Read the book: «Свобода приходит в полночь»

Name: Свобода приходит в полночь
ISBN: 978-5-17-171996-8

Ларри Коллинз, Доминик Лапьер

Font::

Larry Collins

Dominique Lapierre

Freedom

Midnight

Перевод с английского Ольги Гринкруг

Published by special arrangement with Renaissance Literary & Talent (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Издательство CORPUS ®

От переводчика

Главная радость перевода – гуглить вокруг происходящего на странице. Деревья, понятия, лица, пейзажи, ингредиенты, адреса. Отель, где останавливался убийца Ганди, до сих пор жив, постояльцы ругаются на дряхлые ванные; суп маллигатони не теряет популярности, а вот британского основателя Калькутты успели вычистить из учебников по суду…

Иногда оказывалось, что авторы, у которых в 1975 году не было гугл-карт и искусственного интеллекта для сверки бенгальских фамилий, ненароком перепутали микстуру, генерала или божество. В таких местах я на всякий случай оставляла сноску внизу страницы и там же при случае делилась результатами своих интернет-изысканий, дополняя авторские примечания – они приводятся с пометой “Прим. авторов”.

С тех пор, как Коллинз и Лапьер сдали свою рукопись в издательство, прошло полвека; сменились оптика, политика, даже лексика. Но, кажется, это только добавило книге обаяния: от текста исходит шарм пожелтевших архивных снимков и дедовских газетных вырезок – он и сам стал историческим документом. Вдобавок на русском языке об описанных событиях речь если и заходила за прошедшие полвека, то главным образом среди профессионалов – дипломатов и востоковедов. Между тем тектонические цивилизационные разломы наших дней напрашиваются на сравнения из прошлого. Перед вами – одно из них.

О. Г. 11 ноября 2025

Предисловие научного редактора

Выражение Stunde Null – “час ноль” – часто используют, говоря о Германии 1945 года. Имеется в виду радикальный разрыв с прошлым: крушение старого мира и начало истории страны с чистого листа. Однако окончание Второй мировой войны можно рассматривать как подобный “нулевой час” не только для Германии, но и для всей Европы в целом – как точку отсчета современности. Аналогичным образом война стала переломным моментом и для Дальнего Востока, где роль мая 1945 года играет сентябрь – месяц капитуляции Японии.

Совершенно иначе ситуация выглядела в Южной Азии. Здесь Вторая мировая война воспринималась как во многом “чужой” конфликт. Да, индийцы воевали на разных фронтах, а в начале 1943 года японские войска подошли вплотную к границам Индии, сотни тысяч жителей страны погибали от голода. Тем не менее окончание войны не привело к фундаментальным изменениям в политической или социальной жизни региона. Поэтому в индийском общественном сознании 1945 год воспринимается лишь как прелюдия к 1947-му – моменту ухода британцев и образования на месте Британской Индии новых независимых государств: Индии и Пакистана.

В индийской историографии 1947 год – одновременно величайшая дата обретения независимости и источник неразрешимых, болезненных вопросов. Раздел страны воспринимается как национальная трагедия. Был ли он неизбежен? Кто несет ответственность – британские власти с их принципом “разделяй и властвуй”, Мухаммад Али Джинна, стремившийся любой ценой создать мусульманское государство, Индийский национальный конгресс или лично Махатма Ганди? Как могла бы сложиться история, если бы Южная Азия сохранила политическое единство? И наконец, как на эти события смотрят извне?

Грустная реальность заключается в том, что для европейского читателя 1947 год представляет значительно меньший интерес, чем может казаться индийцу. Даже люди, увлеченные историей Азии, стремятся в первую очередь обратиться к “главной книге” по этой теме. Такая книга, по крайней мере в англоязычном мире, существует с 1975 года.

Речь идет о работе Ларри Коллинза и Доминика Лапьера “Свобода приходит в полночь”. Книга десятки раз переиздавалась на английском языке, была переведена на хинди, урду, тамильский, гуджарати и многие другие языки Южной Азии. В 2017 году по ней был снят фильм, а в 2024 году – сериал. При этом сами Коллинз и Лапьер не были ни индологами, ни востоковедами и вообще не принадлежали к академическому сообществу. Это были два молодых журналиста – американец и француз, которые познакомились в Париже в начале 1960-х годов и создали творческий тандем, работавший в жанре документальной прозы.

Их первой совместной книгой стала “Горит ли Париж?”, посвященная освобождению французской столицы в 1944 году. Затем авторы обратились к послевоенным событиям, выпустив книгу об уходе британцев из Палестины и последовавшей арабо-израильской войне. Следующим объектом их внимания стала Южная Азия.

Выбор Индии не был случайным. Параллели между сворачиванием британской власти в Иерусалиме и в Дели очевидны, как и сходство межрелигиозных конфликтов в обоих регионах. Наблюдая за тем, как Давид Бен-Гурион провозглашает независимость Израиля в 1948 году, авторы вполне могли вспомнить о Джавахарлале Неру, который годом ранее обращался к индийцам с вестью о рождении нового государства.

Доминик Лапьер, как и многие европейцы, в 1950-е годы путешествовал по Южной Азии. Подобно большинству своих современников, он был очарован “индийской экзотикой”, что во многом предопределило своеобразный жанр будущего произведения. Важно понимать, что “Свобода приходит в полночь” ни в коем случае не является научной монографией, написанной профессиональными историками. Скорее это документальный роман – причем слово “документальный” в ряде случаев приходится брать в кавычки.

Единственной фигурой первого ряда, остававшейся в живых на момент работы над книгой, был последний вице-король Индии Луис Маунтбеттен. С его назначения начинается повествование, с ним Коллинз и Лапьер неоднократно встречались, и он стал для них одним из ключевых источников. Однако свидетельства Маунтбеттена – например, утверждение о том, что Неру и Патель якобы просили его временно вернуться к управлению страной в период хаоса, сопровождавшего Раздел, – практически не поддаются проверке. В целом авторы допускают значительное число подобных вольностей: они не заботятся о тщательной проверке цитат и слухов, воспроизводят анекдоты о сексуальной жизни махараджей и порой ошибаются в совершенно очевидных датах. Если снабдить текст “Свобода приходит в полночь” строгим научным комментарием профессионального индолога, он легко мог бы разрастись в отдельную книгу.

Тем не менее эта во многом несовершенная работа остается популярной и сегодня, хотя за последние десятилетия события 1947 года были изучены, пожалуй, глубже, чем любое другое событие в индийской истории: опубликованы сотни монографий, тысячи статей, многочисленные сборники документов и воспоминаний очевидцев. Причина устойчивого интереса к книге заключается в том, что, обращаясь с фактами и источниками с вольностью, допустимой скорее для историков XVIII века, Коллинз и Лапьер сумели сделать то, что редко удается историкам XX века. Они погрузили читателя в атмосферу августовских дней 1947 года – времени, когда происходило одно из ключевых событий последнего столетия, имевшее значение не только для Индии и Пакистана, но и для всего мира.

Илья Спектор

По неисповедимому замыслу Провидения ответственность за управление Индией была возложена на плечи британской нации.
Редьярд Киплинг

Утрата Индии нанесет по нам последний и непоправимый удар. Она неминуемо повлечет за собой цепь событий, которые превратят нас во второстепенную державу.
Уинстон Черчилль
Из выступления в палате общин в феврале 1931 года

Много лет назад мы встретились с судьбой, и вот пришло время выполнить клятву <..> Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия пробудится к жизни и свободе. Наступает тот редкий в истории миг, когда мы от старого делаем шаг в новое, когда кончается целая эпоха и душа народа, долго угнетаемая, обретает себя.
Джавахарлал Неру
Из выступления в учредительном собрании 14 августа 1947 года

Предисловие

В каждом веке случается несколько поворотных моментов, про которые можно сказать, что они действительно изменили ход истории – и дальше человечество двинулось в новом направлении, к новым горизонтам. Таким было утро 28 июня 1914 года, когда Гаврило Принцип сделал шаг вперед из толпы, чтобы выстрелить в эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, ввергнув Европу в кровавую бойню Первой мировой войны. Таким был и зимний день 1942 года в Чикаго, когда Энрико Ферми запустил первый ядерный реактор.

Не менее важную роль в истории уходящего XX века сыграл и момент, наступивший за несколько секунд до полуночи между 14 и 15 августа 1947 года: в резиденции вице-короля в Нью-Дели пополз по флагштоку вниз британский штандарт с орденом Звезды Индии. Спуск некогда гордо реявшего знамени означал нечто гораздо большее, чем конец британского мира и независимость для 400 миллионов человек – пятой части тогдашнего населения земного шара. Эта церемония возвещала конец эры империализма – четырех с половиной столетий, когда на всей планете заправляли белые европейцы-христиане. В ту ночь зарождался иной мир – мир, способный преодолеть порог нового тысячелетия; мир пробуждающихся народов и континентов, новых и зачастую взаимоисключающих мечтаний и стремлений.

То была настоящая высокая драма, и что за действующие лица оказались в ту ночь в центре событий! Адмирал Луис Маунтбеттен, граф Бирманский, последний вице-король, командированный в Дели, чтобы отказаться от величайшего сокровища Британской империи, заложенной его прабабкой, королевой Викторией. Джавахарлал Неру – человек безупречного вкуса, воспитания и глубокого ума, которому суждено было стать первым лидером мятежного третьего мира. Мухаммад Али Джинна – строгий, холодный, изысканно вежливый, но готовый любой ценой выгрызть из распадающейся империи независимое исламское государство (и ежевечерне запивающий свои старания запретным виски с содовой).

Над всеми участниками этих событий возвышалась фигура Мохандаса Карамчанда Ганди, Махатмы (то есть “великой души”), хрупкого проповедника ненасилия. Человека, который ускорил распад империи, где никогда не садилось солнце, просто подставив другую щеку. Телевидение еще не изобрели, радио было редкостью, подавляющая масса жителей Индии были неграмотны, но Ганди умудрялся достучаться до сердец всей нации с помощью самых простых поступков. Когда историки и издатели станут выбирать главную фигуру XX века, его имя явно окажется в первых строках списка.

Действие разворачивалось на фоне двух разительно не похожих друг на друга Индий. С одной стороны – Индия имперских легенд, пришедших этой ночью к развязке: край бенгальских уланов и разряженных махараджей, охоты на тигров и игры в поло на зеленых майданах, раззолоченных королевских слонов, спесивых мемсахиб и амбициозных госслужащих, всегда являвшихся к ужину при полном параде, даже когда стол накрывался среди девственных джунглей. С другой – нарождающаяся Индия, чья официальная история начнется с наступлением зари: страна, терзаемая голодом и ненавистью, которой предстояло силком затащить в индустриальную современность бесчисленное множество народностей, культур, языков и религий.

Таков был заманчивый и каверзный сюжет, изначально сподвигнувший нас на написание книги “Свобода приходит в полночь”. Она вышла в 1975 году и была встречена самым лестным для авторов образом, снискала популярность у публики и похвалу у рецензентов. По утверждению Джона Брайли, на ней в значительной мере был основан его оскароносный сценарий для фильма Ричарда Аттенборо о Ганди. Книга стала бестселлером в Европе, США и Латинской Америке, но главное – и в Индии. Она была переведена на все языки и диалекты субконтинента, на которых в принципе издаются книги: прежде подобной чести удостаивались лишь авторы калибра Чарльза Диккенса и Виктора Гюго. Не менее лестным – хоть и менее легальным – комплиментом мы сочли появление 34 пиратских изданий. Правда, в Пакистане сконфуженное правительство книгу запретило. Почему? В ней показано, что основателю исламской нации не чужды были человеческие слабости в виде поедания бекона с утренней яичницей.

Для юбилейного издания, подготовленного в честь 50-летней годовщины независимости Пакистана и Индии, мы перечитали текст, но обнаружили, что в нем мало что требует радикального пересмотра или переделки. Однако нам показалось, что за полстолетия, прошедшие с тех событий, о некоторых поворотах сюжета стало известно больше. Ради того чтобы добавить новые детали, мы вернулись к записям тридцати с лишним часов интервью с лордом Маунтбеттеном и другими свидетелями описанных событий, на которых прежде всего основан наш текст.

Противоречия между Индией и Пакистаном, сопровождавшие обретение независимости, спустя пятьдесят лет отнюдь не исчезли. Теперь у обеих стран есть ядерное оружие, которое они готовы применять в случае агрессии, так что субконтинент грозит стать одной из самых горячих точек на планете. Оба государства то и дело обвиняют друг друга в разжигании терроризма: Индия усматривает руку Пакистана в действиях кашмирских партизан, а Пакистан считает, что подстрекательство Индии привело к беспорядкам на улицах Карачи и городов Панджаба.

Основным камнем преткновения служит райская Кашмирская долина, где преимущественно мусульманское население живет при индийском режиме, который все более резко закручивает гайки. Организация Объединенных Наций неоднократно призывала решить судьбу региона всенародным референдумом. Понятно, что в таком случае преобладающее большинство выберет независимость или присоединение к Пакистану. Непримиримость противоречий, однако, в том, что любое индийское правительство, которое даже теоретически допустит вероятность одного из этих сценариев, рискует обрушить на мусульман всей остальной страны ярость воинствующих индуистов, а сам Кашмир захлестнет небывалая волна кровопролития.

В том, что Кашмир присоединился не к Пакистану, а к Индии, большинство пакистанцев винит лично лорда Маунтбеттена. Это несправедливо и неверно. Как раз Маунтбеттен, вероятно, ближе, чем кто-либо, подошел к мирному решению проблемы. Он с немалыми трудностями добился от индийского политического руководства – Валлабхаи Пателя и Джавахарлала Неру – обещания поддержать решение кашмирского махараджи Хари Сингха (между прочим, индуиста) присоединиться к Пакистану (по договору о передаче власти правители индийских княжеств имели право выбора между Индией и Пакистаном с учетом мнения большинства своих подданных).

Добившись согласия, Маунтбеттен за несколько дней до 15 августа отправился в Шринагар, чтобы убедить теперь уже Сингха войти в состав Пакистана. Он изложил махарадже свои доводы, сидя в княжеском джипе по дороге к реке Трика, куда правитель Кашмира пригласил его на ловлю форели.

“Хари Сингх, выслушайте меня, – сказал британский посланник. – Правительство будущего Индийского союза уполномочило меня сообщить, что, если вы с большинством вашего мусульманского населения решите присоединиться к Пакистану, такое решение встретит понимание и поддержку”.

Сингх отказался. Он заявил Маунтбеттену, что желает стать главой независимого государства. “Идиот”, – подумал вице-король. Вслух он сказал: “Вы не сможете сохранить независимость. Вы окружены со всех сторон. У вас огромная территория и небольшое население. Ваша позиция неминуемо приведет к противостоянию между Индией и Пакистаном. Ваши ближайшие соседи немедленно начнут точить на вас ножи. В итоге княжество превратится в поле боя, вы потеряете и трон, и даже жизнь, если не прислушаетесь к голосу разума”.

Но Сингх продолжал стоять на своем. Он даже отказался дать Маунтбеттену официальную аудиенцию. Срок объявления независимости наступил и миновал, а Хари Сингх все колебался, и судьба Кашмира оставалась нерешенной. Когда осенью того года на столицу княжества, Шринагар, напали засланные и вооруженные пакистанцами воинственные племена, Сингх в панике послал за помощью в Нью-Дели. И вот тогда уже Маунтбеттен, занявший пост генерал-губернатора новообразованного Индийского союза, сообщил Неру, что он не имеет права отправлять индийские войска на защиту Кашмира, пока махараджа не согласится присоединиться к Индии. В Шринагар в срочном порядке был отправлен эмиссар с актом присоединения, Сингх спешно подписал его – и индийские войска по воздуху перебросили в Кашмир. Там они остаются до сих пор, и проблема, возникшая в тот осенний день, по-прежнему отравляет отношения между Индией и Пакистаном.

Многие читатели нашей книги отмечали, что мы обошли вниманием упорные слухи о романе леди Эдвины Маунтбеттен с Джавахарлалом Неру. Это было сознательное решение. Отношения между леди Маунтбеттен и Неру были действительно очень близкими, но никаких доказательств того, что их связь не была чисто платонической, не предъявлялось ни тогда, ни позднее. Родная сестра Неру, Виджая Лакшми Пандит, призналась нам в разговоре, не имевшем никакого отношения к предполагаемой связи с леди Эдвиной, что ее брат под конец своего брака страдал от импотенции. Это привело к разводу и мучило Неру до конца жизни. Учитывая важность мужской сексуальности в тогдашнем индийском обществе, вряд ли можно предположить, что родная сестра стала бы лгать о таких вещах, когда речь шла о ее любимом брате. Наконец, камердинер, прислуживавший Неру в его официальной резиденции, когда ее (дважды) навещала леди Маунтбеттен, не обнаружил никаких следов того, что хозяин и его гостья ночевали в одной спальне.

Лорд Маунтбеттен, в свою очередь, отмечал, что обсуждал с женой ход своих переговоров с индийским руководством и даже периодически обращался к ней, чтобы, минуя установленные каналы, передать Неру то, что не могло быть сообщено обычным путем.

С тех пор как “Свобода приходит в полночь” вышла из печати, нас не раз упрекали в пристрастном отношении к Маунтбеттену. Каемся, грешны. В адрес последнего вице-короля высказывалось две основных претензии: что в августе 1947 года он слишком поспешил передать все бразды правления Индии и Пакистану – и что он предпринял недостаточно усилий ради предотвращения чудовищной бойни, которая за этим последовала.

Никто, конечно, не узнает, сколько именно человек погибло в те страшные недели. Маунтбеттен считал, что их было 250 тысяч, но эта оценка, скорее всего, занижена. Большая часть историков сходится на цифре в полмиллиона, хотя некоторые считают, что вернее говорить о двух миллионах.

Но сколько бы жизней ни унесла эта страшная трагедия, никто – за единственным исключением – не мог предугадать ее масштаба. Во время работы над текстом мы изучили еженедельные отчеты, которые подавали вице-королю губернаторы индийских провинций. Это были люди калибра сэра Эвана Дженкинса в Панджабе и сэра Олафа Каро в Северо-Западной пограничной провинции – лучшие из лучших в британской колониальной администрации, ее элита. Их рекомендации были адресованы человеку, чей опыт управления Индией насчитывал месяцы, а не годы. Но ни в одном из этих рапортов не было ни намека на возможную вспышку кровопролития, хоть сколько-нибудь сопоставимую по масштабам с событиями, последовавшими за разделом страны.

Политическое руководство Индии и Пакистана – Неру, Патель, Джинна и Лиакат Али Хан – в один голос убеждало Маунтбеттена, что чем скорее он передаст бразды правления в их руки, тем лучше. Эти люди занимались агитацией годами и давно готовились прийти к власти; ничто не могло заставить их отложить вступление в эту власть. Что бы ни подсказывало им чутье, в тех разговорах с Маунтбеттеном, о которых сохранились свидетельства, они преуменьшали опасности грядущего раздела Индии и, наоборот, преувеличивали свою способность справиться с любыми осложнениями. Лишь один голос предвещал масштабы грядущей гибельной катастрофы. То был голос Ганди. Но к середине лета 1947 года к проповеди ненасилия никто уже не прислушивался.

“Случилось то, чего никто не мог предсказать: спонтанная, резкая реакция, – признавался нам Маунтбеттен. – Никто не предполагал, что миллионы людей снимутся с места и перейдут на другую сторону. Никто!”

Мы спросили, как бы он поступил, если бы кто-то из наделенных авторитетом современников выдвинул такой прогноз.

Он ответил: “Я поступил бы точно так же. У меня не было выбора. Но я собрал бы все руководство и сказал бы им: «Вот такая у нас проблема. Что будем делать?» Я мог бы заявить, что в таком случае передача власти отменяется, но они бы ни за что не согласились”.

Задним числом отдельные авторы утверждают, что Маунтбеттену и лидерам двух новых государств следовало подождать и не предавать огласке выводы комиссии сэра Сирила Рэдклиффа, которая должна была разграничить Индию и Пакистан. Тогда миллионы людей – по крайней мере до поры до времени – остались бы на своих местах. Возможно. А может быть, неопределенность еще больше обострила бы и без того взрывоопасную ситуацию и пролилось бы еще больше крови.

Одной важнейшей вещи Маунтбеттен летом 1947 года не знал, а мы выяснили только в процессе работы: Джинна уже умирал от туберкулеза, и врачи, с которыми мы пообщались, давали ему не больше полугода. Вот если бы это стало известно заблаговременно, Маунтбеттен все-таки действовал бы иначе. Именно Джинна больше всего сопротивлялся его попыткам сохранить единство страны. Знай Маунтбеттен, что Джинна при смерти, он (по собственному признанию) попытался бы затянуть дело и дождаться кончины оппонента. Тогда, возможно, никакого независимого Пакистана бы так и не появилось.

Что касается обвинения в излишней торопливости, тут не следует забывать: именно такую задачу поставил перед ним Клемент Эттли, предлагая пост вице-короля в январе 1947 года. Они оба знали, что от британской власти в Индии осталась одна пустая оболочка. Индийская гражданская служба, некогда гордость империи, за время войны пришла в упадок, а индийские призывники в английской армии стремились умирать за сохранение британской власти ничуть не больше, чем русские призывники – за сохранение Чечни в составе Российской Федерации. Маунтбеттена преследовал кошмар Дня прямого действия, устроенного Мусульманской лигой в Калькутте, где за трое суток погибло 26 тысяч индуистов. Еще одной катастрофы подобных масштабов британская власть 1947 года могла и не выдержать. Так что главной заботой Маунтбеттена было как можно скорее передать управление и ответственность за охрану правопорядка в руки самих индийцев. Выбор был обусловлен абсолютно националистическим представлением о приоритетах, но ничего не попишешь: таково было желание людей, отправивших его в Индию.

Индийских читателей возмутила фраза из главы 13 (“Наши люди сошли с ума”). Вероятно, следует ее прокомментировать. Речь шла о том, как в самые страшные дни после раздела Индии, 6 сентября 1947 года, Маунтбеттен, вернувшись из Шимлы в сотрясаемую братоубийственной резней страну, пригласил на совещание Неру и Пателя. Оба политика, по его словам, выглядели “как пара наказанных школьников”.

Безусловно, эту фразу можно назвать неудачной и недостаточно уважительной. Однако именно так Маунтбеттен выразился под запись во время нашего интервью. Неделю спустя, продолжая разговор, он описывал ситуацию примерно в тех же выражениях: оба деятеля выглядели “как школьники, они были совершенно ошарашены, они толком даже не понимали, что произошло”.

Последний вице-король читал наш текст перед публикацией и никак не прокомментировал эту фразу, и даже после того, как на нее обрушился шквал критики со стороны индийских читателей, не попросил нас ее убрать. Следовало ли авторам вырезать его слова, сколь угодно необдуманные? Работая над первым изданием, мы решили, что так поступать не стоит, и до сих пор в этом уверены.

В годы, последовавшие за выходом первого издания, мы оба продолжали близко общаться с лордом Маунтбеттеном. Он радовался, что книгу хорошо приняли, подарил по экземпляру королеве, принцу Чарльзу, которого очень ценил, и премьер-министру Гарольду Уилсону, и каждому из получателей настоятельно рекомендовал на время отложить дела и ознакомиться с текстом.

В собственном архиве Маунтбеттена в его имении Броудлендс стояли аккуратные ряды несгораемых шкафов со всевозможными документами о его жизни – от приглашений на крестины до меню последнего официального ужина с его участием. Он намеревался отдать этот архив в полное распоряжение будущему автору, который захочет составить его биографию, при условии, что доходы от продаж будут поделены с его внуками. На протяжении нашей совместной работы он несколько раз скептически высказывался по поводу выбора биографа. Это все равно что самолично закопать себя в могилу, утверждал он. Вообразите наше изумление, когда где-то за год до смерти граф объявил в своей иронически-повелительной манере: “Я решил, что мою биографию будете писать вы!”

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик¹.

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так восхищался.

Пока мы работали над книгой, он часто говорил: “Разве смеем мы винить индуистов и мусульман за резню в Индии, когда в Северной Ирландии такие же люди, как мы, почитающие того же Христа Спасителя, продолжают убивать друг друга?”

Увы, спустя почти два десятилетия после смерти Маунтбеттена его собственная жертва и все последующие так и не смогли внушить жителям Северной Ирландии хотя бы тень той мудрости, которую Ганди завещал своим соотечественникам.

Ларри Коллинз

Доминик Лапьер

декабрь 1996

Пролог

Строгая арка из золотистого базальта горделиво вздымается в небо на небольшом мысу, омываемом водами Бомбейского залива². Волны в гавани едва колышут мутно-зеленое месиво из отбросов и мусора вокруг бетонной эспланады, отделяющей арку от кромки моря. В тени величественной громады происходит малопонятное копошение: заклинатели змей и прорицатели, нищие и туристы, косматые хиппи, одуревшие от безделья и наркоты, неимущие и умирающие суетного мегаполиса. Редко кто поднимает голову, чтобы вчитаться в надпись над арочным пролетом: “Воздвигнуто в честь прибытия их императорских величеств, Георга V и королевы Марии, 2 декабря MCMXI”.

А ведь в свое время Ворота Индии служили триумфальной аркой для величайшей в мире империи, в чьих владениях никогда не заходило солнце. Их приземистый силуэт был первым, что видели с палубы теплохода поколения англичан, бросавших шропширские луга и шотландские холмы ради сказочных индийских берегов. Солдаты и авантюристы, коммерсанты и чиновники – все они проходили под ее сводами, чтобы беречь беценное сокровище британской короны, извлекать выгоду из завоеванного континента, нести бремя белого человека с несокрушимой уверенностью в том, что их нация рождена, чтобы править миром, а империи суждено жить вечно.

Все это далеко в прошлом. Сегодня Ворота Индии – каменная громада, подобная развалинам Ниневии и Тира: полузабытый памятник эпохе, которая завершилась под ее сенью четверть века назад.

Глава 1
“Нация, обреченная повелевать и подчинять”

Лондон, 1 января 1947

То была зима тревоги великой нации. Уныние накрывало Лондон, как ледяной туман. Пожалуй, в истории британской столицы такого мрачного, безрадостного Нового года еще не бывало. Мало кто в городе мог в это праздничное утро согреть достаточно воды, чтобы побриться или как следует умыться. Почти все лондонцы, за редкими исключениями, встречали Новый год в нетопленых комнатах, где пар шел изо рта. Похмелья не наблюдалось: в тех редких местах, где можно было накануне праздника отыскать виски, он стоил 8 фунтов за бутылку.

Редкие прохожие, едва нарушавшие тишину пустынных улиц, выглядели угрюмо и убого: кто в поношенной военной форме, кто в латаных-перелатаных пальто, переживших восемь лет затягивания поясов. Машин почти не встречалось, а те, что попадали в поле зрения, немедленно исчезали, как робкие призраки, словно стыдясь, что расходуют драгоценный бензин, доступный исключительно по талонам. В воздухе стоял тяжелый дух послевоенного города – смрад от обгорелых руин тысяч разрушенных бомбардировками домов.

А ведь этот безрадостный, тоскливый город был столицей державы-триумфатора. Прошло всего 17 месяцев с тех пор, как Британия вышла победительницей из самой страшной войны в истории человечества. Подвиги ее жителей, которые неизменно оставались на высоте и не теряли мужества среди невзгод, заслужили восхищение всего мира.

Однако победа досталась столь дорогой ценой, что неукротимые британцы оказались практически сломлены. От промышленности мало что оставалось, казна пустовала, некогда надменный фунт стерлингов сохраняли на плаву лишь вливания американских и канадских долларов, а казначейство не представляло, как вылезти из непомерных военных долгов. Заводы и фабрики по всей стране останавливались и закрывались. Угледобыча не дотягивала даже до предвоенного уровня, и каждый день какая-нибудь часть страны оставалась без света.

Лондонцам предстоял восьмой кряду год выживания по талонам. В дефиците было буквально все: еда, топливо, напитки, электричество, обувь, одежда. Новый девиз людей, которые одолели Гитлера, показывая друг другу знак виктории и не склоняя головы, гласил: “голод и холод”.

Только в одной семье из пятнадцати сумели добыть к праздникам индейку. Рождественские носки у многих детей так и остались висеть пустыми: игрушки обложили стопроцентным налогом с продаж. В лондонских витринах чаще всего встречалось слово “нет”: “картошки нет”, “дров нет”, “угля нет”, “сигарет нет”, “мяса нет”. Суть ситуации ярче и злее всего обрисовал один из величайших британских экономистов, Джон Мейнард Кейнс: “Мы нищая нация, и придется нам научиться жить по средствам”.

Но даже у тех лондонцев, кто не мог себе позволить начать новогоднее утро с чашки горячего чая, было кое-что взамен: право воспользоваться документом с сине-золотой обложкой, который обеспечивал им доступ на четверть территории земного шара – британским паспортом. Подобными привилегиями не располагал больше никто в мире. В первый день 1947 года поистине невероятное собрание заморских территорий, протекторатов, ассоциированных государств, колоний и владений, какое представляла собой Британская империя, еще сохранялось практически нетронутым. Жизни 560 миллионов человек – тамилов и китайцев, бушменов и готтентотов, адиваси³ и меланезийцев, австралийцев и канадцев – все еще зависели от тех самых англичан, что дрожали от холода в своих нетопленых лондонских домах. Тем утром им принадлежало почти три сотни территорий – от крохотных и незначительных, вроде островов Берд и Брэмбл-Кей и прочих кусочков суши в Коралловом море, до обширных и густонаселенных областей Африки и Азии. Главная гордость Британии оставалась нетронутой: каждый раз, когда колокол Биг-Бена отбивал над обугленными развалинами центра Лондона новый час, где-то на просторах империи всходило солнце и взвивался британский флаг.

Цезарю или Карлу Великому подобные владения и не снились. В течение трех веков алые пятна расползались по глобусу, подхлестывая мечты школьников, алчность купцов, честолюбие искателей приключений. Добытое здесь сырье, питая мануфактуры, в конце концов привело к промышленной революции, а для готовой продукции был обеспечен огражденный от конкурентов рынок сбыта. “Грузная золотом, черная от копоти, алая от крови побежденных” империя превратила небольшое островное королевство, насчитывавшее от силы 50 миллионов жителей, в одно из самых могущественных государств на земле, а Лондон сделала столицей мира.

И вот теперь черный “остин-принцесс”⁴ крался по пустынным улицам столицы к самому ее сердцу. Промелькнул Букингемский дворец, машина покатилась по Мэлл. Ее единственный пассажир печально разглядывал проплывающую за окнами парадную аллею. Сколько раз здесь торжествовала Британская Империя, думал он. Полвека назад, 22 июня 1897 года, по Мэлл прогрохотала карета королевы Виктории: праздновалось шестидесятилетие ее царствования. Гуркхские стрелки, сикхи, пуштуны⁵, хаусанцы с Золотого Берега Африки⁶, суданские фуззи-вуззи⁷, киприоты, гонконгцы⁸, жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри⁹ на шлемах, маленьким виски на закате¹⁰, чайными плантациями с инспекторами в бунгало¹¹, раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони¹² и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

Ситуация в Индии, заговорил премьер-министр, осложняется с каждым днем. Настало время действовать, причем без промедлений. Тончайшая ирония судьбы состояла в том, что в этот критический момент, решившись наконец дать Индии свободу, Британия не в состоянии была придумать, как именно это сделать. Самая славная страница британской истории в Индии грозила превратиться в чудовищный, лютый хаос. Британии удалось подчинить себе Индию и править ею без лишних кровопролитий, особенно по колониальным меркам. Однако теперь, когда она готова была мирно отступить, дело могло обернуться взрывом насилия, способным затмить все, что страна повидала за три с половиной столетия британского владычества.

Корень проблемы лежал в вековом противостоянии между 300 миллионами индуистов и 100 миллионами мусульман. Традиционные религиозные распри, искусно подогреваемые британской привычкой разделять и властвовать, дополнительно усугублялись экономическими противоречиями. Конфликт уже дошел до стадии кипения: лидеры 100 миллионов индийских мусульман требовали положить конец тому самому единству, которого британцы добивались с таким трудом, и выделить им собственное исламское государство – в противном случае, как они утверждали, может разразиться самая кровопролитная гражданская война в истории Азии.

Партия Национального конгресса, представлявшая интересы 300 миллионов индуистов, не менее категорично отказывалась от святотатственного раскола, грозящего непоправимо изувечить страну. Англичане оказались между двух огней. Их попытки разрешить непримиримые, по всей видимости, противоречия раз за разом терпели крах. Положение стало настолько отчаянным, что действующий вице-король – фельдмаршал Арчибальд Уэйвелл, решительный и честный вояка, – в конце концов порекомендовал правительству Эттли решиться на крайние меры: если ничто не поможет, англичанам нужно “уйти из Индии спокойно, на своих условиях, исходя из собственных интересов, а все попытки противодействия рассматривать как акты агрессии, на которые будет дан сокрушительный ответ британских сил”.

Британия и Индия уже находятся на грани катастрофы, сообщил Эттли Маунтбеттену. Так больше не может продолжаться. Немногословный, болезненно косноязычный Уэйвелл не сумел найти общего языка со словоохотливой индийской стороной. Тут нужен свежий подход, новое лицо – иначе катастрофа неминуема. Каждое утро в министерство по делам Индии поступает свежая пачка телеграмм, извещающих об очередной вспышке необъяснимого насилия и дикости в очередной точке субконтинента. Занять вице-королевское кресло – ваш священный долг, заявил Эттли¹³.

При этих словах премьера Маунтбеттена охватило предчувствие беды. Он по-прежнему считал всю затею с Индией “провальной”, ценил и уважал Уэйвелла и не раз обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, когда бывал в Дели в качестве верховного главнокомандующего союзных войск на Юго-Восточно-азиатском театре военных действий.

“Ведь по существу Уэйвелл прав, – рассуждал Маунтбеттен. – Если у него не вышло, к чему вмешиваться мне?” Но постепенно становилось ясно, что деваться некуда. Придется ему, при всем нежелании, согласиться на провальную должность и загубить заработанную за годы войны безупречную репутацию. Но если Эттли намерен загнать его в угол, придется настоять на таких полномочиях, которые дадут хоть малейший шанс на успех. Общение с Уэйвеллом позволило составить некоторое представление о необходимых мерах. Он, так и быть, готов рассматривать предложение Эттли, но при одном условии: если правительство во всеуслышание объявит конкретный срок окончания британского владычества. Только тогда, полагал Маунтбеттен, скептически настроенная индийская интеллигенция поверит, что англичане действительно уходят, и внушит своим лидерам, что договариваться нужно срочно и безотлагательно¹⁴.

Во-вторых, он потребовал карт-бланш на выполнение доверенной ему миссии без консультаций с Лондоном, а главное – без постоянного вмешательства метрополии. Правительство Эттли обозначит цель, но путь к ней он будет прокладывать сам, единолично командуя на своем корабле.

– Не станете же вы требовать полномочий, которые поставят вас выше правительства его величества? – переспросил Эттли.

– Боюсь, сэр, что именно этого я и потребую, – откликнулся Маунтбеттен. – Как вести переговоры, если кабинет постоянно дышит в спину?

Ответом ему было потрясенное молчание. Маунтбеттен с удовлетворением наблюдал за лицом Эттли, до которого постепенно начинала доходить вся непомерность выдвинутых требований. А вдруг еще удастся отвертеться?

Но премьер-министр со вздохом согласился и на это. Спустя час Маунтбеттен, ссутулившись, покинул Даунинг-стрит. Он понял, что обречен стать последним вице-королем Индии и подписать приговор мечтам тысяч соотечественников. Садясь в машину, он вдруг подумал, что ровно семьюдесятью годами ранее, практически минута в минуту, под стенами Дели его прабабку торжественно провозгласили императрицей Индии. Собравшиеся на церемонию махараджи молили небеса о том, чтобы “власть и владычество” королевы Виктории “длились во веки веков”. И вот теперь, в это унылое новогоднее утро, ее правнук собирается назначить день, когда “во веки веков” оборвется.

Величайшие свершения в истории порой начинаются с малого. Британская колониальная сага, которую Луису Маунтбеттену предстояло завершить, началась с каких-то жалких пяти шиллингов: ровно настолько подорожал фунт перца, на который, как и на прочие пряности, держали монополию голландские каперы. Возмущенные таким произволом, 24 сентября 1599 года двадцать четыре лондонских торговца собрались в покосившемся здании на Леденхолл-стрит, в какой-то миле от того места, где произошла встреча Маунтбеттена с Эттли. Они намеревались создать скромную торговую фирму с начальным капиталом в 72 тысячи фунтов, которые внесли 125 пайщиков. Этими людьми двигали простейшие соображения выгоды. Их предприятие, получившее название Ост-Индской торговой компании, постепенно разрасталось и эволюционировало, пока не превратилось в величайшее порождение имперской эпохи – Британскую Индию. 31 декабря 1599 года¹⁵ королева Елизавета I подписала патент, даровавший компании исключительные права на торговлю со всеми землями, лежавшими к востоку от мыса Доброй Надежды, первоначально – сроком на 15 лет. Спустя восемь месяцев 500-тонный галеон “Гектор” бросил якорь в небольшой гавани Сурат к северу от Бомбея. Так 24 августа 1600 года¹⁶ англичане добрались до легендарных берегов Индии, к которым стремился Христофор Колумб, когда случайно открыл Америку. Поначалу делегация не отличалась представительностью – она состояла из одного-единственного человека, капитана “Гектора” Уильяма Хокинса – сурового мореплавателя, скорее пирата, чем землепроходца. И тем не менее, наняв отряд из четырех дюжин телохранителей-пуштунов, Хокинс двинулся вглубь мифических земель, которые так волновали умы елизаветинской эпохи. Он ожидал увидеть россыпи рубинов величиной с голубиное яйцо, неисчерпаемые залежи перца, имбиря, индиго и корицы, деревья с листьями, способными укрыть целую семью, и магический эликсир из слоновьих тестикул, дарующий вечную молодость.

На пути капитана до Агры ничего подобного не встретилось, однако все тяготы пути искупил прием у Великого Могола. Капитана доставили пред светлые очи правителя, по сравнению с которым королева Елизавета могла показаться скромной сельской помещицей. Император Джахангир, четвертый в династии Бабуридов, со своими 70 миллионами подданных был самым богатым и могущественным монархом мира.

Первый англичанин при его дворе получил щедрый дар, который, вероятно, огорчил бы 125 достойных пайщиков Ост-Индской компании: Джахангир сделал Хокинса своим придворным и подарил ему самую прекрасную наложницу из собственного гарема, к тому же христианку, армянского происхождения. По счастью, этим щедроты не исчерпались – нанимателям капитана явно пришелся бы по сердцу следующий шаг Джахангира, который подписал императорский фирман, дарующий Ост-Индской компании право открыть факторию к северу от Бомбея.

Компания поспешила воспользоваться дарованными ей привилегиями, и вскоре уже по два корабля в месяц разгружали горы специй, каучука, сахара, шелка-сырца и муслина в доках по берегам Темзы и отплывали обратно с полными трюмами товаров английских мануфактур. Золото рекой хлынуло в сундуки удачливых пайщиков, чья прибыль составляла до 200 процентов за рейс.

Мачты галеонов Ост-Индской компании замаячили на горизонте у берегов Мадраса, а вскоре и в Бенгальском заливе. Один из самых смелых и удачливых капитанов, Джоб Чарнок¹⁷, основал в дельте Ганга поселение – прямо под баньяном, где он имел обыкновение курить кальян и раскладывать товары. Невзирая на пагубный климат, город Калькутта, который начался с прилавков Чарнока, впоследствии процвел¹⁸.

Местные правители и их подданные, как правило, встречали англичан благосклонно. В отличие от фанатичных испанцев, которые покоряли Южную Америку во имя Бога-искупителя, англичане в Индии приносили жертвы другому божеству – Маммоне. Агенты Ост-Индской компании неустанно повторяли, что их интересует золото, а не земли – торговля, а не территории.

Но по мере того, как торговля расширялась, агенты компании оказывались замешаны в местную политику – им сплошь и рядом приходилось, исключительно во благо коммерции, выручать какого-нибудь царька, в чьих владениях предстояло вести дела. Так оказались запущены необратимые процессы, в результате которых Англия завладела Индией фактически по недосмотру. 23 июня 1757 года отважный генерал по имени Роберт Клайв во главе отряда из 900 солдат 39-го пехотного полка и двух тысяч туземных пехотинцев-сипаев обратил в бегство войска одного непокорного набоба среди рисовых полей близ бенгальской деревушки Плесси, потеряв всего 23 человека убитыми и 49 ранеными.

Эта победа открыла лондонским негоциантам доступ к северу Индии. Так началось полноценное завоевание. Коммерсанты уступили дорогу строителям империи, которых как раз заботили территории, а не торговля.

Последовало столетие завоеваний. Губернаторов специально предупреждали, что не следует ввязываться в “прожекты, связанные с завоеваниями и расширением территорий”, однако они раз за разом нарушали инструкции и поступали строго наоборот. “Не может быть большего благословения для туземных жителей Индии, чем распространение на них влияния, власти и могущества Британии”, – провозглашал четвертый генерал-губернатор, Ричард Уэлсли, распространяя упомянутую власть на княжества Майсур, Траванкор, Барода, Хайдерабад и Гвалиор, покоряя воинственных маратхов и, наконец, подчиняя британской короне большую часть Деканского плоскогорья, Бенгалии и долины Ганга.

Его преемники захватили раджпутские княжества, аннексировали провинцию Синд с ее портом Карачи и подчинили себе Панджаб¹⁹, выиграв две жестоких и кровавых войны с сикхами. И века не прошло, как торговая компания сделалась самым настоящим государством, а счетоводы и негоцианты обернулись генералами и губернаторами. Склады превратились во дворцы, погоня за наживой вылилась в борьбу за власть в империи. Сама того не замечая, Британия сменила Великих Моголов, которые когда-то открыли ей путь на субконтинент. Вообще говоря, она с самого начала собиралась отказаться от владений, которыми незаметно обросла. Уже в 1818 году маркиз Гастингс замечал, что “в не столь отдаленном будущем Англия, исходя из политического благоразумия, захочет поступиться полученной мало-помалу и непреднамеренно властью над этими землями”. Однако обзавестись империей куда проще, чем от нее избавиться, и “не столь отдаленное” будущее, предсказанное Гастингсом, отодвинулось дальше, чем маркиз мог себе представить.

И тем не менее британское владычество принесло Индии существенные дивиденды в виде британского мира с его правовой, административной и образовательной системой, а главное – ей достался щедрый дар: английский язык, объединивший все разноплеменные народы субконтинента и давший выражение свободолюбивым чаяниям.

Первые попытки их реализовать вылились в кровавый мятеж 1857 года. Только вовремя подоспевшие на помощь силы нескольких махараджей уберегли британскую власть от окончательного краха, дав метрополии возможность собраться с силами и подавить мятеж с жестокостью, не уступавшей действиям повстанцев.

Главным следствием восстания стала резкая смена управления. Спустя 258 лет плодотворной деятельности почтенная Ост-Индская компания была упразднена, а ответственность за судьбу 300 миллионов индийцев возложена на 39-летнюю женщину, чья плотная, крепко сбитая фигура стала символом британских имперских амбиций, – королеву Викторию. Теперь Индия подчинялась непосредственно короне, назначавшей местоблюстителя – генерал-губернатора, отныне получившего титул вице-короля, – чтобы от августейшего имени править пятой частью человечества.

Так началась викторианская эра – эпоха, с которой чаще всего ассоциируется Британская Индия. Основной подход сформулировал и неоднократно повторял ее самопровозглашенный поэт-лауреат Редьярд Киплинг: белые англичане специально созданы, чтобы править “низшими расами, живущими вне Закона”²⁰. Ответственность за правление Индией, твердо верил Киплинг, “по неисповедимому замыслу Провидения была возложена на плечи британской нации”²¹. В конечном счете эту ответственность несла “горсточка счастливцев”²² – 2 тысячи сотрудников Индийской гражданской службы и 10 тысяч британских офицеров Индийской армии. Их власть над 300 миллионами человек обеспечивали 60 тысяч солдат британской регулярной армии и 200 тысяч туземного контингента. Такая статистика самым наглядным образом свидетельствует о природе британского правления в Индии после 1857 года и готовности населения терпеть его.

Эти люди имели дело с романтической, колоритной Индией из сказок Киплинга: Индией благородных офицеров в киверах с плюмажем, гарцующих во главе отряда сипаев в тюрбанах; окружных инспекторов, затерянных в знойных пустошах Деканского плоскогорья; грандиозных балов в Шимле – летней столице среди гималайских вершин; крикетных матчей на ухоженных газонах Бенгальского клуба в Калькутте; поло-матчей на выжженных равнинах Раджпутаны; охоты на тигров в Ассаме; ужинов в палатке посреди ночных джунглей, где к столу полагалось являться при полном параде, поднимая бокалы за его императорское величество под вой шакалов снаружи; офицеров в алых мундирах, штурмующих скалистые теснины Хайберского перевала или преследующих коварных пуштунов – то в снегу, то под палящим солнцем северо-западной границы; страна, где они считались отдельной кастой, уверенной в своем неоспоримом превосходстве и праве потягивать виски с содовой на верандах клубов, куда неевропейцам вход был закрыт. Как правило, это были люди с безупречным происхождением и сомнительным состоянием: потомки добрых сельских пасторов; младшие сыновья аристократов, которые по праву майората не могли наследовать имения; сыновья учителей, профессоров классической словесности и разорившихся дворян. На спортивных площадках и в классах Итона, Хэрроу, Регби, Винчестера, Чартерхауса и Хейлибери они овладевали навыками, необходимыми в государственном управлении: учились владеть мячом, находить удовольствие в “истинно мужских занятиях”, без стонов выносить директорские розги, декламировать оды Горация и гомеровские строфы. “Индия обеспечила высшим классам Великобритании обширную систему социальной защиты”, констатировал Джеймс Милл.

Она обещала приключения и вызовы, а также необъятные просторы, где молодые англичане могли развернуться по-настоящему, c непредставимым в тесноте и косности родного острова размахом. Они прибывали в бомбейский порт совсем юнцами – в 19 или 20 лет, когда их щеки были еще по-юношески гладкими. А возвращались – спустя 35 или 40 лет, покрытые шрамами, следами болезней, леопардовых когтей и падений с лошади; их лица были иссушены солнцем и виски. Зато причастность к романтической легенде позволяла им испытывать подлинную гордость.

Приключения британского юноши начинались, как правило, с живописной суеты бомбейского вокзала Виктория – именно тут он впервые начинал осознавать, куда завела его жизнь. Под неоготическими кирпичными сводами царил настоящий человеческий водоворот: все суетились, орали, сновали туда-сюда между сундуками, саквояжами, тюками, мешками, котомками, казалось, безо всякой логики и порядка. Жара и острый запах мочи вперемешку с пряностями сшибали с ног. Мужчины в низко замотанных на бедрах дхоти или развевающихся просторных сорочках; женщины в сари и с золотыми браслетами, позвякивающими на голых запястьях и икрах; вооруженные сикхи в алых тюрбанах; иссохшие садху в рыжих и желтых набедренных повязках; дети-уродцы и нищие, выпячивающие культи в надежде на бакшиш, – все это захлестывало новоприбывшего одновременно. Пробившись в темно-зеленый вагон “Хайдарабадского экспресса” или “Пограничного почтового”, юный лейтенант или чиновник, как правило, испускал вздох облегчения. Внутри, за занавесками первого класса, ждал привычный мир – сиденья с темно-коричневой обивкой, вагон-ресторан с накрахмаленными скатертями и шампанским в серебряных ведерках. В этом мире индийцем мог быть лишь кондуктор, проверяющий билет. Так молодой англичанин усваивал первый урок: Англия правит Индией, но старается с ней не смешиваться.

В конце маршрута начинающих госслужащих ждала суровая школа: их отправляли в самую глухомань, куда приходилось добираться по дурным дорогам и лесным тропам. На месте они оказывались практически лишены европейского общества. К возрасту 24 или 25 лет они зачастую единолично вершили судьбы и обеспечивали порядок среди миллионов человек на территориях размером с Шотландию.

Подобно бродячим восточным торговцам, офицеры и служащие передвигались от деревни к деревне во главе целого каравана слуг, телохранителей и писарей, за которыми тянулись запряженные ослами, верблюдами и быками телеги, нагруженные палатками на все случаи жизни – для сна, умывания, работы и трапез, а также съестными и спиртными припасами на месяц.

Где-нибудь среди пыльной равнины или на опушке среди джунглей процессия останавливалась и разбивала свои палатки. Одной из них предстояло заменять кабинет и зал судебных заседаний. Восседая на походном стуле за складным столом, представитель британской короны – в компании слуги с опахалом за спиной – должен был отправлять правосудие и единовластно решать вопросы любой сложности – ведь он, скорее всего, был единственным белым человеком в радиусе сотен миль, безо всякого средства сообщения с внешним миром, если не считать верховых гонцов. Поддержки ждать было не от кого, кроме как от юридических кодексов и сводов. Выпускник Оксфорда, три года как с университетской скамьи, распоряжался на подведомственной территории безраздельно.

На закате он удалялся в банную палатку: к тому моменту слуга как раз успевал наполнить походную ванну согретой на костре водой. В полном одиночестве наш герой переодевался к ужину (в форму или смокинг) и садился за стол, накрытый москитной сеткой и освещенный фонарем-“молнией”. За парусиновыми стенами палатки стояла полная темнота, лишь доносились крики ночных птиц или далекое рычание тигра. На заре лагерь сворачивался – и груз белого человека перемещался в следующий уголок британских владений.

Пройдя суровую школу на отдаленных форпостах империи, молодой офицер получал право занять почетное место в одном из островков зелени и спокойствия – гарнизонных городков, золотых клеток для британской элиты: такие инородные поселения вырастали под стенами большинства крупных населенных пунктов.

Все эти анклавы были устроены одинаково: сквер, бойня, банк, лавки, приземистая каменная церковь, воспроизводящая архитектуру Дорсета или Суррея. И где бы ни происходило дело, как только англичан собиралось больше двух, они немедленно устраивали клуб. В его послеполуденной прохладе обитатели гарнизона могли играть в теннис на ухоженных кортах или облачаться в белоснежную крикетную форму. В священный закатный час они усаживались на лужайках или просторных верандах, а слуги в белоснежных ливреях разносили “закатный виски” – первую порцию спиртного за вечер.

У каждого члена клуба была возможность ненадолго перенестись из Индии в страну, оставленную надолго, а то и навсегда: откинуться в кожаном кресле с поблекшей “Таймс” месячной давности или “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, следить за ходом дебатов в парламенте, положением дел в империи и придворной хроникой, пролистывать объявления о бракосочетаниях, рождениях и особенно кончинах людей, виденных двадцать лет назад. Перевернув последнюю страницу, член клуба отправлялся в столовую, где вокруг него вились темнокожие слуги в пышных тюрбанах, и усаживался за стол под подвесным опахалом (а позднее – под жужжащим вентилятором). Со стен взирали тигриные и буйволиные головы – трофеи, добытые в ближайших джунглях, а с кухни несли блюда плотной и сытной родной кухни.

В крупных городах – Бомбее, Калькутте, Лахоре, Дели, Шимле – давались пышные балы и приемы. “Каждому приличному человеку полагался бальный зал и гостиная не менее 80 футов длиной”, – писала одна великосветская дама, заставшая викторианскую Индию. “Тогда еще не водилось ужасных буфетных стоек, куда надо подходить с тарелкой, брать еду и закусывать, стоя бок о бок с кем попало. За ужины садились по 30–40 человек, и каждому прислуживал отдельный лакей. Лавочников и коммерсантов не приглашали, а индийцев, разумеется, не принимали вовсе. Первоочередной заботой была табель о рангах: любой промах воспринимался как смертный грех. Каким арктическим ветром могло повеять за ужином, если супруга секретаря Индийской гражданской службы обнаруживала, что ее посадили дальше, чем жену армейского офицера рангом ниже, чем у ее мужа!”

Имелись и свои традиции. Каждого новоприбывшего встречали двумя шутками: “В Индии пахнет все, кроме роз” и “Индийская форма правления – деспотия портфелей для официальных бумаг, искупаемая лишь частотой, с какой от них теряются ключи”. Уступать требованиям климата было не принято. Уважающий себя англичанин не мог показаться на публике без сюртука и галстука даже в самую лютую жару. Только бешеные собаки и англичане выходят на улицу в полуденный зной²³ – но и господа, и дамы в таких случаях непременно надевали белоснежные тропические шлемы с высокой тульей, которые стали одним из символом колониальной Индии.

В викторианской Индии тон задавали мемсахиб – супруги британских офицеров и чиновников. Социальная пропасть между англичанами и местными жителями – во многом их рук дело. По всей вероятности, дамы старались оградить своих благоверных от экзотических чар туземных красавиц, на которых первые поколения колонизаторов были столь падки – так возник новый англо-индийский слой общества, застрявший в промежутке между двумя мирами.

Главной забавой англичан в Индии был спорт. Любовь к крикету, теннису, сквошу и хоккею на траве составила, наряду с английским языком, самое живучее колониальное наследие. Гольф появился в Калькутте в 1829 году, за тридцать лет до Нью-Йорка, а самое высокогорное в мире поле было разбито в Гималаях, на высоте 11 тысяч футов над уровнем моря. Из всех сумок для гольфа самыми фешенебельными считались те, что выкраивались из слоновьего пениса, – при условии, конечно, что сам слон был застрелен лично владельцем снаряжения.

В каждом уважающем себя городе была заведена охота; гончих специально вывозили из Англии. Нередко можно было увидеть, как кавалькада в красных костюмах и белых бриджах за неимением лис сломя голову несется по пыльной и жаркой равнине за шакалом. Самой опасной забавой считалась охота на кабана с копьем. Копья были деревянные, со стальными наконечниками. Утверждалось, что особо отчаянные храбрецы ходили с таким оружием на шакалов, пантер и даже тигров. Исторически индийский спорт – конное поло – англичане немедленно переняли и превратили в национальный оплот.

Однако англичане в Индии не только развлекались, но и гибли, причем во множестве, зачастую в совсем юном возрасте и нередко при трагических обстоятельствах. При церкви каждого военного городка имелось кладбище, которое быстро заполнялось жертвами жестокого климата и прочих индийских напастей: малярия, холера, болотная лихорадка косили чужеземцев направо и налево. По надписям на надгробных камнях можно проследить драматичную хронику британской жизни в Индии. Самая ранняя из известных нам могил принадлежит некоей Элизабет Бейкер, умершей родами спустя два дня после отплытия “Косули”, на которой она надеялась добраться до своего мужа в форте Сент-Джордж²⁴; на другом конце субконтинента покоится лейтенант Джордж Митчелл Ричмонд из 20-го Панджабского пехотного полка, погибший в 1863 году в сторожевой заставе у Орлиного гнезда, на Хайберском перевале²⁵. Британскими надгробиями испещрена вся Индия: они напоминают о цене, которую пришлось заплатить за то, чтобы завоевать эти земли и править ими. Но даже смерть здесь множила легенды.

Лейтенант Сент-Джон Шоу из конноартиллерийского полка “скончался 12 марта 1866 года в Чхиндваре от ран, нанесенных пантерой”. Майор Арчибальд Гибберт погиб 15 июня 1902 года под Райпуром “от рогов бизона”, а Гарриса Маккуэйда “затоптал слон” 6 июня 1902 года в Соу²⁶. Томасу Генри Батлеру, счетоводу при Управлении общественных сооружений в Джабалпуре, в 1897 году не повезло – его “сожрал тигр в Тилмановском лесу”.

Случались и более причудливые инциденты. Сестра Мария из Англиканского миссионерского общества “погибла в возрасте тридцати трех лет во время урока в миссионерской школе в Синке: ей на голову упала балка, проеденная термитами”. Генерал-майор Генри Марион Дюран из инженерно-саперного полка скончался 1 января 1871 года “вследствие травм, понесенных при падении из паланкина, когда верхом на слоне пытался въехать в ворота города Танк”. Инженерных познаний, по всей видимости, не хватило, чтобы верно оценить разницу по высоте между воротами и слоном. Слон там проходил, а вот генерал – не совсем.

Более прозаичную, но и более правдивую картину числа жертв, унесенных болезнями и неизвестными лихорадками, рисуют надгробные камни легионов вице-комиссаров полиции, железнодорожных инженеров, налоговых инспекторов и их жен. Перед моровыми поветриями все были равны. Даже супруга первого вице-короля, леди Каннинг, чей дворец вроде бы должен был надежно защищать от любой заразы, подхватила болотную лихорадку и умерла в 1861 году. Вообразите терзания майора У. Р. Холройда, который высек на надгробии жены: “Она умерла 8 апреля 1875 года в Равалпинди – в виду тех самых гор, чей воздух сулил ей исцеление. Четверо детей в Англии еще слишком малы, чтобы осознать глубину своей утраты, а пятый покоится рядом с ней”.

Детские могилы красноречивее всего свидетельствуют о том, какую страшную цену пришлось заплатить за индийскую авантюру: на каждом английском кладбище Индии их бессчетное множество. Младенцы и дети постарше гибли от климата, для которого не были приспособлены, и болезней, с которыми никогда бы не столкнулись в родной Англии. Могилы бывают одинокими, но порой их три или четыре в ряд: холера и болотная лихорадка уносили целые семьи, а эпитафии увековечивали родительское горе. “В память о маленьком Вилли, обожаемом единственном сыне бомбардира Уильяма Толбота и Маргарет Аделаиды Толбот, Королевская конная артиллерия. Родился в Дели 14 декабря 1862. Скончался в Дели 17 июля 1863”.

Асигарх: два надгробия бок о бок, позволяющие судить о том, как дорого обошлось величие империи ее простым подданным. Надпись на первом гласит: “19 апреля 1845. Александр, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 7 месяцев”. А вот второй, соседний: “30 апреля 1845. Уильям Джон, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 4 лет”. На соседнем камне побольше безутешные родители оставили свое последнее “прощай”:

одно благословение, один отец, одна утроба
им дали жизнь
одна болезнь их жизни унесла
в одну могилу
вдали от Англии, где ни один и не был.

Безвестные клерки или блестящие вояки – многие поколения англичан наводили в Индии порядок в невиданных прежде масштабах.

Они исповедовали патерналистский подход – как у старого учителя, который наказывает непослушных мальчишек и силком впихивает в них неоценимое, на его взгляд, образование. Способные и неподкупные (за редкими исключениями), они стремились контролировать Индию ради ее же блага, но в чем именно состояло это благо, решали только они сами.

Их главной слабостью была дистанция, которой они придерживались в своих методах управления, – с невероятным самомнением они считали себя бесконечно выше тех, кем им приходилось управлять. Один бывший офицер Индийской гражданской службы чрезвычайно емко охарактеризовал это чувство расового превосходства, выступая в парламенте на рубеже веков. “Каждый англичанин в Индии, от самого высокопоставленного до самого незаметного, от помощника плантатора в одиноком бунгало до газетчика в сверкающей огнями столице президентства, от генерального инспектора, отвечающего за стратегически важную провинцию, до вице-короля на троне, – все они лелеют уверенность в том, что принадлежат к нации, самим Богом предназначенной повелевать и подчинять”.

Гибель 680 тысяч представителей этой нации в окопах Первой мировой войны подвела черту под индийской легендой. Целое поколение юношей, которые могли бы охранять границу, поддерживать порядок в отдаленных уголках страны или гонять пони по полю, остались лежать на полях Фландрии. С 1918 года набор в Индийскую гражданскую службу шел трудно. Историческое чутье подсказывало ветеранам, что не стоит строить карьерные планы, если карьере суждено завершиться задолго до пенсии. На гражданскую службу, как и в ряды кадровых офицеров, все чаще стали брать индийцев.

К 1 января 1947 года на гражданской службе в Индии оставалась всего тысяча британцев – и они по-прежнему держали в руках бразды правления 400-миллионным населением. Это были последние знаменосцы элиты, пережившей свое время. Тайная встреча в Лондоне и неумолимое течение истории решили их судьбу.

Глава 2
“Один иди, один иди”

Шрирампур, округ Ноакхали. Индия, 1 января 1947

За шесть тысяч миль от Даунинг-стрит, в дельте Ганга, к северу от Бенгальского залива, на земляном полу деревенской хижины потянулся, разминаясь, старик. Пробил полдень. Как и всякий день в этот час, он взял у помощника мокрый полотняный мешок с лечебной грязью: грязь протекала, на ткани проступали пятна. Старательно разложив мешок на животе, старик взял второй, поменьше, и водрузил себе на лысую голову.

Лежа на полу, он казался особенно маленьким и хрупким. Но внешность обманчива: сухонький семидесятисемилетний старичок со своими грязевыми припарками сделал для свержения власти англичан больше, чем кто-либо. Именно из-за него британскому премьеру пришлось отправить правнука королевы Виктории в Нью-Дели, на поиски способа дать Индии свободу.

Мохандас Карамчанд Ганди – кроткий пророк самого странного освободительного движения в мире – был мало похож на революционера. Под боком у него лежала тщательно отполированная вставная челюсть, которая использовалась исключительно во время еды, а рядом – очки в стальной оправе, сквозь которые он обычно смотрел на мир. Он был совсем крохотный – каких-то пять футов ростом, 114 фунтов веса. Ноги и руки длинные, как у подростка, когда туловище не успевает догонять конечности. Лицо – от рождения некрасивое: большая голова, уши растопырены, как ручки у сахарницы. Нос, подпертый широкими, грубыми ноздрями, торчит крючком над жидкими седыми усами. Из-за беззубых челюстей большой рот с полными губами кажется впавшим. И все же лицо Ганди излучало своеобразную красоту. Оно было удивительно живым: будто в волшебном фонаре, на нем мелькали тени настроений и искорки озорного юмора.

Братоубийственному веку Ганди предложил альтернативу – учение ненасилия, ахимсу. Именно так он и повел народ за собой: изгоняя англичан из страны путем нравственной борьбы, а не вооруженного восстания; молитвами, а не пулеметным огнем; презрительным молчанием, а не грохотом терактов.

Пока в Западной Европе раздавались разглагольствования демагогов и срывались на визг диктаторы, Ганди сеял брожение в массах самого густонаселенного государства в мире, не повышая голоса. Он призывал людей встать под свои знамена, не обещая им ни власти, ни славы; напротив, он предупреждал: “Те, кто пойдут со мной, должны быть готовы спать на голом полу, носить грубую одежду, питаться простой, не слишком аппетитной едой и даже мыть уборные”. Вместо ярких мундиров с бренчащими медалями он предлагал последователям грубую одежду из домотканого полотна. Зато эта одежда сразу бросалась в глаза и сплачивала людей не меньше, чем коричневые и черные рубашки поборников европейских тиранов.

Со своими сторонниками Ганди общался простейшим способом: он вел обширную переписку и разговаривал – с учениками, с участниками молитвенных собраний, с делегатами партии Конгресса. Он не прибегал ни к одному из приемов оболванивания масс, свойственных демагогам и доктринерам. Но его послание разошлось по всей стране, невзирая на отсутствие современных средств связи, потому что он обладал даром покорять сердца самыми элементарными действиями – и все его действия были неординарны. В стране, терзаемой регулярными неурожаями и голодом, самой результативной техникой Ганди стал пост – лишение себя пищи. Он посрамил англичан водой и пищевой содой.

Одержимая богами Индия распознала в его худосочной фигуре и гениальной интуиции настоящего Махатму – “великую душу” – и пошла за ним. Он был, несомненно, одним из самых ярких деятелей своего века. Последователи считали его святым. Английские бюрократы, чье изгнание он значительно ускорил, считали его лукавым политиканом, дутой фигурой, псевдомессией, чьи ненасильственные демонстрации всегда заканчивались насилием, а смертельные голодовки неизменно прекращались на пороге смерти. Даже добродушный Уэйвелл, вице-король, которого Маунтбеттену предстояло сменить, видел в нем достойного ненависти “зловредного, старого интригана <..> хитрого, упрямого, деспотичного и лживого”: “истинной святости в нем вряд ли наберется хоть толика”.

Мало кто из англичан, имевших дело с Ганди, сумел оценить его, и почти никто не понял. Подобное замешательство объяснимо: сочетание духовного величия и озабоченности мелочами обескураживало. Он был вполне способен прервать серьезные государственные переговоры речью о пользе сексуального воздержания или ежедневной клизмы с солевым раствором.

Говорили, что, куда бы Ганди ни отправился, столица Индии перемещается за ним. В этот новогодний день столицей Индии была крохотная бенгальская деревушка Шрирампур, где Махатма лежал с грязевыми припарками, управляя огромным континентом безо всякого радио, электричества или водопровода, в 30 милях хода от ближайшего телефона и телеграфа.

Округ Ноакхали, где находился Шрирампур, считался одним из самых труднодоступных мест в Индии: мозаика крохотных островков среди заболоченной дельты Ганга и Брахмапутры общей площадью каких-то 40 миль, где скучилось больше двух с половиной миллионов человек, на 80 % – мусульман. В их стиснутые протоками, реками и каналами деревни приходилось добираться на паромах, приводимых в движение вручную, или по шатким веревочным, бревенчатым, бамбуковым мостам над бурной водой.

Первый день нового, 1947 года в Шрирампуре должен был, по идее, принести Ганди большую радость: ведь он был в шаге от достижения главной цели своей жизни – независимости Индии.

Однако Ганди, практически одержавший победу, пребывал в отчаянии. И в деревушке, где он устроился на ночь, на каждом шагу было видно почему. Шрирампур был одним из тех непроизносимых названий, которые фигурировали в телеграммах, ежеутренне летевших из Индии и ложившихся на стол Эттли. Распаленные фанатичными лидерами и рассказами о расправах индуистов над их единоверцами в Калькутте, местные мусульмане – равно как и остальные мусульмане Ноакхали – внезапно ополчились против немногочисленных односельчан-индусов. Они убивали, насиловали, грабили и жгли, заставляли одних соседей есть мясо священных коров, пока другие в ужасе спасались бегством через рисовые поля. От половины домов в Шрирампуре остались одни обгорелые руины. Даже хижина, где сейчас лежал Ганди, была частично уничтожена огнем.

В Ноакхали имели место отдельные вспышки, но было ясно, что подспудно тлеющие страсти готовы охватить пламенем весь субконтинент. Эти-то ужасы – вдобавок к прежним погромам в Калькутте и новым, в Бихаре на северо-западе, где теперь уже индуисты, находясь в большинстве, жестоко травили мусульманских соседей, – и заставляли Эттли так торопиться с отправкой в Нью-Дели нового вице-короля.

Из-за них же Ганди оказался в Шрирампуре. Зрелище соотечественников, которые накануне победы, обезумев, накинулись друг на друга, разрывало сердце Махатмы. Пройдя за ним весь путь к независимости, они так и не поняли сути ненасилия – великого учения, которое и привело их к успеху. Мир только что пережил холокост и оказался перед ядерной угрозой – Ганди видел здесь последнее, неопровержимое доказательство того факта, что человечество может спасти одно только ненасилие. Он отчаянно надеялся, что обновленная Индия покажет Азии и всему остальному миру достойный, бескровный выход из тупика. Но если его собственный народ отречется от учения, которое он так упорно исповедовал и которое в итоге привело к свободе, что же останется от всех надежд? Случится трагедия, и независимость обернется пирровой победой.

А ведь это была не единственная трагедия, смущавшая покой Ганди в первый день 1947 года. Разорвать Индию на части по религиозному принципу значило бы открыто пойти против всех ценностей, за которые Ганди боролся. Все в нем восставало против раздела обожаемой родины, на котором настаивали политики-мусульмане и который английское правительство было готово принять. Народности и вероисповедания в Индии, считал Ганди, неразрывно сплетены, как нити в узорах восточного ковра. Разделить Индию, не разрушив самой ее сути, так же невозможно, как разделить ковер, не нарушив узора. “Придется вам сначала разделить меня, и только потом – Индию”, – повторял он.

В разоренном Шрирампуре Ганди надеялся вновь обрести веру и придумать, как предотвратить распространение заразы на весь остальной континент. “Кругом беспросветная тьма! – вскричал он, услышав о первых случаях межконфессиональной розни, когда между индусами и мусульманами разверзлась пропасть. – Истина и ненасилие, мой фундамент на протяжении без малого пятидесяти лет, более не являют тех свойств, которые я им приписывал…”

“Я здесь, чтобы найти новый метод и убедиться в состоятельности принципов, поддерживавших меня и придававших моей жизни смысл”, – признавался он ученикам.

День за днем Ганди бродил по деревне, разговаривал с местными жителями, медитировал и ждал подсказок от внутреннего голоса, который так часто выручал его в трудные времена. Как заметили его приближенные, он все больше времени проводил за странным занятием: вышагивал туда-сюда по скользким, шатким бревенчатым мосткам вокруг деревни.

1 января, сняв грязевые припарки, он созвал учеников в хижину. Внутренний голос наконец откликнулся. Подобно праведникам, которые когда-то пересекали континент босиком, совершая паломничество от святыни к святыне, он намерен отправиться в искупительное паломничество по сжигаемым ненавистью деревням Ноакхали. В знак покаяния он пойдет босиком и за последующие семь недель навестит 47 деревень, проделав путь в 116 миль. Индуист, он придет к разъяренным мусульманам и от деревни к деревне, от хижины к хижине будет прикладывать компресс собственного присутствия, восстанавливая расколотый мир.

Раз это паломничество искупления, продолжал Ганди, ему не нужны никакие спутники, кроме Бога. Он возьмет с собой лишь четверых учеников, а питаться они будут подаянием – тем, чем поделятся с ними жители деревень, куда они будут заходить. Пусть политики из Конгресса и Мусульманской лиги ведут свои бесконечные дебаты о будущем Индии, сидя в Дели. Ответы на все вопросы даст лишь село. Это будет, как он объявил, “последняя и главная проверка”. Если ему удастся “вновь зажечь светильник добрососедства” в деревнях, истерзанных злобой и кровопролитием, их примеру сможет последовать вся Индия. Он молился, чтобы здесь, в Ноакхали, удалось вновь возжечь факел ненасилия и изгнать терзающие страну призраки религиозной вражды и раскола.

Небольшой отряд вышел на рассвете. Хорошенькая 19-летняя внучка Ганди по имени Ману собрала его спартанское снаряжение: бумагу и ручку, иголку и нитку, глиняную миску с деревянной ложой, прялку и трех гуру – миниатюрных обезьянок из слоновой кости, которые “не видят зла, не слышат зла и не говорят о зле”²⁷. В отдельном полотняном мешке лежали книги, по которым можно было судить о широте интересов того, кто отправлялся в поход по джунглям: “Бхагавадгита”, Коран, “Деяния и учение Иисуса” и сборник иудейских премудростей.

Маленький отряд во главе с Ганди двинулся по тропинке мимо прудов, вдоль плантации бетелевых и кокосовых пальм, вдаль по рисовым полям. Жители Шрирампура высыпали на улицу – поглазеть на 77-летнего старика с бамбуковым посохом, шагавшего за утраченной мечтой.

Когда он уже почти исчез из вида, раздался голос: Ганди напевал одно из великих стихотворений Рабиндраната Тагора, положенных на музыку. Это были его любимые строки, и когда старик уже скрылся за горизонтом, до шрирампурцев продолжал доноситься его тонкий, резкий голос:

Пусть твой призыв без отклика замрет, —
Один иди, один иди, один иди вперед!²⁸

Братоубийственное кровопролитие, которое Ганди надеялся остановить своим паломничеством, в течение многих веков делило с голодом почетное звание самого страшного бича субконтинента. Главный индуистский эпос, “Махабхарата”, посвящен чудовищной бойне, случившейся на поле Курукештра, к северо-западу от Дели, за 2,5 тысячи лет до Рождества Христова. Собственно, индуизм в Индию попал с ордами кочевых индоевропейских племен, нахлынувших на субконтинент с севера и вытеснивших его изначальных дравидийских обитателей. Мудрецы сочиняли священные Веды на берегах Инда за сотни лет до рождения Христа. Вера в пророка Мухаммеда укоренилась здесь значительно позже – когда отряды Чингисхана и Тамерлана пробились сквозь Хайберский перевал и потеснили индуистов с Индо-Гангской равнины. В течение двух веков пышного и безжалостного правления Великих Моголов слово Аллаха, единого и всеблагого, насаждалось огнем и мечом.

Две великих религии, пустивших в итоге корни на субконтиненте, были настолько непохожи друг на друга, насколько в принципе могут отличаться проявления человеческой веры в высшие силы. Ислам строится вокруг конкретной личности, Пророка, и конкретного текста, Корана. Индуизм – религия без основателя, откровений, догм, жесткого литургического канона или богослужебной иерархии. В исламе творец отделен от творения: он надзирает и повелевает свыше. Для индуиста творец и творение неразделимы, а бог представляет собой что-то вроде всепроникающего вселенского духа, чьи проявления не знают границ.

Соответственно, индуист поклоняется своему богу в любой произвольной форме – животных, растений, мудрецов, природных стихий, божественных воплощений, абсолютного начала. Бог может являть себя в змеях, лингамах, воде, огне, звездах и планетах.

У мусульман нет бога, кроме Аллаха, которого Коран запрещает изображать в любых видах и формах. Идолы и идолопоклонство богопротивны, а картины со статуями – и вовсе чистое богохульство. Мечеть должна быть строгим, торжественным пространством, допускающим единственный род украшений – абстрактные узоры, бесконечно воспроизводящие девяносто девять имен Божьих.

Для индуизма же идолопоклонство – естественная форма существования, и храм являет собой полную противоположность мечети. Скорее он напоминает духовный супермаркет – скопище змееголовых богинь, шестируких богов с огненными языками, крылатых слонов, беседующих с облаками, веселых мартышек, танцующих дев и внушительных фаллических символов.

Мусульманское богослужение – коллективное: все простираются на полу мечети в направлении Мекки и хором произносят стихи из Корана. Индуист оказывается наедине с любой из трех или даже трех с половиной миллионов божественных сущностей, с которыми положено общаться в мыслях.

В основе всего пантеона – триада: Брахма-Созидатель, Шива-Разрушитель и Вишну-Хранитель: силы добра, зла и нейтралитета, которые находятся в вечном поиске идеального равновесия, стремлении к Абсолюту – и предполагается, что верующие следуют их примеру. За ними идут всевозможные боги и богини, ответственные за смену времен года, погоду, урожай и всяческие хвори – например, Мариамман²⁹, богиня оспы, которой ежегодно посвящается ритуал, напоминающий еврейскую Пасху.

Но основное препятствие для взаимопонимания между индуистами и мусульманами было не метафизического, а общественно-политического свойства – заложенная в основу социума кастовая система. Веды возводят ее к Брахме-Созидателю: высшую касту – брахманов – он сотворил изо рта своего; кшатриев, воинов и правителей – из плеча; вайшьи, торговцы и дельцы, вышли из его бедра, а ремесленники-шудры – из ног. И только изгоям-неприкасаемым не досталось божественного происхождения – они попали в самый низ пирамиды.

Но истинные корни кастового деления были куда менее возвышенными, чем сказано в Ведах. Таков был дьявольский замысел арийцев, основателей индуизма, которые решили поработить темнокожие дравидийские племена, населявшие Индию до появления завоевателей. Само слово “варна”, обозначающее сословия, переводится еще и как “цвет”, да и внешний вид индийских неприкасаемых недвусмысленно намекает на истинное положение вещей³⁰.

Пять изначальных сословий размножились, будто раковые клетки, и превратились в пять с лишним тысяч подкаст, где одних только брахманов насчитывалось 1886 разновидностей. Для каждого занятия предусматривалась своя каста, так что общество оказалось расколото на мириады замкнутых гильдий, внутри которых люди были по рождению приговорены жить, работать, жениться и умирать. Структура была настолько дробной и жесткой, что мастер, выплавлявший железо, оказывался в разных кастах с кузнецом.

С кастовой иерархией связан и второй важный постулат индуизма – перерождение. Для индуиста тело – лишь бренная оболочка души, телесная жизнь представляет собой одно из многих воплощений души в ее странствованиях по вечности, а цепь перерождений начинается и заканчивается где-то в астральных туманностях. Карма – груз добрых и злых дел, накопившихся за каждую земную жизнь, – ложится на душу тяжким грузом. От нее зависит, каким будет следующее перерождение – выше или ниже по кастовой лестнице. Деление на касты закрепляло неравенство, объясняя его божественными установлениями. Подобно тому как христианская церковь убеждала средневековых крестьян забыть свои земные беды и сосредоточиться на загробной жизни, индуизм веками вдалбливам сирым и убогим, что их путь – кроткое смирение как лучшая гарантия удачного перерождения.

Мусульманам, для которых религия – своего рода братство в вере, вся эта система казалась адской дичью. При Великих Моголах ислам заманил в свои радушные братские объятия миллионы новообращенных. Само собой, большинство из них были неприкасаемыми: их прельщала надежда быть принятыми среди новых единоверцев прямо в этой жизни, а не после очередной далекой реинкарнации.

Когда в начале XVIII века империя Великих Моголов стала распадаться, по всей Индии воспрял воинствующий индуизм, и субконтинент захлестнула волна мусульманских погромов. Иноземные завоеватели принудили измученную братоубийственными распрями страну к британскому миру, но недоверие и подозрительность никуда не делись. Индусы не забыли, что мусульмане в большинстве происходят из неприкасаемых, отступивших от веры в надежде выбраться из нищеты. При мусульманах высококастовые индусы даже не притрагивались к еде; мусульманин на индусской кухне осквернил бы ее одним своим присутствием. От любого соприкосновения с мусульманином брахман бежал бы в ужасе и спасался бы многочасовыми очистительными ритуалами.

В деревнях Ноакхали, где ждали Ганди, индусы веками жили вперемешку с мусульманами – точно так же, как в тысячах других деревень на севере Индии – в Бихаре, в Соединенных провинциях³¹, в Панджабе. Правда, у всех были свои кварталы. Границу между ними обозначала улица или тропинка, которую часто называли Срединным путем³²: на одной стороне никогда не селились мусульмане, на другой – индусы. Все жители общались между собой, бывали друг у друга на праздниках, делились нехитрыми орудиями труда. Но на этом взаимопонимание заканчивалось. Смешанные браки не практиковались. Индусы и мусульмане черпали воду из разных колодцев, и высококастовый индус скорее удавился бы, чем отпил бы воды из мусульманского источника, пусть даже расположенного в считаных метрах от его собственного родника. В Панджабе деревенские дети-индусы осваивали грамоту у местного пандита, или ученого брахмана, который учил их писать соломинками по грязи. Их мусульманские сверстники из той же деревни занимались с шейхом в мечети и заучивали коран на чужом языке – урду. И даже народные снадобья из коровьей мочи и трав, которыми спасались от одних и тех же хворей, готовились по разным системам натуральной медицины.

Ко всем описанным различиям в общественном положении и вероисповедании добавлялся еще более коварный водораздел – экономический. Индусы гораздо проворнее мусульман осваивали возможности, которые предоставляли британская система образования и западная мысль в целом, и хотя общаться англичанам было удобнее с мусульманами, административными вопросами в итоге занимались индусы³³. Они становились коммерсантами, финансистами, чиновниками, специалистами. Заодно с парсами – потомками зороастрийцев-огнепоклонников из древней Персии – они прибрали к рукам страховое и банковское дело, крупный бизнес и немногие промышленные предприятия. В городах и городках они составляли костяк делового сообщества. Ростовщиками почти везде были именно индусы – отчасти потому, что у них хорошо получалось, отчасти потому, что ислам запрещает давать и брать деньги под проценты.

Мусульманские аристократы – главным образом потомки могольских завоевателей – оставались землевладельцами и военными. Простым мусульманам в силу глубоко укоренившегося устройства общества редко когда удавалось с помощью веры в Пророка избежать судьбы, которую уготовала их предкам вера в Шиву. Как правило, это были безземельные крестьяне: в деревне они батрачили и на индусов, и на собственных единоверцев, а в городе шли работягами или ремесленниками в услужение к тамошним индусам.

Экономическое неравенство обостряло общественные и религиозные противоречия, и в результате то и дело вспыхивала междоусобная резня, как в Шрирампуре. У каждой стороны на такой случай были припасены излюбленные методы провокаций. Индусы обычно прибегали к музыке. Строгости исламского богослужения ее не допускали: для мусульман смешивать мелодии с молитвами – святотатство. Так что лучшим способом подразнить верующих было подрядить оркестр выступить рядом с мечетью во время пятничных молитв.

Мусульмане обычно использовали для провокаций один из тех обтянутых серой кожей скелетов, что слонялись по городам и весям всей страны и служили объектом самого странного индуистского культа – почитания священной коровы.

Коровий культ восходит к библейским временам, когда судьба индоевропейских племен скотоводов, перебиравшихся на субконтинент, зависела от благополучия их стад. Раввины древней Иудеи запретили пастве прикасаться к мясу свиньи, спасая людей от губительного трихинеллеза, а древнеиндийские садху объявили корову священным животным, чтобы даже в голодные годы уберечь стада, которые обеспечивали выживание всего народа.

В итоге к 1947 году Индия обладала самым большим в мире – и самым бесполезным – поголовьем крупного рогатого скота: 200 миллионов, по корове на каждую пару жителей субконтинента. Коров насчитывалось больше, чем – на тот момент – людей в Соединенных Штатах. 40 или 50 миллионов волов запрягали в повозки и плуги, а остальная скотина – числом сто с лишним миллионов – не приносила решительно никакой пользы, только бродила неприкаянной по полям, деревням и городам Индии. День за днем неутомимые коровьи челюсти перемалывали еду в количествах достаточных, чтобы досыта накормить 10 миллионов индийцев, существовавших на грани голода. Казалось бы, совершенно естественно ради собственного выживания пожертвовать бессмысленной тварью. Но суеверие настолько укоренилось, что, даже умирая от голода, индийцы щадили коров, и те продолжали влачить свое никчемное существование. Даже Ганди уверял, что, защищая коров, мы защищаем Божий промысел.

Для мусульман сама мысль о том, что человек может опуститься до почитания бессловесной твари, казалась отвратительной. Они испытывали извращенное удовольствие, прогоняя жалобно мычащие стада к бойне мимо индуистского храма. Многие тысячи людей погибли заодно с животными в беспорядках, неизбежно следовавших за такими диверсиями.

Англичане умудрялись поддерживать между сторонами хрупкое равновесие, а заодно использовали их противостояние в собственных целях – так было проще управлять. Борьба за независимость изначально занимала исключительно интеллектуальную элиту, внутри которой индуисты и мусульмане способны были отринуть былую рознь, чтобы вместе отстаивать общее будущее. И это согласие, парадоксальным образом, нарушил именно Ганди.

В истово религиозной стране борьба за независимость неминуемо должна была принять форму священной войны. Ее и затеял Ганди: самый терпимый человек на свете, абсолютно лишенный каких бы то ни было религиозных предрассудков. Он отчаянно стремился подключить мусульман к своей кампании на каждом ее этапе, но искреняя, глубокая вера была неотъемлемой частью его натуры. И деятельность Индийского национального конгресса поневоле приняла религиозный оттенок, к которому мусульмане не могли не относиться с настороженностью.

Их подозрения только укрепились, когда узколобые члены Конгресса на местах стали отказываться делить с соперниками немногие доступные при британском правлении выборные должности. Постепенно в мусульманских умах возник и окреп призрак независимой Индии, где индуистское большинство сметет и задавит противников, приговорит к безгласному существованию бесправного меньшинства в стране, которой некогда управляли их могольские предки.

Выходом могло бы стать создание отдельного исламского государства. Идея независимой нации индийских мусульман впервые была изложена на четырех с половиной страницах машинописи в невзрачном кембриджском коттедже по адресу Хамберстон-роуд, 3. Их авторство принадлежало сорокалетнему магистранту, индийскому мусульманину по имени Рахмат Али; текст был датирован 28 января 1933 года. Предположение, будто Индия является единой нацией, – “нелепая выдумка”, утверждал Али. Он призывал создать исламское государство из северо-западных, преимущественно мусульманских краев: Панджаба, Кашмира, Синда, Белуджистана, Северо-Западной пограничной провинции. Али даже придумал для своей нации имя: названия провинций сложились у него в аббревиатуру “Пакистан” – “земля чистых”. Завершалось рассуждение пламенной, хоть и не вполне уместной метафорой: “Мы не станем распинать себя на кресте индуистского национализма”. Мусульманская лига, выражавшая чаяния националистически настроенных собратьев по вере, подхватила идею Рахмата Али – и постепенно эта идея овладела массами, в немалой степени из-за шовинизма лидеров Конгресса, которые были в основном индуистами и не намеревались уступать ни пяди своим врагам-иноверцам.

Событие, послужившее катализатором и превратившее противостояние индусов и мусульман в кровавую вражду, произошло 16 августа 1946 года, всего за пять месяцев до того, как Ганди пустился в свое искупительное паломничество. Местом действия стала Калькутта – второй по величине город британской Индии, заслуживший репутацию столицы насилия и дикости. Многие поколения англичан считали Калькутту с ее Черной дырой³⁴ воплощением индийской жестокости. Как заметил один местный житель, родиться неприкасаемым в калькуттских трущобах – вот где настоящий ад. Эти трущобы славились самой высокой в мире плотностью населения, самыми зловонными лужами нечистот и самыми нищими индусскими и мусульманскими кварталами, перемешанными безо всякой системы.

16 августа на рассвете орава мусульман, охваченная квазирелигиозным экстазом, вырвалась из своей части трущоб, размахивая дубинками, железными прутьями, лопатами и прочими орудиями, способными проломить человеческий череп. Они откликнулись на призыв Мусульманской лиги, объявившей 16 августа Днем прямого действия в надежде доказать Конгрессу и англичанам, что мусульмане готовы “при необходимости добиваться Пакистана самостоятельно с помощью прямых действий”.

Они яростно набрасывались на любого индуса, попавшегося на их пути, избивали до полусмерти и бросали умирать в сточные канавы. В небо со всех сторон потянулись столбы черного дыма: горели индусские базары.

Некоторое время спустя из индуистских кварталов выбежали толпы мстителей, готовые разделаться с любым встречным мусульманином. Ни разу за всю свою бурную и кровавую историю Калькутта не переживала столь страшных, исполненных чудовищной злобы суток. Подобно мокрым бревнам, десятки раздувшихся трупов плыли по течению Хугли к морю. Еще больше трупов, как правило, изуродованных до неузнаваемости, валялось на улицах города. Слабые и беззащитные, как водится, страдали больше всего. Был перекресток, где толпа индусов напала на мусульманских возниц-кули. Так они и лежали, забитые до смерти, но все еще запряженные в свои повозки. К тому моменту, когда бойню удалось остановить, в Калькутте хозяйничали стервятники. Мерзкими серыми стаями они носились над городом, время от времени ныряя вниз: их пир составляли 6 тысяч погибших.

Великая калькуттская резня, как назвали позже эти события, изменила течение индийской истории. За ней потянулись массовые беспорядки в Ноакхали – куда приехал Ганди, – в Бихаре и на другой стороне субконтинента, в Бомбее.

То, чем мусульмане грозили годами – если им не дадут собственное государство, всю Индию захлестнет волна насилия, – внезапно сбылось самым кошмарным образом. Жуткий призрак гражданской войны замаячил у Ганди перед глазами; в джунгли Ноакхали он забрался, подгоняемый прежде всего ужасом.

Для другого деятеля – хладнокровного, блестящего адвоката, который в течение четверти века был главным соперником Ганди со стороны мусульман, – трагедия обернулась орудием, способным расколоть Индию.

История – если только не в версии его собственных последователей – так и не присудит Мухаммаду Али Джинне место, которого он заслуживал. Однако в первый день 1947 года именно в его руках, а не в руках Ганди или кого бы то ни было еще лежал ключ к будущему Индии. Именно с этим суровым и непримиримым мусульманским мессией, готовым вести людей за собой в чужую землю обетованную, предстояло иметь дело правнуку королевы Виктории.

В августе 1946 года, в шатре на окраинах Бомбея, он обрисовал своим сторонникам идею Дня прямого действия. Если Конгресс хочет войны, значит, мусульмане “примут это предложение, не дрогнув”.

Бледные губы сложились в мрачную улыбку, в пронзительном взгляде вспыхнула глубоко спрятанная страсть. В тот день Джинна бросил вызов и Конгрессу, и англичанам.

“Мы либо разделим Индию, либо уничтожим”, – поклялся он.

Глава 3
“Препоручить Индию Богу”

Лондон, январь 1947

– Послушайте, – сказал Луис Маунтбеттен, – случилось ужасное.

Два человека беседовали наедине в гостиной Букингемского дворца. В таких случаях они отбрасывали формальности и болтали за чаем, будто пара школьных товарищей. Но сегодня Маунтбеттен был особенно оживлен, и у него была на то важная причина: его двоюродный брат, король Георг VI, был последней инстанцией – последней робкой надеждой как-то выпутаться из ситуации, избежав клейма того самого человека, который лишил Британию Индии. Ведь Георг был не только королем, но и индийским императором, и именно за ним оставалось последнее слово в выборе представителя короны в Индии. Но слово это не оправдало надежд молодого адмирала.

– Действительно, – сказал король. – Премьер-министр уже был у меня. Я ответил согласием.

– Согласием? – поразился Маунтбеттен. – Вы уверены?

– Вполне, – живо откликнулся король. – Я как следует все обдумал.

– Вы понимаете, что это очень опасно? Никто не видит выхода из создавшейся ситуации. Достичь соглашения практически невозможно. Если я, ваш двоюродный брат, отправлюсь туда и наломаю дров, это нехорошо отразится и на вас.

– Зато представьте, как замечательно отразится на монархии ваш успех!

– Вы все-таки невероятный оптимист, – подытожил Маунтбеттен, откидываясь в кресле.

В этой гостиной он всегда вспоминал другого собеседника – другого кузена, своего ближайшего друга; человека, который вел его к алтарю, когда он венчался в церкви Святой Маргариты в Вестминстере; человека, который должен был править Англией, – Дэвида, принца Уэльского. Они были знакомы с ранних лет. В 1936 году, когда Дэвид отрекся от престола, уготованного ему судьбой, потому что не желал править без любимой женщины, Дики Маунтбеттен неотлучно маячил в анфиладах королевского дворца – утешитель и верный спутник несостоявшегося Эдуарда VIII.

“Какая ирония”, – подумал Маунтбеттен. Ведь в края, которые теперь предстояло отпустить в вольное плавание, он впервые попал как адъютант Дэвида. Это было 17 ноября 1921 года. В тот вечер юный Маунтбеттен записал в дневнике: Индия – “страна, о которой столько читалось, говорилось, мечталось”. Тот государственный визит оправдал все его юношеские ожидания. Британская Индия переживала тогда наивысший расцвет, и ради наследника императорского трона, шахзаде-сахиба, и его свиты не жалели почестей и щедрот. Для перемещений по стране был выделен бело-золотой вице-королевский поезд, и везде ждали парады, соревнования по конному поло, тигриные охоты, прогулки на слонах под луной, вечеринки с танцами, приемы и ужины, которые с невероятным вкусом и тщанием устраивали главные союзники короны – индийские князья. Маунтбеттен прощался со страной в полной уверенности, что на свете нет места прекраснее, а у вице-короля лучшая должность в мире.

И вот теперь кивок второго двоюродного брата возводил в эту “лучшую должность” его самого. В гостиной Букингемского дворца ненадолго воцарилось молчание. Луис Маунтбеттен почувствовал, как меняется настроение у его родственника.

– Обидно получается, – печально заметил король. – Я так надеялся навестить вас в вашей ставке в Азии, а потом отправиться в Индию, но Уинстон не дал. Потом я мечтал добраться до Индии после войны, но теперь, кажется, и с этим ничего не выйдет. Меня короновали императором Индии, а я так там и не побывал. И даже титул свой утрачу здесь, в Лондоне.

Георг VI действительно так и умрет, не ступив на эту легендарную землю. Ему не приведется увидеть ни тигриных охот, ни бряцающих золотом и серебром слонов; перед ним не будут склоняться ряды усыпанных драгоценными каменьями махараджей.

Этому царствованию достались лишь объедки с викторианского стола: оно случилось вопреки ожиданиям, крепло и мужало в тени надвигающейся войны, а теперь шло к своему завершению в суровой обстановке послевоенной Англии, под властью социалистов. Майским утром 1937 года, когда архиепископ Кентерберийский провозгласил принца Альберта, герцога Йоркского Георгом VI, милостью Божию королем Великобритании, Ирландии и британских заморских владений, защитником веры и императором Индии, 16 из 52 миллионов квадратных миль суши на планете Земля оказались так или иначе подвластны его короне.

Георгу VI выпал трагический долг, который будет заодно считаться его главным историческим свершением, а предвестником этих событий стал его двоюродный брат. Георга VI запомнят как монарха, возглавившего распад Британской империи. Коронованный властителем грандиозной державы, превосходившей самые смелые мечтания римлян, Александра Македонского, Чингисхана, халифов и Наполеона, он умрет правителем островного государства, мало чем отличающегося от остальных европейских соседей.

– Я знаю, что мне придется убрать из монограммы “И” – я больше не буду императором. Но обрывать все связи с Индией будет бесконечно жаль, – признался он Маунтбеттену.

Георг VI прекрасно понимал, что имперские фантазии обречены, а грандиозная конструкция, возведенная министрами его прабабки, должна быть демонтирована. Но даже если ей предстоит исчезнуть, обидно было бы не сохранить то лучшее, что в ней было и что за ней стояло, придав ему форму, более подходящую для новой эры.

– Не хотелось бы, чтобы независимая Индия отвернулась от Содружества наций, – сказал король.

Действительно, Содружество – объединение суверенных государств вокруг Британии, которая в таком случае стала бы первой среди равных, – могло бы выручить Георга VI. Общие традиции, общее прошлое, символические связи с британской короной придали бы ему вес на мировой арене. Тогда голос Британии на советах сильных мира сего сохранил бы отзвук прежней имперской мощи, а Лондон остался бы самим собой – культурным, духовным, финансовым и торговым сердцем значительной части мира. Имперское начало исчезло бы, но над островным королевством Георга VI витал бы призрак, отличающий его от соседей на другом берегу Ла-Манша.

Однако для осуществления этих планов принципиально важно было, чтобы в Содружестве осталась независимая Индия. Если Индия откажется в него вступать, другие государства Азии и Африки, когда наступит их черед получать независимость, наверняка последуют индийскому примеру. И тогда все Содружество сведется к жалкой горстке владений, населенных белыми потомками европейцев.

Однако премьер-министр и его коллеги-лейбористы были верны давней антиимпериалистической традиции и не разделяли надежд короля. Эттли даже не передал Маунтбеттену, что следует постараться удержать Индию в Содружестве.

Георг VI, оставаясь конституционным монархом, практически ничего не мог поделать, чтобы его мечта сбылась. Но у его двоюродного брата такие возможности были – благо он разделял чаяния короля от всей души. Мало кто из членов королевской семьи настолько основательно объездил империю в прежних ее границах. Умом он понимал, что всему этому наступает конец, и принимал это, но на сердце все равно было тяжко.

В тот январский день два правнука королевы Виктории, сидя бок о бок в гостиной Букингемского дворца, пришли к согласию. Лорду Маунтбеттену предстояло претворить в жизнь тот самый план будущего Содружества.

Спустя несколько дней он заставит Эттли включить в вице-королевский мандат особое предписание удержать Индию (единую или разделенную) в рамках Содружества всеми возможными способами. В последующие недели ни одна задача не требовала от вице-короля более последовательного приложения умственных усилий, дара убеждения и хитрости, чем идея, зародившаяся в королевской гостиной, – сохранить связь между независимой Индией и британской короной.

* * *

В определенном смысле вице-королевское кресло было уготовано Луису Маунтбеттену самой судьбой. Его первое выступление на публике состоялось во время крещения, когда одним взмахом младенческого кулачка он сбил очки с августейшего носа своей прабабки. Его родословная – с единственной помаркой по женской линии – восходила непосредственно к Карлу Великому. Кайзер Вильгельм II, царь Николай II, испанский король Альфонс XIII, румынский король Фердинанд I, шведский король Густав VI, греческий король Константин I, норвежский король Хокон VII и югославский король Александр I Карагеоргиевич – все они приходились ему родственниками или свойственниками. Европейские кризисы были для Луиса Маунтбеттена внутрисемейными делами.

Но к тому моменту, как юному Маунтбеттену исполнилось восемнадцать, к концу подходила Первая мировая война, и тронов на всех уже не хватало. Четвертый сын любимой внучки королевы Виктории, принцессы Виктории Гессен-Дармштадтской, и ее кузена, принца Людвига Александра фон Баттенберга, он вел королевский образ жизни опосредованно – проводя каникулы во дворцах более удачливой родни. Воспоминания об этих идиллических летних месяцах глубоко врезались ему в память: чаепития на лужайках Виндзорского замка, где все приглашенные были сплошь коронованными особами; выходы в море на царской яхте; верховые прогулки по лесам с кузеном-цесаревичем, страдавшим гемофилией, и его сестрой, великой княжной Марией, в которую он был влюблен.

При таком происхождении Маунтбеттен мог бы жить припеваючи: скромный доход, символическая должность, в меру изящное церемониальное украшение сословия, уходящего в небытие. Но он выбрал другой путь – и в это зимнее утро находился в зените выдающейся карьеры.

Осенью 1943 года Уинстон Черчилль, которому требовался “молодой и энергичный ум”, назначил его верховным главнокомандующим союзных сил в Юго-Восточной Азии. Власть и ответственность, возложенные на его сравнительно молодые плечи, были сопоставимы лишь с положением генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего союзными войсками в Европе. Под его началом на бескрайних просторах Азии оказалось 128 миллионов человек. Как он сам вспоминал, в этой группе войск “не было ни побед, ни первоочередных задач, а только отвратительно низкий боевой дух, отвратительная обстановка, отвратительный противник и отвратительные поражения”.

Многие из подчиненных были на двадцать лет старше и на несколько рангов выше его по званию. Эти офицеры видели в нем плейбоя, который воспользовался придворными связями, чтобы сменить фрак на морской мундир, а декорации бального зала Café de Paris – на декорации поля боя.

Боевой дух он восстановил, объехав расположение войск на передовой, а собственный авторитет среди генералов утвердил, заставив их вести бои в разгар бирманских муссонных ливней. Он лично выпрашивал, выгрызал и выманивал каждую мелочь снаряжения и каждую важную боевую задачу у руководства в Лондоне и Вашингтоне.

К 1945 году войска под его командованием нанесли японской армии самое сокрушительное сухопутное поражение в истории. И только сброшенная на страну ядерная бомба помешала Маунтбеттену до конца осуществить самый амбициозный план – операцию “Зиппер”, высадку 250-тысячного десанта на Малаккский полуостров с баз, расположенных за 2 тысячи километров от места событий. По масштабу эта операция была бы сопоставима с высадкой союзников в Нормандии.

Маунтбеттен решил пойти во флот по стопам отца, который покинул родную Германию в возрасте четырнадцати лет и дослужился в Британии до поста первого лорда Адмиралтейства. Луис-младший только поступил в морское училище, когда карьера Луиса-старшего оказалась трагически оборвана: из-за антинемецкой истерии, охватившей страну после начала Первой мировой войны, ему пришлось срочно уйти в отставку. Безутешный адмирал по предложению Георга V сменил фамилию Баттенберг на Маунтбеттен и получил титул маркиза Милфорд-Хейвенского (сам король был тоже немецкого происхождения и свою династию параллельно переименовал из Саксен-Кобургской в Виндзорскую). Сын бывшего главы адмиралтейства поклялся рано или поздно занять ту должность, которой так несправедливо лишили его отца.

В долгие межвоенные годы он поднимался по ступенькам карьерной лестницы медленно и неприметно, как и любой флотский офицер в мирные времена. Юный Маунтбеттен составил себе репутацию в иных, менее воинственных кругах. Он был обаятелен, необыкновенно хорош собой и умел заражать своей веселостью, что сделало его любимцем бульварной прессы: после всех ужасов войны страна жаждала шика и блеска. В 1922 году он женился на красавице и к тому же богатой наследнице Эдвине Эшли, а шафером у него был сам принц Уэльский – свадьба стала главным светским событием сезона.

В последующие несколько лет воскресные газеты редко выходили без портретов или упоминаний этой супружеской пары: Маунтбеттены в театре с Ноэлом Кауардом, Луис и Эдвина в королевской ложе в Аскоте, блистательный лорд Луис на водных лыжах в Средиземноморье, он же получает кубок после очередной победы в конном поло.

Маунтбеттен никогда этого не отрицал: он действительно упивался каждым балом, каждой вечеринкой, каждым матчем. Но когда время танцев закончилось, неожиданно для публики на месте светского баловня явился совершенно другой человек, который не забыл своей юношеской клятвы.

На самом деле Маунтбеттен был ответственным, амбициозным, всецело преданным службе офицером. Он обладал невероятной работоспособностью, неизменно изумлявшей подчиненных. Придя к выводу, что судьбу войн будущего решат достижения науки и налаженное сообщение, он предпочел вполне светской карьере вахтенного офицера изучение технологий связи. В 1927 году лорд Луис в числе лучших окончил высшие курсы беспроводной связи и составил первое исчерпывающее пособие по использованию всех находившихся на вооружении британского военного флота радиоустановок. Стремительность научного прогресса завораживала: он погрузился в изучение физики, электричества и всевозможных аппаратов. Новые технологии, идеи, приспособления стали его страстью и его главным развлечением.

Он заполучил для британского флота труды ведущего французского специалиста по ракетной технике, Робера Эно-Пельтри. В них с пугающей реалистичностью предсказывались свойства водородной бомбы, управляемые ракеты и даже высадка человека на Луне. Из Швейцарии он выписал скорострельную зенитную установку, способную противостоять пикирующим бомбардировщикам типа “Юнкерсов”, а потом месяцами пытался заставить недальновидное флотское начальство, пусть и против воли, ее внедрить.

Он с нарастающей тревогой следил за приходом к власти Гитлера и перевооружением Германии. Не менее внимательно, хоть и с более глубокой болью, он наблюдал за происходящим в стране, которая свергла с престола его обожаемого дядюшку Николая II. В течение тридцатых годов Маунтбеттен с супругой все меньше времени проводили за танцами и все больше – в попытках открыть друзьям и политикам глаза на назревающую угрозу.

25 августа 1939 года Маунтбеттен с гордостью принял командование свежесошедшим со стапелей эсминцем “Келли”. Спустя несколько часов по радио объявили, что Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении. Капитан “Келли” сразу сообразил, чем это чревато. Он приказал команде вкалывать день и ночь, не покладая рук, чтобы корабль мог выйти в море не за положенные для подготовки три недели, а гораздо быстрее.

Девять дней спустя, когда разразилась война, командир “Келли” cо всеми своими матросами в заляпанной спецовке свисал на канатах с борта эсминца, покрывая корпус слоем свежей краски. Уже на следующий день они вышли в море и ввязались в бой с немецкой подлодкой.

“Я никогда не прикажу вам покинуть корабль, – поклялся Маунтбеттен экипажу. – Мы оставим это судно в единственном случае – если оно уйдет под воду”.

“Келли” сопровождал конвои через Ла-Манш, выслеживал подлодки в Северном море, прорывался сквозь туман и эскадрильи немецких бомбардировщиков в устье норвежского Намс-фьорда на выручку к 6 тысячам выживших в битве при Нарвике. В устье Тайна эсминец повредил корму, торпеда в Северном море разорвала котельное отделение в клочья. Командование отдало приказ затопить судно, но Маунтбеттен отказался: он в одиночестве провел ночь, дрейфуя на покалеченном корабле, а потом с отрядом из 18 добровольцев вернул его в порт на буксире.

Годом позже, в мае 1941 года, ирландское везение изменило “Келли” у берегов Крита. Бомба угодила прямиком в погреб с боеприпасами – корабль затонул за считаные минуты. Маунтбеттен сдержал слово: он оставался на капитанском мостике до тех пор, пока эсминец не перевернулся, потом вынырнул на поверхность и несколько часов подбадривал уцелевших, измазанных мазутом членов экипажа, когда они цеплялись за единственную надувную шлюпку, а немцы обстреливали их на бреющем полете: моряки согревались, распевая во все горло “Польку пивной бочки”.

Маунтбеттена за его эскапады на “Келли” наградили орденом за боевые заслуги, а сам корабль удостоился посмертной славы в фильме “Там, где мы служим”, который снял приятель командира Ноэл Кауард.

Спустя пять месяцев Черчилль стал подыскивать храброго молодого офицера, чтобы поставить его во главе штаба межвойсковых операций и поручить разработку тактики и техники рейдов, способных вернуть союзникам континент. Тут-то премьер и вспомнил про Маунтбеттена. Так нашлось идеальное применение его неповторимой смеси безрассудной отваги и любознательности. Маунтбеттен объявил, что рассмотрит любые предложения, и в его ставку валом повалили изобретатели, ученые, инженеры, гении и шарлатаны. Некоторые затеи – типа плавучих непотопляемых аэродромов в виде айсбергов из морской воды с 5-процентной добавкой древесной массы – оказались все-таки диковаты. Но там же был разработан “Плуто” – подводный трубопровод, проложенный по дну Ла-Манша; сконструированы сборные гавани “Малберри”, а также ракетные катера и десантные баржи, которые в конце концов и помогли осуществить высадку в Нормандии. Руководителю штаба все это принесло беспрецедентное для его сорока трех лет назначение на пост верховного главнокомандующего союзными силами в Юго-Восточной Азии.

1.На самом деле двое мальчиков – внук Маунтбеттена, четырнадцатилетний Николас, и пятнадцатилетний матрос.

2.До 1995 года нынешний Мумбаи был Бомбеем, соответствующим образом назывался и залив. Сейчас принято говорить “Мумбайская гавань”.

3.Адиваси – аборигенные племена, которые населяли полуостров Индостан еще до того, как в III тысячелетии до н. э. там появились дравидийские народы с их Хараппской цивилизацией. В сегодняшней Индии имеют статус “зарегистрированных племен”, дающий определенные привилегии.

4.Austin Princess – гордость британского автомобилестроения. Такие лимузины производились с 1947 по 1968 год. На “принцессах” ездили члены королевской семьи: в сериале “Корона” герцог Виндзорский именно их называл “катафалками”.

5.Горные племена, лютые противники любых завоевателей Афганистана, включая и британцев, участники трех англо-британских войн (1839–1842; 1878–1880; 1919), а также Афганской войны 1979–1989 годов (многие моджахеды были пуштунами).

6.Нынешняя Гана.

7.Fuzzy-Wuzzy: так британские солдаты прозвали воинов из племени беджа, которые участвовали в восстании махдистов (1881–1899). Одноименное стихотворение Редьярда Киплинга (1892) вошло в “Казарменные баллады”: “Пьем сегодня, Фуззи-Вуззи, / за тебя, за твой Судан. / Первоклассно ты сражался, / неученый басурман!” (перевод Е. Фельдмана).

8.До 1960 года Кипр принадлежал Британии. Остров Гонконг, трофей первой опиумной войны, был британским с 1841 по 1997 год, когда его вернули Китаю.

9.Пагри – ленты, которыми обматывались пробковые шлемы в колониальных войсках. У каждого полка был свой цвет и способ завязывать этот своеобразный недотюрбан.

10.В Англии виски измеряется “шотами” по 25 мл, в Индии – “пегами” (peg). И это не “колышек”, как можно было бы подумать, а аббревиатура: precious evening glass – “драгоценная вечерняя порция”. “Пеги” бывают двух размеров: 30 мл – “чхота” (маленькие, от chota – “маленький” на хинди), 60 мл – “бара” (большие, от bara – “большой” на хинди). Чхота-пег полагался каждому верному колониальному служаке под конец дневных трудов, пережил империю и благополучно существует до сих пор в заведениях той части Индии, где не смотрят косо на алкоголь.

11.Колониальное бунгало – это не крохотные коттеджики, как в современных курортных отелях, а просторные дома на одну семью с обширной верандой и гостиной. К бунгало в обязательном порядке прилагался целый штат слуг, которые жили в отдельной пристройке. “Тропический” душ на улице – как раз оттуда: в первых бунгало не было туалетов и ванных.

12.Маллигатони – буквально “перечная вода” – южноиндийский пряный суп из чечевицы с мясом, адаптация местных рецептов под британские вкусы.

13.Маунтбеттен не знал, что второй человек, присутствовавший на встрече, – министр финансов сэр Стаффорд Криппс – как раз и предложил его кандидатуру премьеру. Идея зародилась в декабре, по следам секретных переговоров Криппса с Кришной Меноном – политиком откровенно левой ориентации, близким соратником главы Индийского национального конгресса Джавахарлала Неру (впоследствии он станет первым дипломатическим представителем Индии в Великобритании, а затем – послом Индии в ООН). Менон сообщил Криппсу и Неру, что его партия не видит смысла в дальнейших обсуждениях, пока вице-королевское кресло занимает Уэйвелл, и упомянул человека, которого Неру высоко ценил, – Луиса Маунтбеттена. Участники переговоров понимали, что Маунтбеттен ничего не сможет сделать, если мусульманское руководство прознает об инициаторах его назначения, и договорились никому не раскрывать содержания своей беседы. Лишь за год до смерти, в феврале 1973 года, Менон выдаст тайну в серии интервью с авторами этой книги. (Прим. авторов.)

14.Характерно, что и Уэйвелл, побывавший в Лондоне в декабре 1946-го, тоже рекомендовал Эттли назначить конкретный срок. (Прим. авторов.)

15.Тут небольшая путаница с датами: на самом деле на организацию предприятия потребовалось больше времени, и королевский патент был подписан 31 декабря 1600.

16.Тут тоже путаница: не 8 месяцев, а 8 лет. “Гектор” прибыл в Сурат 24 августа 1608 года.

17.На самом деле Джоб Чарнок (1630–1692) был не капитаном, а коммерсантом и администратором: нелюдимый, но чрезвычайно удачливый в делах, он постепенно дослужился до главы представительства Компании в Бенгалии.

18.В 2003 году индийское правительство через суд добилось признания того факта, что на месте Калькутты испокон веков были важные места паломничества и форпосты торговли, так что колониалиста Чарнока торжественно вычеркнули из официальной истории.

19.Название “Панджаб” значит “Пятиречье”; на хинди и урду, то есть основных языках региона, “пять” – это “панч” (पाँच, پانچ), а на санскрите – “панча” (पञ्च). Кажется логичным отступить от общепринятого в современном русском языке написания “Пенджаб” и вернуться к “Панджабу”, благополучно существовавшему во времена Брокгауза и Ефрона.

20.В оригинале это цитата из стихотворения The Recessional (в русской версии – “Последнее песнопение” или “Гимн отпуста”), 1897. Существующие поэтические переводы именно эту строку передают неточно; ближе всего подходят версии О. Юрьева: “Как варварских племен сыны, / Как многобожцы, чада тьмы” и Е. Кирилловой: “И, как язычники, хвалясь, / Живем Закону вопреки”.

21.Эта фраза приписывается Киплингу ошибочно. На самом деле ее произнес лорд Керзон, вице-король и генерал-губернатор Индии с 1899 по 1906 год, выступая с благодарственной речью на торжественном обеде, который дали в его честь однокашники по Итону. Ср.: Raleigh T. (ed.) Lord Curzon in India: Being a Selection from His Speeches as Viceroy & Governor-General of India, 1898–1905. London: Macmillan and Сo., 1906. P. 2.

22.Отсылка к Шекспиру (“Генрих V”, действие IV, сцена 3, перевод Е. Н. Бируковой). Этот монолог был особенно популярен во время войны – как призыв к несгибаемому сопротивлению; по радио его исполнял Лоуренс Оливье.

23.Едкое замечание, как водится, приписывают Киплингу, но это была песенка Ноэла Кауэрда, написанная для нью-йоркского ревю в 1931 году.

24.Элизабет Бейкер умерла в августе 1652 года, ее могилу до сих пор можно отыскать на кладбище Св. Марии в Мадрасе. Но скончалась она не в Индии, как ошибочно указывали Коллинз и Лапьер, а в своей каюте на борту “Косули”, по всей видимости, где-то в окрестностях мыса Доброй Надежды. Тело было доставлено вдовцу, первому британскому губернатору Мадраса Аарону Бейкеру.

25.От Орлиного гнезда близ деревни Амбела до Хайберского перевала – 150 километров по горной дороге. Сражения в 1863 году шли именно у Амбелы. Теперь это территория Пакистана.

26.Скорее всего, имеется в виду Соугар, ныне Сагар, в штате Мадхья-Прадеш, где в колониальные времена располагался крупный гарнизон.

27.“See no evil, hear no evil, speak no evil” – буддийский принцип, который в Японии олицетворяют три обезьянки: Мидзару закрывает рукой глаза, Кикадзару – уши, Ивадзару – рот.

28.Стихотворение Рабиндраната Тагора Ekla Chalo Re (1905; в авторской английской версии – Walk Alone) стало одним из важных гимнов индийского освободительного движения. Здесь оно приводится в переводе Е. Бируковой (1959). Ср. Тагор Р. Один иди, один иди, один иди вперед! // Тагор Р. Собрание сочинений в 12 т.: Т. 8. М.: Художественная литература, 1964. С. 32.

29.На самом деле Мариамман – южноиндийская богиня дождя и плодородия. Она действительно излечивает болезни, но за оспу отвечает ее северная (в частности, бенгальская) коллега Шитала.

30.Современная генетика действительно нашла в Индии следы смешения двух типов древних племен, северных (более светлокожих) и южных (более темнокожих). Основные касты, вероятно, возникли, когда предки современных индийцев решили, что лучше не заключать смешанных браков, а блюсти свои традиции. Но дьявольским этот замысл, скорее всего, не был.

31.Соединенные провинции Агра и Ауд занимали территорию нынешнего штата Уттар-Прадеш. Изначально они именовались Северо-Западными провинциями и включали в том числе и Дели, но после восстания сипаев изменились не только механизмы управления колонией, но и административные границы.

32.Срединный путь – понятие буддизма, который советует не впадать в крайности. Об улицах с таким названием достоверно ничего не известно.

33.Мусульманам к тому же как следует досталось после восстания 1857 года: в течение двух или трех десятилетий они расплачивались за роль, которую община сыграла в организации солдатского бунта. (Прим. авторов.)

34.Калькуттская черная дыра, или черная яма – подземелье, куда бенгальский набоб Сирадж уд-Даула в нарушение обещаний бросил пленных англичан, когда в 1756 году захватил охранявший город форт Уильям.

The free sample has ended.