех, кто стоит в круге. На незнакомцах роскошные зеленые и синие одежды, каких я никогда ни на ком не видела. Цвета яркие, будто их забрали у листьев и небесной синевы. Ни одна краска, которую я знаю, не даст такого цвета.

Только вот лица разглядеть не удается: они словно скрыты густым туманом.

Я отмираю и делаю шаг вперед. Неуверенно. Потом еще один. Любопытство сильнее страха и желания спастись. Я иду, а в голове неверие.

Я вижу богов. Боги здесь. Я их вижу!

Но кого именно? Я щурюсь и, оставив праздник далеко позади, останавливаюсь шагах в десяти от круга из костров. Фигуры богов расплываются яркими пятнами, невозможно определить границы, где кончаются тела и начинается воздух.

– Здесь? Серьезно? – раздается ворчливый мужской голос, и я вздрагиваю. Голос мелодичный, сильный, но с каким-то эхом. Будто мы в глубокой пещере под землей.

– Глухая деревушка, где собаки лают задом наперед, – отвечает женский голос – уверенный, сильный. Тоже с этим странным эхом. Несмотря на презрительные слова, он звучит не зло, а скорее с любопытством.

– А они правда так делают? – спрашивает другой мужской голос, смеясь. Внезапный теплый ветер проносится мимо меня, колышет платье. – Странные эти смертные. Почему собаки должны быть такими… наоборотными? Они что, гадят ртом?

– Потому что это захолустье, и нет, не гадят. Это не в прямом смысле, – отвечает первый мужской, уже раздраженно. – Умоляю, Стрибог, хватит валять дурака. Посмотри лучше, какой у нас зритель.

Я ахаю. Не потому, что они меня заметили, – из-за имени. Стрибог. Владыка ветра, сын Перуна и Мокоши, один из царственных богов Вырия! Сердце грохочет в груди, будто хочет выскочить, а ноги словно примерзли к прохладной траве.

Это правда. Боги здесь.

– Какая-то взъерошенная зверушка, – говорит Стрибог, и я даже не обижаюсь, что меня сравнили с животным.

Я смотрю на пять фигур в круге, изо всех сил пытаясь разглядеть лица сквозь туман.

Потому что если среди них Стрибог – кто еще пришел? Только бы не Перун. Он ненавидит колдовство так же сильно, как своего злого брата Велеса, и поразит меня молнией за то, что я надела на голову заговоренный венок.

– Не зверушка, а девушка, – говорит женский голос, теперь с сердитыми нотками. – Это девушка. И я, между прочим, ее знаю.

Меня словно окатили ледяной водой. Что?! Она меня знает? Откуда?

– Ты ведь Яга, да? Ученица Весны? – обращается ко мне женщина.

Туман рассеивается, и я вижу ее лицо.

Боги милостивые, она так прекрасна! Высокая, статная, в длинной темно-зеленой облегающей мантии, смотрит на меня сверху вниз, вся такая царственная. Темно-коричневая кожа сияет, как начищенный металл, белые волосы струятся по спине красивыми волнами. Я не знаю, кто она. Ни одна из знакомых мне богинь так не выглядит, но наши сказания древние, и некоторые забылись. Может, Ютренка? Или Мокошь? Или какая другая богиня решила сменить облик?

– Да, моя госпожа, – отвечаю я чужим, отстраненным голосом.

– Давно тебя не видела, – говорит богиня, пристально рассматривая меня с головы до ног. – Ну и ну, а ты выросла!

Потом ее взгляд останавливается на моем венке, глаза сужаются. Я вздрагиваю, ладони потеют от нового страха. О боги, а вдруг она тоже ненавидит магию, как Перун?

Она скалится в широкой ухмылке, и сердце мое прыгает еще быстрее. У нее острые зубы, она точно богиня? А вдруг кто-то другой? Какая-нибудь нечисть вроде стриги или упыря?

– Воланд, это она, – говорит женщина через плечо.

Высокая тень, стоящая позади всех, шевелится. Раньше я не обращала на нее внимания: в отличие от других, ярких фигур, это просто темный угрожающий силуэт. Лицо скрыто туманом, тело крупнее, чем у других богов.

Теперь Воланд завладел всем моим вниманием, и сердце уходит в пятки.

Колени слабеют, я еле держусь на ногах. Часть тумана рассеивается, и я вижу очертания большой головы. От висков расходятся две симметричные штуковины – черные, замысловато изогнутые, с большими и маленькими ответвлениями.

Это рога. Самые большие, какие я только видела. Но не оленьи. Существо стоит прямо, на двух ногах, возвышаясь над остальными богами. Оно почти на две головы выше меня, не учитывая рогов.

– Она самая, – отвечает глубокий, рокочущий голос, от которого у меня волосы на затылке встают дыбом.

– Быть того не может, – говорит Стрибог, поворачиваясь к темной фигуре Воланда. – Мы тащились сюда из самой Славы только ради того, чтобы ты заявил права на эту замухрышку? Ты уверен, что это она?

Заявить права? Из Славы? Я не понимаю, о чем он говорит, – кровь шумит в ушах, искажая звуки. Ноги трясутся, я не могу с собой совладать. Я просто в ужасе и совершенно ничего не соображаю.

Я не знаю никакого божества по имени Воланд. Тени вокруг него не рассеиваются, лица не видно, а я жадно разглядываю остальных, благо туман над ними тает.

Стрибог красивый. Волосы золотые, как спелая пшеница, борода чуть темнее и аккуратно подстрижена, глаза синие, как высокое летнее небо, и он нетерпеливо щурится. Явно меня оценивает. Но вроде добрый. Веселый.

Позади него стоит другой мужчина. Этот неприятный. Высокий, серебристые волосы коротко острижены, глаза красные. И не от огня – они правда красные. Я даже замечаю серебристый отлив на скулах. Похоже на чешую.

Движение внизу привлекает мой взгляд, и я с трудом сдерживаю крик – за его ногами качается толстый серебряный хвост. Что это за напасть такая?

– Прости нас, дорогая, – приближаясь, говорит прекрасная беловолосая женщина.

Мне хочется отступить, но я заставляю себя не двигаться. «Никто не может выйти из круга», – напоминаю я себе. Я в безопасности. Пока не зайду внутрь, они меня не тронут.

– За что? – спрашиваю я и сама удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.

– Мы знаем твое имя, но не представились. Меня зовут Ния.

У меня расширяются глаза, а кулаки сжимаются, и женщина кивает с острой усмешкой. Ния. Богиня смерти, та, кто встречает души умерших в Нави. Весна говорила, что не уверена: Ния – бог или богиня. Эта деталь затерялась в древних сказаниях.

Но теперь я знаю. Это богиня. Безумно красивая и опасная, как острый нож.

– О, не смотри так испуганно, маленькая ведьма, – смеется Ния. – Я не приношу смерть людям. Там, откуда я родом, меня зовут Матерью Навок.

И тут я понимаю, откуда она меня знает, и сердце колотится еще сильнее. Навки – это души младенцев и маленьких детей. Тех, кто родился мертвым, умер во время выкидыша или погиб из-за лихорадки в раннем возрасте. Я приняла достаточно родов и видела много мертвых младенцев. Если Ния приходила за их душами, то, конечно, меня видела.

Навки иногда навещают родителей осенью, на праздник Деды. Они кружат в небе маленькими черными птицами и прощально кричат.

– Что с ними происходит? – спрашиваю я, приближаясь почти к самому костру и ощущая голыми коленями жар. – После того, как ты их забираешь?

Ния улыбается и тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки, но ее рука останавливается у невидимой черты круга.

– О да, ты всегда была такой сострадательной, правда? Заворачивала их тельца в лучший лен, какой могла найти. Что ж, тебе будет приятно узнать: я забочусь о них там, в Славе. Я их ращу.

– Чтобы они стали твоей маленькой армией, – бормочет Стрибог, хмурясь в сторону Нии.

– А Стрибога ты уже знаешь, – плавно говорит она и даже бровью не ведет, будто не слышала его слов.

Я моргаю, не зная, что и думать. Армия? И что такое Слава? Я знаю о Вырии и Нави – две земли богов, первой правит Перун, вторая принадлежит Велесу.

Может, есть и третья? Почему никто о ней не знает?

– А это Фосс, дракон, – говорит она, махнув рукой назад, на мужчину с красными глазами и серебряным хвостом. – Он сейчас в своей меньшей форме, потому что бо́льшая не влезла бы в этот жалкий кружок, который вы, смертные, для нас сложили.

Ния недовольно кривит рот, и я понимаю, что ей не нравится сидеть в круге. Но это понимание быстро тонет в трепете и тревоге. Я понятия не имела, что драконы умеют говорить и менять облик.

Хуже того – драконы служат Перуну. Они создают бури и насылают наказания на несправедливых. А Ния назвала меня ведьмой. Этого уже достаточно, чтобы заслужить самую суровую кару.

Этот дракон опасен. И я очень надеюсь, что он, как и богиня смерти, не может выбраться из круга.

Ния не дает мне впасть в панику, указывает на высокую стройную женщину, которая смотрит на меня большими темными глазами.

– И не смущайся нашей тихой подруги. Она вообще редко говорит, а со смертными – никогда. Она Рожаница, но я не знаю, которая именно. Они все на одно лицо в любом случае.

Я сжимаю губы, чтобы не закричать. Сестры Рожаницы – царственные богини, хоть и рождены не в браке. Я смотрю на нее, а она смотрит на меня – печальная, безучастная.

Рожаница такая бледная, что даже луна на ее фоне кажется темной. Я видела такую бледность только на мертвых лицах. Длинные черные волосы, заплетенные в две толстые косы до пояса, красиво очерченный рот с опущенными уголками, стройное тело с гибкой талией, которую подчеркивает простое белое платье, подвязанное красным поясом. Скорее призрак, чем богиня.

Одна из трех сестер, рожденных Мокошью и ее сыном Родом. Само существование Рожаниц – кровосмесительное преступление, поэтому их изгнали в Навь, и они не видели солнца до тех пор, пока Перун не дал им место в Вырии.

– Я… эм… Спасибо, что пришли, – говорю я.

Моя тревога растет с каждой секундой.

Сестры Рожаницы, говорят, отмечают судьбу каждого смертного после рождения. Они собираются у колыбели новорожденного и ставят ему на лоб невидимую метку – какая жизнь ждет малыша.

Богиня так пристально смотрит на меня, что по спине ползут мурашки. Интересно, что она видит? Какую метку поставили мне она и ее сестры?

Рожаница не отвечает, только отводит взгляд и начинает разглядывать ближайший костер. Я с тревогой замечаю, что он почти погас и, если никто не подбросит дров, скоро потухнет.

Темная фигура позади всех шевелится, и у меня от страха екает сердце. Но, решив идти до конца, я откашливаюсь и говорю:

– А это… Воланд.

Голос не срывается, хотя имя обжигает язык, как только я его произношу. Будто оно само – оружие и предупреждение.

Я хочу верить, что такого не может быть, слова не жгут и не ранят.

Но потом чувствую во рту вкус крови.

– Смело с твоей стороны произносить его имя, – смеется Ния, оглядываясь через плечо на темную рогатую фигуру.

И тут наконец туман спадает. Я смотрю на голову божества и не могу отвести взгляд, не могу моргнуть, даже когда глаза начинает жечь той же болью, которой его имя порезало язык.

– Осторожнее, а то истечешь кровью, – предупреждает Ния, но я не слушаю.

Первобытный ужас охватывает меня, ноги немеют, от ступней вверх ползет холод – к бедрам, животу, рукам, лицу.

Я пытаюсь моргнуть – не получается. Глаза щиплет, но я не могу их закрыть, и что-то теплое течет по щеке. Не могу пошевелиться.

Не могу отвести взгляд.

Его присутствие давит. Он не такой высокий, как дерево, но мощь тела и рогатая корона над головой заставляют казаться именно деревом. Мертвым, проклятым деревом – потому что в нем нет цвета, нет жизни, только угроза обернулась вокруг него темным одеянием.

Черная одежда похожа на лохмотья из дыма, но под ними я вижу кожу. Темно-серая, поблескивает, будто покрыта пеплом мертвых. Ногти – черные когти, толстые и острые, как у зверя. Пальцы длинные, темно-серые, крючковатые.

Дым на миг развеивается, и я вижу мужскую наготу. Я пытаюсь закрыть глаза от стыда, но будто магическая сила держит их открытыми. Я вижу толстую черную плоть и кольцо шипов у основания, там, где у смертных мужчин растут волосы.

Шипы опоясывают основание его ствола, словно маленькая корона.

Дым снова набегает, прикрывает низ фигуры, и мой взгляд поднимается выше, несмотря на весь мой страх. Я рассматриваю упругий поджарый торс, который из-за высокого роста божества кажется мощным. Широкие плечи, красивые руки – у смертного мужчины они бы радовали глаз, но у него кажутся неправильными. Осколок красоты среди смерти и ужаса.

Когда я смотрю ему в лицо, крик – болезненный и острый – застревает в горле. Я словно подавилась его именем и своей кровью. Мое тело больше не принадлежит мне. Мной управляет кто-то другой – наверное, он.

Его глаза ослепительно яркие на темно-сером лице. Радужки глубокого желтого цвета. Цветные пятна кружатся и пульсируют в гипнотическом танце, ловят мой взгляд. Я смотрю, тело немеет все сильнее, разум мутнеет. По щекам течет теплая влага, и откуда-то издалека до меня доносится встревоженный женский голос – кажется, просит кого-то остановиться.

Я не слушаю. Я разглядываю остроконечные уши, крючковатый нос и жестко очерченное лицо – острые скулы, сильная челюсть. На этом лице рот удивительно красивый. Полный, сочный, идеальной формы. Черный на темно-сером.

Тонкая красная линия там, где смыкаются губы, – единственное цветное пятно, кроме демонических желтых глаз.

Что-то холодное хватает меня за затылок и заставляет опустить взгляд. Дыхание со свистом вырывается из горла, я наконец моргаю, и глаза застилает красная пелена.

Остальные боги расступились, и я вижу его ступни.

Только это что-то другое. Это копыта. Черные ноги мускулистые, толстые. Сзади, у бедер, качается длинный безволосый хвост с треугольным заостренным кончиком, похожим на наконечник стрелы.

Позади меня кто-то кричит. Наверное, остальные наконец заметили богов.

Глава 7
Вино

– Умойся, глупая девчонка, – шипит Ния.

Крики становятся громче, музыка срывается в хаос – флейты визжат, барабаны бьют вразнобой и неровно.

Я отвожу взгляд от демона и снова чувствую свое тело. Вытираю со щеки влагу и вижу темно-красную кровь.

– Давай же, – говорит Ния, и ее голос мощным ударом бьет в грудную клетку и хватает за сердце.

Я ловлю ртом воздух, бреду к травянистому берегу реки, потом встаю на колени и быстро смываю кровь с лица.

Руки трясутся, тело слабое и дрожащее, как в лихорадке. Сердце сбилось с ритма, мечется в панике. Я сплевываю в реку, и плевок темный от крови. Я не могу поверить, но и не верить не могу – доказательство слишком очевидное. Произнесешь его имя – и язык закровоточит, посмотришь на него – заплачешь кровавыми слезами.

И все равно он заставляет меня смотреть. Если бы одной внешности было недостаточно, чтобы убедить меня, что он демон, этот поступок все объяснил бы. И тем не менее Стрибог и Ния, кажется, знают его и относятся к нему как к равному. Или, может, даже как к высшему?

Ничего не понимаю.

Я встаю и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Хаос постепенно стихает, и я решаюсь оглянуться. На безопасном расстоянии от богов, но достаточно близко, чтобы все видеть, собралась молчаливая напряженная толпа. Чуть впереди деревенских стоит Ярота, беспомощно сжимая свой посох.

Очевидно, он не знает, что делать.

Я осмеливаюсь взглянуть внутрь круга, готовясь к жжению в глазах, но демон снова окутал себя тенями. Теперь я даже его силуэта не вижу – просто грозное черное облако позади других фигур. Если бы я не знала, что он там, никогда бы не догадалась, что божеств пять.

Думаю, он прячется от остальных людей. А мне открылся. И даже заставил смотреть. Зачем?

Затылок покалывает. Я отвожу взгляд, вытираю мокрое лицо и нервно поправляю венок. Потом снова смотрю на костры, особенно на тот, который шипит и чадит, испуская больше дыма, чем жа́ра.

– Эм… Что будет, если он погаснет? – шепчу я, надеясь, что боги услышат, но не смертные.

Люди и так наверняка обвинят меня во всех грехах, ведь я заговорила с богами раньше жреца.

Никто не отвечает. Ния обращается к толпе.

– Спасибо, что пригласили нас провести с вами ночь Купалы, – говорит она ясным, сильным голосом, который слышно даже на дальних краях луга. Не знаю, магия это или обаяние, но она говорит так, будто привыкла обращаться к большим собраниям.

– Благодарим вас, о благословенные, – отвечает Ярота дрожащим голосом, даже вполовину не таким громким, как у Нии. И все же он, кажется, нашел верный путь. – Мы не удостаивались такой чести много жизней, божественные. Прошу, скажите, что вам нужно.

– Пусть костры горят. Если погаснет хоть один – мы покинем это место, – тут же отвечает Ния.

Я вдруг понимаю, насколько подозрительно близко стою к кострам, и медленно делаю шаг назад. Потому что надо убраться в толпу.

В толпе безопаснее.

Как только я об этом думаю и делаю еще один осторожный шаг, над левой грудью взрывается боль – будто нож полоснул по коже. Я шиплю от неожиданности и поднимаю взгляд. Пара глубоких желтых глаз устремлена прямо на меня. Они вспыхивают в черном дыму и исчезают.

«Не смей убегать».

Я замираю в ужасе и нерешительности. Даже не знаю, откуда мне известно, что он хочет именно этого. Меня нестерпимо тянет ощупать грудь и проверить, не выступила ли кровь там, где пульсирует острая боль, но я не смею шевельнуться, даже опустить взгляд. Внутренности скручиваются тугими узлами тревоги, потому что я понимаю: костры на самом деле их не удерживают.

Его магия явно может пересекать линию огня.

– Светко, Даробор, – быстро зовет Ярота. – Подбросьте хвороста, чтобы наши гости могли остаться и благословить нас своим присутствием. И спасибо тебе, о могучая… – Он хмурится, пытаясь понять, с кем говорит. Не получается – как и у меня.

– Я Ния, владычица последнего вздоха, – говорит богиня, и ее голос вдруг становится добрее, мягче – словно нежная ласкающая рука. И все равно разносится далеко.

Люди ахают, некоторые сразу падают на колени. Ния улыбается, не показывая зубов.

– Спасибо тебе, о могучая, прекрасная богиня Ния! – восклицает жрец, выпрямляясь.

Думаю, Ярота наконец осознаёт: он делает то, чему были посвящены вся его жизнь и призвание, – говорит с богами. Он источает гордость и чувство собственной важности, когда Ния с милостивой улыбкой склоняет голову.

Тем временем мужчины, которым Ярота приказал подбросить дров, не торопятся. Я вижу возню в толпе, красное лицо Светко мелькает тут и там – Даробор пытается вытащить его к кругу. Оба не хотят, но Даробор – мужик ответственный, один из немногих, кто уважает свою жену и не злоупотребляет выпивкой. Он не ослушается прямого приказа жреца.

Светко – кусок дерьма и трус. И к тому же слабее Даробора. Тот вытаскивает его из толпы и, как только они оказываются на виду и негде спрятаться, отпускает его. Светко выпрямляется, делая вид, что его не пришлось тащить силой.

– Я думал, смертные любят нас, – бормочет Стрибог.

Я не могу понять, правда ли он раздосадован или просто насмехается.

– О, любят, – с явным презрением отвечает дракон. – Пока мы держимся подальше и не показываем лиц.

Я поворачиваюсь, чтобы возразить – это же неправда, – но осекаюсь. Даробор и Светко подходят к куче хвороста на краю луга. Они напряжены, глаза полны страха. Ярота выглядит гордым, но лицо выражает крайнюю настороженность.

А люди за его спиной смотрят на богов широко раскрытыми испуганными глазами – явно на грани ужаса. Они не убегают только потому, что никто не бежит. И все же у меня отчетливое чувство: любой громкий звук может спровоцировать их на паническое бегство, как стадо овец.

– Яге мы нравимся, – говорит Ния с игривой улыбкой и смотрит на меня. Я вижу лишь краешки острых зубов. – Она не боится.

– Нет, не боюсь, – честно отвечаю я. – Я в ужасе.

Стрибог вдруг смеется, тепло и приятно.

– Ты хорошо это скрываешь, – говорит он и заговорщически подмигивает.

Мимо моего лица проносится нежный ветерок, легко касается щеки. А мгновение спустя Стрибог ругается, хватается за бок, морщится от боли и резко поворачивается к угрожающему темному облаку позади себя.

– Какого хрена это было?

Воланд не отвечает. Тошнотворное осознание ползет вниз по позвоночнику. Думаю, мой разум пытается забыть о нем на фоне всего происходящего, и когда он скрывает свое присутствие, это легко. Но, может, мне стоит заставлять себя постоянно о нем помнить.

Почему-то я знаю: он самый опасный из богов. И если я не ошибаюсь, Стрибог только что коснулся меня с помощью ветра, которым повелевает, а Воланд наказал его. Это делает его еще страшнее. Потому что одно дело – когда он заставляет меня, смертную, истекать кровью и страдать.

Но Стрибог – бог. Мысль, что Воланд может навредить богу, ворочается в моей голове тяжелым камнем с острыми гранями. Как такое возможно? Ведь Воланд – никто. В наших сказаниях и народных преданиях нет никого с таким именем и уж точно никого, кто бы выглядел как он. Если только…

Я снова смотрю на темное облако, вспоминая, что видела. Когда у меня кровоточили глаза и сердце колотилось от ужаса, я не могла по-настоящему осознать это. Но теперь я вспоминаю очертания его фигуры, цвет кожи, хвост, копыта. Удивляют и рога, потому что Весна всегда говорила: у него рога, но она могла и ошибаться, правда?

Все остальное точно как в сказаниях. Ну, кроме имени, но, как я ни стараюсь вспомнить все детали, кажется, в историях никогда не упоминалось его имя. Даже просто назвать его дьяволом означало навлечь зло на свой дом.

Неудивительно, что его истинное имя забыли.

Я смотрю на дым, который окутывает божеств, и мое дыхание учащается, тяжелеет, горло сжимается, ноги напрягаются от желания бежать. Очень хочется пнуть один из костров – тот, что ближе к реке, – прямо в воду, чтобы он погас и Воланд ушел.

Потому что он – дьявол. Самый злой, ужасный, отвратительный из демонов. Тот, кто повелевает мухами и прочей нечистью. Тот, кто пьет кровь не для выживания, как упыри, а ради удовольствия.

Тот, кто убивает взглядом и проклинает все, к чему прикасается.

И по какой-то непостижимой причине он заинтересовался мной. Колени подкашиваются, горло перехватывает, и я судорожно сглатываю, но становится только хуже.

Особенно когда тени на миг развеиваются и показываются желтые глаза, которые все еще устремлены на меня. Мои глаза резко начинает жечь, и тени снова сгущаются, пряча Воланда.

Я вздрагиваю, но остаюсь на месте – помню, что его сила легко до меня дотянется. Бежать бесполезно. Я должна найти другой способ ускользнуть от его внимания.

Подходят Светко и Даробор, таща по несколько сухих поленьев. Будь я чуть меньше напугана и встревожена, я бы рассмеялась, глядя, как они неуклюже пытаются закинуть дрова в огонь, не подходя слишком близко к кругу.

Стрибог выглядит и веселым, и сочувствующим одновременно: его рот кривится в жалостливой улыбке. Но Фосс, дракон, не жалеет людей. Одним длинным шагом он оказывается у самого края круга, как раз когда Светко низко наклоняется к земле за очередным поленом. Когда мужчина бросает его в пламя и выпрямляется, дракон оскаливается, обнажая клыки, и шипит.

– Твою мать!

Светко падает на задницу, его рот широко открывается в ужасе, а глаза буквально вылезают из орбит. И неудивительно, при такой-то чешуйчатой клыкастой морде с красными глазами и страшном шипении.

Если бы у меня осталась хоть капля самообладания или спокойствия, я бы сдержалась. Но их нет, и я разражаюсь смехом. Светко выглядит совершенно безобидным: растрепанные волосы, искаженное ужасом лицо, ноги враскоряку. Сидит в траве и таращится на дракона, который, наверное, просто хотел пошутить.

Но когда Светко переводит выпученные глаза на меня, его лицо меняется. Теперь на нем нет страха, только ненависть. Перемена такая быстрая и резкая, что я моргаю, а смех застревает в горле.

Ой-ой. Не стоило так хохотать.

Светко ничего не говорит, просто неловко поднимается и скованными движениями берет еще одно полено, чтобы подбросить в следующий костер. Закончив, он бежит мимо меня, толкает плечом и шипит в ухо:

– Ты за это заплатишь.

Светко и Даробор спешат обратно к людям – искать безопасности в толпе. Я медленно отступаю от круга, надеясь скрыться в тенях, но все уже меня видели. Страшно подумать, что будут говорить люди после Купалы. Станет ли это последней каплей? Станет ли моя близость к богам, которых все боятся, веской причиной, по которой меня наконец выгонят из деревни?

Или это может стать моим спасением? В конце концов, богов почитают.

В любом случае уже слишком поздно что-то делать. По крайней мере, я не внутри круга. Думаю, я бы обмочилась от страха, если бы что-то заставило меня оказаться в ловушке вместе с ними.

– Спасибо, дорогие друзья, – ласково произносит Ния.

Ярота кланяется так, словно это он самолично подбросил дров во все костры, которые разгораются сильнее и весело потрескивают.

– Можем ли мы предложить вам угощение и напитки? – спрашивает жрец окрепшим голосом. А он неплохо освоился. Ну хоть один человек в деревне рад божественному визиту.

– Принесите нам пять кубков вашего лучшего напитка, – говорит Ния. Ее требование звучит естественно, словно она привыкла отдавать приказы.

Ярота низко кланяется. Ния отступает – явно закончила говорить. Я не могу не восхищаться ее манерами, уверенностью и этой аурой определенности. Она именно там, где хочет быть… или идеально это изображает.

Хотела бы я когда-нибудь обладать такой царственной аурой.

– Я не буду пить их пойло, – бормочет дракон. Я фыркаю от его грубости, и он резко вскидывает на меня глаза. – Если тебе есть что сказать, смертная девчонка, говори вслух.

По позвоночнику пробегает холодок. Я выпрямляюсь и смотрю на божество, изо всех сил делая вид, что не боюсь.

– Я думала, у высших существ вроде вас манеры лучше, чем у смертных. Я разочарована, – говорю я, чувствуя, как сердце подпрыгивает и удушающе стучит где-то в горле. – И наша медовуха и сливовое вино довольно хороши, спасибо.

Тем временем Ярота оглядывается, явно озадаченный. Он пытается решить, кому подавать вино. Наверное, считает, что делать это самому ниже его достоинства, или, может, боится подходить к богам. Вероятно, и то и другое.

Мне снова хочется фыркнуть, но я сдерживаюсь. Все, чего я хочу, – это быть незаметной, в безопасности, однако каждое мое слово и жест лишь привлекают больше внимания.

– Ну а что, если наша прелестная… – начинает Ярота, останавливая взгляд на ком-то в толпе.

– Вино должна подать Яга! – прорывается громкий голос Светко. – Пусть хоть раз будет полезной!

– Этот тебя действительно недолюбливает, – тихо бормочет Стрибог.

Я вздрагиваю: бог стоит так близко, насколько позволяют костры.

Это еще мягко сказано.

Ярота выпрямляется:

– Так тому и быть! Яга, принеси лучшего вина для наших гостей!

Я вздыхаю, киваю и подбираю подол, чтобы быстро пройти к столу с кубками и напитками, как вдруг из толпы раздается протестующий крик:

– Нет! Если кто и должен подавать вино богам, так это купальская королева!

Толпа гудит и расступается, открывая раскрасневшуюся, красивую, с алыми губами Иду. Она вызывающе смотрит на меня прищуренными глазами.

Стрибог смеется, теплый ветерок путается у моих босых лодыжек.

– Бойкая штучка, а? Я всегда хотел выпить из рук королевы.

Он подмигивает мне, и я скриплю зубами. Всего минуту назад я не желала делать этого, но теперь мне больше всего на свете хочется быть той, кто вручит богам кубки с вином. Особенно Ние.

Хотя, может, не Воланду. Я опускаю подол и киваю, уступая Иде. Но как только делаю шаг назад, глубокий, леденящий кровь голос произносит:

– Я приму кубок из рук Яги.

Воздух замерзает от его угрожающей мощи.

Глава 8
Кровь

Стрибог присвистывает.

– Ты и правда не шутил насчет того, чтобы заявить права на смертную.

Кажется, он удивлен и даже немного впечатлен.

Тем временем деревенские в панике. В толпе раздаются пронзительные крики, люди вздрагивают. Некоторые жмутся друг к другу, пытаясь стать как можно более незаметными, а некоторые вытягивают шеи – хотят разглядеть обладателя ужасного голоса.

– Прекрасно, – бормочу я, сжимая кулаки, чтобы побороть собственную дрожь. – Как будто им нужна была еще одна причина меня ненавидеть.

Ида гордо выпрямляет спину и идет, покачивая бедрами и высоко подняв голову в красивом венке. Она встает к кругу ближе, чем я, и смотрит прямо на богов. Смело оглядывает их, всматривается в каждое лицо, кроме Воланда – он все еще скрыт тенями, – и плавно кланяется в пояс.

– Я принесу вам лучшую медовуху, которую делает моя семья, – говорит она, выпрямляясь.

Прежде чем уйти, Ида бросает на меня надменный взгляд. Я стискиваю зубы, поворачиваюсь к черному облаку и, приказав своему телу замереть, впервые обращаюсь к нему напрямую:

– Ты тоже будешь пить лучшую медовуху ее семьи?

Я стараюсь, чтобы голос звучал вежливо, но сердитые нотки все же проскакивают. Мне надоели страх и постоянное смятение в теле. Я запираю все это глубоко внутри и дышу медленно и ритмично, стараясь держаться спокойно.

И все равно гнев не пропадает, только усиливается. Мне не нравится, когда мной командуют, как этот Воланд. Словно меня здесь нет. Хотя, по правде говоря, я вообще плохо воспринимаю приказы. Весна называла меня ужасным упрямым ребенком каждый день до самой своей смерти.

– Нет. – Воланд говорит тихо, его слова предназначены только мне, но все равно по спине ползут холодные мурашки, а в ушах начинается неприятный звон. – Я выпью твоего вина.

– Оно кислое, – мгновенно отвечаю я. – Никто его не любит.

Я сама делаю ежевичное вино. Мне оно очень нравится – терпкое и свежее, и, в отличие от других напитков, не так быстро мутит разум. Я всегда жертвую три бутылки на каждый праздник Купалы и две обычно забираю домой. Некоторые считают, что мое вино отравлено. Но в целом люди предпочитают более сладкие и крепкие напитки, вроде медовухи Иды.

Еще одна причина, почему она королева, а я – нет.

– Ты хочешь, чтобы я повторил? – спрашивает он еще более неприятным от нетерпения голосом.

– Хорошо, – цежу я сквозь зубы. Боги, как же он пугает! И все равно у меня огромное желание показать ему, что он мной не управляет. Что я не та, на кого можно заявить права. Это желание делает мой тон резким и неуважительным. – Тогда ежевичное вино для тебя.

Я отворачиваюсь так, что юбки взметаются. Не делаю и полшага, как жесткая сокрушительная сила хватает меня за затылок и разворачивает обратно. Я сдавленно шиплю от усилия и боли, потом стискиваю зубы, чтобы сдержать всхлип.

Проклятье, как же больно!

– Ты будешь обращаться ко мне с уважением и по имени, – говорит Воланд низким угрожающим голосом.

Дрожь бежит по моей шее.

– Нет. Оно режет язык, – немедленно отвечаю я. Мой гнев растет в ответ на боль.

Желтые глаза Воланда вспыхивают сквозь завесу дыма. Я быстро опускаю веки, чтобы защитить себя от его причиняющего боль взгляда.

Внезапно мое тело сжимают со всех сторон, словно закутывают в плотную ткань.

– Открой глаза, – говорит он.

Голос ввинчивается в голову, как жужжание мух.

– Не открою. Это больно, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Хватка на затылке не ослабевает. Мне нужно держаться твердо, сопротивляться боли и не издавать унизительных звуков.

– И будет больно, пока ты не выработаешь невосприимчивость к моему взгляду. Открой глаза.

Я качаю головой и, часто дыша через нос, сжимаю колени, чтобы не тряслись.

– Мне не нужно вырабатывать невосприимчивость к тебе. К рассвету ты уйдешь.

Он молчит.

Я смотрю сквозь щелочки глаз вниз, чтобы случайно не увидеть его лицо. Потом открываю их шире и нервно сглатываю. Нет ничего: ни луга, ни травы под босыми ногами, ни реки. Все вокруг меня окутано темными мягкими тенями, скользящими по коже, как перья.

Единственный источник света – небольшой костер, разделяющий нас. Граница.

Когда я на миг поднимаю взгляд, я вижу Воланда полностью открытым и обнаженным передо мной. Кажется, он набросил на нас обоих тени, чтобы никто не видел меня, как не видят его.

– Мы вне времени и скрыты от всех, – говорит он.

Голос терпеливый, но с оттенком раздражения. Думаю, он ненавидит объяснять, но заставляет себя делать это ради меня.

Интересно, почему?

– Вне времени? – повторяю я, глядя на его грудину. Это самое безопасное место, потому что смотреть в глаза больно, а смотреть на наготу Воланда тревожно и жарко.

– Да. Время остановилось для всех за пределами теневого убежища. Мы можем говорить, не боясь, что нас услышат или потревожат.

Я напрягаю слух. Абсолютная тишина. Единственные звуки, которые я слышу, – медленное, ровное дыхание Воланда и стук моего сердца, перемежающийся с моим частым поверхностным дыханием.

Тишина давит, но удивительно успокаивает. Плечи опускаются, я расслабляюсь. После шума Купалы этот миг покоя – подарок.

– Ты остановил время, – бормочу я под нос и тут же каменею от осознания.

Время. Он повелевает временем.

Я резко вскидываю голову и смотрю прямо в его яркие желтые глаза. И сразу же по щекам течет кровь. Но мне плевать на боль и на то, насколько это жутко. Ведь у Воланда, ужасающего демона, который почему-то хочет меня, есть то, что мне нужно, чтобы спасти себя.

– Ты можешь перемещаться в прошлое? – спрашиваю я, задыхаясь от своего открытия.

Он склоняет голову набок, его темно-серый лоб морщится в раздумье. Я не прерываю зрительный контакт, даже когда боль проникает глубже в глаза. Кажется, будто две толстые горячие иглы пронзают мои зрачки, – чем дольше я смотрю, тем глубже они входят.

– Зачем? – спрашивает он. – Тебе нужно посетить прошлое?

Боль становится ярче и горячее, глаза сильно кровоточат, теплые струйки текут по щекам и капают на платье. Но мне все равно. Он – решение, которое я искала все это время. Тот, кто спасет мне жизнь.

Но он также самое опасное и неприятное существо, которое я знаю. И не сомневаюсь: Воланд никогда не даст мне ничего просто так, только лишь потому, что я попрошу. Я должна быть умной. Хитрой.

– Да так, любопытно, – говорю я, старательно изображая безучастность.

Его полный рот расплывается в широкой ухмылке, обнажая красные десны и белые зубы. В голове снопом белых искр взрывается боль, и я отшатываюсь. А потом все проходит. Давление исчезает, я смаргиваю красную пелену и чувствую, что глаза ощущаются как прежде: целыми и с нормальным зрением. Осталось лишь слабое покалывание – как эхо пронзающей агонии.

– Видишь? – говорит Воланд. Его до ужаса толстый черный язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу. – Теперь ты можешь смотреть на меня без боли. То же самое мы сделаем с моим именем. Повтори его несколько раз подряд, и оно перестанет причинять тебе боль.

Я моргаю снова и снова, окончательно рассеивая кровавую пелену. Потом осматриваю себя. Как и подозревала, платье испорчено.

– Нет, спасибо, – говорю я, настороженно поднимая взгляд. – Я и так уже потеряла много крови.

– Ты не брезгливая, – говорит с усмешкой Воланд. – Может, тебя просто не тянет называть меня этим именем? У меня есть много других, так что выбирай: Дьябел, Чарт, Кусый, Шатан, Лохели…

Я качаю головой. Он смеется – тепло и приятно. Явно наслаждается собой, а вот я напряжена и напугана. Кровь, высыхающая на коже, заставляет чесаться.

Глаза Воланда сверкают – холодная искра в центре демонической желтизны. Он поднимает руку. Медленно тянется через разделяющий нас костер. Я молча смотрю на его большую, но грациозную кисть, оканчивающуюся этими звериными когтями, и, когда она почти касается моей груди, судорожно отшатываюсь.

Нет. Так нельзя. Он не может пересечь круг.

Спиной упираюсь в мягкую, но неподатливую стену теневой ткани. Я не могу высвободиться, как бы ни старалась, и тревога растет. Его рука все ближе. Я в ловушке. Полностью в его власти.

Воланд сгибает пальцы и проводит костяшками по моей щеке, убирая кровь. Его прикосновение нежное, кожа теплая, и все равно мне хочется кричать от ужаса, когда я понимаю, что происходит.

Его рука пересекает границу без малейшего усилия. Он покинет круг, если захочет.

– Ты не можешь… – начинаю я, но осекаюсь.

В горле пересохло, сердце колотится лихорадочно быстро. Глаза Воланда закрываются, когда он подносит окровавленный палец ко рту.

Желтое свечение гаснет, и он выглядит гораздо менее демоничным.

Пока не слизывает кровь медленным непристойным движением языка. Меня мутит, я сглатываю, пытаясь удержать тошноту. Когда палец становится чистым, глаза Воланда открываются. Взгляд кажется мягче и каким-то затуманенным.

– Давно я не пил крови смертных.

Прежде чем я собираюсь с мыслями, чтобы ответить, он взмахивает пальцами, и в воздухе появляется прекрасный хрустальный кубок, сияющий тысячью граней. Воланд ловко перехватывает его и делает мне призывный жест другой рукой.

Что-то щекочет мою щеку и живот там, где липкая кровь заставила платье прилипнуть к коже. Я с ужасом наблюдаю, как пятна внезапно поднимаются. Тысячи багровых капель парят в воздухе. Они сходят подчистую – ни капли не остается на одежде и коже. Платье снова чистое.

После мгновения совершенной тишины кровь летит по воздуху и с тихим плеском наполняет хрустальный кубок. Воланд подносит его ко рту и пьет.

Ужас этого зрелища ввергает меня в панику.

Я хочу бежать.

Поворачиваюсь и наваливаюсь телом на черный барьер. Он не поддается, сопротивляется в ответ тем сильнее, чем яростнее я пытаюсь пробиться. Я колочу по нему кулаками, но это как бить в бесконечную груду перьев, под которой нет ничего твердого.

Я не могу пересечь его. Поэтому в изнеможении оседаю, но отказываюсь смотреть, как дьявол пьет мою кровь. Я стою к нему спиной.

Когда рука обхватывает мое горло сзади и дергает, я понимаю свою ошибку.

Никогда не поворачивайся спиной к дьяволу.

Я задыхаюсь, а Воланд сжимает мое горло и оттаскивает назад. Бедра сзади обдает жар, и я с усилием поворачиваюсь, чтобы избежать ожога. Большая рука Воланда скользит мне на затылок и замирает. В моем взгляде куда больше смелости, чем я чувствую.

Его черный рот запачкан моей кровью.

– Я тебя не отпускал, смертная, – говорит Воланд. Лицо искажено неудовольствием. – Не поворачивайся ко мне спиной, когда мы говорим.

Мне хочется потереть ноющее горло, но я заставляю себя замереть. Даже когда от его прикосновения по спине ползет скользкий холодок. Хочу, чтобы он отпустил меня. Ладони потеют, колени дрожат, тяжесть руки на затылке делает все только хуже.

Когда Воланд проводит большим пальцем мне за ухом, я готова выпрыгнуть из собственной кожи.

– Пожалуйста, – говорю я. Слово похоже на всхлип. – Что ты от меня хочешь?

– Всего лишь пустяк, – говорит Воланд. – Но прежде чем я скажу, ты должна перестать мне лгать.

Мои губы приоткрываются. Хватка на затылке усиливается. Кончики когтей впиваются в нежную кожу на шее сбоку.

Воланд причмокивает, слизывая последние капли моей крови.

– Я наслаждаюсь кровью лжецов. Но от тебя жду полной честности. Зачем ты хочешь шагнуть назад во времени?

С последними остатками силы воли я сжимаю губы. Я достаточно соображаю, чтобы понимать, насколько важна эта информация. Если я выдам то, чего хочу больше всего, у Воланда будет еще больше власти надо мной. А у него ее и так достаточно.

Я не позволю дьяволу мной управлять. Укрепившись этой мыслью, поднимаю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. Поджимаю губы.

Воланд хмурит лоб и отпускает меня, проводя пальцем вниз по моей шее. Я сохраняю выражение лица бесстрастным. На этот раз, когда Воланд слизывает мою кровь с кончика своего когтя, я смотрю, как он это делает, с максимальным спокойствием, на которое способна. Воланд одаривает меня зловещей улыбкой и отступает. Его тени развеиваются вокруг меня и с треском возвращаются к нему.

– Очень хорошо. Посмотрим, что принесет остаток ночи.

И внезапно теневой кокон исчезает. Шум Купалы обрушивается на меня, и я слышу, как шелестит в деревьях ветер, журчит река, трещат костры и любопытствующий, испуганный, взволнованный шепот людей смешивается со звуками природы. Ния тихо разговаривает со Стрибогом, а Фосс время от времени фыркает так, что из ноздрей идет дым.

Когда я смотрю на Воланда, он оказывается полностью скрыт. Тем временем Ида уже занята – щедро разливает медовуху по кубкам. Я выдыхаю, заставляю тело хоть немного расслабиться и иду за вином для дьявола.

Я не тороплюсь, тщетно пытаясь взять тело под контроль. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, я ощущаю, как холодит кожу липкий пот страха. Надо собраться, налить вино так, чтобы не расплескать его дрожащими руками.

– Ты в порядке?

Богна касается моей руки. Ее милое лицо чуть хмурится от беспокойства. Я выдавливаю улыбку и киваю, отставляя кубок в сторону.

– Мне просто нужно налить вина, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие, чтобы не тревожить ее еще больше. – Это ничего.

– А затем отдать ему, – говорит подруга с дрожью в голосе и забирает у меня бутылку. – Я не знаю, как ты это выносишь. Все их боятся. Они выглядят такими странными. Как мы, и все же…

Она замолкает, наливая вино твердой рукой. У меня в душе поднимается волна нежной благодарности: я так привыкла справляться со всем сама, что помощь Богны, хоть и незначительная, заставляет грудь ныть.

– Спасибо. А теперь, пожалуйста, иди и веселись, – говорю я ей, когда подруга вкладывает мне в руки полный кубок и успокаивающе сжимает ладони поверх моих пальцев. – Со мной все будет хорошо, обещаю. И ты береги себя.

Богна кивает и возвращается к подругам, выбирая более длинный путь, чтобы держаться подальше от костров. Я совсем ее не виню. Мне ненавистна мысль, что я должна вернуться туда и снова встретиться с Воландом.

Иду осторожно, стараясь не расплескать вино, а Ида уже закончила. Она разговаривает с Яротой неподалеку и указывает на наших музыкантов. Все, кажется, расслабились. Внутри круга даже Фосс расплывается в улыбке – он отпил из кубка, который предварительно с подозрением обнюхал.

– Беру свои слова назад. Это не пойло, – говорит он.

Ния ласково качает головой.

Когда я приближаюсь, черное облако Воланда дрейфует ближе к невидимой границе. На миг задумываюсь: не дернет ли он меня внутрь круга, как только я предложу ему вино? Полагаю, это неважно, раз Воланд может выйти. Но могут ли другие? Что, если Фосс или Рожаница захотят причинить мне боль по какой-то причине, а круг этому помешает?

Я отбрасываю эти мысли и собираюсь с духом. Я отдерну руку, как только Воланд возьмет вино. Я не дам себя запереть с ними. Как только обслужу Воланда, исчезну в толпе. Хватит с меня.

Из теней выскальзывает когтистая рука и забирает кубок. Я с облегчением выдыхаю – он даже не касается меня. Когти действительно немного пересекают границу, но только чтобы подразнить меня. Я делаю шаг назад и еще раз долго выдыхаю.

Потому что все кончено. Я могу исчезнуть. Я буду в безопасности. Облегчение накрывает меня с головой, и я почти смеюсь от его пьянящей силы.

И тут прямо над ухом раздается шипящий, злобный голос:

– Я же говорил, что доберусь до тебя.

Не успеваю я обернуться, как Светко толкает меня изо всех сил. Я падаю вперед – прямо на Стрибога, который с удивленным возгласом ловит меня.

Я выпрямляюсь и в панике поворачиваюсь, чтобы выскочить из круга, но колено упирается во что-то твердое и прочное – в стену, протянувшуюся между двумя ближайшими кострами.

Я не могу пересечь линию. Я в ловушке.

Глава 9
Танец

Когда я прихожу в себя настолько, чтобы осмотреться, Светко уже растворился в толпе. Я сжимаю кулаки и поворачиваюсь к божествам, натягивая на лицо вымученную улыбку, а сердце колотится от чистого ужаса. Потому что я их чувствую. Внутри круга все пульсирует и мерцает от невероятной силы, от которой волосы на руках встают дыбом. Эта сила бьется, как сердце, и меня от нее тошнит.

Тело покрывается новой волной пота.

– Простите за вторжение, – говорю я и с ужасом замечаю, что голос срывается на всхлип.

Стрибог отмахивается от меня с приятной улыбкой. Фосс сердито поджимает губы. Рожаница не реагирует, даже не смотрит на меня. Воланд скрылся.

– Ты не можешь уйти, да? – говорит Ния, приближаясь, но медленно. Думаю, она чувствует мой страх и мою неловкость. – О, дорогая. Столько магии в одном месте – у любого смертного голова разболится. Стрибог, не мог бы ты…

Она поворачивается к нему, но бог уже кивает с улыбкой:

– И не проси. С удовольствием.

Я не понимаю, что происходит, поэтому просто стою рядом с Нией и молча смотрю. Стрибог набирает воздух в широкую грудь, сгибает колени, плотно сжимает губы и дует.

На ближайший костер.

Я смотрю в благоговейном страхе, как огонь отделяется от земли, оставив после себя выжженное пятно, и мягко плывет в сторону, пока не опускается с шипением на новое место. То же самое Стрибог проделывает с двумя другими кострами, которые подальше от реки. Круг стал шире, и мне явно легче дышать.

Словно магия, сконцентрированная внутри, разбавляется. Воздух становится прозрачнее, его проще вдыхать.

Тем временем несколько человек отскакивают от костров, которые вдруг оказались слишком близко. Слышны возбужденные голоса, и бо́льшая часть людей с испуганными взглядами отходят дальше, окружая большой купальский костер.

Ида же остается, наблюдая за мной прищуренными глазами. В этот момент, с лицом, искаженным от ненависти, она совсем не кажется красивой.

Очевидно, то, что Светко посчитал наказанием для меня, в глазах Иды – предмет зависти. Как мило! Хотела бы я поменяться с ней местами, но я в ловушке. Так что вздыхаю, снова натужно улыбаюсь и поворачиваюсь к Стрибогу.

– Спасибо. Так намного лучше, – говорю я, когда он довольно выпрямляется. – Просто интересуюсь, как далеко вы можете их раздуть.

Его белые зубы сверкают на красивом лице, голубые глаза озорно блестят.

– Насколько нужно, девочка-мак.

Я киваю, бросаю взгляд на Нию. Она и Стрибог кажутся самыми добрыми и заслуживающими доверия из всех гостей. Думаю, оказаться в ловушке только с ними было бы даже приятно. Я могу спросить их о стольких вещах.

Может, просто игнорировать остальных?

– Значит, смертные никогда ничего не решают? Это все только для вида? – спрашиваю я.

Ния качает головой:

– Не всегда. Большинство из нас не могут управлять огнем или пересекать границу с миром смертных. Но, конечно, могущественный Стрибог делает что хочет, поэтому…

– Прекрати. Не выдавай наши секреты, – вмешивается Фосс, выпуская из ноздрей дым.

Вот и провалился мой план притворяться, что его здесь нет.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дракона, и вздрагиваю – в одно мгновение он так сильно изменился. Он вырос, и его лицо совсем не похоже на человеческое. Оно вытянулось в морду, покрытую толстой серебряной чешуей.

– О, здорово! – смеется Стрибог. – Теперь, когда у тебя достаточно места, чтобы развернуться, хочешь устроить смертным представление? Давай!

– Я не даю представлений, – шипит Фосс, закрывая глаза.

Мгновение спустя он возвращается к своему прежнему облику, и лишь намеки на чешую тут и там выдают, кто он.

Когда дракон отворачивается и шумно глотает медовуху, Стрибог с ухмылкой поднимает брови и тихо говорит мне в самое ухо:

– Срабатывает каждый раз.

Воланд рычит, и Стрибог, закатывая глаза, отступает.

– О, ради всего святого! Либо заявляй на нее права и кончай с этим, либо дай мне поиграть.

В этот момент до нас доносятся первые звуки музыки, и Стрибог смотрит туда, где стоят люди.

– Ах, наконец-то! Смертные развлечения, – говорит он, хлопая в ладоши. И хотя бог выказывает возбуждение и хорошее настроение, у меня такое подозрение, что Стрибог невысокого мнения о мире смертных и о том, что он может предложить.

«Поиграть», – сказал бог. Словно мы существуем только для его забавы.

Я уже собираюсь спросить об этом, но мою талию крепко обхватывает чья-то рука. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с желтыми глазами Воланда. Он возвышается надо мной, его рога заслоняют небо, его подавляющая близость заставляет желудок стягиваться в узел.

– Мне понравилось твое вино, – говорит он, и моя кожа вспыхивает жаром.

Не знаю почему, но он придал этим словам чересчур двусмысленный оттенок. Что-то шевелится внизу живота – горячее и нетерпеливое, – но это чувство тонет под потоком отвращения.

По позвоночнику скользит холод. Я пытаюсь отстраниться, но хватка усиливается, и острые кончики когтей впиваются в кожу.

– Это может быть так легко, Яга, – говорит Воланд, опускаясь к моему уху.

Мои глаза расширяются, потому что его голос звучит совсем иначе – потерял все жестокие, требовательные нотки, теперь он мягкий и дразнящий, как ласка.

Когда губы Воланда на кратчайший миг прижимаются к моему уху, меня словно прошибает молния.

– Ч-что? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь призвать прежнее отвращение.

Горячая беспомощная волна желания дрожью пробегает по позвоночнику. Внезапно близость Воланда кажется приятной, и это сбивает с толку.

– Уступить, – мурлычет он.

Его теплые ноги трутся о мои через платье, когда Воланд медленно заходит сзади, обнимает меня за талию, а другой рукой убирает с затылка волосы – те, что выбились из кос. Впереди я вижу лишь темноту. Мы снова заперты в убежище его теней, и мое сердце бьется все быстрее и быстрее.

Мы одни. Я в ловушке с дьяволом.

Но на этот раз к ужасу примешивается что-то еще. Тепло разливается по телу, собираясь между ног. Это такое сильное ощущение, что я хочу обмякнуть в руках Воланда. Тяжелое оцепенение давит на разум, мысли замедляются. Но не прежде, чем я думаю последнюю трезвую мысль.

Это возбуждение. И оно не мое.

– Приятно, не так ли? – говорит Воланд низким завораживающим голосом. Его ладонь скользит вверх и сжимает мою грудь. – Видишь, Яга? Тебе не нужно бояться. Просто уступи. Скажи, что ты моя.

Мой язык хочет немедленно подчиниться, но я сжимаю губы. Какая-то одинокая связная мысль все еще кружится под похотливым туманом, заполнившим голову и тело. Я тру бедра друг о друга и мычу, когда когтистый палец нежно обводит мой сосок через ткань платья.

«Но я не его», – тяжело пробивается мой разум сквозь тугую пульсацию удовольствия в крови. Зачем мне это говорить? Зачем?

– Зачем? – спрашиваю я вслух. Слово выходит стоном.

Между ног клубком сворачивается жар, пульсирующий огонь разливается по самым чувствительным местам. Это похоже на прикосновение, которого нет.

О боги! Это так приятно.

– Потому что ты принадлежишь мне, – шепчет Воланд.

Его голос, кажется, доносится сразу со всех сторон – ласкает уши, играет на моих губах, проникает внутрь, туда, где меня никто никогда не касался. Я задыхаюсь и прижимаюсь к Воланду спиной, отчаянно желая чувствовать его руки на себе.

И все же маленькая воинственная часть разума напоминает мне: ты не должна. Он управляет тобой.

– Ты хочешь быть моей, не так ли, Яга? – шепчет Воланд.

Я дрожу всем телом, когда его горячее настойчивое дыхание касается моей щеки. Воланд низко склоняется надо мной, его тело обвивается вокруг меня, пальцы лениво, запретно ласкают мою грудь.

Он так хорош в этом.

Мое тело бушует от его прикосновений. Все – от губ, через ноющие груди, до влажного распухшего нутра – умоляет меня уступить.

Словно чувствуя это, Воланд улыбается. Нежно обхватывает мой подбородок и поворачивает голову, чтобы я смотрела на него, пока он все еще стоит сзади. Мои губы приоткрываются, и новая волна жара устремляется по позвоночнику, собираясь внизу живота.

Он великолепен. Кожа все еще темно-серая, глаза все еще желтые, нос все еще кривой. Но я вижу эти черты в новом свете – словно он открыл мне новую грань себя. Рога кажутся короной дикого бога, существа природы и силы. Я стою в благоговении. Воланд так близко, его сила переполняет меня в тех местах, где мы соприкасаемся, – и это вызывает головокружение.

Я чувствую себя такой особенной. Избранной. Любимицей.

Воланд кажется самым поразительным существом, которое я когда-либо видела. «Зверь», – шепчет разум, но мысль не пугает и не отвращает меня. Зверь или нет, Воланд так красив, что на глаза наворачиваются слезы.

Я хочу поклоняться ему. Я хочу покрыть поцелуями все его лицо, а потом провести губами по груди и напряженному животу, взять в рот член.

Я уже на грани того, чтобы сказать «да», когда Воланд снова говорит, сверкая белыми зубами в соблазнительной улыбке:

– Я подарю тебе все удовольствия мира, смертная. Все, что тебе нужно сделать, – сказать, что ты моя, и я заставлю тебя кончать, пока ты не закричишь. Это будет лучший момент в твоей жалкой жизни.

Воланд отпускает мой подбородок и сжимает мне грудь чуть сильнее, чем хотелось бы. Я задыхаюсь, и он удовлетворенно урчит.

Что-то внутри меня обрывается. Целый мир боли расцветает за сердцем. Еще секунду назад любимица, теперь я чувствую себя отвергнутой. Ненужным мусором.

Прежде чем это чувство переполняет меня, я плотно упаковываю его и прячу, однако боль делает свое дело. Что-то не так, и я борюсь с похотливым туманом, отчаянно пытаясь думать.

Наконец его слова доходят до меня. Смертная? Жалкая жизнь? Словно острый укол шипа от самого красивого цветка в пышном букете.

Этого достаточно, чтобы я снова могла думать, хотя каждая мысль дается с трудом. Желания все еще громко кричат в голове, умоляя уступить, сказать «да», сделать все, что он требует.

Умоляя о его члене.

И все же рассудок достаточно ясен, чтобы я решила: нет, я не буду принадлежать ему. Не потому, что он дьявол. Не потому, что он злой.

Потому что он не уважает меня.

Когтистая рука Воланда оставляет мою грудь и скользит вниз по животу. Его губы прижимаются к моей щеке. Я делаю глубокий вдох, напрягаю тело и прижимаюсь к нему.

– Нет.

Воланд замирает. Даже его дыхание останавливается. Его тело все еще интимно обвивается вокруг меня, кончики пальцев лежат чуть ниже лобковой кости. После тяжелой паузы он повторяет за мной:

– Нет?

Вопрос звучит ошеломленно и нервно. Часть моего возбуждения рассеивается, а на его место приходит пьянящее торжество.

Я шокировала дьявола. Это, безусловно, победа.

Но затем мое самодовольство угасает и исчезает. Воланд рычит в ярости и отталкивает меня так сильно, что я падаю на землю. Я смотрю, как он наступает на меня, – черные копыта врезаются в землю. Он хватает меня за горло и поднимает так высоко, что только кончики пальцев ног касаются травы.

– Ты смеешь говорить мне «нет»?

Я вцепляюсь ему в ладонь и вонзаю ногти в плоть, но это бесполезно. Я не могу заставить его отпустить, так что молча задыхаюсь, глядя в его яростные желтые глаза. Рычащее дыхание горячит мои губы, лицо искажено гневом и выглядит звериным, хотя всего мгновение назад я считала Воланда красивым или даже больше – самым красивым в мире.

Но это все было ложью. Это реальность. И она отвратительна.

Я едва не теряю сознание, и Воланд, с отвращением рыкнув, отшвыривает меня прочь. Хрипя, я падаю в траву, а он фыркает, тяжело топает копытами и наконец выпрямляется, запрокидывая голову.

Яростный, мучительно громкий рев разрывает воздух. Я закрываю уши и съеживаюсь в траве, умоляя любых богов, которые слышат меня, покончить с этим. Через несколько бешеных ударов сердца все стихает.

Воланд топает копытом ближе и вздергивает меня за руку.

– Отпусти! – вскрикиваю я от боли, пронзающей плечо.

Он не отпускает. Его губы кривятся в насмешке, он сбивает мак с моего венка, и тот исчезает в кружащейся тьме теней на краю нашего убежища. Когда я вскрикиваю в знак протеста, он сжимает мою руку сильнее и приближает свое лицо к моему. Мы смотрим глаза в глаза. Я вздрагиваю, в животе бурлит ужас.

– Ты подчинишься мне, девочка в маках, – говорит Воланд с усмешкой. – Или будешь смотреть, как умирают те, кого ты любишь.

Его глаза сверлят меня – злые и требовательные. Вся боль, что Воланд причинил мне, поднимается внутри и наконец прорывается наружу: я разражаюсь смехом.

Он недоуменно хмурится, но не отпускает меня.

– Я никого не люблю, дьяволенок, – выплевываю я Воланду в лицо. Гнев пересиливает страх. – Так что делай что хочешь.

Одно долгое мгновение он изучает меня, а потом его лицо проясняется, лоб разглаживается. Гнев Воланда исчезает, словно его и не было, и мое сердце падает в пятки.

Слишком быстро. Никто не может так владеть своими чувствами.

– Обязательно, – говорит он зловеще спокойно. – Но сначала мы потанцуем.

Я таращусь на него, а он медленно выпрямляется, и его голова возвышается надо мной, так что кажется, будто рога упираются в небо. Так мы и выходим из теней: Воланд держит меня за руку и смотрит сверху вниз, а я таращусь на него, внезапно лишившись дара речи.

Слышны звуки, по затылку скользит прохладный ветерок. Я вздрагиваю.

– Ты безумен, – тихо говорю я, но, должно быть, достаточно громко для остальных, потому что Ния ахает, а Стрибог громко смеется. Мы снова в настоящем.

– Ну, честно говоря, с ума сходить невесело, – говорит владыка ветра.

Воланд не реагирует. Он тянет меня – на этот раз мягко, но настойчиво – на открытый участок травы. Когда я вяло пытаюсь выдернуть руку из его хватки, он надавливает на мое предплечье с внутренней стороны когтем. Я шиплю от боли.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, сейчас больше злая, чем испуганная.

Остальные видят нас, и даже если они его друзья, а не мои, по крайней мере, я больше с ним не наедине.

– У меня есть причины, – отвечает Воланд ровно, грациозно поворачивая меня так, чтобы я оказалась к нему лицом.

Моя рука все еще в его, но хватка не причиняет боли.

– Назови причины, и, может, мы договоримся, – холодно говорю я.

Хотя сама мысль мне омерзительна. Я лучше пойду домой и выкупаюсь в коровьем навозе, чтобы смыть каждое прикосновение его рук и отвратительную магию.

Я хочу больше никогда его не видеть. Никогда больше с ним не говорить.

То, что он сделал со мной… Это больше, чем подло. Я до сих пор не могу смириться с гнусностью этого – никогда не думала, что можно так управлять другим. Я чувствую себя униженной из-за того, как отреагировала на дьявольскую магию. И все же торжествую.

Я сказала «нет». И, сделав это, стерла самодовольную усмешку с его лица.

Смертная или нет, я победила дьявола. Но это была всего одна битва. Что-то подсказывает мне, что Воланд готов начать войну.

Он подтверждает мои подозрения, когда отвечает:

– Скажи мне, зачем ты хочешь вернуться в прошлое, и я поделюсь с тобой своими причинами.

Его взгляд холоден и расчетлив. Мое тело сжимается от такого сильного недоверия, я чувствую его буквально кожей.

– У тебя нет чести, и ты меня не уважаешь, – медленно говорю я. – Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

Уголки его губ чуть приподнимаются, и Воланд кивает.

– Ты не знаешь. Так что мы танцуем.

Я хочу запротестовать, но он взмахивает рукой, и музыка звучит громче и быстрее. Гул барабанов становится лихорадочным, флейты заливаются пронзительным тревожным визгом. Вскоре врываются и другие звуки, и пространство вокруг нас внезапно заполняется новыми существами.

Я в трепете оглядываю созданий, которых знаю только по сказкам. Здесь юные девы в струящихся белых платьях – их лица так прекрасны, что кажутся нереальными. Лохматые звери с яркими смышлеными глазами, одетые в одежду, как люди. Существа большие и маленькие. У некоторых крылья, как у мотыльков, а некоторые такие крошечные, что я едва могу разглядеть их в траве.

Все они смеются, визжат и кружатся в лихорадочном первобытном танце.

Воланд хватает меня за талию и разворачивается, я следую за ним и за мелодией. Музыка проникает в мои кости, и тело отвечает. И вот мы делаем именно то, что он сказал.

Мы танцуем.

Глава 10
Изгой

Воланд двигается с удивительной для его размеров и веса грацией. Он ведет меня по траве без усилий, кружит так, что подол моего платья взлетает слишком высоко. Цветы в венке касаются подбородка Воланда, когда он притягивает меня ближе.

Я напряжена в его руках, мне совсем этого не хочется, но он, кажется, не замечает.

– Пожалуйста, просто отпусти меня домой, – наконец цежу я сквозь зубы, в то время как Воланд кружит меня в быстром танце.

Его копыта ловко обходят мои босые ноги, он ни разу на меня не наступил. Воланд – искусный танцор, а я танцевала всего несколько раз в жизни и чувствую себя неуверенно.

И все же, когда он ведет, я безошибочно следую за ним. Танец быстрый – под стать ритму дикой, пьянящей музыки.

То, что я двигаюсь легко, – еще одно доказательство мастерства Воланда, вынуждена признать я. Но это не заставляет меня ненавидеть его меньше. Теперь, когда он больше не контролирует мое тело, все, что я чувствую от его прикосновений, – это отвращение.

– Нет. Я всегда получаю то, что хочу, девочка в маках. Ты не исключение.

Я фыркаю от высокомерия в его глубоком, звучном голосе. Как будто я только что не доказала, что Воланд не может меня получить и не получит. Как будто я не сопротивлялась так хорошо, что он даже удивился.

– Ты сомневаешься во мне, – говорит Воланд с ноткой веселья в голосе. – Но я знаю, как ломать смертных. К концу ночи ты будешь умолять стать моей.

Его уверенные слова вызывают у меня смех – такой громкий и искренний, что к нам поворачиваются все головы. Стрибог, танцующий неподалеку с гибкой девушкой в скудном одеянии из сплетенных цветов, бросает на меня любопытный взгляд.

– Мне даже смотреть на тебя противно, – говорю я, глядя снизу вверх в желтые глаза Воланда. – И знаешь что? Я тебя не уважаю. Как и ты не уважаешь меня.

Его бровь поднимается в немом вопросе, но выражение веселья остается. Воланду явно нет дела до моего мнения. И вдруг мне хочется, чтобы мои слова ранили его – хоть немного. Я хочу причинить ему боль.

– Не уважаешь меня? Я бог! – В пренебрежительном голосе нет ни капли сомнения.

Такой самодовольный. Я горько смеюсь, подол платья взлетает, когда Воланд кружит меня, прежде чем его теплая ладонь снова ложится мне на талию.

– И все же ты точно такой же, как каждый жалкий мужичонка в этой деревне. Так похож на слабых, ни на что не годных смертных мужчин.

Его губы поджимаются, глаза сужаются. Я проглатываю страх и торжествую: слова задели его за больное.

– Чем я похож на них? – цедит Воланд сквозь зубы, кружа меня так быстро, что я чуть не теряю равновесие. Когда я снова оказываюсь в его объятиях – на этот раз крепких, потому что его движения направляет гнев, – то перевожу дыхание, прежде чем ответить.

– Потому что, как и любой другой трусливый, глупый мужчина, которого я знаю, ты не можешь контролировать свою злость. Когда кто-то злит тебя, ты причиняешь им боль. Никакой тонкости, никакого контроля. Ты такой жалкий и слабый.

Воланд останавливается, его когти впиваются мне в талию. Глаза пылают яростью, и я готовлюсь к удару, понимая, что это может быть последним, что я почувствую. Он такой сильный, такой могущественный. Он свернет мне шею так же легко, как я ломаю сухую ветку.

Стиснув зубы, клянусь, что не заплачу и не буду умолять. Я умру с достоинством. Я готова.

Но Воланд не поднимает руку и не призывает свою магию. Вместо этого он закрывает глаза и выдыхает – долгий горячий поток воздуха.

Я подозрительно хмурюсь: не уловка ли это, чтобы заставить меня потерять бдительность?

Когда его глаза распахиваются, я вздрагиваю. В желтых радужках бушует целое море ярости, и все же, когда Воланд снова двигается, каждый его шаг размерен, под контролем. Когти держатся подальше от моей кожи, ладони лежат на моем теле легко.

– Ты ценишь мужчин, которые не прибегают к насилию? – спрашивает он спокойным тоном, который противоречит огню в его глазах.

О, понимаю. Воланд пытается доказать мне, что я не права.

– Нет. – Я фыркаю. Из-за пьянящего импульса силы тело покалывает от удовольствия.

Дьявол только что изменил свое поведение из-за того, что я сказала. Уверена, это ненадолго. Я не доверяю Воланду, но это все равно вызывает восторг. Внезапно я чувствую себя такой могущественной – это ощущение поднимается во мне, как мощное сияние. Я переполнена магией.

Его внимание к моему мнению кажется крошечным зернышком уважения.

Взгляд Воланда становится острее, когда он изучает мое лицо, его глаза мельком опускаются на мою грудь.

– Что же тогда? – спрашивает он, когда я не уточняю.

– Я ценю людей, которые используют силу как оружие. Только когда это необходимо, только чтобы мастерски поразить цель. Я не ценю ягненка, который кладет голову на плаху. И не ценю бешеную собаку, которая кусает все, до чего может дотянуться.

Когда я умолкаю, Воланд нетерпеливо фыркает, раздувая ноздри. И все же, когда он говорит, интонации его голоса холодные и вежливые:

– А кого бы ты ценила?

На мгновение задумываюсь, подбирая пример, который подойдет к предыдущим.

– Барана, который убивает лису, чтобы защитить своих детенышей.

Внезапно белые зубы Воланда сверкают в ослепительной улыбке. Он быстро кружит меня чуть в стороне от себя и плавно ловит, прижимая ближе, пока мое платье не запутывается между его ног. Я смотрю вниз и снова наверх, изо всех сил стараясь игнорировать его член, тяжело свисающий между бедрами.

– А что, если ты и есть лиса, угрожающая моему стаду, девочка в маках? – шепчет Воланд мне на ухо. Его дыхание такое горячее и интимное, что я задыхаюсь. – Не думала об этом?

Мне требуется время, чтобы собраться с мыслями, потому что горячее чувство смущения связывает мне язык и делает глупой. И я понимаю, что это не сила Воланда влияет на меня. Так я реагирую на его наготу и близость.

А я не должна. Возьми себя в руки, Яга.

– Тогда зачем я тебе, если я угроза? Для чего я тебе? – спрашиваю я, заставляя себя смело смотреть Воланду в глаза и притворяться, что на меня не действует его взгляд.

Воланд двигается в сторону, увлекая меня за собой, и мы танцуем по кругу – ступни и копыта движутся в идеальном ритме. Боги, если бы это был не он, как бы я наслаждалась!

– Зачем ты хочешь вернуться в прошлое? – спрашивает он вместо ответа, и я скрежещу зубами.

Это явное напоминание об условии, которое Воланд поставил раньше. Он не раскроет свои причины, пока я не озвучу свои, а этого не случится.

Я молчу. Воланд самодовольно усмехается, и его превосходство окружает нас так плотно, что, кажется, его можно пощупать.

– Тогда спрошу о другом, – говорит он после паузы, во время которой я сосредоточиваюсь на диком ритме. Музыка и быстрые движения заставляют меня чувствовать жар и удовольствие, несмотря на мерзкую компанию.

И я не могу не думать, что сегодня мне все-таки удалось потанцевать. И я говорила с богами. И встретила самого Стрибога, и Нию, и дракона. Несмотря на все неприятные моменты, это лучшая ночь Купалы в моей жизни.

– Если не хочешь говорить о прошлом, давай поговорим о будущем. Чего ты ждешь? – спрашивает Воланд, грациозно кружа меня так, что платье взлетает вихрем.

И вот так моя хрупкая радость разбивается вдребезги. Будущее? По правде говоря, мое будущее пугает меня больше, чем прошлое. От него так много зависит. Я чувствую себя слишком неумелой, чтобы сделать свое будущее таким, каким оно должно быть. Но я не могу сказать этого Воланду.

Мое будущее тесно переплетено с моим прошлым.

Я бросаю на Воланда злобный взгляд и поджимаю губы. Усмешка дьявола превращается в высокомерную улыбку, которую я ненавижу всей душой. Кулаки чешутся от желания ударить его, и я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержаться.

– Это еще один секрет? – спрашивает Воланд. Голос приятный, но насмешливый. – Или твое будущее настолько мрачно, что тебе нечего сказать?

Я раздраженно отворачиваюсь от его понимающего взгляда. Воланд близок к истине, и это угнетает меня больше, чем хочется признать. Я оглядываюсь, чтобы успокоить гнев и унижение, гудящие под кожей.

Мы почти на дальнем краю круга – большинство существ танцуют ближе к реке, что дает нам уединение. За кругом, до другого костра – полоса густой травы. В его свете танцуют девушки.

Я моргаю и затем вздрагиваю, когда громкий стон заставляет меня присмотреться внимательнее. Ида там, среди других девушек. Их груди обнажены, остатки платьев едва держатся на бедрах. Молодой человек припадает губами к горлу Иды и неуклюже, жадно целует ее все ниже и ниже, до самого соска. Она вновь стонет.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как по шее ползет неприятный румянец. Ненавижу, что меня так задевает это зрелище. Обычно разговоры о сексе и деторождении или даже вид голых тел меня не смущают, но это другое.

Она – купальская королева, которой поклоняется мужчина. И он делает это так, как мне никогда не поклонялись и не будут.

– А если я скажу, что могу наполнить твое будущее приключениями и блаженством? – Тихий, искушающий голос Воланда скользит, касается моего слуха. Я задыхаюсь – его слова проходят сквозь мою защиту и опасно близко подбираются к самым уязвимым местам. – А если скажу, что ты можешь получить власть и славу рядом со мной? Всю магию, которую пожелаешь, бессмертную жизнь и наслаждение, которое даже не можешь представить?

Я жду, когда он скажет: «Получишь это, если только отдашься мне». Тогда я рассмеюсь ему в лицо. Как бы хрупко я себя ни ощущала, я никогда не буду принадлежать дьяволу.

Но Воланд молчит и останавливается – одна рука на моей талии, другая держит мою ладонь. Я удивленно смотрю на него и вздрагиваю, когда встречаю острый взгляд. Он с жадным любопытством изучает мое лицо. Высокомерие исчезло, исчезло и нетерпение. Воланд смотрит на меня зачарованно, словно я самая интересная вещь в мире.

Словно пытается проникнуть в самые глубокие уголки меня.

Я нервно сглатываю. В животе поднимаются удовольствие и беспокойство одновременно. Это слишком. Каким-то образом его интерес питает голодную, обделенную часть меня, и она требует большего. Я не могу заставить себя отвести взгляд. Я не хочу, чтобы он останавливался.

– Я вижу тебя, – тихо говорит Воланд, и мой затылок покалывает. – Я вижу тоску. О, Яга, ты могла бы иметь все.

Отведи взгляд, говорю я себе, но мои глаза не двигаются. Я загипнотизирована.

– Иметь что? – спрашиваю я. Горло сжимается, голос выходит хриплым.

– Мужчин у своих ног, умоляющих о прикосновении или улыбке, – говорит Воланд низким голосом, густым, как мед. Доносится еще один блаженный стон Иды, и я вздрагиваю. – Людей и существ всех мастей, жаждущих твоего расположения. Кто презирал и ненавидел тебя – скорчатся в ужасе у твоих ног. Кто отвергал тебя – будут молить о твоем обществе. Ты могла бы быть королевой вместо нее, Яга. Это так легко. Просто протяни руку и возьми то, что хочешь.

Взгляд Воланда держит меня в ловушке – золотые искры танцуют в его радужках, как обещание волшебства. Картина, которую он нарисовал для меня, совершенна. Я хочу всего этого, жажду с такой силой, что она раздирает меня изнутри тоской.

Я хочу этого так сильно, что готова поверить дьяволу.

Ида снова стонет, и мои мысли перескакивают на нее. Вот она, королева, берущая свое. Наслаждающаяся удовольствием и поклонением сегодня, только чтобы завтра оказаться в ловушке брака с жестоким, требовательным мужчиной, с ее-то медовым лоном, зудящим и саднящим неделями.

Я моргаю. Это не то, чего я хочу. Глупо завидовать мимолетной радости.

– Я дам тебе все это. – Голос Воланда падает до рыка – дразнящий, мужской, он сотрясает меня до глубины души. – Если ты скажешь, что ты моя.

Вот оно.

Я издаю долгий сожалеющий вздох. Всего мгновение назад я думала, что могу обладать миром. Я думала, что владею вниманием самого могущественного существа, которое знаю. Но это была лишь иллюзия. Очередной способ манипулировать мной.

– Значит, ты не можешь заявить права на меня, просто если хочешь этого, – мягко говорю я, глядя в демонические глаза Воланда. Почему-то они больше не желтые, а золотые, словно драгоценности на его сером лице. – Тебе нужно мое словесное согласие. Скажи мне, дьявол: ты убьешь меня, когда поймешь, что я никогда не скажу тебе этих слов?

Глаза Воланда расширяются, а затем вспыхивают гневом. Я судорожно сглатываю, готовясь к худшему. Потому что наконец сделала это, и он убьет меня за упрямство.

По правде говоря, Весна говорила, что такое может случиться. Я до сих пор помню ее предупреждение. «Упрямая ты девчонка. Однажды ты встретишь своего мужчину. И мне жаль тебя, потому что ты будешь сильно страдать».

Я задыхаюсь, когда руки Воланда обвиваются вокруг меня, прижимая к его телу. Его подбородок опирается на мою макушку, передняя часть моего венка прижата к его горлу. Когда что-то колет мою кожу рядом с пупком, я шиплю и хочу отстраниться, но Воланд лишь крепче прижимает меня.

И все же я краснею, зная, что это такое. Шипы.

– Может быть, однажды, – удивительно спокойно отвечает Воланд на мой вопрос. – Что ж, ладно. Тебе не нравилось неуважение, потому будешь рада узнать: теперь я отношусь к тебе с почтением. Ни один смертный не сопротивлялся мне так долго.

Я моргаю и ничего не говорю. Его грудь вздымается и опускается от глубоких, спокойных вдохов. Воланд держит меня, как… Нет, я даже не буду об этом думать. Я не понимаю его. Его настроение меняется так быстро. И я уверена, что это просто очередной способ забраться мне в душу.

Меня так долго никто не обнимал. А мужчина – никогда.

Но я не могу позволить себе наслаждаться этим. Он дьявол, и все, что он делает, просчитано. Он замышляет мою гибель.

Поэтому я собираюсь с духом, хотя тело хочет лишь одного – растаять в объятиях и позволить обнимать себя дальше. Я не могу поддаться на его уловки. В конце концов, это все ложь.

В следующий миг Воланд оказывается вне досягаемости, окутанный черным дымом и скрытый ото всех. На горькое мгновение разочарования и облегчения я задаюсь вопросом: не сдался ли он наконец? Можно ли мне пойти домой, вернуться к привычной жизни презираемого изгоя?

Но затем мимо проходят смеющиеся полуголые девы и их парни. Они больше не боятся огненного круга, сдерживающего богов, и некоторые девушки бросают на меня презрительные взгляды. Воланд скрыт – наполовину растворился в темноте, куда не достает свет ближайшего костра. Кажется, будто я стою одна.

Ида останавливается прямо за кругом, с насмешкой наблюдая за мной.

– Твой венок, может, и красивый, Яга, – говорит она, кривя губы. – Но когда они все поплывут по реке, знаешь, что случится? Все будут гнаться за моим, а твой утонет. Потому что ты никому не нужна, ведьма.

Я пожимаю плечами, проглатывая гнев и унижение. Я ненавижу, что чувствую это, но не в силах сопротивляться. То, что она говорит, – правда. Если я пущу свой венок плыть вместе с другими, никто его не поймает. Хотела бы я, чтобы мне было все равно.

Но мне больно. И все же я хорошо это скрываю.

– Веселись, – разрешаю я, равнодушно кивая. – А когда начнет чесаться, рекомендую отвар тысячелистника.

Ида усмехается и, когда Янек обнимает ее за талию, уходит, бросая на меня торжествующий взгляд через плечо. Я знаю: она хочет, чтобы именно он поймал ее венок. Высокий и сильный, Янек унаследует лучшие поля в округе. Все девушки по нему сохнут.

– Кажется, я понял, почему ты отвергаешь вечность рядом со мной, – говорит Воланд, рассеивая дым. – Жизнь в унижении среди крестьян куда привлекательнее, чем править вместе с богом.

– Ты не бог, – немедленно отвечаю я, изо всех сил стараясь игнорировать то, как он веселится за мой счет, и неприятный укол правды в его голосе.

Воланд прав. Моя нынешняя жизнь гроша ломаного не стоит, и до сегодняшней ночи я думала, что это мой единственный вариант выживания.

Можно ли ему доверять? Действительно ли он предлагает мне будущее королевы рядом с ним? Нет, конечно нет. Воланд лжец. Кроме того, королевой не владеют, а именно для этого он меня и хочет. Дьявол хочет быть моим хозяином, и я никогда не склонюсь перед ним.

Лучше умру.

– Разве нет? – спрашивает Воланд, приближаясь. – Я же не смертный. Как бы ты меня назвала?

Он кладет руку мне на плечо, поворачивая нас обоих так, чтобы видеть молодых людей у реки. Девушки стоят в ряд, возбужденно болтая, пока парни раздеваются догола, готовясь к гонке.

– Я не знаю, – говорю я. В груди растет тяжесть уныния. – Я хочу домой.

Когда Воланд прижимает меня ближе с тихим смехом, я понимаю: он не отпустит. Но все в порядке. Я выживу, как всегда.

До рассвета осталось всего несколько часов. Что бы он ни задумал, я выдержу.

Я уверена в этом.

Глава 11
Река

Я готовлюсь терпеть до тех пор, пока не взойдет солнце и боги не будут вынуждены уйти. Здесь для меня ничего не осталось, и Ида была права. Даже если я пущу свой венок плыть по реке, никто не захочет его поймать. Он может быть самым красивым и самым дорогим из всех, купленным ценой моей крови, и все равно его отвергнут. Он утонет, запечатывая мою судьбу.

Смерть.

– Домой? – переспрашивает Воланд, поворачиваясь, чтобы видеть мое лицо.

Когда я не отвечаю, упрямо глядя в сторону, он нетерпеливо вздыхает и хватает меня за затылок, заставляя поднять взгляд.

– Значит, ты позволишь этой смертной унизить тебя, – говорит он, и в его глазах я вижу презрение. – А я ведь только начал тебя уважать.

Слова ранят так глубоко, что я рычу и хватаю его за предплечье, чтобы заставить отпустить. Мышцы под моими пальцами твердые и неподатливые – Воланд намного сильнее меня.

– Отпусти, – цежу я сквозь зубы. – Мне плевать, что Ида обо мне думает. И мне плевать, уважаешь ты меня или нет. Мне никто не нужен, кроме самой себя, так что отпусти!

Воланд не отступает, потирая лоб другой рукой и снова вздыхая. Внезапно он кажется усталым.

– Мне следует помнить, насколько ты молода, – бормочет он. – Твоя сила воли обманула меня, но, по правде, ты – невинный маленький ягненок.

Я возмущаюсь, что меня называют невинной, но прежде чем успеваю дать язвительный ответ, Воланд поднимает голову и улыбается – его глаза сверкают озорством. На мгновение он выглядит совершенно красивым в своей порочной, запретной манере.

Мое дыхание сбивается.

– Идем, девочка в маках, – говорит Воланд, приближая свое лицо к моему, пока его рука тепло и нежно скользит с затылка вниз, к шее. – Ведь на самом деле ты не хочешь домой. На самом деле ты хочешь утереть нос этой девчонке. Как она смеет разговаривать с тобой свысока, а? Давай проучим ее. И я покажу тебе кое-что.

Я бросаю взгляд на берег. Позади девушек, которые стоят на низком берегу и держат в руках венки, собралась целая толпа. Девушки бросают томные взгляды на приготовившихся в воде парней, чьи мокрые тела блестят в лунном свете. Даже боги и существа внутри круга перестали танцевать, подошли ближе и наблюдают. Мы единственные, кто остался.

– Что ты мне покажешь? – спрашиваю я, и в горле пересыхает. Мне страшно доверять Воланду, но, клянусь богами, он прав. Я не хочу прятаться. Хоть раз в жизни я хочу выйти туда и победить.

– Как ты мне дорога! – шепчет он, низко опуская голову и целомудренно касаясь губами моей щеки. – Самая красивая девушка в самом красивом венке. Конечно, я хочу тебя.

У меня перехватывает дыхание, и я моргаю, пытаясь скрыть, как глубоко тронута этими словами. Я пытаюсь убедить себя, что Воланд лжет, но это чувство слишком приятно, чтобы отпускать его прямо сейчас. Судя по улыбке, от которой вокруг его глаз собираются морщинки, Воланд знает, что я чувствую.

– Что ты хочешь сделать? – почти шепотом спрашиваю я.

– Пусти свой венок по реке, – говорит он и сверкает глазами. – И увидишь.

Воланд уходит, бросив на меня последний взгляд через плечо. Его глаза ярко горят на темном лице. Я сжимаю кулаки, сердце колотится от нерешительности. Потому что, да, я хочу участвовать в обряде. Хочу, чтобы мой венок плыл вместе с другими и чтобы его поймали. Но как он…

Воланд останавливается на краю круга и поднимает руки – темный могущественный бог, призывающий свою силу. Когда он делает следующий шаг через невидимую линию, его тело вибрирует и меняется, внезапно становясь чем-то иным.

Я сглатываю, недоверчиво глядя на него. Воланд поворачивается полностью и ухмыляется. Его улыбка все та же: самодовольная и слегка насмешливая, белые зубы сверкают на темном лице. Но все остальное изменилось. Воланд превратился в смертного мужчину – самого прекрасного из всех, кого я когда-либо видела. Его тело – само совершенство: он на голову выше самого высокого мужчины в нашей деревне, широкий в плечах, с узкими бедрами и длинными ногами. Кожа загорелая, золотистая, глаза темные, с длинными ресницами, волосы короткие и черные. И он обнажен. Когда Воланд отворачивается от меня, я завороженно смотрю, как его длинный член покачивается в такт движениям и вскоре скрывается за изгибом круглых мускулистых ягодиц.

– Подождите меня, парни, – окликает он низким, приятным голосом, который разносится над возбужденным гулом.

Внезапно мною овладевает решимость, и я хватаюсь за свой венок. Хоть я и не хочу следовать приказам Воланда, потому что не доверяю ему, но все равно срываюсь с места, словно во сне, – вниз к реке, следуя за дьяволом в обманчивой золотистой человеческой коже.

Когда Ида поворачивается на голос Воланда и видит его, ее челюсть отвисает, глаза широко распахиваются, и я сразу понимаю: она его хочет. Все девушки его хотят. И пока они любуются прекрасным смертным телом, я не могу не трепетать перед его силой и той легкостью, с которой Воланд изменил свою внешность. Я хочу владеть такой магией. Предложи он научить меня, я бы последовала за ним без колебаний.

Если бы верила, что он сдержит слово.

Я быстро иду к самому берегу, снимая венок с головы. Толпа богов и существ расступается передо мной, их глаза неземных цветов следят за каждым моим движением. Я не могу подойти к другим девушкам, потому что в ловушке внутри круга – и вдвойне на виду.

Что я делаю? Тоненький голосок в глубине сознания напоминает мне, что нельзя доверять Воланду. Кто знает, что он задумал?

Но отступать поздно. Люди замечают, как я, оставаясь внутри круга, подхожу к воде. Слышны перешептывания, суженные глаза Иды устремлены на меня.

Я смотрю на Воланда, который без каких-либо усилий идет против ленивого, но настойчивого течения. Очевидно, что он сильнейший пловец и лучший мужчина.

– Ты кто? – спрашивает Янек, нахмурившись, когда Воланд, коротко кивнув, останавливается рядом с ним.

– Проездом. Решил немного развлечься. Меня привлекла ваша самая красивая девушка, – говорит он и подмигивает, словно это все игра.

Янек хмуро смотрит на него, Ида прикрывает рукой рот, растянувшийся в широкой, довольной улыбке, и мое сердце падает. Конечно. Как глупо было с моей стороны довериться дьяволу!

Но если я повернусь и побегу сейчас, это будет еще унизительнее, поэтому я собираюсь, поджимаю губы и готовлюсь смотреть, как все парни бросятся за венком Иды, отвергая мой красивый венок. Я буду смотреть, как он тонет. И это не просто доказательство того, что я никому не нужна; это предзнаменование смерти.

– Готовы, мальчики? – спрашивает Ида взволнованным голосом, высоко поднимая свой красивый венок над головой.

Ей отвечают возбужденными криками. Она поднимает подол платья, чтобы не замочить его, и заходит в реку. За ней тут же следуют другие девушки. Они ниже парней по течению, а я дальше всех – значит, мой венок будет плыть самым первым. Я вздыхаю и готовлюсь бросить его в реку. Если повезет, он не утонет сразу и успеет хотя бы исчезнуть за поворотом.

– Сейчас! – кричит Ида, отпуская венок плыть по течению.

Стиснув зубы, я кидаю свой, девушки выбегают на берег, а парни бросаются в погоню за добычей, взбивая горячими телами темную воду.

Воланд легко вырывается вперед, его взмахи ровные и уверенные. Янек, который отчаянно пытается обогнать его, двигается резкими, сильными рывками. Венки плывут, покачиваясь: мой первый, Иды – на несколько шагов позади, а затем и остальные.

– Давай! Голубой, голубой!

– Лови мой, и я тебя вознагражу!

– Вон тот, с белой лентой!

Девушки кричат с берега, подбадривая парней. Обычно к этому моменту трофеи уже обговорены, и все знают, чей венок ловить: тому же Янеку суждено было поймать венок Иды. Но появление Воланда все нарушило. Такой великолепный мужчина, статный и сильный, – отличная добыча, даже если он чужак. И Ида положила глаз на него, а не на Янека, выкрикивая ему указания про свой венок.

Когда Воланд проплывает мимо венка с белой лентой, а затем мимо голубого с поникшими васильками, две девушки разочарованно вскрикивают. Он даже не удостаивает их венки взглядом, даже не касается их – его руки точно пронзают воду. Ида смелеет, ее глаза сверкают торжеством, и она прикладывает ладони ко рту, чтобы усилить крик:

– Лови мой венок, незнакомец! Я доставлю тебе удовольствие, которое ты никогда не забудешь!

Идеальные зубы Воланда мелькают в быстрой усмешке, и я сжимаю кулаки. Интересно, скольких женщин – смертных или нет – он имел за свое долгое существование? Почему-то я сомневаюсь, что Ида сможет показать ему нечто, чего он не видел, но тогда и я ничем не отличаюсь – мне нечего ему предложить.

Зачем я ему? И почему он так странно меняет подход: то уговаривает, то применяет силу, то соблазняет? Я совсем не понимаю его и поэтому не предугадываю действий. Я не знаю, хочет ли Воланд помочь мне, причинить боль или заставить ревновать.

Может, он надеется поймать венок Иды и показать мне, как ласкает ее мед? Чтобы я каким-то образом растрогалась и позволила ему заявить на меня права? Как будто я настолько глупая и слабая.

Я фыркаю, чувствуя себя немного лучше. Пусть строит козни сколько угодно. А если захочет унизить меня еще больше, у меня будут веские причины отказать. Потому что я прекрасно научилась жить изгоем.

Воланд плывет и плывет к венку Иды, и я почти безмятежно наблюдаю, как он стремится за своим призом. А вот парни не так спокойны. Они кричат и вопят, взбивая воду яростными гребками и отчаянно пытаясь обогнать неожиданного соперника. Лицо Янека искажено гневом: он мчится за Воландом, не успевает первым.

– Вот он! Просто протяни руку и поймай его! – с лихорадочным возбуждением кричит Ида.

Я стою неподвижно, следя за каждым движением Воланда. Он останавливается всего в одном гребке от венка Иды, проводит ладонью по мокрому лицу и оглядывается через плечо. Когда он видит меня, его глаза вспыхивают золотом. Янек почти настигает Воланда, тот смеется и устремляется вперед, быстрый, как щука. Он протягивает руку, его пальцы касаются мокрых цветов венка Иды, смыкаются на нем, а затем, с новым смехом, он хватает его и бросает за спину.

Венок шлепается в лицо Янеку, пока Воланд плывет дальше, теперь быстрее – его лицо напряжено в сосредоточенности. Цель очевидна. Единственный венок впереди него – мой.

Берег на мгновение погружается в ошеломленную тишину, а затем тут и там люди взрываются криками. Янек поднимает венок Иды в знак торжества, но лицо у него кислое. Воланд ясно дал понять, что мог бы заполучить его, но отверг.

В пользу моего.

Ида находит меня злыми глазами и беззвучно произносит яростное слово. Ведьма. Словно единственный способ, которым я могла заставить мужчину хотеть меня, – это магия. Я фыркаю. Хотела бы я сказать ей, что Воланд мне не сдался, что он жестокий демон и коварный лжец.

И все же, когда он хватает мой венок и поворачивается в воде, ухмыляясь мне, пока мокрые маки сверкают в его крепкой хватке, я не могу сдержать прилив торжества, который буквально обжигает мне грудь. Даже радостные и удивленные крики вокруг не омрачают мою радость, когда я улыбаюсь в ответ, внезапно чувствуя себя королевой, какой Воланд обещал, что я буду.

Он самый красивый мужчина из всех, и он поймал мой венок. В этот момент мне все равно, кто Воланд на самом деле, потому что он выбрал меня. А такого никогда раньше не было.

Воланд подплывает, а затем выходит на берег там, где стою я. Берег здесь крутой, поэтому мужчина грациозно подтягивается – вода сверкает, стекая по его мускулистой спине, – а затем встает передо мной, высокий, красивый и волнительно обнаженный.

– Кажется, это твое, – говорит Воланд. Его глаза смеются, когда он протягивает мне мой венок.

И рядом, и чуть дальше, и совсем далеко слышны крики и гулкий смех. Я вспыхиваю от смущения, когда приходит понимание. Я была так очарована ощущением, что меня выбрали, что забыла о следующей части. Неужели я все же согласилась на… Нет.

Я молча беру свой венок.

Я знаю, что никто не заставит меня совокупиться с ним. Но ведь так всегда и бывает: парень, который ловит венок, имеет честь быть первым купальским любовником девушки. А если он все еще захочет ее утром, то и мужем.

Воланд тихо смеется, словно точно знает, о чем я думаю. Я поднимаю взгляд, смущенная и защищающаяся.

– Расслабься, – тихо говорит он. – Я не украду твою девственность, если она у тебя еще есть. Но мы должны дать им что-то, а? Не двигайся.

Я растерянно подчиняюсь его команде. Эта ситуация совершенно нова для меня и, судя по шепоткам и возбужденным голосам, для всех остальных тоже. Я не знаю, как вести себя в новой, пусть и временной, роли самой желанной девы, поэтому делаю, как он велит.

Воланд обхватывает ладонью мой затылок – его теплые пальцы путаются в моих волосах – и наклоняется. Я тихо вздыхаю, мое дыхание срывается, когда я смотрю снизу вверх в его глаза. Они вспыхивают золотом, всего на мгновение, напоминая мне, кто он на самом деле, а затем его рот находит мой.

Меня никогда раньше не целовали, поэтому я совершенно неподвижна, когда губы Воланда прижимаются к моим, двигаясь медленно. Они теплые и мягкие, поцелуй неторопливый, но требовательный. Когда его язык касается моих губ, я размыкаю их для него, и Воланд со вздохом удовольствия втягивает мою нижнюю губу.

Вот что меня разрушает. Не ощущение его, не вид великолепного смертного тела, а этот мягкий, искренний звук, заставляющий меня поцеловать Воланда в ответ.

Как только мои губы начинают двигаться – неуверенно, но жадно, – глубокий стон вибрирует в его горле. Воланд хватает мою руку и прижимает к своей обнаженной груди, запрокидывая мою голову другой рукой. Когда его язык скользит внутрь моего рта, я задыхаюсь и хватаюсь за его талию. Мой венок падает в траву, и внезапно меня охватывает страх, что я тоже упаду.

Воланд сильно прикусывает мою нижнюю губу, его рот изгибается в улыбке, когда я шиплю от боли. Он отстраняется, глядя на меня сверкающими золотыми глазами. Что бы Воланд ни увидел на моем лице, это, должно быть, очень ему нравится, потому что его ухмылка становится широкой, насмешливой.

Я пытаюсь отстраниться, но он крепко держит меня.

– Представление еще не окончено, – шепчет Воланд, выпуская пальцы из моих волос.

Он медленно поднимает руку и некоторое время держит ее над головой. Я смотрю на него в замешательстве, и он вскидывает бровь, словно говоря: «Подожди – и увидишь».

Затем щелкает пальцами. Мир на одно биение сердца замолкает. А затем музыка, которая во время обряда с венками стала просто нежным фоном, нарастает и ускоряется. Ее звуки – дикие, резкие – совсем не похожи на наши мелодии.

Мои колени слабеют, и сердце дергается, пытаясь попасть в такт. Какофония звуков охватывает все вокруг нас, и Воланд запрокидывает голову и смеется. Его кожа снова становится темно-серой, из головы прорастают рога, а руки, держащие меня, обзаводятся когтями.

– Что это? – шепчу я в ужасе, пока пульсирующий ритм скользит внутрь моего тела, заставляя кровь бежать все быстрее и быстрее, а руки становятся влажными. – Что ты сделал?

Глава 12
Рога

Вместо ответа Воланд кладет руку мне на поясницу и уводит от реки. Пробираясь сквозь толпу потусторонних существ, я в шоке замечаю пары и группы – они целуются, раздеваются и сплетаются телами в траве. Я мельком вижу Стрибога, который смеется, держа в объятиях полуобнаженную Нию. Воланд недовольно рычит и подхватывает меня на руки – одна рука под коленями, другая на спине.

– Держись, – говорит он.

Я едва успеваю обвить руками его мускулистую шею, как он напрягается и прыгает, взмывая выше и дальше, чем это кажется возможным с его весом и телосложением. Мы приземляемся с глухим стуком копыт позади совокупляющейся, стонущей кучи существ, где шерсть переплетается с голой кожей.

– Что происходит? – спрашиваю я. Горло сжимается, дикий пульс музыки бьется внутри меня, распаляя бедра и увлажняя лоно.

Я чувствую беспокойство, руки Воланда на мне воспламеняют разум и тело. На миг мне кажется, что он снова управляет мной, но это ощущается иначе. Мысли ясны, я контролирую себя, и все же… Словно что-то исчезло. Словно я свободна чувствовать и делать, что хочу, а хочу я его прикосновений. Я качаю головой. Нет. Это невозможно.

Воланд останавливается в отдалении, где, кроме нас, никого нет: большинство людей и существ собрались у реки. Он осторожно опускает меня на землю и приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. Громкий стон доносится из-за пределов круга, затем еще один, но я не могу отвести взгляд – он пойман в ловушку золотых глаз. Я ненавижу, что мое лицо заливается краской. Это еще хуже, потому что я знаю: от Воланда ничто не ускользает. Он видит, как сильно я взволнована.

– Что ж, ведьма в маках, – говорит он, удерживая мой взгляд. Его черный язык скользит по нижней губе. – Ты не отдашь мне свою душу и верность. Но ты должна дать мне что-то, ведь это я выиграл твой венок.

Я прерывисто выдыхаю, приказывая телу вести себя прилично, хотя оно разогревается беспокойным желанием. Внимание и прикосновения Воланда воспламеняют меня быстрее, и, когда он понимающе ухмыляется – с насмешкой и довольством, – мой живот сжимается от бесстыдного возбуждения.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я, и мой голос срывается.

Воланд разворачивает меня и встает сзади, обхватывая меня одной рукой под грудью, а другой указывая на массу обнаженных тел, шевелящихся в траве. Мое дыхание сбивается, когда я различаю детали. Все девушки обнажены, лежат на спинах в мягкой траве, широко раздвинув ноги, и у каждой между бедрами мужчина – либо вбивается бедрами, либо работает языком. Пока я смотрю, Ида громко стонет, хватая Янека за задницу и притягивая глубже в себя.

– Я хочу тебя на спине, – шепчет Воланд мне на ухо.

Между ног у меня пульсирует такое мощное желание, что я каменею. Мысли замирают, а затем лихорадочно разбегаются во все стороны. Я должна контролировать себя. Должна остановить это. Воланд стоит сзади, прижимаясь ко мне всем телом, и я заставляю себя молчать. Глаза стекленеют при виде этой оргии плотского блаженства, и я, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие, отвожу взгляд.

Слева я вижу Богну, стоящую рядом с мужем, который с похотливым выражением лица смотрит на массу обнаженных тел. Невдалеке, громко смеясь, танцуют взрослые и пожилые пары. Половина женщин потеряла платки, волосы распущены. Тут и там в толпе мелькают обнаженные груди, кожа золотится в свете костров. На краю луга, у всех на виду, трахается несколько пар. Мои глаза расширяются, когда я вижу жреца с задранной рясой и Милку, жену плотника, стоящую на коленях и сосущую его член.

Это неправильно, думаю я, но даже мое тело пульсирует голодным жаром. Он гораздо более естественный, чем то обморочное состояние, которое вызвал во мне Воланд. И все же это все равно неправильно.

Ночь Купалы обычно сумасбродная, но она никогда не была такой остервенелой. Люди, желающие трахаться, уходили в кусты, и это редко происходило открыто. И я ни разу не видела того же Яроту, предающегося похоти на виду у всех. Он всегда слишком заботился о приличиях.

– Что ты сделал? – спрашиваю я, обводя глазами людей и чувствуя, как ритм барабанов отдается глубоко в бедрах, внизу живота. – Ты заставил их стать такими… безумно дикими.

– Я ничего не заставлял их делать, – мягко говорит Воланд, проводя кончиками когтей по моей шее, и кожа тут же покрывается мурашками. – Я просто кое-что убрал, чтобы они могли наслаждаться.

– Что ты убрал? – Я задыхаюсь, удовольствие от прикосновений слишком велико, чтобы не обращать на это внимания.

– Стыд, – отвечает Воланд, и его когти скользят чуть выше моей груди.

– Я… я тоже под твоей магией? – спрашиваю я, но уже знаю ответ. Жар между ног нарастает, потребность прижаться к Воланду и возбудить его пульсирует в крови.

О боги! О чем я думаю?

– Это из-за музыки, – отвечает он низким голосом, словно мурлыкающий кот. Дыхание щекочет мочку уха, но это не должно быть так волнующе. – И, честно говоря, ты отказываешь мне не из-за стыда, а из-за упрямства. Этого я у тебя не забирал.

Во мне вспыхивает огонек ненависти. Воланд не дает прямого ответа, и я качаю головой. Он говорит, что я подвержена влиянию музыки, и все же не совсем, потому что… Потому что стыд не помешал бы мне трахнуть его? Ложь, решаю я. Стыд определенно заставил бы меня отказаться трахаться с дьяволом на открытом месте.

Без него Воланд с каждой минутой становится все привлекательнее. Особенно после того, как поймал мой венок. Это не должно значить для меня слишком много, но так и есть. Я не могу это отрицать.

– Ты лжец, – говорю я, но мой голос хриплый и горячий, возбуждение свободно течет по телу, когда рука Воланда опускается на мое бедро, а широко растопыренные пальцы покрывают весь его изгиб.

Это немыслимо, но я хочу… Я хочу его. Осознание ошеломляет меня, и на миг я подозреваю, что Воланд снова мной управляет. Но нет, я чувствую разницу. Это я, и все же это невозможно. Я никогда не захотела бы дьявола. Он жестокий. Злой. Запретный.

Желать его означает, что я тоже плохая.

– Разве это все еще ложь, если я знаю, что такая умная женщина, как ты, видит меня насквозь? – спрашивает Воланд и, делая маленький шаг назад, чтобы дать мне побольше пространства, чуть задевает когтями мое платье между грудей.

Его прикосновения не совсем неприличны, и все же они держат меня мертвой хваткой. Воланд дразнит меня, и это разжигает огонь в моем животе. Это заставляет меня хотеть его руки на своей голой коже.

– Да, – отвечаю я, отчаянно пытаясь сохранить рассудок. – Это ложь.

Почему, почему я внезапно так хочу его? Я собираюсь с силами, вырываюсь из хватки Воланда и поворачиваюсь к нему лицом. Он склоняет голову набок, и я вижу, как его шея напрягается от огромного веса рогов. Воланд смотрит на меня с любопытным насмешливым выражением. Когда я на секунду опускаю глаза, у меня перехватывает дыхание, и я делаю шаг назад. Набухшая головка его твердого члена направлена прямо на меня.

– Нет, – говорю я, не столько себе, сколько ему. Потому что, будь прокляты все боги, я хочу его. Потребность так сильна, что я внезапно пугаюсь: вдруг не смогу ему отказать?

– Почему нет? – спрашивает Воланд, сверкая золотыми глазами и делая шаг ко мне.

Я, спотыкаясь, отступаю, чтобы сохранить расстояние между нами. Он снова наступает, и я отступаю. Снова и снова, пока моя спина не прижимается к невидимой границе круга. Всхлип срывается сквозь стиснутые зубы. Воланд стоит так близко, что его рога заслоняют небо над моей головой. Он приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть ему в лицо.

– Почему нет, девочка в маках? Ты надела сегодня такой красивый венок. Самый красивый. Наверняка хотела кого-то соблазнить. И тебе это удалось, я соблазнен. Я поймал твой венок, чтобы получить тебя.

Так ли это? Действительно ли я этого хотела сегодня? Не знаю. Мысли разбегаются, сметенные горячей кровью, пульсирующей в висках. Воланд ухмыляется, гладит мое горло, и его белые зубы светятся на фоне серой кожи.

– Ты не можешь это скрыть, – тихо говорит он, сжимая мой затылок в собственническом захвате. – С самого начала была искра. Ты ненавидела и боялась меня с момента нашей встречи, но под всем этим было желание, не так ли? Ты жаждешь запретного.

Я слабо качаю головой, пытаясь отодвинуться от неподатливого барьера за спиной. Между бедрами я такая влажная, что это кажется предательством, и мне требуются все силы, чтобы не смотреть вниз. Ухмылка Воланда становится шире, его пальцы вжимаются в мою кожу. На кратчайший миг в нее впиваются кончики когтей, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику.

– И все же она борется, – говорит Воланд низким голосом, проводя большим пальцем по моей скуле. – Оглянись вокруг, девочка в маках. Все отпустили себя, позволили блаженству завладеть телами. Почему ты настаиваешь на том, чтобы остаться единственной несчастной?

О боги, я уступлю, осознаю я с чувством, будто тону. Оно на вкус как облегчение.

– Потому что я не доверяю тебе, – цежу я сквозь зубы, из последних сил цепляясь за рассудок. – И ты не хочешь меня по-настоящему. Ты хочешь владеть мной, а это не одно и то же.

Воланд ласково надавливает пальцем на мою нижнюю губу, а другую руку кладет мне на поясницу. У меня перехватывает дыхание.

– Я хочу и того и другого, – говорит Воланд, и его сверкающие глаза притягивают мой взгляд. – Но, как я уже сказал, сегодня довольствуюсь тем, что просто трахну тебя. А если сомневаешься в моей похоти, посмотри вниз. Все достаточно очевидно.

Когда я упрямо закрываю глаза, Воланд грубо притягивает меня ближе. Теперь наши тела плотно прижаты, его толстый член зажат между нами, а рука медленно, по-хозяйски мнет мою задницу. Мое дыхание такое прерывистое, что кружится голова.

Боги, то, как он ощущается, прижатый ко мне, – это конец! Он такой безусловно крепкий и могущественный, и да, теперь я признаю это. Воланд – тот, кого я хочу. Могущественное существо из царства богов. Мне все равно, дьявол ли он. Мне все равно, что он жесток и вспыльчив.

Нет, его жестокость делает меня еще влажнее. Я жажду его именно из-за того, кто он есть.

И будь у меня стыд, я бы остро чувствовала его сейчас. Все из-за него? Воланд – действительно тот, кого я хочу? Такая ли я женщина? Но стыда больше нет. Все, что осталось, – ослепляющий жар, текущий по телу, когда Воланд с грубым рычанием втискивает свое бедро между моих ног.

– Давай, ведьма в маках. Я вижу твое желание как красное облако дыма вокруг твоего тела. Бесполезно прятаться.

Я кусаю губу и прерывисто вздыхаю, понимая, что не могу выиграть эту битву. И я на самом деле не хочу иного. Воланд прав во всем. Я хочу быть желанной, хочу быть трахнутой, хочу отпустить себя. Хоть раз в жизни я хочу, чтобы Купала была больше, чем просто испытание огнем, которое я прохожу каждый год, доказывая, что не ведьма. Но это не значит, что я должна отдавать себя, не получив ничего взамен.

– И ты оставишь меня в покое после того, как мы закончим, да? – спрашиваю я с закрытыми глазами, хотя тело горит и каждое движение Воланда взрывается умопомрачительным блаженством.

Он двигает ногой вверх, поднимая меня с травы, и мое горячее лоно трется о его толстое бедро. Я всхлипываю и стону одновременно, звук резкий и умоляющий.

– Если скажешь «да», я сделаю именно то, что ты мне велела, – отвечает Воланд, такой же уклончивый, как всегда, но у меня больше нет терпения торговаться.

– Хорошо, – говорю я, открывая глаза.

В то же мгновение выражение его лица резко меняется, и я вздрагиваю. Это было так внезапно, словно маска упала: терпеливый и искушающий прежде, Воланд превратился во что-то голодное и дикое. Его глаза вспыхнули жидким золотом, зубы оскалились, мышцы напряглись. Но все это я вижу лишь мельком: рука Воланда оказывается в моих волосах, грубо дергает, и его рот находит мой.

О боги!

Это всего лишь второй поцелуй в моей жизни, и все же недостаток опыта ничего не значит. Словно Воланд вообще не ждет моего участия. Я должна лишь брать то, что он дает. То, что он приказывает мне брать. Его горячий язык проникает глубоко в мой рот. Его губы движутся на моих, властные и голодные, всасывают и целуют. Сила этого так велика, что ноги слабеют и дрожат, но он здесь, держит меня без усилий, наклоняя мое лицо и тело для своего удовольствия. Воланд делает со мной что хочет, и я охвачена сладкой, горячей слабостью. Это лучшее чувство в мире. И худшее тоже. Я теряю себя.

Внезапно Воланд издает глубокий, вибрирующий рык, и моя нижняя губа с горячей болью трескается. Я чувствую вкус крови, и он довольно хмыкает, втягивая мою губу в рот и сглатывая. Я знаю, что должна оттолкнуть его. Люди так не целуются и не трахаются. Я знаю, потому что видела достаточно пар, занимающихся этим в кустах. Даже самое низменное, самое первобытное совокупление кажется безобидным по сравнению с этим. Словно Воланд – животное, пирующее на мне. И я не могу остановить его, потому что каждое его низкое, полное удовольствия урчание оседает между моими ногами, затягивая эту потребность в горячий, пульсирующий жгут. Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Когда Воланд зацепляет рукой мое колено, нетерпеливо притягивая ближе, я следую невысказанному приказу и обвиваю ногами его бедра. Член прижимается ко мне сквозь тонкий слой ткани так, что перехватывает дыхание.

– Видишь? – бормочет Воланд и неожиданно целомудренно целует меня в уголок рта. Его губы горячие и влажные. – Нечего бояться.

– Еще одна ложь, – выдыхаю я, когда он двигает бедрами и член трется о меня.

Воспоминание о шипах, опоясывающих основание, вспыхивает в сознании с уколом страха, но я не чувствую их. Только горячую мужскую твердость.

– Правда? – спрашивает Воланд, отстраняясь. Его глаза сверкают, как драгоценности в темноте. – Тогда позволь мне загладить вину.

Мир переворачивается и проваливается вокруг меня, дыхание царапает горло, когда я проглатываю крик. Я падаю, а затем останавливаюсь. Воланд укладывает меня на спину в траву, его рога нависают надо мной под звездным небом, когда он опускается на колени между моими ногами. Я понимаю, что мое платье непристойно сбилось вокруг талии. Сквозь похотливый туман я слышу стоны и крики удовольствия издалека. Ближайший костер потрескивает, отправляя искры в летний ночной воздух.

– Что ты собираешься сделать? – спрашиваю я, чувствуя головокружение.

Глаза Воланда горят, когда он кладет свои большие когтистые руки на внутреннюю сторону моих бедер и широко раздвигает мне ноги. Я ахаю. Белья на мне больше нет, я даже не знаю, как это произошло, но прохладный ночной воздух ласкает пышущее жаром место между ног.

– Извиниться за свою ложь, – говорит Воланд с порочным блеском в глазах.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая широко раскрытыми глазами, как он двигается. Большой и мощный, Воланд обладает удивительной грацией крадущейся рыси, и я судорожно сглатываю, когда он опускает голову, бросив на меня последний сверкающий взгляд из-под моих бедер. Затем я ощущаю на себе его рот. Рога обрамляют мои бедра, словно запирают меня в ловушке.

Я с приглушенным стоном откидываюсь на траве, когда Воланд берет мою чувствительную плоть в рот и всасывает, издавая низкий, рокочущий довольный звук. Между моими ногами нет меда, но он ласкает меня языком, словно я – изысканное лакомство, достойное бога.

– Если это… извинение… то можешь лгать сколько угодно, – выдыхаю я.

Мое дыхание горячее и свободное, язык меня не слушается.

– Так и сделаю, – говорит Воланд, и золотые глаза сверкают между моими ногами.

Удовольствие нарастает, я жадно приподнимаю бедра, и зубцы рогов Воланда впиваются в мой живот. Я не ожидала, что это будет так хорошо, так порочно. Я наконец понимаю привлекательность секса и все волнение вокруг него.

– Закричи для меня.

Блаженство омрачает резкая боль, я вскрикиваю, и Воланд рычит от удовольствия, втягивая поцарапанную кожу в рот. Я вырываю клочья травы ищущими отчаянными движениями, но боль быстро утихает, сменяясь еще бо́льшим удовольствием.

– Твою мать! – выплевываю я и хватаюсь за его рога.

Воланд снова рычит, словно зверь, и толкает язык внутрь меня. Горячий и толстый, он проникает глубоко, и мои бедра дергаются, приглашая войти глубже.

Я почти… Сверкающая, яркая реальность оргазма уже близко, совсем близко. Я готова взорваться, когда Воланд берет клитор в рот и сильно всасывает его. Все мое тело напрягается, мелко дрожит, мышцы кричат о приближающемся облегчении. Мне просто нужно… секунду…

Воланд останавливается и смотрит на меня. Его рот измазан моей кровью.

– Скажи, что ты моя, и я позволю тебе кончить.

Глава 13
Конец

Дыхание, которое я задержала в ожидании пика удовольствия, разочарованно вырывается изо рта. Я моргаю, тело застыло между напряжением и блаженством – настолько некомфортно, что хочется вылезти из собственной кожи. Липко и мучительно. Время замедляется, растягивается в долгое мгновение, а затем возвращается, и на меня обрушивается реальность. Совсем рядом кричит в экстазе женщина, и меня посещает нелепая мысль, что оргазм вырвали у меня из рук и отдали ей. Я снова моргаю, и с каждой секундой блаженство утекает из меня, сменяясь воющим разочарованием.

– Ты… ты… – Я не могу подобрать слов. Меня душат ярость и неверие.

Воланд разочарованно рычит и откидывается назад. Его раскидистые рога поднимаются над моими бедрами. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, глядя в небо, тяжело дыша, его член пульсирует. Я качаю головой, чувствуя, как живот сжимается от разочарования. Наконец горловой стон поблизости выдергивает меня из оцепенения. Я вскакиваю на ноги, судорожно одергивая платье. Боги.

Что я наделала?

– Это могло быть так легко, Яга, – говорит Воланд, все еще с закрытыми глазами сидя на коленях в траве у моих ног.

У меня возникает острое желание пнуть его по лицу, но я не решаюсь подойти ближе. Минуту назад я доказала, что не могу доверять себе рядом с ним.

Почему я позволила ему прикасаться ко мне? Что со мной не так?

Бо́льшая часть ярости, которую я ощущаю, направлена не на Воланда, а на меня саму. Я знала, кто он такой, с того момента, как увидела его, – дьявол лжив, зол, и он не говорит правды, только дураки верят его порочным нашептываниям. И вот кто я такая – проклятая дура.

Глубокий стон Иды разрывает ночной воздух, и мой взгляд скользит к ней. Желание исчезло, стертое мощной яростью, поэтому я с легким интересом наблюдаю, как один парень вылизывает у нее между ног – там смешались мед и сперма Янека, – а другой трахает ее в рот. Янек сидит рядом, затуманенными глазами наблюдая за происходящим. Когда парень, трахающий рот Иды, кончает, Янек отталкивает его и занимает его место, целуя Иду в губы, а затем заталкивая свой член ей в глотку, отчего она давится. Парень, вылизывающий Иду, начинает трахать ее, и тело девушки сотрясается в жестоком ритме, принимающее с обеих сторон. Еще одна вещь, которая никогда раньше не случалась на Купалу. Обычно парни меняются, я никогда не видела, чтобы двое сходились на одной женщине. Но Ида, кажется, счастлива, если судить по стонам, которые она издает между толчками. Ей хорошо. Дальше по лугу – другие пары и группы трахаются, сплетаясь обнаженными телами.

В темноте, на самом краю света от костра, движется покачивающийся силуэт мужчины. Я щурюсь и наконец узнаю мужа Богны. В руке у него фляга, он пьет большими глотками, наблюдая за оргией. Богна растерянно и неловко идет в нескольких шагах позади него. Ее взгляд мельком падает на меня, и я поражена мольбой, которую вижу в глазах подруги. Я снова смотрю на Пшемыслава. Да, он очень пьян. Слишком пьян, чтобы мои травы действовали, и, судя по тому, как он поглощен оргией, его желание тоже вернулось. Травы обычно подавляют его – так же как и жестокий нрав, – но мужчина выпил достаточно алкоголя, чтобы эффект сошел на нет. Сейчас он полностью владеет собой, но все может стать хуже – в конце концов, магия Воланда стирает стыд, и кто знает, насколько жесток Пшемыслав без него. А я в огненной ловушке, не в силах помочь подруге. Лучший выход для Богны – убежать и спрятаться где-нибудь, где муж не найдет ее, пока не протрезвеет. Я поднимаю руку, чтобы позвать подругу и сказать это, но она уже не смотрит на меня. Богна смотрит на мужа, а его налитые кровью глаза остановились на ней.

– Интересно, – говорит Воланд низким порочным голосом прямо у меня за спиной.

По позвоночнику бежит холодок, словно мое тело все понимает раньше, чем мозг. Я делаю шаг к невидимому барьеру и ощупываю его руками – он все еще здесь, такой же неподатливый и твердый, как и прежде.

– Выпусти меня! – рычу я, не глядя на Воланда.

Мой взгляд прикован к покачивающемуся темному силуэту Пшемыслава. Мужчина выглядит так, будто вот-вот упадет, но я знаю, что это обманчиво, сейчас он наиболее опасен.

– Давай проясним ситуацию и то, что скоро произойдет, – мягко говорит Воланд.

Он приближается сзади, обхватывает меня рукой за плечи и прижимает к себе. Его громадное тело у меня за спиной вызывает тошноту.

Вот он, жестокий, могущественный дьявол из сказаний. А всего несколько минут назад он был между моими ногами, пока я бесстыдно позволяла ему прикасаться ко мне. И теперь я заплачу́ – потому что не следовало доверять ему. Мне не следовало забывать, кто он такой. Это существо настолько темное и могущественное, что само его присутствие отравляет землю. Когда я пытаюсь вырваться, Воланд удерживает меня без малейших усилий.

– Помнишь, я говорил, что убью всех, кого ты любишь?

Его голос мягок, но леденит до костей, в нем ликование и тихое удовлетворение, и наконец я понимаю. Вот он какой. Каждое доброе слово и жест, каждая крупица уважения, в которую я так отчаянно хотела верить, – ложь. Дьявол показывает свое истинное лицо, и оно отвратительно. Я перестаю двигаться, тело покрывается холодным потом.

Пшемыслав делает шаткий шаг к Богне, и она вздрагивает, но не двигается – застыла, словно маленький ягненок, наблюдающий за крадущейся лисой. Я открываю рот, чтобы закричать, надеясь, что это подтолкнет ее к действию, но рука Воланда запечатывает мне рот. Я борюсь с его хваткой, кусаю, пинаюсь, кричу ему в ладонь, но это бесполезно: Воланд просто прижимает меня ближе, его сила подавляет.

Богна поднимает руки в успокаивающем жесте.

– Милый, любовь моя, может, пойдем домой и…

– БЕГИ! – кричу я сквозь руку Воланда, но подруга не слышит меня. – Беги!

– Заткнись, – заплетающимся языком говорит Пшемыслав, тыча в Богну дрожащим пальцем. – Ты всегда говоришь, и говоришь, и говоришь. Заткнись, сука!

– Если будешь так дергаться, пропустишь самое интересное, – говорит Воланд низким насмешливым голосом, словно это все спектакль, дурацкая шутка, а не жизнь моей подруги.

Ослепляющая ненависть выжигает мой разум, и я клянусь здесь и сейчас уничтожить его любой ценой – если умру, утащив Воланда за собой, я буду рада. Но прежде чем отомщу, я должна спасти Богну. Пока она жива, есть время. Еще есть шанс.

Я бью Воланда локтем в живот, вкладывая в удар всю силу своей ярости, но это бесполезно – его пресс словно каменный. Острая боль пронзает локоть, а дьявол даже не морщится.

– Осторожнее, поранишься, – только и говорит Воланд, явно сдерживая смех.

Я замираю и тяжело дышу от ярости, наблюдая, как Пшемыслав бушует, кричит на Богну, называет ее сукой, шлюхой, крысой и свиньей, а она, вместо того чтобы бежать, съеживается, становясь все меньше и меньше с каждым жестоким словом. Но не все потеряно. Я делаю глубокий вдох через нос и стою неподвижно, позволяя Воланду думать, что я сдалась.

Он довольно урчит, его грудь вибрирует у меня за затылком. Я сглатываю, настороженно наблюдая за Пшемыславом. Я знаю из рассказов Богны о его приступах ярости: он почти дошел до края, скоро начнет бить ее.

Некоторые пары – те, что ближе к костру, – заканчивают трахаться и садятся в траве. Они наблюдают за разворачивающейся сценой, переговариваясь приглушенными голосами, и надежда вспыхивает в моей груди, потому что наверняка кто-то из них отреагирует, кто-то из молодых людей встанет и разберется с Пшемыславом. Но тут я замечаю, что некоторые хихикают, некоторые закатывают глаза, но никто не выглядит обеспокоенным. Я смотрю недоверчиво, и сердце в груди превращается в камень, вес которого тянет меня вниз. Никакой помощи – они все и раньше видели мужчин, орущих на жен на людях, и усвоили, что это нормально. Я обмякаю в руках Воланда, борясь с беспомощностью, грозящей поглотить меня. Должно же быть что-то, что я могу сделать. Должно быть.

Богна сотрясается в испуганных рыданиях, и Пшемыслав перестает кричать. Его лицо меняется, превращаясь в сосредоточенную маску ненависти, и он делает уверенный шаг к жене, затем еще один. Мое сердце останавливается, а затем срывается на испуганный галоп. Сейчас или никогда. Я изо всех сил кусаю ладонь Воланда, он ругается и отдергивает руку.

– БЕГИ! – кричу я.

Пшемыслав и Богна смотрят на меня, и на мгновение мы застываем. Затем Богна всхлипывает от облегчения и бежит. Она бежит ко мне. Я хочу сказать ей, чтобы она повернула назад, потому что окажется в ловушке в круге. Я хочу крикнуть, что ей нужно бежать туда, где Пшемыслав не найдет ее, но рука Воланда снова закрывает мне рот, его грудь содрогается от смеха.

– Так даже лучше, – шипит он за секунду до того, как Богна врезается в меня.

Нет, не в меня. Богна должна была врезаться в нас обоих, но как только она достигает невидимой границы круга, то налетает на нее и падает в траву. Воланд убирает руку с моего рта как раз вовремя, чтобы мой мучительный крик вырвался наружу. И все же, даже когда я кричу от беспомощности и ужаса, я все еще слышу его голос:

– Ты сказала мне сделать худшее, так что смотри.

Пшемыслав уже вздергивает Богну за волосы. Его лицо искажено бессмысленной яростью, словно у демона, и Богна кричит от боли. Он швыряет ее на землю и, прежде чем она успевает пошевелиться, оказывается на ее бедрах. Обнаженные юнцы замирают с отвисшими челюстями – никто не ожидал, что перепалка перерастет в насилие. Я единственная, кто знает, что сейчас произойдет, и бессильна это остановить.

– Нет, – шепчу я, когда в кулаке Пшемыслава вспыхивает грань острого черного камня, кроваво-красная в свете костра.

– Да, – отвечает Воланд в тот самый момент, когда рука Пшемыслава опускается.

Камень падает на голову Богны, и раздается влажный хруст. Она моргает, словно в оцепенении, и выдыхает. Пшемыслав достает камень из ее головы и снова опускает его с криком чистой ярости. Я не могу дышать – дыхание застыло, тело сковано, и я с неестественной остротой вижу зияющую рану, осколки костей черепа, открытые глаза, смотрящие в небо. Камень обрушивается на Богну снова, пробивая лоб.

Я безвольная, неподвижная в хватке Воланда. Мой рот широко открыт в беззвучном крике, глаза не могут оторваться от моей единственной подруги, погибшей ужасной смертью. Девушки плачут, парни кричат. Обнаженные тела сплетаются в хаосе ужаса и шока, пока лицо Богны превращается в кровавое месиво.

И тут музыка умирает. Пшемыслав замирает с окровавленным кулаком, занесенным над головой жены. Крики и рыдания стихают, и на одно благословенное мгновение мир погружается в тишину. Она растет, растет, готовая взорваться, и наконец Пшемыслав запрокидывает голову и издает мучительный, ужасающий горестный вой, а вокруг меня мир взрывается криками. Воланд тихо смеется мне в ухо и отпускает. Я падаю на четвереньки в траву, меня рвет. Тело Богны прямо здесь, сразу за огненным кругом – она погибла всего в двух шагах от меня, а я не могла до нее дотянуться. Не могла это остановить.

Я не знаю, сколько времени потребовалось, чтобы унялся хаос и воцарилось хоть какое-то подобие порядка. Я воспринимаю все с немым безразличием. Горе и вина прожигают дыру в груди, поглощают мое сердце и дыхание, и я не могу двигаться или говорить. Все, что я могу, – это смотреть на красное месиво вместо лица Богны. Кровавое зрелище выжигает мой разум, и не имеет значения, открыты мои глаза или закрыты. Я все равно вижу ее.

Пшемыслав плачет, как ребенок, и держит у лица окровавленные, связанные веревками руки. Слезы и сопли смешиваются с кровью жены, и его страдания кажутся гротескными и неуместными, но они так человечны. В конце концов, это не он настоящий злодей: как и все остальные, Пшемыслав был под чарами дьявола. Но мне его не жаль. Он все равно злой, но его зло так мелко и обыденно по сравнению со злом Воланда.

Пшемыслав плачет, видя последствия своих действий, а Воланд смеется.

Когда Богну накрывают простыней, я все равно вижу, что́ под ней – запекшаяся кровь, осколки костей, словно белые камешки в луже красного, – а затем тяжело и устало моргаю. Богну уносят, но ее изуродованное лицо стоит перед глазами. Этот образ выжжен на моих веках. Ее уносят, чтобы подготовить к утренним похоронам. Пшемыслава тоже утаскивают прочь, безвольно обмякшего от горя. Люди покидают луг один за другим. Мужчины волокут скамьи, женщины собирают остатки еды и моют посуду. И вскоре все, что осталось от купальских гуляний, – это догорающие костры, шипящие и потрескивающие, пока холодная роса покрывает траву.

Когда первый луч утреннего солнца падает на реку, заставляя ее сверкать золотом, как глаза Воланда, я понимаю, что круг пуст, священные костры погасли, серый дым вьется над их обугленными останками.

Боги ушли.

Все кончено.

Глава 14
Тысячелистник

Я сижу перед своей хижиной и чищу в горшок горох. Ранний вечер – единственное время, когда я осмеливаюсь сидеть снаружи, потому что в этот поздний час по тропинке мимо моего дома почти никто не ходит, и я могу впитывать лучи заходящего солнца, не ловя презрительные взгляды и не подвергаясь нападкам. Прошло уже больше четырех недель после ночи Купалы, но дыра в груди стала лишь больше.

– Я знаю, о чем ты думаешь, девочка, и ты ошибаешься. На самом деле это не твоя вина.

Голос Весны плывет над пышной мятой, растущей на грядке с травами перед моей хижиной, и это не первый раз, когда я слышу ее после Купалы. Я изо всех сил стараюсь не замечать его, потому что отреагировать – значит признать, что со мной что-то не так, а слышать голоса мертвых – нормально.

– Помни, Яга, ты видишь лишь одну грань правды. Есть нечто большее, как и всегда, и может, то, что случилось, было благословением, и может, дьявол оказал ей услугу.

– Ай! – вскрикиваю я, когда нож соскальзывает и режет палец.

Я сую кровоточащий палец в рот и мотаю головой – прочистить мысли. Потому что не знаю: то ли я вправду начала слышать голоса мертвых, то ли просто схожу с ума. С той самой ночи я почти не спала, так что, верно, мой измученный разум надо мной издевается. Я напоминаю себе: Весна мертва и не может со мной говорить.

И все же ее голос звучит так явственно, хоть и чуть искаженно – словно в нем есть едва уловимое эхо. Будто она и правда здесь, просто в другой комнате. Только я знаю: ее здесь быть не может. И это не ее настоящий голос. Скорее всего, это дьяволовы проделки – еще одна ложь. Но зачем? Чтобы я снова ему доверилась?

Я тихо фыркаю, тянусь за ножом. Купала кончилась. Боги и дьяволы ушли. Я никогда больше не увижу Воланда, как и Богну. И, видимо, мой собственный разум сходит с ума – пытается оправдать случившееся. А слова Весны – это я сама придумала, чтобы облегчить вину. Только это не сработает. Потому что я видела изуродованный череп Богны. Я видела страх и муку на том, что осталось от ее лица. И вижу это каждую ночь в кошмарах.

– В ее смерти нет ничего хорошего, – тихо шиплю я, понимая, насколько безумно звучат мои слова. Но мне нужно спорить с призрачным голосом. – Ничего искупающего. Даже думать об этом глупо.

– Как хочешь, – говорит Весна со своим обычным надменным нетерпением.

Я почти улыбаюсь, услышав это. Никогда не думала, что буду скучать по ее интонации, – при жизни она меня безмерно раздражала. И все же вот так. А может, слышать голоса – это естественно, когда ты совсем одна. Когда твоя единственная подруга погибла из-за тебя. И раз мне не с кем поговорить, мой разум сам создает людей, чтобы я не оставалась наедине с тем единственным человеком, которого ненавижу больше всех на свете.

С собой.

– Я схожу с ума, – бормочу я себе под нос.

– Ох, глупости, – говорит Весна, и я почти вижу, как она пренебрежительно машет рукой. – Молодежь. Вечно много шума из ничего.

– Да, – шепчу я, роняя последнюю горошину в горшок.

С этим покончено. Я откидываюсь назад, глядя на темную полосу леса вдалеке. Небо розовое и лиловое – красота невиданная. Но от великолепного заката лишь сильнее жжет в груди. Богна больше никогда не увидит такой красоты.

И да, может, она сейчас счастливее – легкая, беззаботная душа, порхает среди ветвей Великого Древа в Вырии. Хотя, скорее всего, застряла здесь. Ее душа навек привязана к земле из-за насильственной смерти. Тело сожгли, чтобы этого не случилось, – но кто знает, помогает ли сжигание на самом деле? Если боги реальны, то и всякая нечисть тоже может быть настоящей. И кто знает, откуда она берется. Богна может объявиться следующим летом – может, как полудница, отнимающая у людей рассудок в полях в полдень, или вила, которая заманивает молодых парней в лес и убивает.

Раньше я никогда не сомневалась в старых сказаниях. Принимала как должное: насильственная смерть – значит, насильственная загробная жизнь. Полная крови и убийств, проклятие для оставшихся живых. Души убитых насилием должны становиться разной кровожадной нечистью, запертые на земле, без входа в Вырий. В детстве это казалось правильным. Но теперь я чувствую гнев.

Почему Богна должна вечно страдать как нежить только потому, что ее муж оказался жестоким чудовищем? Разве ей нельзя наконец упокоиться? А Пшемыслава даже по-настоящему не наказали за убийство жены. Старейшины решили изгнать его, и он ушел в лес на рассвете после Купалы. Да, ему не позволили присутствовать на похоронах, но я не думаю, что он заслужил проститься с женой после того, что сделал. И я считаю, что его надо было бросить в погребальный костер. Пшемыслав должен был сгореть вместе с телом Богны! А вместо этого свободно ушел.

Надеюсь, кобольд или медведь найдет его в лесу и свершит правосудие, а то наши старейшины оказались слишком трусливы. Но скорее всего, он просто найдет другую деревню и построит себе новую жизнь. А прах Богны будет удобрять землю, пока ее дух навеки заперт в ловушке – из-за того, что сделал ее муж.

– Все еще киснешь, девочка в маках? Я думал, ты из более крутого теста.

Я вскакиваю на ноги и дико оглядываюсь, сжимая в руке маленький нож. Потому что его голос – настоящий. Словно он стоит прямо за мной, нашептывает непристойности на ухо, как той ночью. И все же в голосе есть странное эхо – какой-то мягкий оттенок, будто он проходит сквозь плотную завесу.

Я осматриваю огород перед домом, тропинку, полускрытую изгородью, и поля, уходящие вдаль справа. Никого нет. Значит, голос Воланда – просто еще одна грань моего безумия. Я тяжело сажусь, пытаюсь сделать глубокий вдох… и не могу. Потому что с той ночи словно железный обруч стиснул мои ребра, не дает легким раскрыться. Каждый вдох – едва слышный всхлип.

Когда с тропинки доносится еще один голос, я готова закричать, просто чтобы заглушить мертвых. Но в последний миг осекаюсь, узнав нетерпеливые нотки Иды.

– Чеслава сказала, что поможет, но мазь не сработала, и я больше к ней не пойду. Хотя ты, если хочешь, иди.

Я хмурюсь и прячу нож в фартук. Когда две головы в платках появляются над изгородью, я с силой выдыхаю, пытаясь успокоиться.

– Нет, с меня тоже хватит. Мазь и мне не помогла, а курицу-то она взяла, – жалуется Оля, лучшая подруга Иды.

Когда две новобрачные открывают калитку, я уже достаточно спокойна, чтобы не закричать как стрига, – хотя очень хочется. Оля, младшая и попроще, спотыкается, увидев меня, а Ида коротко кивает и подходит уверенными, ровными шагами.

– Добрый вечер, девушки, – говорю я глухим спокойным голосом. Я еще не знаю, в чем дело, но догадываюсь из подслушанного разговора. Будет интересно.

– Здравствуй, Яга, – говорит Ида, бросая на меня вызывающий взгляд.

Я вздыхаю и встаю – не только из вежливости, но и чтобы принять вызов.

– Можно войти?

Я внимательно их изучаю. Всего луну назад я видела обеих, лежащих на спинах в траве – ноги широко раздвинуты, лица искажены неземным наслаждением. А теперь они примерные маленькие женушки: головы покрыты, платья достаточно длинные, чтобы прикрыть щиколотки. И у каждой в руках плетеная корзинка.

Именно это заставляет меня кивнуть. Потому что последний месяц я питалась в основном тем, что вырастила в огороде и собрала в лесу. И умираю от тоски по чему-то посытнее: маслу, сливкам или яйцам.

– Заходите.

Я следую за ними внутрь своей однокомнатной хижины. Девушки останавливаются у стола – дерево выскоблено до белизны.

Я киваю на табуреты, девушки садятся, ставят корзинки на колени и настороженно наблюдают за мной, словно я вот-вот отращу рога. Я вздыхаю, закатываю глаза и поворачиваюсь к полке, где храню травяные снадобья.

– Дай угадаю – зуд, жжение и неприятный запах? – спрашиваю я, беря два маленьких льняных мешочка. В такие я клала смесь нужных трав для Пшемыслава и передавала Богне. Теперь они ей больше не понадобятся.

– Да, – раздраженно бросает Ида.

Я оглядываюсь на нее через плечо. Она дарит мне неприятную, натянутую улыбку.

– Если бы мать не сказала, что это обычное дело после Купалы, я бы подумала, что ты нас прокляла. Ты же явно знала, что так будет.

Я хмыкаю, качая головой, беру два глиняных горшочка с сушеными травами, ставлю их на стол, а потом достаю ступку с пестиком.

– Конечно знала. Совет: не кладите еду туда, где ей не место, – говорю я, усмехаясь про себя.

И все же торжество оттого, что я была права, кажется пресным и выцветшим. Я бы с радостью поделилась позже этой историей с Богной, а без нее все словно зря. Я даже не чувствую желания утереть нос Иде теперь, когда ей нужна моя помощь. Борьба с ней осталась в прошлом. К тому же это бессмысленно – две девки спорят, у кого венок красивее. Так по-детски.

Ну да ладно. По крайней мере, сегодня поужинаю по-человечески.

Ида фыркает:

– Как будто ты сама этого не делала. Тот странник, который поймал твой венок, – он ел тебя так, словно с голоду умирал. Что ты положила для него между ног?

В это время я отмеряю в ступку сухой тысячелистник, и рука дергается. Я сглатываю, проверяю, не переложила ли, а потом добавляю сушеные цветы пастушьей сумки. Значит, Ида меня видела. Но она не видела Воланда в его истинном облике, только красивого мужчину, который поймал мой венок. И это к лучшему. Меньше всего мне нужно, чтобы люди судачили о том, что я легла с дьяволом.

– Ничего, – говорю я с горькой улыбкой. – Найди правильного мужчину, и он вылижет тебя и без меда. А теперь, девушки, что вы мне принесли?

Ида бросает на меня воинственный взгляд и отворачивает вышитую салфетку, скрывающую корзинку. У меня загораются глаза: там дюжина яиц, фляга медовухи, большой кусок ветчины и полбуханки хлеба. Такого свежего, что от него идет пар. В корзинке Оли – сливки и маленькая головка сыра, украшенная веточками розмарина. У ее родителей дюжина дойных коров, а мать славится тем, что делает лучший сыр в деревне.

– Этого хватит. – Я надменно киваю, чтобы скрыть, как у меня буквально слюнки текут. Устрою пир, достойный королевы. – Не могу поверить, что Чеслава потребовала курицу. Что за мазь она вам дала?

Оля взвизгивает и бросает на Иду испуганный взгляд. Ах да, она не знает, что я подслушала их разговор. Ида грубовато хлопает ее по спине.

– Она слышала, как мы говорили, когда подходили. Честное слово, Оля, учись доверять людям, ладно? Если бы Яга была ведьмой, она бы спасла Богну, они же дружили.

Кровь отливает от лица. О боги! Так вот что обо мне теперь говорят? Что я не могу быть ведьмой, потому что позволила лучшей подруге умереть? Мне правда стоит очнуться от оцепенения и обратить внимание на сплетни. Но правда в том, что я слишком разбита, слишком безумна, чтобы проводить время среди нормальных людей.

– Я не могла выйти из круга, – говорю я, и в горле саднит. – Почему вы ничего не сделали? Вы же были рядом, любая из вас могла его остановить.

Оля часто дышит, готовая сорваться с места. Глаза у нее круглые, полные ужаса. Ида это тоже замечает, морщится и хватает Олю за плечо:

– Ради Перуна, успокойся, дура.

И когда она убеждается, что подруга не сбежит, смотрит на меня – глаза яркие, уверенные.

– Никто ничего не сделал, потому что мы не знали, какой Пшемыслав на самом деле. А ты знала, не так ли? Мать сказала, что Богна приходила к тебе за травами, которые помогали держать его в спокойствии. Он же чуть не убил ее два года назад! И ты держала его на привязи с тех пор до этой проклятой Купалы. Вот почему мы здесь – в этом ты хороша.

Тошнота и вина бурлят в животе. Я проглатываю их, сосредоточиваясь на растирании трав в порошок.

– Можно и так сказать, – бормочу я, не глядя на Иду.

Она прочищает горло и ерзает на табурете, рассеянно оглядывая хижину.

– Так куда он делся? Тот странник? – нарушает неловкое молчание Оля. Голос у нее слегка дрожит.

– Наверное, не захотел оставаться после того, что случилось, – говорю я сквозь стиснутые зубы. В сотый раз желаю снова увидеть Воланда – хотя бы для того, чтобы раскроить ему голову. Как Пшемыслав раскроил голову Богне.

– Повезло тебе, – вздыхает Ида, и голос ее становится легким, дразнящим. – Ты получила все сливки, не выходя замуж.

Я замираю и резко поднимаю взгляд. Ида улыбается, обнажая ровные белые зубы. И все же в ее глазах целые озера гнева. Мы смотрим друг на друга, и через несколько мгновений она моргает, фыркает и начинает разглядывать свои ногти.

– Если услышите о ком-то… – начинаю я медленно. В горле так пересохло, что приходится прерваться и сглотнуть, чтобы продолжить говорить. – Если услышите о каком-нибудь мужчине, который… груб… с женой, скажите ей, чтобы пришла ко мне. Мой способ может не сработать, но… в основном работает.

Оля выглядит сбитой с толку. Но когда Ида поднимает взгляд, горькая улыбка на ее лице отражается и в глазах.

– Обязательно.

Не могу поверить, что именно Иде предложила держать мужа в узде так же, как помогала Богне. Ида мне не подруга. И все же вызывающий, надменный взгляд, который она бросает, не скрывает страха. Я знаю его. Видела в глазах моей подруги каждый раз, когда она приходила ко мне за новыми травами.

Я не должна предлагать помощь другой женщине. Не после того, что случилось в ночь на Купалу. Но слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Потому что, если можно сделать хоть что-нибудь, я сделаю. Даже для Иды. И я даже не ошиблась с Пшемыславом: если бы не Воланд и его магия, мои травы сработали бы.

Я отгоняю эту мысль и вздыхаю. Достаю латунную мерную ложку, разделяю травяную смесь между двумя мешочками. Потом тянусь за двумя горшочками мази, которую приготовила к Купале. Богна обещала привести мне клиентов. И странным образом это сделала. От этой мысли к горлу подкатывает горький ком.

– Мешочки и горшочки вернете, – говорю я, вручая каждой девушке по набору. – Травы нужно заварить для ванны. Вскипятите отвар, дайте немного остыть и сидите в нем, пока вода не остынет. Потом нанесите мазь. На мужа тоже нанесите.

– На мужа… – растерянно расширив глаза, повторяет Оля.

– На всего? – говорит Ида, вскидывая бровь в насмешливом вызове. – Боюсь, ты дала нам слишком мало.

Я почти уверена: она знает, что я имею в виду, и просто хочет поддразнить. Я вздыхаю в раздражении – хочу, чтобы они уже ушли. Снаружи мир погружается в поздние сумерки, и я более чем готова к очередной ночи кошмаров.

– Нанесите на его мужское естество. Если будет возражать – гладьте с помощью этой мази, пока не кончит вам в руку. Это должно помочь.

Оля нервно хихикает. Ида закатывает глаза и встает.

– Спасибо. Проследи, чтобы у тебя был запас всего этого, потому что я пришлю к тебе других девок. Чеслава понятия не имеет, как лечить последствия Купалы.

– Или просто хочет получить от вас еще одну курицу, – бормочу я, закрывая за ними дверь.

Я знаю от Весны, что некоторые знахарки доят богатеньких клиентов. Прописывают то, что не поможет, лишь бы к ним возвращались снова и снова. Но Весна никогда так не поступала. Она относилась ко всем одинаково. И я тоже.