Read the book: «Идеальный член общества, или Записки с передовой»

33

У нас с тобой в алфавите тридцать три буквы. Не больше, не меньше. Тридцать три свинцовых литеры в наборной кассе – бери любую, ставь в строку, зажимай в верстатке. Какие наберёшь, те и отпечатаются. В судьбе или на бумаге – не важно.

Одни набирают: «Люблю тебя, скучаю». Три слова. Одиннадцать букв. Мягкие, тёплые, как хлеб из печки.

Другие выкладывают: «Прошу привлечь к ответственности гражданина N по факту…» Безжизненный канцелярит.

Третьи набирают одно и то же месяцами: «Жду». Снова. И снова. И снова. Одно слово. Три буквы. В нём «Ж» жужжит, как шмель, «Д» стоит уверенно, как дом, «У» – удивляется, что ты так долго не идёшь.

Тридцать три буквы.

И бесконечное количество миров, которые можно из них построить. Или разрушить.

Я не святая. Я тоже складывала буквы в слова, от которых людям было больно. Врала. Уходила. Молчала, когда надо было говорить. Говорила, когда надо было молчать.

Но сейчас я пишу эти заметки. Они выросли из нашего секстинга. Мы писали друг другу, пока в твоём блиндаже была связь. Слова заменяли пальцы. Предложения – язык. Абзацы – движения бёдер. Длинное тире – дыхание.

А потом связь прервалась.

И в моём горле застряли тысячи слов. На кончиках пальцев – тысячи ненабранных символов. Они зависли, как пассажиры на перроне, когда поезд объявили, а он не пришёл: не выплюнуть, не проглотить.

Но рельсы не разобраны, табло ещё не погасло. И касса открыта.

P.S. Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Автор не имела в виду никого конкретного, за исключением тех, кого имела.

Войдите, открыто!

Когда вечером в дверь постучали, я удивилась – курьеры всегда звонят в домофон, да и не заказывала я ничего.

Тем более военную полицию.

Но она пришла. Она всегда приходит без приглашения.

Стучали тяжело, уверенно. Так стучат люди, у которых есть право стучать. Не просьба – приказ, замаскированный под вежливость. Собака, которую мы ещё не купили, не залаяла, потому что её не было. Была только я, мои испуганные дети и этот стук, от которого вибрировала дверная коробка.

Вопреки своему обычаю жить нараспашку, я посмотрела в глазок и спросила: «Кто?»

– Военная полиция, откройте, – и назвали твоё имя.

Полное, красивое, симметричное и зеркально отражённое от моего. Мы шутили с тобой, что наши отцы не долго думали, как нас назвать. И что мы тоже не будем долго думать: дочку назовём Леркой, а сына – Женькой. Лерка и Женька.

– Откройте! – вернул меня в реальность голос по ту сторону двери.

Я не открывала. Вместо этого позвонила тебе, и твой ровный глубокий голос меня успокоил и запутал одновременно. Чтобы хоть немного распутаться, я догадалась позвонить адвокату. Получила телефон дежурного прокурора и инструкцию: хочешь – открывай, не хочешь – не открывай. Без постановления полиция не имеет права входить. Только по приглашению.

Постановления с их стороны не было, приглашения с моей – и подавно.

Но гости стучали ещё и ещё. С перерывами. Сначала настойчиво, потом с угрозой и обещанием вызвать полицию, потом почти просительно – мол, ну откройте, мы же всё равно не уйдём.

Я не открывала. Потому что чувствовала: как только я открою, ты перестанешь быть моим. Ты станешь тем, кого ищут. Тем, кого я не знаю.

Я ждала, что ясность придёт с твоей стороны. Что ты скажешь что-то, после чего всё встанет на свои места. Что ты объяснишь, почему военная полиция ищет военного врача, который лечил раненых. Объяснишь так, что я поверю.

Но ты молчал.

А количество потусторонних сил за дверью увеличивалось.

Через час я устала. Не испугалась. Не сдалась. Просто устала от этого дабстэпа, который я не заказывала. И за 65-ваттную колонку прятаться было уже поздно – тётя Валя давно пожелала всем малышам «Спокойной ночи!». К тому же кофе остыл.

Я подошла к двери и с полминуты не могла её открыть – крутила замки, дёргала ручку, и с обратной стороны, вероятно, казалось, что моя дверь заперта как у Шефа из «Бриллиантовой руки». Оказалось – всё это время дверь была открыта. Как моя вера в людей.

– Ищите, – дала я команду псам.

Непрошеные гости переглянулись. Видимо привыкли к слезам, к «а что случилось», «он хороший, вы ошиблись». А тут – «фас».

– Мы разыскиваем… – начали чеканить вояки.

– Я знаю, кого вы разыскиваете, – перебила я. – Вы разыскиваете мужчину, которого я сама разыскивала всю жизнь.

– Беглого преступника, – переложил на свой казённый язык кто-то из сине-зелёного квартета.

Вдох сломался где-то на полпути и застрял в груди осколком.

Правда вообще всегда прошивает, как пуля – сначала не чувствуешь, только удар, а потом накрывает жаром и холодом одновременно.

Когда дыхание нормализовалось, я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом почти в голос. Не потому что смешно. Потому что если не смеяться – придётся кричать. Кричать, что я же видела! Я видела эту статью в интернете, но отмахнулась от неё как от досадного недоразумения, решив, что полное совпадение ФИО – это просто совпадение!

– Знаете что, – сказала я, просмеявшись и вытирая глаза, – вы не там ищете. Поищите в табакерке.

– В какой табакерке? – не понял прыщавый.

– В той самой, откуда чёртик выскакивает, – пояснила я терпеливо, как объясняют детям, почему нельзя есть жёлтый снег. – Ну, знаете, такая коробочка с сюрпризом. Нажимаешь – и выпрыгивает. Вот у Жени член точно так же выскакивал из трусов. Всегда неожиданно. Всегда к месту. Всегда идеальный. У меня фотографии есть. Могу распечатать для ориентировки. Повесите на доску «Их разыскивает полиция» – будет самый популярный стенд в отделении.

Прыщавый покраснел так, что его прыщи стали незаметны на общем фоне. От смущения или от злости – я не разобрала, но оснований для допроса не было, поэтому гости начали обуваться.

– Если объявится, позвоните, – вместо «до свидания» дежурно выдохнул усатый.

– Если объявится, я ему сначала отсосу, а потом, может быть, позвоню. Но не вам. Маме его позвоню. Сказать, что сын – мудак, но я всё равно его люблю.

Мне пригрозили статьей за укрывательство дезертира, но я уже закрывала за ними дверь. На этот раз – на замок.

Я прислонилась к стене и медленно сползла. Дети стояли в коридоре. Средненький смотрел на меня с той взрослой тревогой, которая появляется у детей слишком рано, когда они понимают: мама не справляется, мама сейчас упадёт, и поднимать её придётся ему.

– Откройте окна, – попросила я. – иначе мы задохнёмся сегодня.

Мы проветривали квартиру очень долго. Очень. Открывали все окна – у нас их семь, по числу дней в неделе, по числу нот в музыке, по числу кругов ада, которые я прошла в тот вечер. Хотя на улице было холодно. Хотя дети мёрзли, кутаясь в пледы. Хотя сквозняк выдувал не только этот убийственный запах грязных ног, но и последнее тепло, последние иллюзии и надежды на то, что всё это – ошибка, недоразумение, дурной сон, миф.

«Миф» – это был твой позывной. Я криво и горько улыбнулась. Как улыбается женщина, которая только что узнала: её личный Миф оказался не богом, а всего лишь актёром, блестяще отыгравшим роль. И вместо того чтобы злиться, она почти аплодирует. Потому что спектакль был хорош. Очень хорош.

Настолько, что хочется выйти на сцену, пожать руку и сказать: «Браво, сукин сын, браво! Я поверила».

– ТРИ ТЫСЯЧИ ПОЦЕЛУЕВ ТОМУ НАЗАД —

Дежавю

Ты лайкал меня на сайте знакомств несколько раз, но я не видела. А ты терпеливый. Дождался, когда у меня открылось окно фертильности и случилась овуляция. И тут организм продиктовал свои правила: начал смотреть на мужчин иначе: не анфас, а в профиль.

А профиль у тебя оказался что надо: как у сына Зевса и Геры на аверсе персидской монеты. Которую уже не разменяешь, но расплатиться ещё можно.

На реверсе же было отчеканено: «Все, кроме меня думают, что я врач».

Ясен пень, я тоже так подумала: белый халат и стетоскоп на шее не оставляли сомнений. Ещё подумала – «какой скромный доктор!» И накинула «плюс триста» к твоему профилю. Авансом.

Дальше было что-то про «не в потоке, не в ресурсе» и прочие нигилизмы. Я перевела это с древнегреческого как «адекватный».

Особую ценность твоей «монете» придавала гуртовая надпись «профессионально балую женщин». Хотя сейчас мне кажется, что в середине первого слова была буква «а». А не «о». Но это уже не важно. Важно, что яйцеклетка требовала жертв. Или хотя бы интересного текста. И я выпустила стрелу Амура. Попала, как обычно, себе в ногу, но это тоже не важно.

Важно, что диалоговое окно открылось и пузыри сообщений поплыли вверх как диоксид углерода в только что откупоренном шампанском.

Неделю я хохотала и пьянела без вина. Так, что по временам приходилось закидывать чат в архив – чтобы не уволили за «пьянство» прямо на рабочем месте.

Сидя в чулане, ты разглядел во мне Grammar Nazi и научился ставить длинное тире. С тех пор паузы в нашей переписке стали правильными и диалоги перестали походить на телеграфную ленту. Больше – на азбуку Морзе. Не то чтобы это спасло мир, но глаз радовался. Сейчас мне кажется, что этот твой интерес к длинному тире сработал как пароль к моему кодовому замку. Как сигнал «Я свой. Я говорю на твоём языке». И я впустила. И точка. Точнее – точка и тире.

Грамматически выверенными конструкциями, без единой ошибки, мы запланировали коньки, вино и чебуреки. На шестое декабря.

Синоптики на шестое декабря запланировали дождь. И ошиблись. Как обычно.

Но мы этого ещё не знали, поэтому ты бил их карту осадков бронью стола в ресторане. У окна. Где то окно – не сказал.

Просто вызвал такси к часу Х, и меня доставили. Как ёлку под Новый год. Только без мишуры: я заранее предупредила, что в вечернее платье рядиться не буду и приду в джинсах. Потому что я такая. Потому что если не нравится – можешь идти к чёрту.

Водитель остановился у «Небо и Вино». Минут на сорок позже оговоренного времени. Но это была не его вина. Это я вечно опаздываю. В этот раз настолько, что ты успел сосчитать все пузырьки в просекко объёмом 750 мл.

Когда я добралась до «Неба», ни одна туча не пронеслась по твоему лицу. Полный штиль. До сих пор не знаю – то ли просекко в «Небе» так хорош, то ли я оправдала ожидания. Но осадков не случилось. Только нити жемчужных пузырьков напористо поднимались в твоём бокале. Пф-ф-ф-ф

– Знаешь, как это называется? Perlage,¹ – сам спросил и сам ответил ты, не давая обнаружить моё невежество. – Звучит смешно, а выглядит красиво, правда?

– Да, но видимо только в русском языке, – не растерялась я и выказала понимание этимологии этого смешного термина. – А ещё пока смотришь – рискуешь поймать дежавю. Но это, наверное, на всех языках.

Пузырьки продолжали подниматься, лопаться и исчезать. Как те анкеты, что я пролистывала до тебя в том блядском приложении.

– А ты знаешь, что дежавю – это просто ошибка мозга? – решила я блеснуть эрудицией.

Ты не успел ответить ни «да», ни «нет».

– Представь, что в твоём мозге есть два отдела, – не останавливалась я. – Отдел «Это новое?» – оценивает, встречался ли ты с этим раньше. Отдел «А что конкретно это было?» – ищет в памяти детали. Обычно они работают синхронно. Но иногда, – я растянула последнюю гласную и повторила, – иногда сигнал от отдела «новизны» задерживается и мозг не успевает понять откуда инфа. И ошибочно заключает: «Это с нами уже было». Хотя на самом деле – не было. То есть ощущение возникает до того, как мозг успевает найти конкретное воспоминание. Отсюда это мучительное «это уже где-то было».