Read the book: «Тепло на ладонях памяти»

Глава 1

— Ба, а ты знала, что можно увидеть на небе невооружённым глазом около двух тысяч пятисот звёзд? — спросила я.

— Нет, не знала. Но я знаю, что пора спать.

— Ну ба, сегодня первый день лета! Давай ещё посидим, поболтаем! — Я посмотрела на бабушку жалостливыми глазами. Я так делала всегда, когда хотела чего-то добиться.

Бабушка никогда не выглядела на свой возраст. Ей было пятьдесят три года, но на лице не было ни морщин, ни седины. Её тёмно-зелёные глаза, казавшиеся на солнце буро-зелёными, светились особой живостью и молодостью. В ней сочеталось что-то неуловимо детское и одновременно мудрое — будто время решило сделать для неё исключение, оставив душу юной, а облик почти не тронутым годами. Она редко улыбалась, но, когда это случалось, её улыбка, хоть и редкая, была очень доброй и светлой. Когда она внимательно слушала собеседника, то сводила брови, и могло показаться, что она сердится. Но это было лишь проявлением её сосредоточенности и интереса. Она носила короткую стрижку, хотя от природы у неё были красивые каштановые волосы.

Бабушка вздохнула, но согласилась: — Хорошо, только я что-нибудь принесу, чтобы было интереснее слушать про звёзды.

Бабушка ушла в дом, а я продолжала смотреть на небо, где мерцали тысячи звёзд. Как я любила эти вечерние посиделки с ней! В такие моменты время словно останавливалось, и я чувствовала себя частью чего-то большего, чем просто маленькая девочка.

Она принесла какао и подушки. — Яна, сядь на подушку, а то всё застудишь, — сказала бабушка.

Мы всегда с ней сидели на бетонном порожке, который прилегал к входной двери. — Ага, ба! О, спасибо! — ответила я, наслаждаясь горячим напитком. — Ну и о чём будем говорить? — спросила она меня. — Вообще, если о звёздах… Ты знала, что Большую Медведицу в России видно круглый год? Благодаря её положению — она никогда не заходит за горизонт. — И откуда у одиннадцатилетней девочки такие познания? — улыбчиво спросила меня бабушка. — Я книгу нашла дома на чердаке, называется «Факты о звёздах». Там много чего написано, но я не всё запомнила. Но если интересно, я тебе её привезу. — Конечно, привози, будем вместе читать. — Ага, — облизывая губы от какао, ответила я. — Ба, спасибо, вкусно!

— Пойдём спать, я вижу, ты устала, — предложила я. Она обняла меня и сказала: — Ну, если только чуть-чуть.

Каждое утро в деревне у бабушки было наполнено радостью и теплом. Я чувствовала себя по-настоящему счастливой, просыпаясь в этом месте, где время будто замедляло свой ход, позволяя насладиться каждым мгновением. Не теряя ни секунды, я выскакивала на крыльцо босиком, чувствуя под ногами тёплые доски. Впереди ждал целый день приключений: покормить кур, помочь бабушке собрать ягоды, покататься на велосипеде по просёлочной дороге или исследовать старый сарай, полный загадочных вещей.

— Ты чего так рано, Ян? Иди поспи, я ещё ничего не приготовила. — Не хочу, ба, я подожду. А пока пойду яблоко сорву. — Только не забудь помыть. — Хорошо, ба! — крикнула я, уже убегая к яблоне.

«Раз, два, три — ты сюда смотри, четыре, пять — вместе мы идём гулять!» — напевала я, прыгая по тропинке и размахивая руками.

Вдруг — резкий толчок. Боль пронзила ногу, и я плюхнулась на землю. — Ай-ай! — громко вскрикнула я, потирая ушибленное место. — Что случилось? — бабушка уже бежала ко мне, её лицо было полно тревоги.

Я сидела, дрожа от боли, и слёзы сами катились из глаз. — Нога, ба, нога! — захлёбываясь слезами, проговорила я.

Бабушка опустилась на корточки рядом, аккуратно приподняла штанину и увидела на ноге ранку. — Это гвоздь, — мягко сказала она. — Пойдём скорее, обработаем. Ну вот скажи мне, ты под ноги смотришь, а? — в её голосе звучало не упрёк, а забота.

Я кивнула, шмыгнула носом и взяла бабушку за руку. Боль ещё немного ныла, но рядом с ней сразу стало спокойнее.

— Сейчас будет больно, терпи, — предупредила она. — Ай, шипит! — А ты как хотела? Это же рана… Если не обработать сейчас, потом будет только хуже, — терпеливо, но твёрдо объяснила она, глядя в мои полные слёз глаза. — Понимаешь, Яна, это как в жизни бывает. Когда тебе сделали больно, сперва нужно убрать то, что ранит, а уже потом — залечивать. Иначе не заживёт, — её голос звучал тихо и уверенно, словно она делилась важным секретом.

Я сидела в полной растерянности, пытаясь собраться с мыслями. «Вот блин, и как мне теперь играть? Сейчас же придёт Кристина, а я тут с дыркой в ноге», — проносилось у меня в голове.

Ну надо же было именно сейчас наткнуться на этот гвоздь! Я покосилась на аптечку, потом на часы. Кристина будет уже скоро. Что ж, похоже, вместо веселья нас ждёт импровизированный сеанс первой помощи и рассказ о моём эпичном падении. Может, даже получится выставить это как подвиг — мол, я героически боролась с ландшафтным дизайном двора.

— Яна, иди кушать! — послышался голос.

— Сейчас, бабушка, только дойду до стола, — ответила я. Я чувствовала себя растерянной и беспомощной.

А завтрак у бабушки всегда был с блинами — не просто блинами, а целым искусством. Бабушка пекла их на старой чугунной сковороде, которую берегла много лет, и каждый блин получался идеально круглым, с золотистой корочкой по краям. Рядом неизменно стоял гранёный стакан молока, налитый до самых краёв, и пузатая банка клубничного варенья с потрескавшейся этикеткой — того самого, что варили в августе. Аромат свежеиспечённых блинов наполнял весь дом.

— Ба, у тебя всегда такие вкусные блины! Вкуснее, чем у мамы, — сказала я, с удовольствием отправляя очередной блин в рот.

— У твоей мамы просто нет желания учиться, — ответила бабушка.

— А меня научишь? У меня есть желание! — воскликнула я, едва успев прожевать очередной блин.

— Научу, конечно, — улыбнулась бабушка.

— Если ты покушала, то иди отдохни и старайся меньше наступать на ногу, — сказала бабушка и вышла из кухни.

Допивая молоко, я услышала голос, который вызывал у меня только раздражение. Подняв голову, я увидела парня своей сестры. Его лицо и голос были для меня главным источником дискомфорта. Длинный острый нос, будто нацеленный прямо на собеседника, вызывал необъяснимое чувство тревоги — казалось, он вот-вот ткнёт меня своим кончиком. Острый подбородок, словно лезвие, усиливал это неприятное впечатление, придавая лицу хищное выражение. Маленькие губы, сжатые в тонкую линию, никогда не смягчали черты: даже когда он пытался улыбнуться, улыбка получалась натянутой и неестественной. Короткие вьющиеся светлые волосы выглядели так, будто их торопливо пригладили рукой — отдельные кудряшки упрямо топорщились, добавляя облику какой-то нервозной небрежности. А его невысокий рост только усугублял ситуацию: из-за него все эти заострённые черты казались ещё более выпуклыми и навязчивыми, буквально заполняя собой всё пространство вокруг.

— Привет, дырявая нога, — засмеялся он. — Ага, — сказала я с недовольным лицом. — Какая же ты бедовая, Янка! И как родители твои с тобой справляются?

Я посмотрела на него с вызовом. — Вот смотрю я на тебя и думаю: и что же моя сестра в тебе нашла? Ни кожи ни рожи, да и с мозгами туго, — отрезала я.

Игорь нахмурился. — Ох, Янка, ты такая противная… Что же с тобой будет, когда ты вырастешь? — спросил он. — А тебя это не должно волновать, — ответила я.

Он хотел что-то мне сказать, но в дом зашла бабушка. — Игорь, уйди от неё, не доставай, — сказала она.

Игорь остался на кухне, а я ушла в другую комнату. Вдруг раздался стук в окно — это была Кристина. Она радостно кричала моё имя и махала рукой.

— Кристина, заходи быстрее! — сказала я.

Мы подружились с ней, когда ещё были маленькими. Мне тогда было шесть, а ей — пять. Наши встречи случались только на каникулах, но время словно замедлилось в моей памяти, и эти моменты кажутся мне совсем недавними.

Каждый раз, когда мы виделись, я замечала в ней лишь незначительные изменения. Всё те же каштаново-рыжие волосы, только теперь они были коротко подстрижены: каре с чёлкой придавало ей новый, но всё равно знакомый облик. Её карие глаза, глубокие и блестящие, сияли живым, любопытным светом. Веснушки на лице — мелкие, золотисто-коричневые — рассыпались по переносице и щекам широкой, причудливой дорожкой, делая её облик по-особенному ярким и запоминающимся. Они словно появлялись гуще, когда она смеялась. Красивые пухлые губы естественного розовато-персикового оттенка всегда выглядели свежими, а когда она улыбалась, вокруг глаз собирались милые лучики-морщинки. Высокие скулы, выразительные и рельефные, придавали лицу скульптурную чёткость, но не лишали его мягкости.

Она всегда была очень активной, полной энергии: вечно куда-то спешила, жестикулировала, оживлённо рассказывала истории, а её глаза при этом загорались ещё ярче. Она всегда любила носить платья — это был её неизменный стиль. Особенно она обожала жёлтый цвет во всех его проявлениях: от яркого канареечного до нежного лимонного. Жёлтые платья — с цветочным принтом, в горох, однотонные — составляли основу её гардероба. В них она выглядела как воплощение летнего дня, полного света и радости.

Я услышала быстрые шаги, хлопнула дверь, и через секунду Кристина ворвалась в комнату. Пытаясь встать с кровати, я почувствовала жуткую боль в ноге и продолжила сидеть.

— Яна! Ура, ты наконец-то приехала! Я так скучала! — услышала я голос Кристины.

— Кристина, только я пока не могу играть, — сказала я. — Вот ногу пробила гвоздём.

— Ого, болит? — спросила Кристина.

— Да, болит, — ответила я. — Но бабушка сказала, что через два дня уже можно будет ходить.

— Ну тогда мы будем рисовать, листать журналы и смотреть телевизор, — предложила Кристина.

— Да, — согласилась я.

— Главное, что мы вместе, — сказала она и обняла меня.

Обычно мы с Кристиной гуляли за домом у бабушки. Там был небольшой сад, а за ним — колодец. Он казался нам загадочным и немного пугающим. Колодец был пустым, и мы с Кристиной всегда его боялись. Однажды Игорь рассказал нам историю о том, что когда-то давно в этом колодце утонул человек. Он говорил, что теперь дух того человека заперт там и может внезапно появиться из колодца, схватить и утащить. Мы были маленькими и впечатлительными, и эта история напугала нас до дрожи.

— Слушай, а давай поиграем в карты, — предложила я Кристине. — Давай, но я не умею, — ответила она, слегка смутившись. — Я тоже не сильно в этом разбираюсь, но я знаю… Точнее, видела, как Катя с Игорем играли. Он всегда побеждал, потому что у него был туз. Так вот, выиграет тот, у кого будет туз, — объяснила я ей. — Да, класс, давай! — обрадовалась Кристина. — И будем по очереди раздавать карты, ну, чтобы честно было.

Мы с Кристиной играли почти полдня. — Мне надоело. Давай порисуем? Вон там, в шкафу под телевизором, лежат краски и кисточки. Достань, пожалуйста, — попросила я Кристину.

Я никогда не любила рисовать, но знала, как Кристина обожает это занятие. Каждый раз, когда я приезжала к бабушке, я просила папу купить мне краски, кисточки и альбомы для рисования.

— Ого, сколько красок! Как круто! — воскликнула Кристина. — Я уже знаю, что нарисую, — сказала она. — Ты, наверное, нарисуешь мою красивую дырявую ногу. Только добавь драмы — как я люблю, — пошутила я.

Кристина всегда была чувствительным человеком. Её душа словно была настроена на волну эмоций: малейшие колебания окружающего мира отзывались в ней яркими переживаниями. Но вместе с тем у неё был и характер — сильный, решительный, не склонный к компромиссам. Она всегда хотела, чтобы всё было здесь и сейчас — и только так, как она хочет.

— Блин, Яна, не буду я рисовать твою ногу. Там ещё и кровь, а я боюсь крови, — ответила Кристина. — Я лучше нарисую себя с плакатом нашей любимой певицы. А ты что будешь рисовать? — Я нарисую, как Игорь падает в колодец, и все счастливы, — засмеялась я.

— Привет, девочки!

Подняв голову, я увидела Катю, свою сестру. Мы редко виделись: я могла навестить бабушку только во время каникул. Раньше Катя жила с нами: с мамой, папой и моим братом. Но ей было непросто ужиться с ними, и она решила переехать к бабушке. Мама разрешила, а папа, который был ей отчимом, как и моему брату, не стал препятствовать, хотя в её жизнь особо не вмешивался.

Но папа был против отношений Кати и Игоря. Он считал, что в 17 лет это может привести к чему-то нехорошему. Но жизнь порой непредсказуема, и события развиваются по-своему.

Она стояла, опершись о дверь. С нашей последней встречи она не изменилась. Всё те же длинные вьющиеся тёмные волосы — густые, чуть растрёпанные, будто она только что пробежалась по ветру. Голубые глаза с россыпью едва заметных золотистых крапинок, нос картошкой и пухлые губы, которые она то и дело покусывала, задумавшись. Невысокая, худая, она двигалась легко и порывисто, то и дело поправляя волосы или теребя одну из фенечек на запястье. На ней были синие джинсы, уже не новые, с небольшой дырочкой на бедре, и белая футболка, немного великоватая, с закатанными рукавами. Фенечки на руке — их она почти никогда не снимала — пестрели всеми оттенками радуги: красные, зелёные, синие, с узорами и без.

Я улыбнулась. Она подошла, чтобы обнять меня.

— Бабушка уже всё рассказала, — начала Катя, улыбаясь и глядя на мою ногу. — Ну, я не удивлена, — добавила она, имея в виду что-то своё.

— Я приехала ещё вчера, а тебя не было дома. Почему? — спросила я.

— Я оставалась на ночёвку у Юли, — ответила сестра.

— А это та самая, которая ворует у тебя косметику? Я думала, ты не будешь с ней больше дружить, — заметила я.

— Яна, может, это не она, — возразила Катя. — Я могла и потерять косметику.

— Ага, конечно, — усмехнулась я. — Пол твоей косметички ты потеряла, а она потом приходит к нам накрашенная твоими тенями. Ты в это веришь?

— Так, Яна, я сама знаю, что мне делать и с кем общаться, — сердито сказала сестра. — Я у тебя ещё совета не спрашивала.

— Мне вообще всё равно, — ответила я. — Это ты дружишь с воровкой, а не я.

Катя посмотрела на меня с упрёком. Но потом сказала:

— Я иду пить чай. Вы со мной?

Я перевела взгляд на Кристину — она была так увлечена своим рисунком, что, наверное, и не слышала, о чём мы говорили.

— Кристина, мы идём пить чай, — обратилась я к ней.

— Да-да, я сейчас, только дорисую, — ответила она.

Я попыталась встать, но не смогла — моя нога ужасно болела. Катя схватила меня за руку.

— Давай я тебе помогу. Держись за мою руку, — сказала она.

Мы медленно двинулись к выходу из комнаты. Каждый шаг отдавался болью, но я старалась не показывать виду, чтобы не тревожить Катю и Кристину.

Мы только сели за стол, и Катя налила нам чай, как раздался голос бабушки:

— Катя, иди, там твоя подруга пришла. Только недолго: сегодня нужно будет обои клеить, — сказала бабушка.

— Так, чай убрали, сейчас будем есть, — объявила бабушка.

В этот момент входная дверь с грохотом захлопнулась, и послышались голоса.

— Катя, я не знаю, о чём она говорит, я этого не делал, — доносился голос Игоря. — Она специально это делает, чтобы мы с тобой расстались.

— Ага, конечно! Ты, Игорь, уходи, я не хочу тебя видеть, — отвечала Катя.

— Я не пойду, я сказал…

Бабушка открыла дверь и вышла из кухни.

— Что происходит? — спросила она.

— Ничего, просто у вашей внучки истерика, — ответил Игорь.

— Уходи, я сказала! — резко закричала Катя, забежала на кухню, а потом тут же убежала в комнату. Она была в слезах.

— Так, Игорь, уходи. Потом придёшь, когда она успокоится, — сказала бабушка.

Бабушка хотела что-то добавить, но Игорь уже ушёл. В доме повисла напряжённая тишина.

— Яна, надо пойти к Кате и успокоить её, — предложила Кристина. Но она плохо знала мою сестру. Когда Катя жила с нами, такие истерики случались каждый день — ей всегда нужно было время, чтобы успокоиться.

— Она сама выйдет, когда будет спокойна и готова к разговору, — ответила я Кристине, царапая дно тарелки с супом ложкой. — И я надеюсь, что это их последняя ссора и они расстанутся. Он просто ужасен.

— Интересно, что случилось? — спросила меня Кристина.

— Думаю, Юлька приложила к этому руку

— Наверное, она хочет не только косметику забрать, но и… этого, как его там…— Игоря, его зовут Игорь, — подсказала бабушка.— Да, почти запомнила, как его зовут, — улыбнулась я

.— Яна, прекрати язвить, — строго сказала мне бабушка. — Он старше тебя: ему двадцать один, а тебе — одиннадцать. И, более того, ты же воспитанная девочка.— О, я придумала: «Игорёк — догоревший уголёк». И красиво, и воспитанно, да? — засмеялась я, и Кристина присоединилась ко мне.В тот вечер мы с Кристиной сели отдохнуть, и в воздухе повисла тишина, наполненная напряжением.— Ты переживаешь за Катю? — спросила меня Кристина.

— Не переживаю, — ответила я. — Просто хочу, чтобы она увидела и поняла: он плохой, он ей не подходит.— Почему ты так думаешь? — удивилась Кристина. — У них же любовь.

А просто так никто никого не любит — может, это судьба.Я вздохнула:— Только от их любви бабушка не может обои поклеить. Сколько стоит этот клей, да и рулоны обоев всё лежат…Кристина на мгновение задумалась и предложила

:— А давай мы поможем, наклеим обои. Одну стену потом уже не получится оставить неоклеенной — надо будет продолжать. Может, тогда они поймут и тоже займутся делом.

— Идея хорошая, только я не могу наступать на ногу, — сказала я, пытаясь скрыть улыбку.— Так ты будешь мазать, а я — клеить, — предложила Кристина. — Только высоко.— Давай просто будем кусочками клеить, — ответила я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.Кристина убежала за ножницами, и через мгновение мы уже принялись за работу.

Мы вырезали прямоугольники из обоев и клеили их на стену. В тот момент мы не представляли, что нас ждёт, когда это всё увидит бабушка.

Мы даже не подозревали, что этот случай станет частью нашей памяти — мы будем вспоминать его с улыбкой много лет спустя.Голос раздался позади нас, и мы вздрогнули.

— Девочки, сейчас Света вас прибьёт! Вы зачем трогали обои? — спросила мама Кристины.Мы обернулись и увидели тётю Свету. Она смотрела на нас с удивлением.— Мама! — заулыбалась Кристина.

— Тётя Света, здравствуйте, — сказала я.Тётя Света была человеком, который не боялся задавать вопросы и искать ответы. У неё всегда была короткая стрижка, подчёркивавшая чёткие черты лица, и чёрные крашеные волосы с едва заметным синим отливом — они блестели при солнечном свете.

Она не была высокого роста, но в ней чувствовалась внутренняя сила и уверенность: осанка оставалась прямой даже после многочасового рабочего дня, а взгляд больших серых глаз умел одновременно успокоить и призвать к порядку. Лёгкая улыбка иногда трогала её губы, но в целом выражение лица оставалось серьёзным, словно она постоянно взвешивала свои слова и поступки.

Мама Кристины работала учителем в местной школе, и у неё всегда была с собой потёртая, но любимая кожаная сумка тёмнокоричневого цвета с потёртыми ручками и застёжкой, которая иногда заедала.

— Мы хотели помочь бабушке Свете, — ответила Кристина маме.И тут я поняла, что мы натворили. Меня бросило в дрожь от страха: я знала, что бабушка не любит, когда без неё чтото делают.

Но было уже поздно.В комнату зашла бабушка, и из её рук выпали яблоки. На лице читалось: «Какой кошмар!»— Ба, я сейчас всё уберу, только не кричи, — сказала я, вставая. Резкая боль пронзила ногу, но я не подала виду. Я шла и старалась не хромать.

Я подошла к обоям, которые мы успели наклеить, и хотела их содрать, но бабушка сказала:— Стой, не трогай. Пускай будет как есть.— Кристина, прощайся с Яной, и мы пойдём домой

, — сказала тётя Света.— Пока, Кристина! — обняла её я. — До завтра!— Пока, до завтра, — ответила она.Я так не любила, когда мы прощались с ней…Я села на кровать, и бабушка присела рядом.

— Ты злишься? — спросила я её.— Немного, — ответила она. — Но что сделано, то сделано.

— Ба, мы просто хотели помочь, — сказала я ей. — Нам казалось, что если мы начнём клеить, то Катя и этот уголёк начнут тебе помогать.

— Послушай, Яна, и запомни на всю жизнь: если человек не просит о помощи, то ему не надо помогать, даже если очень хочется и кажется, что после твоей помощи ему станет легче.

Не надо помогать. А вот если попросит — тогда другое дело, — она погладила меня по голове и сказала готовить ногу для обработки.Бабушка не хотела ругать нас, но мы сами создали себе проблему.

Этот эпизод стал напоминанием о том, что даже самые благие намерения могут привести к нежелательным последствиям.После перевязки мы, как обычно, сидели на кухне. Я пила какао, а бабушка — кофе.

Мы ничего не говорили, просто молчали. Я любила молчать с ней, потому что знала: она и так понимает меня без слов. Бабушка, когда о чёмто думала, всегда смотрела вбок, держа кружку на весу.

На голове у неё была косынка, а любимый халат в цветочек синего цвета придавал её образу уют и тепло. Её присутствие рядом успокаивало.Из комнаты вышла Катя.— Я тоже буду кофе, — сказала она.

— Чайник горячий, где кофе — ты знаешь, — ответила бабушка.Я попыталась разрядить обстановку и с улыбкой сказала:— Я оставила тебе твои любимые печенья.

— Ага, мне сейчас не до твоих печений. Убери их, — грубо ответила

Катя.— Надо отвечать «спасибо», а не «ага», — заметила бабушка.Катя нахмурилась:

— Почему ты злишься на меня?— Я не злюсь. Просто ты должна уже понять, что нужно взрослеть и включать голову, — сказала бабушка холодным голосом.— К чему ты это говоришь? — спросила Катя, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Да к тому, что если ты строишь отношения с людьми, которые тебя не ценят, а потом общаешься с ними как ни в чём не бывало, и при этом относишься к тем, кто ценит тебя и старается ради тебя, как к чемуто ненужному, ничем хорошим это не закончится. Тебе ясно? — спросила бабушка, не сводя с неё строгого взгляда.

Катя опустилась на стул, погружённая в свои мысли. Обычно бабушка была спокойной и рассудительной, но сегодня чтото явно было не так.— Я просто сказала, что не хочу печенья, — произнесла Катя, обращаясь скорее к самой себе, чем к комуто ещё.

Бабушка посмотрела на неё исподлобья и тихо, но твёрдо произнесла:

— Да, Катя, тяжело тебе будет по жизни.С этими словами она встала изза стола и ушла в комнату. Катя осталась одна, пытаясь осмыслить произошедшее. В кухне повисла тяжёлая тишина, и даже тиканье старых часов казалось сейчас особенно громким.

Утро было, как обычно, прекрасным. Бабушка пекла блины на завтрак. Катя пила кофе, и они с бабушкой о чёмто говорили. На их лицах были улыбки.

— Привет всем, — сказала я и села за стол.— Иди умойся, а потом будешь есть, — сказала мне Катя.— Ага, — ответила я с иронией.

Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась.— Ох, Яна, ну ты и любишь поязвить, — сказала она.

— Мне папа всегда говорит, что с людьми надо поступать так, как они с тобой поступают, — ответила я

.— Я была не в настроении, поэтому так тебе вчера ответила, — сказала

Катя.— Так я тоже сегодня без настроения, знаешь ли. Нога всё ещё болит, а ты тут со своим «умойся, а потом кушать», — говорила я, наливая кипяток в кружку

.— Ну ты не могла промолчать, испортила мне утро, — сказала Катя.— Ты ещё от вчерашнего не отошла, так что все претензии к Угольку, — ответила я ей.Бабушка прикрикнула на меня:— Яна!

— Кто такой Уголёк? — спросила Катя с недоумением на лице.Я пошла умываться, оставив вопрос без ответа. На моём лице играла улыбка. Когда я вернулась, Кати уже не было.

— Яна, мама сказала, что вам в школе задали летнее чтение, — сообщила бабушка. — Так вот, с сегодняшнего дня ты должна читать.Мои глаза округлились от удивления.

— Ба, как так? Я хотела отдохнуть этот месяц! И я не брала свои книги, — воскликнула я.

— Мама за тебя всё сделала, — улыбнулась бабушка. — Там в твоём портфеле всё уже подготовлено.

Я посмотрела: книги небольшие, на одну книгу — два дня. Всего пять штук.Я закатила глаза

.— Ладно, сейчас поем и пойду читать, пока Кристина не придёт,

— ответила я.— Да ногу готовь для перевязки, — напомнила бабушка.— Хорошо.Опять эти книги…

В школе — книги: учи, зубри, бейся за оценки. Лето нужно, чтобы отдыхать, а не тратить его на чтение. Но вслух я произнесла:

— Я люблю читать, конечно, но и отдыхать я тоже хочу

.— Яна, быстрее начнёшь — быстрее закончишь, — донёсся голос бабушки из другой комнаты.Я вздохнула и достала книги из портфеля.

Понимая, что отказаться от чтения не получится, я всё равно не могла смириться с тем, что лето началось не так, как я планировала.

Бабушка обработала ногу, и она почти уже не болела — я могла на неё наступать.— Привет, что читаешь? — раздался голос

.— Привет, Кристина! Я даже не слышала, как ты вошла в дом, — заулыбалась я. — Да вот, читаю литературу, которую задали на лето. Наверное, чтобы мы не забыли, как выглядят буквы, а то вдруг за три месяца в приматов превратимся.— Да ладно тебе, ты же любишь читать, — ответила

Кристина.— Да, люблю, только читать то, что я хочу и что мне нравится. Вот тот же самый «Гарри Поттер».— «Гарри Поттер» мне не нравится, — сказала она.Пока мы с Кристиной планировали прогулку в саду и обсуждали предстоящие развлечения, за двором разыгрывалась забавная сцена: там были Катя и Игорь. Хоть их диалог и был нам не слышен, он казался нелепым и наигранным.— Опять этот тут, наверное, просит прощения, — заметила я, пародируя Игоря. — О, моя Катечка, прости меня! Я весь такой классный, а ты такая неклассная, и только я могу сделать тебя счастливой, ведь я просто шикарен!Кристина рассмеялась, прикрывая рот ладонью, чтобы не услышали за домом. В воздухе пахло нагретой травой и мёдом: пчёлы кружились над кустами малины, а от цветов поднимался густой сладкий аромат.

Мы решили собрать в саду цветы, чтобы сделать из них изысканные украшения на голову. Ещё набрали немного ягод — хотели отнести их бабушке и порадовать её. Но, выходя из сада, мы наткнулись на Игоря: он сидел на стуле за домом и курил.

— Вы опять там лазили, Беда? — так он теперь меня называл. — Тебе же говорили: нельзя там быть. Или история с колодцем вас ничему не научила?

Я посмотрела на него с презрением.

— Научила, — ответила я с сарказмом. — Мы просто ходили договариваться с призраком деда, чтобы он затащил тебя к себе в колодец. Вот, видишь, и ягод к столу набрали — чтобы отметить сделку.

Игорь был поражён моими словами, но я не собиралась останавливаться.

— Да что ты, Беда! А ты не думала, что я могу всё рассказать твоим родителям — о том, как ты разговариваешь со взрослыми? — спросил он, пытаясь сохранить серьёзность.

— Говори, — ответила я. — Призрак спросил, как тебя зовут, я сказала, что ты Уголёк. Так что знай об этом.

Мы с Кристиной засмеялись и пошли дальше. По дороге к дому мы встретили Юлю и Катю. При виде Юли я, как обычно, закатила глаза, а она мне улыбнулась.

— Ба, я зайду! — крикнула я, но никто не ответил. Я вышла на улицу.

— Кристина, её нет дома. Пойду у Кати спрошу, — сказала я.

— Хорошо, — ответила Кристина. — Я тут тебя подожду.

Подойдя к углу дома, я услышала разговор.

— Катя, ты же сказала, что не будешь больше курить, — говорил Игорь.

— Да ладно тебе, Игорюня. Что тут такого — курить одну сигарету в день? — отвечала ему Юля.

— Да вот именно! Ты тоже куришь, — сказала Катя.

Я решила вмешаться. Стукнула кулаком по стене дома — и тут Юля резко выглянула из-за угла.

— Янка, что случилось? — спросила меня Юля.

— Ничего. Где бабушка? — спросила я.

— Она ушла к соседке. Сказала, что скоро будет, — ответила мне Катя, не выходя из-за угла.

Я подняла бровь и посмотрела на Юлю.

— Ага, — ответила я Кате и ушла.

— Ну что там? — спросила меня Кристина.

— Да она ушла к соседке. Не знаю зачем, — сказала я.

Я хотела рассказать Кристине, что слышала, но потом подумала: нет смысла. Мне нужно было сначала решить, что делать с этой информацией.

— Ну тогда пойдём ко мне домой, — предложила Кристина.

— Хорошо. Только оставлю ягоды и напишу записку бабушке, что я у тебя.

Всё сделав, я вышла из дома. Кристина ждала меня у дороги. Она жила через три дома от бабушки.

Дорога к её дому была для нас целым огромным миром. Мы представляли, как убегаем от призраков из колодца, искали необычные по форме камни среди щебня, которым была покрыта дорога. Иногда Кристина вдруг застывала, наклонялась и с торжественным видом поднимала какой-нибудь камешек: «Смотри, он как сердце!» — и я тут же соглашалась, хотя видела просто обычный серый обломок.

На улице, где жили бабушка и Кристина, стояло всего четыре дома. Да и сам посёлок был небольшим. Здесь было всё по-своему: школа, детский сад, пара магазинов и пекарня, где всегда вкусно пахло свежей выпечкой. Этот запах будто тянулся по всей улице, смешиваясь с ароматом скошенной травы и тёплых от солнца досок заборов.

Дом Кристины был небольшим, как и бабушкин, но очень уютным. Я обожала приходить к ней в гости: в её доме было всё, что нужно для счастливого детства. На подоконнике стояли игрушечные фигурки, на стене висели наши рисунки, приклеенные скотчем, а на полке выстроились в ряд баночки с разноцветными бусинами — мы собирались когда-нибудь сделать из них браслеты, но всё время отвлекались на что-то новое.

А её двор напоминал мне место для лесных эльфов — много деревьев, кустов, цветов. Под одним из деревьев стоял большой стол, за которым мы летом и весной завтракали или ужинали. По утрам на его деревянной поверхности собирались капли росы, и нам казалось, что это эльфы оставили свои следы.

Мы были детьми, полными фантазии и любопытства. И находили радость в простых вещах: в играх на улице, в общении друг с другом, в исследовании окружающего мира.

— Смотри, что мама купила, — сказала мне Кристина.

— Ого, что это? — спросила я.

— Это видеокамера. Теперь мы можем снимать всё, что делаем.

— Класс! И что мы будем снимать? — спросила я.

— Конечно, наши танцы, — улыбнулась Кристина.

— Только надо сначала выбрать музыку, придумать движения, а потом уже снимать, а то будем кто в лес, кто по дрова, — предложила я.

Кристина всегда любила много фотографироваться и снимать. Мы устраивали показы мод и репетировали танцы, но не всегда могли сразу договориться о том, какая музыка подойдёт лучше и какие движения будут смотреться гармонично. Кристина стремилась к быстрым результатам и хотела охватить сразу всё, в то время как я понимала важность тщательной проработки каждого элемента. Но в конце концов мы всегда приходили к какомуто общему решению. Например, в тот раз мы сошлись на том, чтобы сначала снять «серьёзный» вариант танца — с продуманными движениями, а потом ещё один, «безумный», где можно просто кружиться и хохотать, не думая о ритме. И именно этот второй вариант потом казался нам самым удачным, потому что в нём было столько нашего настоящего детского счастья.Месяц лета пролетел незаметно. Книги я прочитала быстро, но почти ничего из них не запомнила. Лишь одно произведение врезалось в память и осталось любимым на долгие годы — «Вечера на хуторе близ Диканьки».— Яна, собирайся, скоро родители приедут, — сказала мне бабушка.Я соскучилась по маме и папе, но уезжать не хотела. Утро казалось особенно грустным.— Не расстраивайся, ты через месяц снова ко мне приедешь, — обняла меня бабушка.— Да, у Кристины день рождения будет… Но я не хочу уезжать, — проговорила я, опустив голову.— Почему время так быстро идёт? Я только приехала — и уже обратно.— С каждым годом время будет бежать всё быстрее, — тихо ответила бабушка.Я подошла к зеркалу, чтобы собраться к приезду родителей, и окинула себя внимательным взглядом, будто пыталась уловить те самые неуловимые перемены. За последний месяц почти ничего не изменилось: всё те же длинные, белоснежные, словно снег, волосы — они спускались почти до талии, и изпод пышных прядей едва виднелись кончики ушей. Лицо оставалось худощавым, с чёткими овальными очертаниями и изящными чертами. Светлозелёные глаза, на солнце становившиеся почти серыми, выделялись на фоне бледной кожи. Длинные густые ресницы…«И даже не выросла, — подумала я с обидой. — Ну вот, совсем!»Открыв шкаф, я окинула взглядом вещи, собранные для меня мамой. Среди них было платье — золотистое, с белыми цветами и белым воротником с рюшами. Я не любила платья. В моём представлении они были неудобными: в них нельзя ни присесть, ни побегать — всё время задиралось. Это было совсем не то, что нужно для активной жизни. Куда больше мне нравились шорты или джинсы — в такой одежде я чувствовала себя свободно и могла двигаться как угодно.«Ну что ж, придётся надеть тебя, — мысленно вздохнула я. — А то знаю маму: И кому я покупаю эти платья? Она вечно забывает, что у нас Яна — пацанка. Но имей уважение, переоденься и приведи волосы в порядок».Поправляя волосы, я тяжело вздохнула.— Хочешь, я тебе помогу? — спросила Катя.Хоть я и была на неё обижена, понимала: сама не справлюсь.— Хорошо, — ответила я.Она начала расчёсывать мне волосы и заговорила:— Ты не дуйся на меня. Просто когда мне больно, я обижаю всех вокруг. Такой уж я человек.Я посмотрела на неё в отражении зеркала. На мгновение мне показалось, что с ней чтото не так, но я не могла понять, что именно.— Кать, я не дуюсь. Просто бабушка права: не с теми ты тратишь своё время. Одна — воровка, а другой… Хотя неважно. Спасибо за причёску.Я встала и хотела уйти, но вдруг повернулась к Кате:— Тебе уже семнадцать. Неужели ты хочешь прожить жизнь здесь, в этой деревне, рядом с ним? Он правда этого стоит?Катя усмехнулась с сарказмом:— Иногда мне кажется, что тебе лет тридцать. Откуда у маленькой девочки такие взрослые мысли?— Это не я умная. Это ты глупая, — ответила я спокойно.Выйдя из дома, я увидела Игоря: он сидел на скамейке у нашего крыльца. Я хотела пройти мимо, не останавливаясь, но он окликнул меня.— Беда, скажи, почему ты так плохо ко мне относишься? Я же тебе ничего не сделал. А если бы ты не огрызалась со мной, то мы с тобой дружили бы, и я бы покупал тебе всякие вкусняшки, — сказал он, улыбаясь.Я повернулась и ответила:— Ты, Игорь, бестолковый. Как Катя с тобой начала общаться — у неё появились проблемы с учёбой, через день плачет изза тебя, а ещё и курить начала. Так ответь, какой толк от тебя? Ты думаешь, купил семечки, сел с ней на лавочку, рассказал ей, как через пару лет вы будете жить в своём доме — и всё? А в каком доме, скажи? Ты не работаешь, живёшь у своих родителей. Ты ненадёжный.

Он засмеялся:— Это ты говоришь словами своего отца.— Нет, я говорю своими словами, — ответила я ему.— Беда, откуда ты можешь знать о надёжности? — спросил он меня.— У меня есть папа, который с пятнадцати лет работает. В восемнадцать он уже жил один и работал, имея только школьное образование. И сейчас он работает — я почти его не вижу, потому что он один обеспечивает нас троих. А ты, Уголёк, что делаешь? Приносишь семечки и сигареты, — сказала я ему.Он немного наклонился ко мне, не вставая со стула, и произнёс:— Скоро вы примете меня, и с этого момента я не буду работать ни одного дня.Я хотела ему ответить, но услышала голос отца, заулыбалась и побежала к нему.У папы были светлые волосы — почти пшеничного оттенка — и такие же светлоголубые глаза, в которых то и дело вспыхивали озорные искорки. Его густые, слегка изогнутые брови придавали лицу особую выразительность, а когда он задумывался, между ними появлялась небольшая вертикальная морщинка. Худое овальное лицо с небольшими морщинами вокруг глаз выглядело живым и проницательным; эти морщинки, похожие на лучи, расходились от внешних уголков глаз и становились заметнее, когда он улыбался. Он предпочитал короткую причёску, которая подчёркивала его индивидуальность, — волосы аккуратно лежали, слегка зачёсанные набок. Прямой нос с лёгкой горбинкой и твёрдая линия подбородка добавляли облику решительности, а на левой щеке виднелся едва заметный шрам — след давнего детского приключения.На нём была его любимая красная майка и синие штаны. В этом наряде он всегда выглядел привычно и поособенному. От него всегда исходил запах металла — возможно, это было связано с его работой.— Привет, доченька, — обнял он меня. — Как дела? Как твоя нога, покажи?— Да всё хорошо, и нога тоже нормально, — ответила я.— Здравствуйте, дядя Саша, — сказал Игорь.— Здравствуй, — ответил отец.— Вот хочу вам пожаловаться на Яну, — произнёс Игорь.Моя бровь поднялась, а на лице отразилось презрение.— Я слушаю, — сказал папа ему в ответ.— Не слушает никого, ходит в места, в которые нельзя ходить, хамит взрослым, — рассказал он.Папа взял меня за руку и сказал:— Я знаю свою дочь. Она просто так не хамит, а особенно взрослым, значит, ты заслужил.Папа посмотрел на меня, я улыбалась. Я знала, что папа никогда не примет другую сторону — он всегда будет меня защищать.На лице Игоря отразились удивление и презрение одновременно.— Пойдём, там тебя мама ждёт, — сказал мне папа.

Я забежала в дом. У окна стояли мама и бабушка — они о чёмто тихо переговаривались.

Мама была высокой и худой женщиной с яркой, запоминающейся внешностью. Тёмные коротко постриженные волосы с лёгкими золотистыми бликами аккуратно обрамляли чёткий контур головы.

Маленькая форма носа с тонкой переносицей придавала лицу изысканность, подчёркивая аристократичность черт. Острые скулы и небольшие губы с чётко прорисованной линией создавали образ одновременно строгий и притягательный.

Взгляд голубых глаз — глубокий и внимательный — светился живостью и умом. В нём читались и решительность, и доброта.

А когда мама улыбалась, вокруг глаз собирались тонкие лучики морщин — они делали её моложе и теплее.Она любила яркие платья, которые подчёркивали её индивидуальность и стиль. Даже когда болела, на её лице всегда можно было увидеть следы аккуратного макияжа.

Это была женщина, которая не боялась выражать свою индивидуальность и неизменно следила за своим внешним видом.

— Мама, привет! — подбежала я к ней.

— Привет, Яна! — мама крепко обняла меня.

— Ну что за причёска у такой красивой девочки? — спросила она, улыбаясь.— Это Катя мне сделала, — ответила я

.— Да, красивый хвост, — снова заулыбалась мама.— Кстати, а где Катя? — обратилась она к бабушке.

— У себя в комнате, переодевается. Сейчас придёт, — ответила бабушка.В этот момент в разговор вмешался папа:— А этот тут часто бывает? — спросил он у бабушки.

— Да. Только не начинай мораль читать, и без тебя тошно, — резко ответила бабушка.У них всегда были натянутые отношения: бабушка не любила папу, и это чувствовалось в каждом её слове.

— Ладно, Лен, я тебя в машине подожду, — буркнул отец и, не дожидаясь ответа, вышел из дома. Он направился к машине, чеканя шаг.Я молчала, и внутри всё сжималось от обиды — мне было жаль папу, хоть я и не могла понять, почему между взрослыми столько холода.

— Ба, ну зачем ты его обидела? Он же ничего не сделал, — не выдержала я.— Не знаю, Ян, не знаю… — тихо ответила бабушка, опустив глаза.Тут из комнаты вышла Катя. Она холодно поздоровалась с мамой — коротко кивнула, будто делала одолжение

.— Я пошла гулять, — сказала она бабушке. Потом посмотрела на меня: — Пока. До августа.

— Пока, — тихо ответила я.Я краем глаза заметила, как дрогнули мамины губы — ей было неприятно от такой холодности. Не выдержав, я выскользнула из дома и догнала Катю уже у самой калитки.

— Катя, маме обидно! Ты не видишь, что она для тебя делает? Почему ты так с ней?— Яна, иди в дом. Это взрослые дела.

— Ты стала считать себя взрослой, когда начала курить за домом? — вырвалось у меня.— Ты вообще уже! Я не курю, — огрызнулась

Катя.И тут я поняла, что нас слышит папа: он стоял у машины и смотрел в нашу сторону.

— Иди домой вместе со мной. Попей чай с нами. Мама не видела тебя уже давно. Ну включи хоть немного совести: когда тебе нужны новые вещи, ты вспоминаешь о маме, а в остальное время будто её и нет…

Катя метнула на меня злой взгляд.— Я не хочу и не буду пить чай ни с ней, ни с тобой. Тебе ясно? Маленькая дура!

— Только вот в чём проблема, Катя: дура здесь только ты, — бросила я и, развернувшись, ушла.Я услышала папин голос. Обернулась. Он вышел из машины и направился в мою сторону.

Его взгляд был устремлён на меня, но в нём не было обычного приветствия.Я поняла: причина — мои недавние слова о Кате. «Наверное, это изза того, что я сказала, будто Катя курит», — думала я про себя. Если бы знала, что он будет рядом, ни за что не стала бы произносить этих слов. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.

— Ты всё слышала, да? — спросила я, опустив голову и глядя на землю. Эмоции понемногу утихали, и я всё отчётливее осознавала, что наговорила лишнего.— А ты и правда дерзишь, — улыбаясь, сказал папа.— Да она просто не понимает! — выпалила я на эмоциях.

— И этот «Уголёк» меня ужасно раздражает!— «Уголёк»? — переспросил папа, всё ещё улыбаясь. — Это ты так Игоря называешь?

— Да, — ответила я. — С тех пор как она начала с ним встречаться, у неё одни проблемы. Вечно в дурном настроении, всем недовольна, плачет чуть ли не каждый день. Она не видит, что просто губит себя.— Яна, ну сестра твоя не безнадёжна, просто наивная, — спокойно сказал папа. — Придёт время — она всё поймёт. Это будет её путь. А сейчас, пытаясь её в чёмто убедить, вы только тратите силы. Нельзя заставить другого человека думать так, как ты.— Да, но он сегодня мне сказал… — продолжила я, глядя на отца.— И что же он сказал? — спросил папа.— Что скоро нам придётся его принять, и после этого он не будет работать ни дня в своей жизни, — ответила я.В глазах отца промелькнула тень задумчивости. Взгляд стал серьёзным и сосредоточенным. Я хорошо знала: такие моменты предвещают его твёрдое решение.— Даже так… Ну хорошо, — произнёс папа после короткой паузы. — Послушай, постарайся поменьше с ним общаться, ладно? А если сестра чтото тебе скажет или сделает — сразу звони мне и всё рассказывай. Поняла?— Да, пап, — тихо ответила я.— Ну и молодец, — мягко сказал он.

Я подумала о Кристине. Она чтото задерживалась: обещала проводить меня, а теперь, видимо, забыла или чтото помешало. Я размышляла об этом про себя, пока не заметила, что отец уже ушёл в сторону машины.Мне хотелось позвать его обратно в дом, но я понимала, что это бесполезно. Гордость не позволит ему вернуться, да и я бы не пошла после того, что было сказано.Зайдя во двор, я остановилась и засмотрелась. Как же красиво! Солнечный свет мягко ложился на клумбы, а в воздухе витал тонкий сладковатый аромат цветов. Бабушка любила возиться в земле, высаживать цветы. Особенно она любила пионы — они были почти везде. Пышные кусты с тяжёлыми многослойными бутонами поражали разнообразием оттенков: от нежнорозового, почти перламутрового, до глубоких пунцовых тонов. Их шёлковые лепестки слегка колыхались от лёгкого ветерка.Ещё бабушка любила белые розы: изящные бутоны с идеально ровными лепестками сияли, словно фарфоровые, выделяясь на фоне сочной зелени. И тюльпаны — стройные, горделивые — выстроились ровными рядами вдоль дорожки: алые, как пламя, солнечножёлтые и чисто белые, будто вырезанные из воска.Дорожка к дому была выложена из небольших камней — неровных и шероховатых на ощупь, но удобных для ходьбы. Почти всегда изпод них проглядывала сочная трава, упрямо пробивающаяся на свет. Она росла пучками между камнями, создавая причудливый узор.Слева от дома, там, где благоухали яркие цветы, стояла раскидистая яблоня. Её густая крона давала прохладную тень в жаркий день, а в августе ветви сгибались под тяжестью румяных плодов. Позади неё, за аккуратно выстроенным деревянным заборчиком, был небольшой огород: грядки с зеленью, кустики томатов и несколько рядов картофеля. У самого края огорода, возле старой бочки с дождевой водой, цвели настурции, добавляя ярких оранжевых пятен в эту сельскую картину.Сбоку от дома, ближе к саду из деревьев, отбрасывавших густую зелёную тень, стоял большой стол и две лавки. Их потемневшие от непогоды доски помнили десятки летних вечеров. Весной и летом мы за этим столом всегда ужинали: в воздухе витал аромат свежескошенной травы, на скатерти по утрам блестели капли росы, а по вечерам вокруг лампы кружились мотыльки, и слышно было, как в саду перекликаются сверчки.Я вспоминала, как бабушка с любовью ухаживала за каждым цветком, как тщательно следила за порядком в саду. И в этом спокойном уголке, окружённом цветами и деревьями, я чувствовала себя защищённой и умиротворённой.Кристина так и не пришла, но я решила написать ей записку, чтобы бабушка передала её.«Пишу тебе эту записку, потому что я уезжаю — совсем ненадолго, обещаю! Всего на три недели. Мама говорит, что мы вернёмся как раз к твоему дню рождения — представляешь, как здорово?Я совсем не обижаюсь, что ты не смогла прийти меня проводить. Я знаю, что у тебя были важные дела. А ещё у меня есть для тебя сюрприз! Я уже придумала твой подарок на день рождения, и он будет очень особенным. Пока не скажу, что это, — пусть будет секрет. Но обещаю: тебе точно понравится!Мне будет немного грустно без тебя. А когда вернусь, мы обязательно устроим наш фирменный день. Очень жду, когда мы снова увидимся!До встречи, моя лучшая подруга!»Бабушка подошла ко мне, и я попросила её передать записку Кристине, когда та придёт.— Хорошо, — ответила бабушка с улыбкой.— Ты всё собрала? — спросила меня мама.— Да, — ответила я.Внутри меня боролось желание уговорить маму, чтобы я осталась, но в то же время я понимала, что дома меня ждут друзья, а ещё я наконецто увижу Вику. Как же было бы хорошо, если бы все мои близкие люди жили в одном месте…— Яна, ну чего ты стоишь посреди двора? Хватит летать в облаках! — крикнула мне мама.— Я уже бегу, — ответила я ей.Бабушка стояла около машины.— Ну что, до встречи, — сказала она.— Ага, ба, — заулыбалась я.Она обняла меня. Внутри заскребли кошки — я знала, что вернусь, но было так тяжело уезжать.— Пока, ба, — сказала я ей.Родители и я сели в машину и уехали.

Я любила ездить на машине: смотреть в окно на пробегающие мимо дома, людей, деревья, поля. В голове роилось столько мыслей сразу! Папа включал музыку, мама чтото говорила на фоне. Иногда я так сильно погружалась в себя, что не слышала ни музыки, ни голосов родителей — только думала и запоминала пейзажи.— Ян, — обратился ко мне отец.— Да, пап, — ответила я, не поворачиваясь в его сторону.— Не грусти. Там тебя тоже ждут, например, Вика, — сказал папа, пытаясь поднять мне настроение.— Да, я тоже жду встречи с ней, — пробормотала я себе под нос, всё ещё во власти своих мыслей.— А ещё, — добавила мама, — Люда приехала.Я резко оторвалась от окна.— Что? — переспросила я, удивлённая новостью. — Она приехала? Когда? Я ещё успею её увидеть? — с улыбкой спросила я у мамы.— Да, — ответила она.Я задумалась: как давно не видела Люду… Наверное, с Нового года. Интересно, она изменилась? И, наверное, чтото мне принесла… Я ловила себя на том, что сердце наполняется радостью в предвкушении встречи.У нас была машина, окрашенная в необычный для тех времён цвет. Салон был серым — эта сдержанная простота придавала автомобилю особый шарм. В машине всегда играло радио, и магнитофон становился центром наших семейных поездок. У отца был специфический вкус в музыке, который не всегда совпадал с моими предпочтениями. Я часто просила сделать потише, и мама была этому очень рада.На зеркале висел скорпион. Отец не верил в подобные талисманы, но мама настояла, чтобы этот символ всегда был с нами в дороге. Она считала, что даже такие мелочи могут приносить удачу и защищать от неприятностей.Машина только остановилась у двора, а я уже бежала в дом, зная, что там меня ждёт сестра. Сердце колотилось гдето у горла, будто я боялась, что этот момент окажется сном.Я резко распахнула дверь — и время будто остановилось. На фоне косых закатных лучей стояла Люда. Короткие светлые, словно снег, волосы чуть растрепались от ветра и обрамляли её круглое, такое родное лицо. Когда она улыбнулась, на щеках появились знакомые ямочки. Зелёные, как весенняя трава, глаза смотрели на меня с тем самым лукавым прищуром, который я так любила.Она присела на диван лёгким, привычным движением — будто всё здесь было ей родным. На ней было серое платье без рукавов: простое, но элегантное, с мелким геометрическим узором и оборкой по подолу.— Люда! — закричала я, распахивая дверь.— Привет! — она тут же обняла меня, и я почувствовала знакомый запах ванили. — Как же я рада тебя видеть!— Ты приехала! — я не могла сдержать эмоций, пальцы слегка дрожали. — Почему так долго? Тебя не было так долго…— Работа, Яна, ты же знаешь, — высвобождаясь из объятий, она улыбнулась. — Но теперь я взяла отпуск — целый месяц!— Ого, целый месяц! — удивилась я. — Это круто!Люда присела рядом и тихо добавила:— Да, теперь я смогу посвятить этот месяц нашему общению.В тот момент напряжение последних дней стало спадать, растворяясь в тепле её присутствия. Будто стоило ей появиться, и весь мир снова стал правильным.— Привет, — раздался голос отца позади них.— Привет, — улыбаясь, ответила Люда папе.Папа рассказывал, что, когда Люда родилась, его брат почти каждый день приходил в гости. Девочка выросла у него на руках. А потом, когда появилась я, Люда не покидала наш дом: помогала маме со мной, пока та возилась с Катей и Владом.— Люда, ты уже всё убрала? — спросила мама, войдя в комнату.— Да, — ответила Люда. — Влад сказал, что ушёл к Данилу.— Ну понятно, — сказала мама.«Пойду вещи разберу, а то скоро Ви придёт», — сказала я маме и ушла в комнату.В детстве наш дом был для меня настоящим миром, полным радости и беззаботности. У нас был огромный двор, где можно было разгуляться.Я очень любила свой дом. Мы жили в месте, где время словно замедляло свой бег, позволяя наслаждаться каждым мгновением.

Качели, которые смастерил мой папа, стояли в самом центре двора. Рядом была небольшая песочница, где мы с друзьями проводили часы, строя замки и создавая целые миры из песка. Беседка служила нашим укрытием от солнца и местом для отдыха. Особенно я любила вечера, когда мы с друзьями разжигали костёр. Папа сделал специальное сооружение, чтобы огонь был под контролем и не выходил за пределы безопасного пространства. В этих кострах было что-то волшебное и таинственное.Сам дом был небольшой — четыре комнаты да небольшая кухня, где мы почти никогда не собирались вместе: не было заведено. Стены в доме были выкрашены в приглушённый бежевый цвет.

Папа поздно приходил домой и ужинал один на кухне. Там стоял деревянный стол с потёртой поверхностью: на нём ещё виднелись следы от горячих кастрюль, несмотря на подставленные картонки.

Над столом висела светлая люстра; когда она горела, свет получался тёплым, но какимто усталым. Несколько стульев с тканевой обивкой, на подоконнике теснились горшки с геранью — мамина слабость. Их листья чуть блестели от регулярной протирки.

Мама любила ужинать в тишине, чаще всего унося тарелку в гостиную. Там, у окна, стояло её любимое кресло с высокой спинкой и вязаной накидкой, которую она сама когдато связала. Рядом — торшер с кремовым абажуром и низкий журнальный столик, заваленный книгами и журналами. На стене над диваном висели семейные фотографии в простых деревянных рамках: мы ещё маленькие, с надутыми щёчками и смешными причёсками.

А мы с Владом обычно ужинали молча на той же кухне, что для меня было настоящей пыткой — ведь я такая болтушка! Брат сидел напротив, уткнувшись в тарелку, а я то и дело ловила его раздражённый взгляд. Иногда я замечала, как он постукивает пальцами по краю стола или нервно поправляет салфетку, лежащую рядом с тарелкой. В такие минуты я смотрела в окно: за стеклом покачивались ветви старой яблони, отбрасывая дрожащие тени на занавеску с выцветшим цветочным узором. И мне казалось, что даже дом вокруг нас словно затаил дыхание, ожидая, когда закончится это неловкое молчание.

Выходя из комнаты, я встретила Влада. Мои глаза резко расширились — вот такое изменение! — воскликнула я.

— Да заткнись ты! — ответил он мне в ответ и убежал в комнату.

Я пошла за ним.

— Эй, ты в курсе, что мама тебя прибьёт за такую причёску? — сказала я, стоя в дверях.

— И что? — ответил он мне.

— Ты зачем подстригся налысо? У тебя была нормальная причёска, теперь ты похож на бездомного, — сказала я ему.

— Да тебе-то что, свали отсюда, — ответил он.

Влад всегда был вспыльчив — внезапные вспышки гнева накатывали на него, как штормовая волна, хотя он отчаянно пытался их сдерживать. Для него мнение окружающих имело колоссальное значение: он боялся осуждения настолько, что выстроил вокруг себя целый ритуал безупречности. Влад ухаживал за собой с маниакальной тщательностью..Идеальные светлые волосы, уложенные с нарочитой небрежностью, на деле требовали получаса перед зеркалом каждое утро. Голубые глаза, обычно холодные и оценивающие, в моменты ярости становились почти стальными. Высокий и подтянутый, с тощим спортивным телом, он следил не только за формой, но и за манерами: правильная осанка, сдержанные жесты, выверенная интонация — всё это было частью его защиты от мира, который, как ему казалось, только и ждал момента, чтобы его раскритиковать. Для 15 летного подростка это чересчур, так любить себя .

— Нет, хочу знать, почему, ты это сделал с собой, зная тебя, только под угрозой смерти ты расстался со своими волосами? Что же случилось? — с улыбкой спросила я, пытаясь разгадать загадку, скрытую за его поступком.

Он лишь рассмеялся в ответ:

— Да что ты такая прилипала, я же сказал: уйди, не до тебя, иди вон в песке поиграй, в куличики. Интересно, когда у тебя это пройдёт, до двадцати будешь играть?

В её мыслях рождался сарказм, я понимала, что любой ответ только раззадорит его, а меня выведет на эмоции. И я решила отступить, сохранив спокойствие.

— Маам, иди сюда, Влад что-то хочет тебе сказать, — я улыбнулась,

— Я тебе это припомню, — со злостью ответил он.

— Ох, я не сомневаюсь, но пока я понаблюдаю, как мама тебя «разносит».

Мама стояла в проходе, её лицо выражало удивление и гнев. Она не понимала, что произошло, и от этого ей было ещё более тревожно.

Брат объяснял, что это был спор с мальчишками, и он проиграл. Из-за этого его голова теперь без волос. На его лице читался стыд.

— Да что, мам, — пытался оправдаться он, — это был просто спор, я не думал, что всё так обернётся.

— Я даже не буду спрашивать, что за спор и зачем тебе понадобилось на это соглашаться, — разочарованно сказала мама, — твоё решение — твои последствия.

Люда, подошла к брату и попыталась поддержать его:

— Всё будет хорошо, волосы не зубы — вырастут, и тебе так даже идёт, стал брутальный.

Она улыбнулась и ушла вслед за мамой.

Я скривила лицо. Думала, будет веселее, но ничего не поделаешь. Заулыбалась и ушла вслед за мамой .

Стук в дверь .

Я открою , сказал я маме заведомо зная , что там стоит моя Ви.

— Привет, — заулыбалась я.

— Привет, — ответила Вика.

— Заходи, мы тут чай пьём,

— Ого, и даже твоя мама с нами будет? — удивилась Вика.

— Да, Люда приехала в гости, а ты знаешь, когда кто-то в гостях, мама всегда на кухне.

Вика почти не изменилась за месяц, пока я была у бабушки. Всё те же чёрные густые, длинные волосы, ниспадающие мягкими волнами до плеч, карие глаза с тёплым, красивые пухлые губы, тронутые естественным розоватым оттенком, и курносый нос, придававший лицу игривое, чуть детское выражение. Она была невысокого роста, но держалась так прямо и уверенно, что казалась чуть выше. Кожа у Вики была светлая, с лёгким румянцем на щеках, а на солнце в чёрных волосах проглядывали тёмно‑каштановые блики.

Когда Вика вошла на кухню, она поздоровалась со всеми, кто там находился. Мама пригласила её к столу.

— Кстати, тут такое произошло с Владом, — сказала я, обращаясь к Вике.

Она немного покраснела. Я знала, что мой брат ей нравится, но никогда не говорила на эту тему, так как понимала, что ей это будет неприятно. Да она, как и я, не признавалась в этом вслух.

Характер Вики во многом напоминал мой: она, как и я, привыкла всё тщательно продумывать и никогда не действовала поспешно, пока не взвесит все «за» и «против». Логика служила ей главным оружием. Однако между нами было важное отличие: Вики отличалась большей спокойностью и умела держать эмоции под контролем — в отличие от меня, которой так и не удалось этому научиться.

Представь, он побрился налысо, — говорила я ей, кушая торт при этом.

У Вики глаза стали широкими от удивления.— Ого, он бы никогда с ними не расстался! — сказала Вика.

— Да, спор проиграл с ребятами, — ответила я.

Вика заулыбалась:— Ну, до школы вырастет.

— Один плюс есть: теперь ванная по утрам будет свободна, а не как всегда — по часу с этими волосами у зеркала, — сказала я.

Я, мама, Вика и Люда — сидели и разговаривали обо всём и ни о чём одновременно. Я смотрела на них и думала, как же редко так бывает… Вот бы бабушку и Кристину сюда — тогда точно всё было бы идеально.

Ну все можем пойти ко мне в комнату? спросила я у Ви .

Хотя на улице , было лето и вечерело, и можно было посидеть на лавочке с другими ребятами. но я хорошо знала, что Ви отчаянно хочет увидеть Влада: она не видела его целый месяц, и это ожидание томило её, а наши комнаты напротив друг друга, и она сможет его увидеть .

Да, ответила Вика удивленно.

Комната , брата была открытая как , я и думала .

Я, не глядя в сторону его комнаты и старательно не обращая внимания на Ви, которая застыла у стены с опущенными глазами.

— Влад, поздоровайся с Ви. сказала я

— Привет, Вика, — произнёс мой брат, глядя на неё долгим, внимательным взглядом. Он заметил, как она слегка улыбнулась в ответ, чуть склонила голову набок и поправила прядь волос — едва заметные жесты, которые говорили больше слов. Он занял, что ей нравится его компания, и это понимание, словно искра, вспыхнуло внутри, согревая его самооценку.

«Классная причёска, тебе очень идёт», — тихо сказала она, чуть склонив голову набок. Смотря на него, она невольно улыбнулась, и в её глазах, сияющих мягким тёплым светом, читалась неподдельная нежность. Влюблённые глаза лучились таким искренним восхищением, что на мгновение вокруг будто стало светлее.

«Конечно, классная — ему на голову рыбу положи, он для тебя будет просто очаровашкой, — подумала я про себя, невольно скривив губы в усмешке.

Они продолжали говорить, а я не стала мешать. Их голоса ушли вдаль, затихли, будто кто‑то убавил звук. В голове тут же всплыла мысль: «Интересно, Кристина уже прочитала мою записку? Да, точно прочитала!» Представляю, как она сейчас сидит, крутит записку в руках, хмурится и думает: «Что же она мне подарит?» С её фантазией она уже, наверное, напридумывала целую коллекцию вариантов А бабушка? Наверняка в огороде. Вижу её прямо сейчас: в косынке, с тяпкой в руках, она наклоняется то к одной грядке, то к другой. А Катя… Ну, Катя, как всегда, с угольком , слушает его байки , про шикарную жизнь , которая за пределы его фантазий и не выйдет.

Яна, Яна, ты с нами? — спросила меня Ви.— А, да, я тут, просто задумалась. Ну что будем делать? — спросила я Вику.— Не знаю… Может, на улицу? Там уже наши папы приехали, наверное, чтото вкусное привезли, — сказала мне Ви.Ну, тогда идём. Я взяла её под руку, и мы вышли из дома.Выйдя на улицу, мы увидели, что родители уже сидят в беседке: папа, отец Вики и Люда. Они, заметив нас, почемуто резко замолчали. Мы с Ви переглянулись и поняли, что к ним нам идти не стоит.У меня с Викой и Кристиной была особенная, почти необъяснимая связь: мы могли ничего не говорить, но понимали друг друга с полувзгляда, с едва заметного движения бровей. Казалось, между нами существовала невидимая нить — настолько тонко мы чувствовали настроение и мысли друг друга.При этом Кристина и Вика никогда не были знакомы — словно две вселенные, которые никогда не пересекаются, но обе притягивают меня своей неповторимой силой. Они так кардинально отличались друг от друга, что порой мне казалось, будто я дружу с двумя сторонами одной медали, каждая из которых отражает совершенно разный свет.Кристина — яркая, быстрая, громкая, весёлая. Она была похожа на фейерверк: врывалась в день без предупреждения и раскрашивала его всеми цветами радуги. Её фантазия — невероятный поток энергии. С ней мы постоянно попадали во всякие передряги, а потом, конечно, получали вместе — от родителей.А Вика — совсем другая: размеренная, спокойная, даже гдето хладнокровная. Эмоции точно не были её стихией: она не кричала, не возмущалась, не металась в панике. Вместо этого — холодный расчёт и железная логика. Все шаги у неё были просчитаны наперёд: она составляла планы на месяц, на год, на пять лет. Ещё в школе знала, кем станет, какую профессию выберет, в каком университете будет учиться. В её мире не было места спонтанности — только порядок, дисциплина и чёткое видение будущего.И что удивительно — с каждой из них у меня было много общего, но совершенно разного.