Read the book: «Чужбина с ангельским ликом»

Затишье перед будущим

Затяжные монологи дедушки, который на дуде игрец

Одинокая фигура отца застыла на скамье среди цветущего сада. Он долго не менял своей позы, как будто уснул, свесив голову и не двигаясь. Что он там рассматривал на садовой дорожке? Наконец он что-то поднял и поднёс к своему лицу ближе.

– Надо же! – произнёс он, – они уже добрались и сюда. Ядовитые пауки! Необходимо и немедленно произвести тут обработку строго направленным воздействием! Я тотчас же вызову сюда человека из ЦЭССЭИ. У нас там мерзких членистоногих кочевников нет. Ни одного! На тебя, – обратился он к появившемуся дедушке, – мне, собственно, наплевать, а вот ребёнок тут живёт. Это абсолютно безвредно для прочей садовой живности, как и для людей. Созданный в нашей лаборатории нашими «ксанфиками» агент-вирус вторгается в тело гада и убивает его наповал. Одновременно он уничтожит пауков по всей округе в радиусе нескольких километров. А пока новое их вторжение последует, пройдёт несколько лет. Ни меня, ни моей дочери тут уже не будет. А мы будем на Земле молиться вашему Надмирному Свету за вашу сохранность.

– Как поживаешь, Меченосец? Не затупил ещё свой меч? – дедушка проигнорировал его вступительную речь, как и саму возможность, что кто-то вскоре вторгнется к нам с целью уничтожения ядовитых пришельцев. А отец уже командным голосом отдавал кому-то приказ о немедленной присылке сюда человека – борца с пауками.

Отец презирал деда, хотя слушал его всегда внимательно, при этом отвечал ему скупо, односложно, а иногда вообще молчал, игнорируя откровенные выпады в свою сторону. Со стороны можно было подумать, что дедушкины пространные монологи обращены в густо заросший сад к невидимому собеседнику, дедушка смотрел в заросли, а не на отца. Отец тоже не смотрел на дедушку, а только прямо перед собой, или себе под ноги, изучая почву и траву и явно обдумывая нечто и ещё. Иногда на особенно обидные замечания в свой адрес, он делал попытку небрежно усмехнуться, щурился, но я как-то понимала, что дед задевает его, что отец нервный, хотя и старается напустить на себя вид каменно – непрошибаемый и отстранённо-безмолвный.

– Паука может убить лишь его подобие. У него древняя мудрость, предвидение, подлая хитрость. У тебя же сила, которой у него нет. Агрессия, которая может раскрошить его хилый панцирь. Вот кого они должны были посылать к Пауку, вот кому должен был ты крушить позвонки, а не беспомощному мальчику Нэилю, мнящему себя воином.

– Заткнись! Я не убивал Нэиля! Я не убийца, которыми кишит ваш загаженный мир! Там был кто-то ещё. И даже ваше следствие из самого Департамента Безопасности это установило. Соседи из дома видели, что после нашей стычки Нэиль остался живым. Когда я выскочил на улицу, раненный им из его варварского оружия, – он всю руку мне разворотил! Я до сих пор ношу на себе след его «дружеского» прикосновения! И если бы не наши возможности, я бы руки лишился! А он остался сидеть возле дворового бассейна и даже попивал что-то из бутылочки. Я всего лишь его оттолкнул, в то время как он стрелял в меня. Это он хотел убить меня! Тот, кого ты назвал «беспомощным мальчиком». Хороша беспомощность! Пулял в невооружённого человека в ответ на вежливое предложение разобраться в скверной ситуации, в которую и увлёк Гелию. Сразу разобраться было нужно, прежде чем увлекать женщину… А я… А он… Столько лет раздумывал, а нужна ли она ему на долгую жизнь или так, на выходные только. Он вовсе не горел желанием связываться с нею серьёзно. Он, как я думаю теперь, был весьма рассудочный и к женщинам относился чисто утилитарно. И тебе, любитель-детектив, скажу, что его толкал к ней тот самый психиатр – агент Паука. Для того, чтобы добывать разведданные! А я… а она… Не была она никому тут нужна, если по-настоящему, по-человечески. Только мне одному…

Дедушка буквально наслаждался вызванной сильной эмоцией со стороны отца. Он сумел его взвинтить, что всегда приводило дедушку в отличное настроение, пребывая в котором он впадал в неудержимое и пространное балагурство. – Может, оно и так. Чего разволновался, коли праведен? Конечно, все знают, что Нэиля убил случайный бандит. Спутал должно быть с кем-то другим. Всем известно, в каком криминальном районе оно и приключилось. Там было самое логово столичных бандитов. Вот он и принял тебя за бандита, раз защищался, применив оружие. Размышления порой бывают смерти подобны. Тебе ли и не знать, что это такое – запутанные окраины огромной столицы. Как же ты сам не подумал о личной безопасности, звёздный воин? – Дедушка ласково подсластил горечь, которую только что и впихнул в отца.

– Я что, по-твоему, должен был уничтожить его просто так по ходу своего движения? Мне к чему оно было? Достаточно было и того пинка, что я ему дал.

– Вот! Ты и получил в ответ. Он тоже был настоящий воин!

– Так и не вякай, что он «беспомощный мальчик». Он принимал участие в отстрелах несчастных пустынников, твой «беспомощный мальчик»! Их же обучают стрельбе по живым мишеням! После их вылазок в зоны проживания несчастных остаются горы трупов! В том числе и женщин. Детей лишь и отлавливают, чтобы потом кое-как пристроить. А представь, что творится в детских душах, ставших свидетелями подобных карательных зачисток? Хочешь быть элитным военным, приучайся к бесчеловечности, вот какие тут установки. А изгои для них нелюди все без разбора. Как и я, видимо, таковым им считался, коли он сразу направил на меня своё дуло. Военные тут неподсудны. Раз убил, то за дело. Вот какие тут установки!

– Не будь у Гелии сомнений, думаешь, она стала бы по сию пору ублажать тебя? – так же добродушно отозвался дедушка. – Выходит, и он сам стал такой же живой мишенью? Выходит, получил по заслугам, не за то, так за другое? Неуловимый бандит спутал должно быть его с кем-то другим. А может, он и мстил ему за дело? Как ты теперь узнаешь? – дедушка хитро и не без весёлости взглянул на отца, хотя сама беседа шла об ужасных вещах. – Выходит, аристократический красавчик и герой-любовник был убийцей? Выходит, что возмездие не всегда и дремлет? Коли он убивал несчастных людей, пусть и по приказу властей, так можно снять вину с его убийцы? Выходит, что тот инкогнито был орудием возмездия в руках Всевышнего? Что думаешь про сию всегда неразрешимую нравственную коллизию? Выходит…

– Заладил! Не издевайся! Не тот случай, чтобы балагурить тут…

– А как не похож-то был! Ходил, как пружинил. Актёрское шлифование да в сочетании с выправкой военной! Шея гордая, осанка – блеск, лик ангела, а глаза – синий ласковый омут. Вот как у сестры его… Не знаешь, куда она делась-то? У всех девчонок и женщин дыхание нарушалось, как его видели. Что это у Гелии за страсть к душегубцам? Как сам думаешь?

– Перестань, я прошу по-хорошему, – отец свесил голову, но уже не по причине отслеживания пауков в траве. Дедушка явно того и добивался. Лишить его душевного равновесия. – Я слышал, что одна из подобных зачарованных девиц родила от Нэиля дочь. Да ту кто-то выкрал, пока сама юная мамаша приходила в себя в пункте родовспоможения. Он вовсе не был верным Гелии, как та воображала. И правильно! Коли уж она…

– Слушай, собиратель сплетен и изобретатель баек, я тебя суну сейчас мордой в садовый бассейн, чтобы ты остыл от своего словесного экстаза.

Дедушка нисколько его не боялся, отлично зная, что все его угрозы мнимые. – А ты смог бы его убить, Обаи-Паука. Смог бы. Он тебя нет. Как не может отражение, даже страшное, убить реальность, которую отражает. Ты способен был бы постичь его изощрённую подлость, его игры в других, кем он не является. Тебе это дано. А тому парню, отцу Гелии? Ваша ГРОЗ делала ставку на его высокий интеллект, но разве он важен? В нём было слишком много великодушия, благородства устремлений, чего нет, и не было у тебя. Паук- человек арахнид. Он плетёт из себя свою мыслительную паутину, хитрую сеть, превращая её в липкий проект будущего всепланетного государства. И мнится мне, что он, пришелец из глубин звёздного колодца, а не вы такие же пришельцы, добьётся своего. Поскольку его предки были выходцами отсюда. И он вернулся. – А ты тратишь свой дар впустую, если можно так выразиться о подобном качестве. Ты остался невостребованным. От того и бродишь сам в себе, как кислая закваска, а Паук вздымает страшный хлеб политики, точно такой же закваской, агрессивной, но умной.

Он был уникум у нас, но в отрицательном смысле, какой-то древний атавизм, вдруг возникший в нашем мире. А кто это ведал? Никто. И он не знал, пока тут не был востребован его специфический потенциал властителя. И у вас много таких. Особая прослойка в вашем человечестве, вы вовсе не являетесь одним видом, как вам мнится. Особое ответвление вашей земной эволюции. Если по-научному, в терминах вашей науки – дивергенция вида, его расщепление на два уже разных вида. У вас были провидцы на этот счёт, выдвигали теорию о хищных гоминидах. И рядом стояли с истиной, близко, но кому дано знать её во всей полноте? Даже нам не дано. А мы ваши старшие, так сказать, братья по разуму. Или по его отсутствию. Скажи им, в ГРОЗ вашей, что надо отбирать по негативному потенциалу личности того, кто будет способен убить Паука. Проникнуть в сердцевину его паутины. Нельзя вырвать кровавый корень зла и не испачкать при этом рук. И только потом, когда ядовитая яма будет очищена, дезактивирована, так сказать, можно будет сеять туда доброе семя, но уже чистыми, другими руками. Руками созидателя, а не уничтожителя. Ясно?

– Мне нужна конкретная информация. А не твоя заумь.

– Не будет тебе никакой конкретной информации. У тебя дисфункция правого полушария, а оно-то и отвечает за связь с космическим Вселенским информационным океаном. Твоё же «рацио» мышление мне столь же чуждо, как и тебе мышление муравья в его рациональном муравейнике. Подлинный же мой язык тебе не постичь никогда! Ваш рационализм, техническое заумие – это же ни что иное, как сектантское мышление, выверт ума, имеющее столь же малое приближение к истине, чьё отражение и непостижимость мы зрим в лике блистающей Вселенной, как понимание высшего логоса мира каким-нибудь лавочником из вашей прошлой эпохи земных войн. Для торгашей же этим «высшим логосом» был его собственный ценник на просроченном товаре, а мерилом развития персональный жестяной и передвижной механизм с кожаным диваном внутри для устроения перекормленной задницы. Чуть позже это персональный компьютер, заменивший Бога целому поколению отупевших индивидуалистов с калейдоскопичным мышлением. Тем человекообразным моллюскам, мнящим свою раковину со склизкими наплывами ограниченности за «звёздное небо» над головой. А ваше закавыченное слабоумие, украшенное как цветочками цитатами, зачастую непонятных никому «философов из колодцев», откуда они якобы прозревали нечто, – за «нравственный закон внутри нас».

Никогда не задумывался, что в пределе развития вашего «рацио»? А я скажу. «Мычащая бездна», как определил её один из ваших мудрецов, из тех, кто поклонялся миру высших и вертикальных смыслов, «эйдосов». То есть безграничная и непостижимая иррациональность, та самая устрашающая тёмная архаика, от которой вы и прячетесь в заколдованном круге своей «рациональности». Вы живёте в замкнутой Вселенной именно потому, что остальное, вне этого круга, для вас не читаемо, чревато распадом вашего «рацио» мышления. Вы утратили способность смотреть вертикально. Вы плоски. И ваше техномудрие – прямое следствие этого «рацио», всего лишь маска на устрашающей образине иррациональной материи. Она всегда прячется, чтобы обмануть сознание, или ей и нечего явить, потому что она не наделена способностью созидающего Духа, а следовательно, не имеет образа.

– Если вы познали там, на лицевой стороне Вселенной, истину, чего же лезете в изнанку?

– А потому, что лицевая эта сторона износилась и продырявилась. И чтобы её заштопать, вот и ныряем в изнанку.

– Так ты не только мудрец и на дуде игрец, так ещё и швец! В смысле швея.

– Вот расскажу я тебе сказ не сказ, может, и быль. В одной из складок этой самой материи, если по вашей терминологии, притаилось удивительное Созвездие. В его жемчужных остывающих переливах много обитателей. И среди прочих живут некие существа, которые всем живущим хотят только вселенской любви и утешения. Больше ничего. Они принимают тот облик для незадачливых любопытных пришельцев – скитальцев, который тем дорог, но утрачен по той или иной причине. Это планета всеобщего счастья, но и всеобщего обмана. С какой стороны посмотреть. Может, и я найду такую обитель, когда придёт время усталости? Но всякий свет в промежуточном срединном Космосе имеет свою тень.

Один из таких счастливчиков настолько оказался избыточен в своей любви к местному бескорыстному оборотню, что позволил тому несколько расслабиться. Пробуждается пришелец как-то ночью и оказывается в объятиях ноздреватой, сопящей и сопливой субстанции без пола и облика. Представить себе удар очнувшегося вдруг человека вряд ли возможно. Потрясённый мозг отказывается служить для дальнейшего самообмана. Тут и выясняется, что за любовь всегда платит тот, кто её заказывает. Сбежав из того, что обернулось кошмаром, люди впоследствии долго болели. Только не от потрясения, это-то само собой. А от того, что внеземная сущность питалась организмом, который обманывала, к которому присасывалась в экстазе неземной любви. А что происходило потом с повреждённой психикой? Можно опустить. Но подобных везунчиков было мало. Только те, кто обладал наиболее мощной жизненной энергетикой. И поскольку те, индивидуально разобщенные и обособленные ячейки планетарной жизни не сообщаются друг с другом в том смысле, как делают это гуманоиды, то есть на пространственном уровне, никто из попавших в свой мир счастья не подозревал о существовании себе подобных, даже если они находились совсем рядом. Планета была огромна, как многочисленны и её спутники, освещающие ночами миражи околдованных людей. Кто туда попадал, тот и пропадал. Думаю, от быстрого истощения они умирали, и полностью утилизировались принимающей стороной. Планете присвоили категорию особой опасности. В вашей базе данных она входит в категорию засекреченных, смертельных ловушек. Как думаешь, откуда же я это знаю?

– Дуди дальше.

– Любишь сказки? Он был молод и силён. Он являл собою воплощенный прорыв ваших технологий в будущее. Удача из тех, кто наперечёт. Достояние всего человечества. На Землю он вернулся глубоким инвалидом, его дело засекретили. Но его долго лечили лучшие представители научного сообщества, и им удалось вернуть его к нормальной жизни и даже к карьере. Облысел он, правда. Ему придумали легенду, что он является браком вашего земного социума, но он смог одолеть колоссальную травму! Не только биологическую, заметь себе, но и метафизическую, так сказать. С ним была его коллега по несчастью, которую ему удалось спасти из трясины «всеохватной любви». Одну её он и нашёл на поверхности бескрайних залежей любвеобильной, ноздреватой, губчатой и колышущейся, так называемой «разумной жизни». Звездолёты и прочие машины как создание неорганическое не привлекало ту сущность совершенно. Поэтому им удалось покинуть гостеприимные «райские чертоги». По невероятному везению, свойственному этому человеку, ему даже в полубессознательном состоянии удалось добраться до своих коллег в соседней системе. А сам же знаешь, найти человека в Космосе – это всё равно, что найти его где-нибудь живым после смерти. Его путешествие за грань представимого засекретили, а ему самому придумали новую биографию, хотя он ни о чём не забывал. И оказался в состоянии жить дальше с грузом памяти, который не всякому под силу.

Женщине, его спутнице, повезло меньше. Ей ампутировали память начисто и вживили память ложную ваши земные чародеи, чтобы вывести её из сумеречного состояния сознания. Она была, думаю, красива. Если человек – её спаситель женился на ней. Хотя век её был недолог впоследствии. И это было её расплатой за самонадеянную уверенность, что она, в отличие от тебя, скажем, от тех, кто рядом толкались и не понимали ничего, сверхчеловек. Она, благодаря прошлому замужеству, проникла в особую касту, закрытую. Это были люди, которые присвоили себе право жить несколько столетий, опираясь на всеобщее земное могущество, но в тайне от большинства земного человечества. Право на долгую жизнь, в отличие от материального богатства и титулов прошлых времен, не должно было передаваться по наследству, а только заслуживаться в результате карьерного роста и особых заслуг. Но тот, кто заработал бесценное право, мог отдать его своему близкому или возлюбленному, отказавшись от него сам. Таким образом, они пытались решить проблему паразитизма и нароста на теле человечества из числа ненужных ему, никчемных или неудачных своих потомков, как ни были они дороги им самим. Возврата в прошлое допустить было нельзя. Но как часто и бывает, злоупотреблений и связанных с этим преступлений избежать не удалось.

Ну, от этой темы я уйду, ибо она мне не открыта. А может и открыта, да не интересна. Возвращаюсь к путешественнице. Оказавшись в одном звездолёте с тем человеком-птицей, – так звучало его имя на земном языке, – она ни для кого на Земле не стала утратой. Она к тому времени утратила родных и близких. Статус «сверхчеловека» не защитил её от вполне человеческих трагедий. Бродя по Земле в коконе личного одиночества и горя, от которых её не защитили никакие технологии, она сама и напросилась в ту экспедицию. Десанту присвоили кодовое имя «Махаон», как и самому звездолёту, в котором они отправились в своё путешествие. Женщина имела надежду никогда не возвращаться на постылую Землю, узнав, что планета «Ирис» – тихий Рай, и за исключением горстки поселенцев там нет безразмерного и ненавистного ей, неумного галдящего и вечно чадящего человечества. Она хотела вечности тишины, но не вечности загробной, а тишины одушевлённой, наполненной цветами, сияющими в лучах животворного светила, пусть и не Солнца. Она хотела положенное ей столетие плюс ещё одно столетие, приобретённое в секретных центрах продления жизни, провести в безмятежном Раю. Этакой космической монахиней за раздумьями о вечном, в промежутках, уж так и быть, давая облегчение страждущим, как и положено врачу. Но в космической колонии людей было мало, и болели они мало. Так что ей рисовался подлинный Рай, не иначе. По имеющимся красочным голографическим проекциям «Ирис» таковой и была. Это был выход из её затянувшегося состояния, когда жизнь не мила, а смерть страшна. Ну, а после того краткого, но ужасного путешествия в преисподнюю, чем вывернулся для пришельцев инопланетный Рай, тех, кто был её утратой, кого пережила она сама, она забыла навеки. Когда её, полностью безумную, вернул на Родину её спаситель, ей вложили в её сознание понимание себя как юной и мало что понимающей девушки. Возможно, тот человек был просто жалостлив и женился на ней из сострадания. Она даже родила ему дочь. И на это оказалась способна ваша рациональная медицина. Но вот насколько она рациональна, это уж кому как.

Хороша басня? Мне поведал эту историю ваш врач Франк. Человек в высшей степени не простой, каким многим кажется. Тебе, в частности. Та женщина, о которой я тебе поведал, была женой его сына. Когда город под куполом, где они обитали, был взорван, доктора незадолго перед этим несчастьем как раз отозвали на орбитальную станцию к людям, получившим травмы во время внешнего ремонта оборудования. Жена сына – тоже врач отправилась с ним, чтобы ему помогать. В тот миг и случилось то, что лишило и её и доктора всех им близких и дорогих людей, детей. Доктор Франк утратил старшего сына, внуков, любимую жену. Для оставшейся в живых жены сына Франк и сам впоследствии перестал существовать, – ведь она ничего уже не помнила о прошлой жизни. Это когда её, что называется, исцелили на Земле после того, как она была извлечена из утробы, или что там было у той сущности? Но она-то считала, что её вырвали из радужных объятий Рая, который вернул ей утраченное – семью, мужа, детей. И вдруг ничтожный рядовой мальчишка-курсант повторно лишает её всего. Она бросалась на него как зверь в благодарность за спасение, едва очнулась. Она не хотела никакого возвращения в свою личную пустоту. Так что ему пришлось нейтрализовать её и погрузить в лекарственный уже сон.

– Понятия не имел, что старый Франк сливал тебе свои фантазии на досуге. Скучно ему тут, вот он и сочиняет, писатель-фантаст.

– Да ведь и мы с тобою порождения того самого Фантаста, что именуют жизнью. А разговор наш именно о тайнах нашего ума и о тупиках безумия. О том, как путешествуя в поисках того, что лежит за пределами человеческого познания, легко свалиться в «мычащую бездну». Как тот человек – земной титан. А они, как известно, всегда плохо заканчивают свои битвы с Богами. Почему, как думаешь? Потому, что не имеют вертикального мышления, и всегда стоят наполовину закопанными в сырую землю, то есть в материю, которую лишают в своём самомнении всякого разума и не чуют в ней сверхсложной упорядоченной структуры. Так что выходит, закопаны-то они в свою собственную глупость и самообольщение. Чего ж не говоришь, «складно, мол, дудишь»? Как думаешь, каково жить человеку после того, как эта самая «материя» покажет ему свою изнанку? Думаю, я бы нашёл, о чём поговорить с тем человеком Чёрной Птицей. Это если перевести его имя на язык смыслов. Его потомкам суждено заселить новую Землю после того, как ваша ветхая планета – старуха, изжёванная вашими экспериментами, устанет от вас всех. После чего она превратится приблизительно в то же самое, во что превратилась наша – в окаменелость. Но не завидуй. Ты тоже поучаствуешь в этом приятном деле – в сотворении потомства. Ты для этого и предназначен. Икринка – это твой первенец, да ты и здесь уже расстарался. И молодец! За что тебя и люблю. За отцовскую щедрость. Не скупись и дальше.

Отец не перебивал дедушку, оставаясь спокойным к его издёвкам над собою.

– Мой первенец родился на Земле, – ответил он дедушке, – Лоролея – второй мой ребёнок.

– Откопал же ты ей имечко! В духе «чёрного немецкого романтизма», одним словом! Только не понадобится оно ей на будущее. А сын у тебя родится обязательно, уж тут ты точно расстараешься. Ты как земляной демиург оставишь после себя немалое потомство.

– Почему земляной? Это в метафорическом смысле или в смысле примитивной черноты, сырой недоделанности? Я русский, а не немец, если в том самом анекдотическом смысле, в каком ты употребил это слово сейчас. А кстати, – и он воззрился в лицо дедушки, изучая его горбоносый профиль, уже не скрывая удивления, – чего это доктор раскрывал перед тобою всю генетическую подноготную, касающуюся других, а не его лично? Он и сам состоит из весьма сложного замеса кровей. Да у нас на Земле этот вопрос давно не первостепенный, хотя и любопытный. Разделение людей происходит в действительности на таком глубинном уровне, что форма носа и цвет глаз никак не свидетельствуют о наличии или отсутствии у человека развитого интеллекта и утончённых эмоций, как и о качестве самого их духа. Вот ты по виду человекообразная пакля, рыхлая и бесформенная структура, так что не поймёшь, чего в тебе больше – пустого воздуха или сваленной путаной дребедени. А ведь ты не просто лицедей, ты что-то настолько страшное. Ты, хотя и полуразрушенная, химера – оборотень. И клыки у тебя есть, хотя они и не буквальные. Вот только не пойму, почему ты меня так и не способен укусить до смерти, как тебе очень того хочется. Есть у меня подозрения на твой счёт…

– Какие же? Говори, если начал.

– Что ты, отец – балагур есть опасный душегубец, и что жизнь человеческая для тебя тьфу, если тебе она помеха в чём-то. Или просто не понравится тебе кто. Вот как человек из чувства брезгливости или досады прихлопнет иногда какое-нибудь членистоногое. И Гелия такая же. Только у неё брезгливость сочетается с её вселенской жалостью к тварям низшим и неполноценным. К тому же Гелия уже не способна рожать. Откуда дети тут?

– Ага! Я лицедей, а сам-то! Перед кем лицедейством развлекаешься? Я вижу на два метра вглубь от того места, где ты сидишь, хотел бы сказать, что и вверх тоже, но верха этого, если честно, не прозреваю. Что же не удивил я тебя историей о Птице – человеке? Или ты утратил живой интерес к делам земным?

– К делам земным – нет. А к твоим сказкам – да.

– Сказка – это концентрированная история. Не более того.

Лик солнечного Ангела в маленьком овале

Я уже сидела рядом с ними на обширной скамье, слушала дедушкины «сказки», и отец не прогонял меня. Он смотрел на меня иначе, чем прежде. Задумчиво и грустно. То ли ясный свет дня, то ли трепет розовеющей листвы, переходящий в белоснежную зацветающую макушку дерева, в тени которого он сидел в глубине нашего сада, но чёткие черты его лица размывались воздушной розовеющей дымкой и делали его непостижимо молодым, открытым и непохожим на того, кого я знала прежде. Или же я видела его сквозь некое тёмное облако предубеждения, искажая его своим детским восприятием. А сейчас я взрослела?

Я его всё так же боялась и не разговаривала с ним, оставаясь наедине. Впрочем, я всегда избегала этого «наедине». Одна мысль, что он захочет взять меня с собою жить, приводила в трепет мою душу. Я не представляла, как это возможно жить рядом с ним. И на маму он уже не смотрел как раньше. Он и прикасался, и глядел на неё по-доброму. Почему он не делал так прежде?

Когда прибыл очень симпатичный и даже несколько похожий на отца своей бритой головой и ростом человек из загадочного места, где и была работа отца, называемого им странным для меня прозвищем «ЦЭССЭИ», мы встали со скамьи, чтобы уйти в дом, а прибывшему на шикарной машине человеку предоставить действовать в саду одному. Причём никакого зримого оружия с ним и не было, даже самого маленького. Я хотела остаться из любопытства, чтобы наблюдать войну с пронырами – пауками, как же сможет человек-ловец поймать хоть одного в невообразимых зарослях? И что будет делать с отловленным пауком?

– Да мне без надобности его ловить, – отозвался он строго, ничуть не желая со мной сюсюкать как с ребёнком, – истребитель найдёт паука сам. Всюду, где бы он ни затихарился. – И он извлёк крошечную блестящую коробочку из своей сумки, перекинутой через его широченное плечо. Тут он шикнул на меня совсем неласково, требуя моего ухода прочь. Вышла моя прекрасная мама. И человек как слепой щурился на неё, улыбаясь ей во весь свой рот, так что сразу показался мне очень глупым.

– Привет, Арсений, – сказала мама. И тут же отец закрыл её своим корпусом от улыбающегося и на время ослепшего ловца пауков. Мы ушли в дом. За нами последовал и дедушка. Он вначале хотел остаться, чтобы приобщиться к тайне выпроваживания зловредной живности за пределы радиуса нескольких километров отсюда, но бритоголовый, как и мой отец, суровым и довольно низким голосом потребовал его удаления. И дедушка покорился.

– Он похож на тебя, – сказала я отцу, – он твой родственник? Он тоже прилетел со звезды, как и ты? У вас там все на одно лицо?

Человек услышал мои вопросы и изумлённо таращился на меня, забыв о своей надвигающейся битве с пауками. И тогда отец схватил меня под мышку и утащил в дом. Он не понимал, как важно мне знать всё о том, как выглядят люди на звезде, откуда он прибыл вместе со своим паучьим воителем. Если и мой, обещанный мамой, жених похож на них обоих, но вдруг? Я не смогу его полюбить ни за что! Я не смогу выполнить свою важную Миссию с заглавной буквы, не смогу вернуть себя, маму и дедушку в прекрасное Созвездие к его прекрасным, бесконечно добрым обитателям. Но это была наша с дедушкой главная тайна, запретная для открытия всем прочим.

Мама устало села на плетёный из гибких древесных лиан диванчик и посадила меня на свои точёные колени. Ей было тяжело. Я чувствовала напряжение её тела. Я была уже большая, но ей так хотелось чувствовать мою живую телесность, вдыхать запах моих волос. Она увела меня от них в маленькую комнатку, мою. Сначала она играла в мою куклу. Она рассказала мне, что папа нашёл в столице старого кукольника и, дав ему моё изображение, попросил сделать куклу с моим лицом. Одежду же шила милая фея с волшебными пальчиками и обещала маме, что, когда я вырасту, сошьёт и мне такое же платье.

Когда она играла складками платья куклы, отец стоял в двери и спросил у неё, – Разве Нэя шила кукле платье?

– Разве кроме Нэи никто не способен шить? – ответила мама.

– Ты встречаешься с Нэей? Где? Прошу, скажи. Прошло столько уже лет.

– И не мечтай! Я и не общалась с ней с того самого ужасного времени, когда… Она, конечно, получила сильную отдачу, последующие страдания изменили её, да ведь она также несёт на себе часть вины. Она была обязана удержать тебя, если уж пошла на полное сближение с тобой. Чего она боялась? Если знала, насколько мне безразлично твоё времяпрепровождение? Почему она не потребовала, чтобы ты увёз её с собой в Лучший город континента? Ты же ей это обещал? Но нет! Она и не пыталась сдерживать себя, посмела, разрешила тебе прикоснуться к себе в моём доме! Если бы вы были там, в ЦЭССЭИ, ты не смог бы её оставить там одну, не потащился бы на то место, и ничего бы не произошло с Нэилем.

В процессе маминого монолога, а она говорила сердито, взгляд его был виноватым, и было странно видеть его таким – признающим свою вину. Потом он ушёл.

– Почему ты не говоришь ему того, о чём он спрашивает?

– Не заслужил, – сказала мама, – пусть всё осознает.

Она небрежно махнула рукой в ту сторону, где он только что стоял, и жест был исполнен презрительного отталкивания его просьб. Она достала из шуршащего пакетика голубой овал и маленькую красную коробочку. Но отец опять вошёл, и мама спрятала то, что достала, под мою подушку. Он сел на мою постель и посадил маму на колени как маленькую.

– Ты любишь эту куклу? – спросил он меня, – играешь?

– Нет, – сказала я, – не люблю, не играю. Она просто сидит. И всё. Её любит бабушка. Это она, бабушка, играет.

– «А старушки играют, играют в игрушки, только это не знает никто». – Он засмеялся. Потом, уткнувшись в мамину шею, ласково ей сказал, – Гелия, ну скажи, где она? Я не причиню ей никакого вреда, даю тебе слово землянина. Она будет жить приблизительно как в том самом Созвездии Рай, который и восхваляет Хагор. Ты ведь хочешь ей счастья? Ты ведь великодушная?

И хотя он мурлыкал ласково, глаза его замерцали недобро и по-прежнему. И я поняла, не понимая смысла их беседы, что он остался прежним. Мама безразлично и вяло сидела так, как если бы сидела на чём-то неодушевлённом. То есть ей было всё равно, что к ней прижат её живой муж, мой отец. Впоследствии я много думала о том, что нелюбовь к отцу и являлась причиной её сравнительного равнодушия и ко мне. Иначе, как могла бы она на долгие дни забывать обо мне? Она отзывалась на мои ласки, конечно, играла и радовалась мне, но ведь забывала! Жила своими интересами, где-то суетилась или не суетилась, бродила по пустынным комнатам своего небедного жилища, где так и не смогла выделить для меня хоть уголок.

– Попробуй, найди, – засмеялась она. – Чего забыть-то не можешь? Вырвали игрушку у мальчика в самый разгар игры, в самом начале, когда так хотелось быть хорошим и любимым?

– Ты токсичный нарцисс, выточенный из блестящего, но бездушного кристалла. Ты не человек, – сказал он тихо и вдруг схватил её за ухо с красивым радужным камушком. Камушек был ввинчен в телесную мякоть нежной мочки уха. Украшения вызывали у меня содрогание, когда я смотрела на них. Я не понимала, как могут женщины так себя мучить ради того, что они считали красотой. Мне казалось, что это больно, и я не верила маме, когда она говорила, что ничего не чувствует, когда протыкает металлом своё тонкое ушко ради того, чтобы сверкать камушками. Мама толкнула отца локтем и яростно зашипела как змея, после чего извернулась и вцепилась зубами в его руку. Он зашипел в ответ, но уже от боли. Встал, столкнув маму, после всего весело подмигнул мне. Больше от растерянности, боясь моего испуга. Мама вскочила и несколько раз ударила его в спину. Он стоял как непоколебимая скала и улыбался.

– Ты сам тварь! Хуже! Убийца! – исказилась она в свирепой гримасе, хотя и сама не уступила ему в ответном броске. Мне захотелось стукнуть её, настолько меня поразила её злоба.

– Ты о дочери не забывай, ангельская фурия! Я никогда не был тем, кем ты меня обозвала. Ты лучше вокруг осмотрись внимательнее. Может, тогда ты увидишь того, кто и лишил тебя твоего утраченного счастья.

– На кого намёк? – мама, уже спокойная, трогала ушко с камушком.

– На того, кто изображает из себя доброго дедушку-сказителя. Я уже давно его раскусил.

– Хагор? – она сжала руки, переплетясь пальцами в разноцветных перстнях. – Какой спрос с безумца? Если ты сам стал для него удобной ширмой, за которую он и спрятался. Он жив, потому что я стала ему защитой. Иначе, кто бы воспитывал мою дочь? Но ты-то к чему туда пошёл? Кто тебя звал?

– Перед кем же ты ему защита?

– А ты думаешь, у Хагора нет врагов? Настоящего врага не обманешь, не расскажешь ему сказочку для усыпления. Враг неумолимый и не отменяемый. Не тот игрушечный, каким всегда являлся для него ты сам.

– Странный оборот твоих откровений. Кто же тот, о ком ты сказала? Паук? Так ты к нему вхожа? – он замер как изваяние. Мама же откинулась к самой стене, возле которой и стояла моя постель, закрыв плечи руками. Будто она ожидала его удара. Я сразу же вспомнила, что дедушка рассказывал о том, что отец иногда бьёт маму. Но лицо никогда не трогает, хлещет по предплечьям, по мягким местам, по попе тоже. Потому что он псих, но псих лишь частично, умеющий себя контролировать даже в моменты гнева. Тут дедушка раздумчиво добавлял, что мама заслуживает того, чтобы её иногда и отшлёпать.

Я спрашивала: «За какую вину он смеет так распускать свои ручищи? Он же огромный, а она такая хрупкая».

На что дедушка отвечал, что мама любит проваливаться с головой в такие бесстыдные и лицедейские оргии… хотя тут уместнее сказать, что как раз без головы такое она и творит. Я не отставала: «Что она творит»?

«Изображает из себя жрицу Матери Воды и позволяет посторонним влиятельным аристократическим кобелям облизывать свою кожу. За что и берёт с них немалые деньги», – дедушка настолько забывался, что если бабушка строго не призывала его к молчанию, он мог и не такое рассказать.

«Надеюсь, не доходит до того, что она вытворяла с ним в машине»? – вела я свой допрос, успев к настоящему времени уже войти в курс дела, что такое отношения между мужчинами и женщинами. Хотя бы и приблизительно, со слов окружающих меня других и любознательных подростков, всегда и всё знающих о тайнах взрослых, как бы те не обольщались по поводу их неведения.

«Конечно, до такого не доходит», – соглашался дедушка, считающий меня давно взрослой. – «Гелия рассудочна весьма, и терять источник дохода не станет ради того, в чём не находит уже личного блаженства. Тот, кто одаривал её этим блаженством, погиб».

«Хочешь сказать, что отец не дарит ей этого блаженства? А ведь тогда в машине, кажется, она была с ним заодно. И только мне врала, что он ей не нужен. Он, похоже, и теперь ей нужен не ради лишь только денег…

«Ты не можешь понимать в силу возраста, что такое сила привычки, если уж и не любовной тяги, моя чистая и безупречная девочка. Что такое страх женщины, лишённой близкого мужчины, да ещё мужчины столь непростого и способного защитить её от любой напасти. И вся штука в том, что её саму никто не может защитить от её же охранителя и кормильца».

«Сам же говоришь, что аристократические и прочие богатые кобели дают ей много денег за её лицедейские игры».

«Давать-то дают, да кто ж ей такого верного, щедрого и мощного стража заменит? Мир вокруг страшен, безбожен, мой звёздный ангел. А она, а я…

– Ты что же, старый выползень из райского колодца, открыл ей тайны подземного метро? – отец обратил на дедушку свой взор, полный такой жгучей ярости, что я бы не удивилась, если б дедушка вдруг задымился.

– Ты, кажется, забыл, мой друг, что похитил её когда-то из домашнего нашего укрытия в горах, где она знала столько троп не только на поверхности, но в закрытых тоннелях гуляла как по собственному пещерному городу. Чего твоему подземному содружеству не снилось, не мечталось…

– Он давно забыл о таком, – поддержала мама дедушку. – Он ведёт себя со мной так, будто меня изготовил тот самый мастер кукол, что изготовил игрушку нашей девочке. Он будто купил меня и держит за вещь. Хочешь, ломай её, хочешь, выкини…

– Я с тобой потом поговорю, – произнёс отец, – по душам. Без свидетелей…

В дверях бледным и красивым овалом, как ночной спутник Корби-Эл, и таким же призрачным, возникло лицо чуточку испуганной бабушки. Она не совсем проснулась, но отчего-то встревожилась. Она забыла обернуть тюрбан вокруг головы, и её белоснежные пряди рассыпались по плечам. Она удивила меня неожиданно своей моложавостью, – гладким лицом, сильно похожим на мамино. Только всегда оно было почти лишённым мимики, как лицо куклы.

– Ты-то чего тут! – прикрикнула на неё мама, – только тебя тут не хватало!

Бабушка исчезла так же бесшумно, как и возникла.

– Как вы все тут заодно, – сказал отец, – Ишь, вынырнула! А я и забыл её лицо, настолько давно её не видел. Она и не изменилась с времён твоей юности. Если ты всё знаешь сама, то и заткни рот. Ребёнка пожалей.

– Уйдёшь ты, наконец! Дай мне намиловаться с моей дочкой!

Он послушно ушёл. Меня их совместная стычка напугала. Я сжалась, а мама обняла меня, тут же вспомнив о подарке.

– Видишь, тут коробочка, в ней диск. Поставь так, включи.

И я увидела его изображение. – Это он? Жених со звёзд? – догадалась я. Изображение улыбалось мне. Я никогда не видела, чтобы люди так улыбались. Губы были похожи на ягоды в период молочной спелости, глаза тёмно-золотистые. И брови, и ресницы, всё золотилось непонятным светом. У него были волнистые волосы. Он смотрел на меня и не видел.

– Этот человек с планеты Земля, живущий там, где горит звезда по имени Солнце. Он, как и ты, не совсем взрослый. Его готовят к космической работе, это происходит в прекрасном и чистом дворце. И он обязательно прибудет сюда. Он будет изучать местную флору, то есть растения, их свойства. У них тут мало биологов.

– Как бабушка? Он умеет с ними разговаривать, с растениями? – спросила я, не зная, кто это – «биолог».

– Ну, почти. Он добр, он стремится к тебе. Он уже видит сны о тебе.

– Он меня полюбит?

– Обязательно.

– Ты покажешь мне его живым, настоящим?

– Ну, конечно. Он сам найдёт тебя. А ты к тому времени уже подрастёшь. Но это тайна от всех. Понимаешь?

– Да. Кто поймал его образ, лицо?

– Так сделали наши мудрецы, чтобы дать тебе счастливое ожидание.

– Мама, я надеюсь, что мне не придётся заниматься с ним тем же, с чем ты сама занималась с папой в машине. Помнишь?

– Когда ж было… не помню… и о чём твоя речь?

– Я не хочу рожать детей даже человеку со звёзд, как того хочет дедушка. Научи меня искусству жрицы Матери Воды. Они же не рожали детей и не теряли своей чистоты…

– Но ведь… дети для женщины это и есть то самое счастье, выше которого нет ничего иного. Даже приблизительно. Никакой мужчина не будет тебя любить так, как полюбит тот или та, кому ты и подаришь жизнь.

– Даже пришелец со звёзд? Тогда зачем он мне? Мне сын лесника обещал взять меня в жёны… – но говоря так, я понимала, что сын лесника и рядом не стоит с тем, кто улыбался из волшебного овала.

И жених, мой Избранник, стал жить в моём овале, хранимом в моей спаленке. Я могла видеть его, когда хотела. Когда же я подросла, я ходила с бабушкой в лес за травами, цветами, корнями и семенами. Бабушка где-то что-то искала, а я купалась в лесной речке. Там цвели речные белые надводные цветы. Я мечтала и представляла себе, как он плывёт рядом и ласкает меня, я уже понимала, что становлюсь красивой и буду ещё краше. Красивее всех, кто жили рядом, и даже многих из тех, кто обитали в столице, куда брал меня с собой дедушка.

Как я впервые ощутила жалость к отцу

Только я видела его подлинным, когда он, расслабляясь в моём присутствии, как и все взрослые при детях, не мог уже скрываться под маской непобедимой выдержки совместной с определённой иронией. И не был он киборгом, а был очень одиноким и несчастным человеком, которого никто не любил.

– Уж не поплакать ли и мне на его груди? – язвил дедушка. – Обнимемся, как лев и агнец, и восславим Творца за всепрощающую любовь? Ну, уж нет! Если в будущем Творец откроет нам подлинный Рай, и он в нём окажется, то я в такой Рай и не войду!

– Какой же ты Ангел, если не умеешь прощать? – спросила я.

– Я и не Ангел. Это же я условно так называюсь, чтобы ты постигла пропасть, лежащую между нами и теми, кто тут. И пусть он прибыл со своей Землюшки – песчинки Мироздания, тут-то он стал неотличим от местных. Отчего, спросишь? Я отвечу. От того, что недалеко от них и ушёл. Технически да, а вот душой, своим умом такой же! С какой лёгкостью они опустились в своё прошлое, предав так мучительно выстраданное их предками настоящее – будущее для местных.

– Разве все?

– Нет, к счастью. Не все. Но надо было попасть им сюда, чтобы и выявить, кто из них подлинный человек будущего, а кто подделка.

А тогда, в тот день, о котором я рассказываю, когда мама была ещё жива и привезла мне волшебный овал с живым изображением моего Избранника, они, мама и отец, вышли в сад. Я же незаметно пробралась и спряталась в тех же густых кустарниках. Они вымахали со времён моего детства выше человеческого роста. Они обильно плодоносили теми золотистыми плодами, из которых дедушка делал свою наливку. Отец с мамой сели на скамью, сделанную дедушкой из камня розоватого цвета.

– Любопытно, – сказал отец, – как много тайн знает болтун и пропойца. Как многое он ещё умеет. Но на контакт не идёт, всё таит, предпочитает спиваться и дальше. Как мог он руками сделать эту скамью? Из чего? Я даже не понимаю структуру этого вещества. На вид мрамор, но тёплая и упруго-мягкая. И эта колдунья, как ей удаётся творить вокруг всё это райское изобилие, из чего? Из жалких местных образцов?

Мама молчала. Их лиц я не видела. Потом она раздражённо сказала, – Не трогай, ты обещал.

– Гелия, – произнёс отец мягким и тихим голосом, так что мне пришлось залезть в самую гущу куста к ним поближе, чтобы уловить его слова. Куст затрещал, я замерла. Он удивлённо обернулся, и поскольку даже не предполагал моей слежки, быстро утратил интерес к растению.

– Плоды настолько обильны, – сказала мама, – что ветви не выдерживают их веса.

– Красивые растения и съедобные, – ответил он, – но какую же гадость делают из прекрасных плодов люди. Вот Хагор, к примеру. Даже если я вырублю этот кустарник, он не перестанет пить. Все леса им заполнены, и не вина природы, что люди из её благих даров делают отраву.

Какое-то время они молчали, и мне стало скучно.

– Гелия, почему всё так случилось у нас? Эта планета выпивает душу. Они не пускают меня на Землю. Говорят, что я нужен тут. Что тебя ждёт на Земле? Опять будешь послан в какую-нибудь колонию, а здесь ты незаменим до возвращения настоящего ГОРа Разумова. А я кто? Фальшивый ГОР, если он настоящий? А кто держит всю эту махину в повиновении? Только Совет ГРОЗ официального назначения Главным Ответственным Распорядителем не даёт. А тут я понял, как дубиной по лбу шарахнуло! Они считают, что быть подземным каторжником и ликвидатором, это слишком необременительный груз для меня. Если я навёл порядок, то чего мне и спать? Замещай Разумова, тащи две нагрузки, но на статус его не посягай. «Кувшинным рылом» в их звёздный «калашный ряд» не суйся. Они мне: тебе зачтут двойную выслугу лет. А если тут сдохну? И что мне эта выслуга? И ты разлюбила. Гелия, верни мне всё. Ты же волшебница, ты всё можешь. Помнишь, как было в горах? Почему всё изменилось?

– Ты ведь не воскресил Нэиля. Я умоляла. Если бы ты это сделал. Твоя земная медицина может всё. Франк говорил, если бы сразу он его привез ко мне в реанимационную капсулу, но ты его бросил и сбежал. Я бы полюбила тебя опять. Как и обещала. Но ты не захотел.

– Нэиля нельзя было воскресить. Франк не Господь Бог. Да и как я мог, когда я истекал кровью и понятия не имел, что он убит. Ты-то чего делала сама, пока я валялся без сознания, брошенный в столичной каморке без всякой помощи? А через сутки этого сделать было невозможно, и Франк бы не смог.

– А что ты натворил с Азирой? – мама оставила без внимания его оправдания, хотя я и ждала её объяснений. – Ты замучил её. Засунул в какую-то глухомань, где у неё умер ребёнок. Она вернулась и стала падшей. А сам сказал мне, что подаришь ей другую жизнь, много платьев, камушков, купишь ей домик в лесу. Купил? Подарил? Безумие её и так-то неумной голове – вот что ты ей подарил, и позорную жизнь – вот что ты ей купил. Говорил, что только поиграешь и отпустишь, а я так полюбила её после Нэи. Она обещала стать неплохой актрисой, у неё был дар несравнимого перевоплощения.

– Она была мне безразлична. Ты мне её навязала. Я даже не помню её лица. А Нэю я помню до сих пор. Но ты же её спрятала от меня. Куда? Не дала ей меня полюбить, а она хотела, но ты этого не хотела. Почему? Если не любила сама?

– Ты сам виноват! Ты забыл, что ли? Как она смогла бы любить убийцу брата? Да и как ты на неё бросался, как зверь! Она бы сбежала по любому. Ты, вообще-то, умеешь за девушками ухаживать? Забыл, как было у нас? Ты боялся прикоснуться ко мне в первое время. Мы гуляли за ручку, ты рассказывал мне о далёких мирах, показывал звёзды с орбитальной станции. Ты был другой. Ты был лучший из всех. И я полюбила тебя. А сейчас ты стал худший из них.

Мне удалось найти сквозной промежуток между ветвями, и я уже видела их. На нём был чёрный костюм, и он мерцал молниями при его движениях. Мама сидела, прижавшись к нему, и он обнимал её. Можно было подумать со стороны, что они милуются, как две птахи на ветке. Но это было совсем не так.

– Гелия, верни мне любовь. Я прошу, я задыхаюсь здесь один.

– Найди себе, тебе же это без проблем. Да хоть и тут, в провинциальном сене. Глядишь, и ещё какой цветок завалялся. Или Ифиса чем тебе не утеха? Чего ты от неё шарахаешься? Ты на Земле своей как за женщинами ухаживал? Кого любил?

– По-разному ухаживал. Не помню…

– Почему ты был так груб с Нэей? Если ты до сих пор не можешь её забыть?

– Не знаю. Да не был я груб.

– Был. Я что, не помню ничего? Ифиса говорила, что ты её насильно взял в ту ночь, она всё слышала. Она хотела заступиться, но боялась тебя.

– Не было такого! Алкогольный психоз был, похоже, у твоей Ифисы. Нэя любила меня, хотела любить, но…

– Продолжай, чего застрял? Любил ты! Ты всех любишь! И Азиру любил, да так, что от неё одно имя прежнее осталось, да и то, наверное, поменяла на другое. А как она радовалась, когда …

– Да заткнись ты со своей Азирой! У меня скулы сводит только от произношения её имени! Кого я хотел, ты сразу спрятала. Где Нэя сейчас?

– Ага, так и сказала! Помнишь её? И она тебя помнит. Но у неё муж. Прекрасный человек.

– Я его видел. Он старый импотент, а не муж. Куда он-то сгинул? Ты ведь знаешь, где они? Скажи! Она не может быть с ним счастлива. Я его не трону. Пусть лечит, или чем он там занят. Пока она молода, ещё ничего не потеряно. За что ей участь быть прислугой старого колдуна? Ну, скажи, ты же добрая ко всем. Почему не к Нэе? Если уж не хочешь проявить великодушие ко мне, то пожалей её. Я не хотел убивать Нэиля, я защищался, он стрелял. Он первый стал стрелять. Я хотел только с ним поговорить, всё выяснить, но он открыл стрельбу, сработал инстинкт самозащиты, ты же знаешь всё. И она простила или простит. Зачем ей превращаться в реальный засушенный цветок без запаха в старом сене и уже прелом? Почему ты так жестока? К ней?

– Обойдёшься. Не заслужил ты любви. – И она положила голову ему на колени. Он стал гладить её волосы.

– Я весь в укусах и царапинах от тебя. Откуда в тебе прорезались такие звериные замашки? А ещё меня обзываешь. Я ведь давно изменился, а ты, напротив, стала распущенной и злой. И ладно бы только это, если бы ты любила меня, я бы всё принимал с благодарностью, как мазохист какой, но ты не женщина, а ледяная скульптура.

– Если вспомнить, что вытворял надо мною ты, это пустячная отдача за твои проделки, – мама ругалась, но он продолжал упрашивать её о том, чтобы она раскрыла ему тайну нахождения загадочной Нэи. Я понимала непреклонность мамы и всё равно жалела его.

– Рудольф, я умираю. Ты ведь всё понимаешь. Твоя земная медицина меня не спасёт. И я рада, что это произойдёт скоро, а может, и скорее, чем я думаю. Я рада. Я встречусь, наконец, с Нэилем. Он ждёт меня в хрустальных садах. Он уже собирает для меня радужные кристаллы нашего счастья. Там прощают всех. Он мне это сказал в моих снах. А ты, Рудольф, останешься один. Мне жалко тебя. Когда меня не будет, найди Нэю. Она любит тебя тоже, хотя ты и не стоишь…

– Каким образом я её найду? Если не нашёл сразу, то уж теперь-то…

– Она вернётся сама, я так думаю. Люби, как любил меня в горах. Она заслужила это за свои горькие годы одиночества не по мере её вины.

– Странно слышать такое от тебя…

– Ты виноват, что Нэиля нет, и никогда не будет под этими небесами. Почему ты не захотел его оживить? – И тут она заплакала так жалобно, что у меня останавливалось сердце от сострадания и к ней, и к неизвестному мне Нэилю, и к Нэе, которой грозила участь засохнуть в каком-то прелом сене. А он, я не видела его лица, продолжал её гладить по волосам.

– Гелия, не умирай! Как я останусь тут один? Я сделаю для тебя всё, даже невозможное…

Тут я не выдержала и вышла к ним. Глаза этого человека-отца были даже страшными от его страдания. Он уставился на меня, не понимая ничего. А я бросилась к маме. Обхватила её за серебристое платье, – Мамочка, не умирай!

Она подняла заплаканное лицо. Привстала и, сев на скамью, спокойно мне сказала, – С чего ты взяла, что я умру? Я и не собираюсь. Глупышка.

Он резко встал и ушёл от нас к деду. Вести свои нудные расспросы об Империи Архипелага и о Пауке. Я слышала, как забубнил дедушка, всё так же издеваясь над ним.

– Я буду с тобой. Не плачь! – она обняла меня, обволакивая душистым облаком, спасая от страшного и непонятного мира вокруг.

– Покажи ту пропасть, где сидит зверь, который охотится за тобой. Я забросаю его камнями. Я знаю, где горы, мы летаем там с дедушкой на крыльях, которые он прячет в пеньках. Он хранит их в маленьких контейнерах, а пеньки пустые внутри. Он их достаёт, что-то нажимает, и они делаются большими. Он крепит их мне на спину, потом одевает нас незримой сферой, и мы летим. Я могу взять самый большой камень и стукнуть того зверя по голове. Только скажи, где пропасть, я найду. Я уже знаю горы…

– Какой зверь? Какая пропасть? О чём ты? – не понимала мама, – никто за мною не охотится. Ты что? Что несёт тебе этот старый безумец?

– От чего же лечит тебя папа? От каких ран? Ты же говорила сама…

– Зачем ты подслушиваешь? Ты же ничего не поняла. Это метафоры, а не буквально. Ты неуч. Тебя ничему тут не учат. Почему я не взяла тебя к себе сразу? Зачем всех слушалась? – И она обняла меня, прижимая своё чудесное лицо ко мне. – Совсем скоро я заберу тебя к себе. Отдам в хорошую школу. Я слишком долго была занята лишь собою. А уж он-то и тем более. Вообще тут пришелец. Что он тебе даст?

Но это «совсем скоро» так и не наступило. Совсем скоро мамы уже не было в живых. Она была в числе тех несчастных людей, которые находились по долгу службы и работы на территории Телебашни, разрушенной сверху упавшим на неё загадочным объектом. Там всё сгорело, и в числе выживших были лишь двое неизвестных бродяг-мутантов, как говорил всезнающий сосед-лесник, у которого были друзья из очень компетентных сфер, как он выражался. Как они туда забрели, неизвестно, но это случалось временами, когда и в столицу забредали жители загадочных запретных территорий и пустынь, вовсе и не пустых, а часто лесистых и дремучих, набитых обитателями. Тех, не умеющих даже говорить мутантов, полуобгоревших, доставили в тюремный госпиталь, и что там с ними было дальше, лесник не знал. В провинции же у нас говорили, что это был гнев Надмирного Отца, который Он обрушил на самое сердце развращённой столицы в назидание богачам и тем блудницам, которые вещали из Телебашни и дразнили бедных людей образами недоступной им роскоши и красоты, в чём купались сами. Соседи считали, что и мою маму, коли уж она туда попала, постигла эта справедливая кара. Ребёнок же никогда не был ей нужен. Что мы и потеряли? Ведь остался небедный отец. Так состоялось моё первое столкновение с жестокостью мира Паралеи и со смертью.

Отца было невозможно узнать после гибели мамы. Он резко похудел, от чего глаза его стали казаться ещё больше на осунувшемся лице. И ёршик волос стал серебристым вместо золотистого. И у меня обострилась жалость к нему, впервые возникшая в тот день, когда он умолял маму открыть ему тайну некой Нэи. В день, когда я почувствовала, что мама также виновата перед ним и передо мною. Их вина была одна на них двоих. Чья половина была меньше, чья больше, они так и не разобрались промеж себя. Тем более я не могла этого понять, видя их очень редко. Из-за того, наверное, что мама унесла с собою часть своей вины, он уже и не казался мне настолько неправым.

В этот день он тоже сидел на скамье, той же, где сидел и с мамой, уронив голову в ладони. Я подошла и встала напротив. Он поднял лицо и обхватил меня двумя руками, прижимая к себе.

– Если бы я мог всё изменить, но каким образом? – спросил он у меня. – Я повторяю всё те же ошибки, я обречён на их повторение данным мне безумием и беспамятством. Или это и есть наказание? Я жалею о том, чего не исправишь. Всегда. И всегда поступаю так, о чём жалею опять. Я любил и терзал, терзаясь сам. Я не могу объяснить себе этот мир вокруг. Никто и никогда не возвращает нам прошлого, не даёт его исправить. Не даёт права на ошибку. И в сущности, те люди, которые поступают всегда правильно, тоже всё делают случайно, просто удачный итог их деятельности, их слепое попадание в цель, признают качеством их бесспорного ума, их проницательности, их прозрения. Но так ли это? Потерять такую женщину, где я найду другую? – и он говорил со мной, как со взрослой, или же правильнее сказать, сам с собою. Проговаривал вслух сам себе свои оправдания. Он, как и мама, страдал тем же самым вывертом психики, что именуют нарциссизмом. Он грузил дочь-подростка личными проблемами, избавиться от которых и сам, давно взрослый человек, был не в силах. Но других родителей у меня не было.

Тут произошло то, что и происходило со мною, не часто, но с определённой периодичностью. Как правило, подобные картинки и ощущения тоже! Возникали внутри меня, когда тот или иной человек приближался довольно близко. Не физически так было, а скорее, информационно в моё сознание вдруг начинали перетекать мысли и образы этого человека, становясь всё равно что моими. Я увидела девушку на мосту. Но сам мост был уже бесполезен. Русло было сухим. Кочки жёсткой травы, камни и невнятный мусор устилали ложе исчезнувшей реки. Неровности, перепады высот, рытвины – местность удручала тоской, как будто некая невидимая сущность незримо и неслышно плакала где-то поблизости. Сама девушка была светлой и нежной. От неё исходило ощутимое тепло, и едва она придвинулась ко мне, я сразу же прониклась к ней родным доверием. Как будто шелковистый и очаровательный зверёк коснулся моей кожи. Вернее так, как будто на самой девушке была накидка из удивительного меха или перьев. Словно бы вашу кожу кто-то очень бережно погладил, вызвав мурашки от возникшей приятности, от желания повторного прикосновения…

Лицо её слегка расплывалось, то есть не поддавалось тщательному рассматриванию, как бывает во сне. Но было оно милым и знакомым. При том, что девушки этой я не знала. Мне хотелось стоять с нею бесконечно долго, хотя умершая река вызывала чувство тревоги и сожаления, поскольку во мне одновременно существовала память о её, устремлённых к горизонту, потоках. Я знала, кто эта девушка. Знала, что её образ вошёл в меня из информационного поля отца, сидящего рядом. Что я увидела его сегодняшний ночной сон, о котором он и сам пока что не забыл. Я увидела также ещё одну особу, узкое лицо которой было неприятным, глаза колючими и даже злыми. Именно она оттащила того, кого я чувствовала, как себя, не будучи им, от той девушки к обрывистому берегу, в котором торчала одна из опор, держащая мост. И тотчас же ноги стали вязнуть в противной раскисшей глине, хранящей остатки прежней речной влаги… Возникла потребность скинуть с себя противные ощущения, и я вернулась в наш сад – в ясную реальность, где не было места всей этой гнетуще-туманной чепухе.

– Найди Нэю, – сказала вдруг я. – Ты же видишь её в своих снах… Я рада, что тебе удалось одолеть тот скользкий обрыв и не свалиться вниз. А та река, на берегу которой ты и увидел её впервые, вовсе не исчезла. Она так и продолжает свой бег к горизонту. Она по-прежнему глубокая и очень широкая. Скажи, а это та же самая река, что протекает рядом с нашим домом? – и ответила сама себе, – Кажется, нет. Наша река не протекает через пределы столицы, она течёт через наш городок, выходя из лесов. Рек же вокруг так много…

Он вздрогнул и обернул ко мне изумлённое лицо, не сумев так быстро овладеть собственной мимикой, как отлично умел это проделывать почти всегда. – Где? Я не знаю, где искать. Да и есть ли она? Я забыл её. Не помню её лица. Она могла измениться. Постареть. Здесь рано все стареют.

– Мама же не старела.

– Мама была нездешней. Ты это понимаешь? Её не могло здесь быть, но она была. Хотя теперь, когда её нет, я уже не верю в то, что она была. Я приезжаю сюда, и каждый раз думаю: сон! Ничего и никого не было. Но вхожу, и вот ты. Моя прекрасная девочка, которую я забывал на годы. Разве ты простишь мне? Я до сих пор не прощаю своей матери её холодности, что она проявляла ко мне в детстве. А сам? Не верь тому, кто будет уверять тебя, что можно жить без любви. Не может человек жить без любви. Когда вырастешь, никогда не люби похожих на меня. Люби добрых, способных на верность. И сама не мучай никого.

– Ты мучил маму? И Нэю тоже?

Он прижал лицо к моему телу, к груди, спрятал его. И я невольно потянулась погладить его серебристый ёршик волос. Он был забавно колкий и шёлковый одновременно, и я провела по его голове, не скажу, что с любовью, но с удовольствием. Прощать его окончательно я не собиралась, но жалость была.

– Если бы я нашёл Нэю, я полюбил бы её и постаревшую, – сказал он. – Она настолько добрая, что смогла бы полюбить и тебя. И глаза её такие родные и земные. Но где она? Мама не захотела мне рассказать ничего. Её тайну. Я даже уверен, что и Хагор всё знает. Но он никогда и ничего не скажет мне. Он не способен прощать, как и Гелия. А Нэя способна прощать.

– А ты способен прощать?

– Нет.

– И я нет.

– Ты? Что и кому ты можешь или не можешь простить? Ты же девочка. Ты ещё не обидела никого, и тебя кто тут обижал? Но ты старайся в жизни не причинять никому зла, и избегай тех, кто носит зло в себе.

Получалось, что я должна была избегать его. Я же считала его во всём виноватым. Но я об этом не сказала. Зачем? Я почти всегда молчала. И он считал, что это местное влияние. «Они все тут немые», – говорил он. – «И ты выросла такая же».

– Гелия ни разу не приснилась мне, – сказал он. – Даже уйдя, она не желает утешить меня хотя бы иллюзорным бликом, брошенным в мой сон…

«Ещё чего, утешать тебя»! – подумала я, но опять промолчала.

– Нет, – продолжал он, – она не приходит, чтобы явить мне своё стойкое и ледяное непрощение. В ней никогда не было любви ко мне. Но почему так? За что я-то любил её столь безумно? И ведь буквально безумно. Что я творил раньше… – и он умолкал, воззрившись мне в глаза безумными глазами очень красивого зелёного цвета. Во время своих признаний он и выглядел безумным.

– Теперь ты улетишь на свои звёзды? – спросила я, ничуть не огорчаясь по этому поводу. Что бы я и потеряла, не будь его? Мне казалось, что ничего.

– Как я могу оставить тебя здесь одну? Ты шутишь? – Он смотрел так, будто искал в моих глазах соринку, – ты должна переехать жить ко мне.

– И не мечтай, – буркнула я, – я хочу тут. Я не привыкну нигде.

– Ты привыкай пока что к мысли, что ты будешь жить со мной в городе в лесах. Там есть и подземный город, выходящий в горы. Ты видела разве горы? Это же красота, мощь!

Я видела и не раз, летая туда с дедушкой, но отцу зачем было знать?

– Мне не нужна никакая Нэя, – ответила я, – и никто не заменит мне маму. А себе ищи, мне всё равно. Мамы уже у меня не может появиться. Я … – тут я неожиданно пролилась обильными слезами.

Он в растерянности посадил меня к себе на колени и, прижав к себе, стал целовать мои волосы и лоб. Не скажу, что меня это сблизило с ним. С тем же эффектом меня могли бы целовать и соседки, не жалеющие мою маму ни при жизни, ни после гибели, уверяющие, что гибель людей вТелебашне это кара Надмирного Отца. Но почему, думала я, Надмирный Отец, любя их, злых шептуний, должен был не любить и карать мою прекрасную маму?

Взросление как первое прикосновение к душе отца

Дедушка в тот день даже не вышел к отцу. Вернее, его и не было в доме. Он где-то пропал. Думаю, в горах. Он вернулся потом вскоре. Бабушка же никак не проявила своего отношения к смерти мамы, в том смысле, что она не уронила и слезинки. Но, может быть, она и плакала у себя в своей комнатке ночью. Потому что однажды я проснулась от её стонов за стеной. Она словно вопрошала кого-то, хотя я знала, что там не было никого, кроме неё.

– За что ей досталась такая жизнь? Почему я не удержала её вместе с Хагором, почему обольстилась, как и она, тем, кого приняла за Ангела с небес? Разве он был Ангел? – она обращалась уже ко мне. Я стояла за перегородкой у неё. – Мерцал своим костюмом и блеском глаз, похожих на волшебные кристаллы своим прозрачным цветом. Он дарил надежду на то, что Миссия будет выполнена. И она будет выполнена! Но какой уже ценой? Если они допускают своё совершенство ценой страданий других, разве это совершенство? – она прижала маленькие огрубевшие ладони хлопотливой садовницы к лицу, скрыв его. Я разглядывала её белоснежные плечи, рассыпанные по подушке белейшие волосы. Не могли такие упругие плечи, гладкий лоб, алые губы с безупречным овалом лица, вся её красота, вместе с чистотой и пышностью волос, принадлежать старушке. Кем она была? Впервые я задала себе такой вопрос. Она попросила сдавленно, – Уйди! Оставь!

И я ушла, не понимая, плачет она или просто бормочет невнятицу, как было ей и свойственно временами.

Не жалея ничуть отца, я не умела равнодушно видеть слёзы, тем более слёзы мужские. А он плакал, хотя и не понимал, что плачет.

– Кого жалеешь, себя или её? – спросила я у него.

– Разве это вопрос ребёнка? – ответил он.

– А где ты видишь ребёнка? – удивилась я, считая себя давно взрослой.

– Кто ты? Кто была Гелия? Я понимаю, что в тебе нет ничего ко мне, но я и не жду от тебя любви. Я-то все равно буду тебя любить и ради тебя останусь здесь. Но ты даже и не поймёшь, что это за мука для меня. Я мог бы улететь в будущее, в ясный мир, но я остаюсь. И это не жертва, это долг, который я всё равно не смогу уже отдать полностью. Как? В прошлое нет дверей.

То, что я опишу дальше, не было его рассказом в буквальном смысле. Скорее, я сама прочла то, что увидела в его вдруг распахнувшейся душе. Скорее, он сам был погружён во все эти образы, и они наслаивались друг на друга, то проявляясь, то тая как облака.

– Там, на Земле, у меня долги, и там я их уже никому не верну. Возможно, там и сохранилась та же декорация жизни, почти такая же, ну разве с небольшими изменениями, но там уже нет того времени, в котором страдала и бродила одиноко та девушка, что ожидала моего возвращения к себе каждый день и каждую ночь. Она мерцала своими старомодными вышивками на белой кофточке, пронося своё красивое, как мало у кого и бывает, тело между этими декорациями, всегда одна, потому что не хотела быть занятой, чтобы всегда иметь эту возможность – броситься мне на шею, всё вернуть. А я, зная это, думал, что так будет продолжаться вечно, и стоит мне захотеть, как я приду и верну её в любое время… А эти наши прозрачные перламутровые рассветы… Она жила в Подмосковье. Как они были непереносимы ей, настолько молодой и уже заброшенной в пустых декорациях! Но она продолжала ждать, веря, что каждый очередной такой рассвет одарит её чудом воскрешения нашей любви. Всё это она сама мне рассказала, когда появилась здесь на Паралее в одном странном видении, поскольку сам я и не был никогда способен на такое вот воображение. Таких видений было у меня несколько. Я думал, что тронулся умом, но потом оказалось, тут со многими такое бывает, просто люди стесняются в этом признаться. Как будто некий планетарный дух из милости к нам, пришельцам, даёт возможность выхода на информационные уровни Земли, тогда и посещают эти призраки. Только её, прежней, уже нет, как и того времени, и никогда не будет…

– У тебя нет передо мной никаких долгов. И о каких декорациях ты печалишься? Из маминого театра? Почему они на твоих звёздах, если мама жила здесь? – Я не нуждалась в его долгах, что он значил для меня теперь? Когда с ним рядом не было моей мамы. Я впервые вдруг подумала о том, насколько мужчины преувеличивают свою значимость для детей в то время, как без них можно прекрасно и обходиться. Мне он был не нужен никогда. Я тосковала только о маме. А вместо него у меня был дедушка. Он и был моим отцом.

– О каких декорациях ты спросила? О чьих долгах? – изумился он моему вопросу и потёр свои виски, что было у него знаком растерянности. – Разве я что-то говорил? Твоё поведение пугает меня.

– Чем же?

– Хотя бы тем, что ты так стремительно повзрослела. А я, оказывается, всё ещё живу в иллюзии, что ты совсем маленькая.

Я промолчала, сползла с его коленей и стала ворошить короба с диковинной едой, которую он привёз. Они стояли на траве у крыльца. Я зарылась в них так самозабвенно, что и забыла о его страдании. В коробах было много всего вкусного, особенно деликатесов, о которых тут никто и не подозревал, а я привыкла к ним с детства.

– Принеси мне воды, – попросил он, не вставая сам.

– Пить или просто? – Для питья воду мы брали из подземного источника, скрытого в колодце, бывшего тут единственным на всю улицу. Воду из этого источника приносил дедушка в огромных бутылях. Часто ему подвозил их и лесник, его друг и вечный должник, на своей тележке, запряжённой той самой лесной лошадкой – персонажем моих детских грёз. А умывались мы, беря воду из бассейна, который наполняли дожди в осенний период и те, которые периодически шли летом. Дедушка знал секрет очистки дождевой воды, в которой я купалась в тёплую погоду.

Отец встал и сам пошёл к садовому бассейну, где и умыл лицо. Я на его глазах, не стыдясь его ничуть, стащила тунику и полезла купаться. Так мне захотелось.

– Ты становишься очень красивой. Нереально хороша! – он изучал меня, так же не стыдясь, не видя в моей наготе ничего предосудительного. – Но ты будешь, всё же, другая чем мама.

– Лучше? – спросила я.

– Другая совсем. Не похожа ты на неё.

– Конечно. Все говорят, что твоё порождение. Ноги длинные как у болотной птицы.

– Кто же так говорит?

– Бабушка, кто же ещё.

– А говоришь все.

– Ну и соседи. Говорят, что я не местная.

– Мама, что ли, их местная была? Или Инэлия из их породы? Как она, кстати, пережила всё? Я так ни разу и не увидел её после. Она прячется от меня.

– А чего ей переживать? Если она и прежде видела маму редко.

– То есть? Хочешь сказать, что и ты не переживаешь особенно-то?

– Мои переживания принадлежат только мне. У тебя и своих мучений довольно, чтобы я добавляла тебе своих.

– Всё же ты мало похожа на ребёнка.

– О каком ребёнке ты всё время говоришь?

Он засмеялся, оценив мои слова как своеобразный юмор. Я купалась и с визгом стала его брызгать, может быть, желая его отвлечь от явных и острых переживаний. Всё же я не могла его не жалеть, даже не любя, как себя уверяла. Понимая его тоску по маме, я не понимала, чего он хотел от неё при жизни, столь странно и жестоко относясь к ней, если верить дедушке. А дедушке я верила. Он никогда не обманывал меня.

Отец рвал цветы с делянок бабушки и бросал их в воду, стараясь в меня попасть, и радовался, если ему это удавалось. Я тоже вошла во внезапную и милую игру и ловко увёртывалась, даже забыв на мгновение о нашем общем горе. Вот бабушка будет рада, думала я, увидев, что он творит с её любимыми цветами. Маленький бассейн вскоре весь был усыпан белыми и розовыми лепестками, а клумбы бабушки являли печальное зрелище растительного побоища. Он стащил висевшую на металлической проволоке сохнувшую и выстиранную белую штору, отделяющую обычно комнату дедушки от того закутка, где спала бабушка, и закутал меня, вытирая воду. И в этот момент его ласковой заботы я ощутила почти родное чувство к нему, к человеку умеющему, оказывается, быть и заботливым и мягким, только где были эти его проявления раньше?

– Моя малышка, ты одна у меня тут и есть, – сказал он, растирая мне спину. После чего небрежно бросил штору на траву, мокрую после дождя.

– Вот бабушка порадуется ещё и шторе вдобавок к погубленным цветам, – и я засмеялась.

Он тоже заулыбался и стал целовать мою макушку после того, как натянул мне хламиду через голову, одевая меня как маленькую. Хотя с ним рядом я и была маленькая. У меня возникло желание прижаться к нему, что я и сделала и, прижавшись, опять заплакала, жалея, что мамы нет рядом, и она не увидит его столь трогательной заботы обо мне. Того, чего ей всегда хотелось. Его любви ко мне, в чём она меня уверяла, но чего я никогда не наблюдала с его стороны. Он никогда не ласкал меня. А сейчас, поймав себя на этих мыслях, я сразу почувствовала прежнее отчуждение от него с горькой обидой за прошлое и за утраченную маму, будто это он виноват в том, что её нет. Но он был виноват, она была обречена и без той катастрофы в столичном центре. И жить она давно уже не хотела. Даже ради меня. Самое непонятное во всей истории заключалось в том, что её не должно там было быть. Но её вызвали туда. Кто? Зачем?

– Паук это, – шептал мне дедушка, казавшийся безумным, что всегда происходило, когда он со страхом говорил о Пауке, также казавшемся мне выдумкой его больного сознания.

– Он Гелию погубил, чтобы ударить мне в сердце, заманил её туда умышленно…

Отец же со своей стороны был уверен, что в гибели мамы никто не виновен, поскольку ужасный взрыв был вызван причиной, скрытой за пределами самой планеты. Хотя оба знали, и дедушка, и отец, что в тот день маму увёз в Телецентр некий Тон-Ат, который также там погиб, как считалось. Кажется, он консультировал одну из телепрограмм, в которой мама была ведущей, зачитывая малоинтересные большинству народа тексты о загадочных явлениях окружающего мира. Поскольку прозябало это большинство в сущем невежестве и потрясающем безразличии к этим самым тайнам мироздания.

После гибели мамы дедушка старался не встречаться с отцом. Заранее предчувствуя его неожиданные визиты, дед исчезал всегда, говоря, что видеть моего отца ему невозможно. Нет сил. Саму катастрофу как умышленное злодеяние дедушка приписывал тому, кого считал наделённым сверхъестественными способностями, то есть Пауку. Зачем тому Тон-Ату понадобилось в тот день увлечь туда маму, дедушка не знал, но не исключал того, что Тон-Ат только маскировался под врача, используя для своих целей и маму. «Зачем она была ему? Актриса и пустышка»? – спрашивал отец у дедушки, – «или они в своём Архипелаге решили освоить театральное мастерство для услаждения досуга»? «Да ты и тупой»! – злорадно восклицал дедушка, – «Как же её доступ в самые сокровенные глубины вашего подземного города? Её использовали втёмную, это если не травмировать тебя ещё больше. Или же она сознательно вам, землянам, вредила, мстя уже персонально тебе, это в случае, если тебя не щадить. Она была шпионкой, и в то время, как вы отлавливали пустяшных диверсантов в горах, только и способных нанести вам ущерб, сопоставимый с укусом летающей пещерной собаки, по вашим лабиринтам бродила та, кого все считали твоей женой, и скрадывала ваши самые важные секреты беспрепятственно! И никто уже не проверит, был ли Тон-Ат сам в числе погибших или успел заблаговременно удрать оттуда. Гелия была уже не важна, а может и опасна. Она знала те загадочные тоннели, что выводили в Архипелаг, также хорошо, как и дорогу до своего дома. А догадайся ты обо всём»? – И поскольку дедушка весьма часто противоречил сам себе, говоря то так, то этак об одном и том же событии, отец презрел его версию событий. Повзрослев, я стала скептически относиться к его рассказам, невольно веря отцу, уверявшего некогда маму, а потом и меня, что дедушка страдает серьёзным умственным недугом, сочиняя новеллы на ходу и не отличая сон от яви.

Мы сидели с отцом на скамейке, и он, обняв меня, и от того смягчённый и успокоенный по сравнению с тем, каким приехал, целовал мои волосы, руки и называл розовым бутончиком, говоря, что я буду красавицей. И уже красавица. Он добьётся, чтобы меня пустили на их Землю, где он даст мне сказочные возможности для моего счастья и моей реализации. Сколько бы детей у него не появилось впоследствии, я останусь его любимой дочерью. Самой любимой.

Наверное, и я начинала любить его, гладя в ответ рукав его рубашки и затрагивая кисть руки, и возможно, смогла бы полюбить и простить в дальнейшем. Но в «Садах Гора», как называли город в лесу земляне, я узнала о его отношениях с Нэей, там возникшей, и опять возненавидела его, не простив ему того, что он так быстро утешился и забыл маму. Но это было уже много позже.

Поняв, что мужчины не способны на долгую любовь и на длинную скорбь, я изменилась отчасти и к тебе, мой любимый и утраченный, и вообще к вам, людям. И это ведь тоже причина, почему я выбрала то, что я и выбрала. Свой путь, уводящий меня из мира человеческой, скоро меняющейся суеты в мир, куда не смогла в своё время вернуться бабушка, не захотела отчего-то мама, но куда ушла я, в своё Созвездие Рай. Хотя никакого Рая там и не оказалось. Но об этом я узнала тогда, когда возврата уже быть не могло. В прошлое нет дверей, как говорил мой отец.

– Мне его было жалко, – сказала я дедушке, – он плакал. От одиночества.

– А кто его породил, его личное одиночество? Не хочу я нырять в тёмные глубины этого человека, но кому прощение, кому и воздаяние. И не думаю я, что горе станет его очищением. Он легко это горе отринет и вряд ли изменится. Или думаешь, что, проявив проблеск чувства к сироте, он стал и святым? Тем более, что эта сирота его родная дочь! Святая ты, моё дитя, потому что тебя мутная слеза его ввергла в сострадание. И ты уже дала ему своё прощение. Ибо раскрыла сердце для любви ему. И не Гелию ему жаль, а себя только, дорогого себе и неоценённого ею. Но лишнее говорю я тебе, дитя моё чистое, и низок этим сам. Хочу отнять у него даже самый слабый блик любви. Но не жалей его в том, что якобы не любит его никто. Напротив, чрезмерно уж любят, и многие такие находятся. Это он не любит никого. Не умеет.

– И меня? – спросила я огорчённо.

– Дурочка ты, – и дедушка ласково, как и отец перед этим, погладил мои волосы. – Погладил по головке, ты и растаяла. Вот и подумай при этом, как мало надо человеку, чтобы вызвать в нём ответное доброе чувство, но и этого малого как жаль большинству для других, себе подобных. Доброго слова. Лёгкой ласки, приветливой улыбки, и вот душа согрета. Им этого жаль, а сколько же энергии и силы затрачивают они на взаимное зло и щедры в этом, с затратами не считаются. Накормить голодного им жаль и лишней чёрствой лепешкой, а истратить гигантский ресурс на взаимное истребление не жаль.

– Он не жадный, – оправдывала я отца. – Он местным побирушкам сколько денег давал и даёт, когда они его отлавливают. Да и не истребляет он никого. О чём ты?

– Да я отвлёкся. Стоит мне увлечься, и уж несёт меня поток словес. Что же. Хочешь любить, так люби, хочешь жалеть – жалей. На добрые чувства скупиться не стоит. Они безграничны и восполнение их идёт Свыше. А на зло человек тратит себя, чем себя и разоряет до позорной уже скудости в себе человеческого.

– Дедушка, расскажи ему, где живёт Нэя. Ты ведь знаешь.

– Зачем она ему?

– Он сказал, что она полюбит меня вместо мамы.

Дедушка долго смотрел в розовую и пунцовую листву, слушая голубых птичек, похожих на плоды, которые усеяли ближайшее дерево. Следил за их забавным юрким перемещением. Иногда две птицы тёрлись друг о друга клювиками, слетаясь вдруг вместе и трепеща крылышками, являя их жёлто-зелёную изнанку. Он улыбался, забыв о моём вопросе.

– Он причинил ей столько горя. Даже в её детстве, ещё не зная, он уже стал виновником её сиротства, – ответил дедушка, не переставая следить за игрой пернатых существ. – И поэтому Тон-Ат скрыл её от него. Но не успел раньше. Этот скорпион сумел ужалить её лоно, войдя туда первым и внеся свою информационную печать во всё её существо, став уже её частью. Она не сможет его забыть, и думаю, сама будет искать его. Чего мне-то в это вмешиваться. Но отчего- то мне кажется, что всё повторится, и он будет только мучить её. Хотя, как и знать. До чего же милы и как заботятся друг о дружке. Видишь, самец сует в клювик самочке маленькую мошку в знак расположения, – и дедушка радостно смеялся, наблюдая их мельтешение, такое же неуловимое, как игра света на листьях.

– Пойду я, – сказал он, вставая. – Надо и мне питать своих птах, маленькую и старенькую.

Дедушка был всем для нас с бабушкой. И слугой, и поваром, и прачкой, и экономом, заведуя деньгами и всегда зная, что купить на рынке в городке, или же в столице, где часто бывал, привозя оттуда то, чего не находил здесь. Последнее время он часто уже брал в столицу и меня. И я полюбила поезда, удивляясь тому, как оказывается велик мир за пределами нашего, будто навечно уснувшего, места обитания.

Дневник Нэи. Уход – или же изгнание? – из царства Тон-Ата

За пределами нашего, будто навечно уснувшего, места обитания где-то шумел, пульсировал и всё так же кипел людскими страстями огромный мир. Может, был он и грязен, и бестолково –суетен, но какую боль, какую тягу он вызывал во мне при одном касании мысли к его неотменяемому никаким моим забвением существованию. Тон-Ат, сколько я его помнила, всегда был такой же, седой, бодрый и немолодой. Кем была ему я? Все считали, что женой. А как было на самом деле? Даже спустя многие годы, мне трудно дать однозначное определение, кем были мы с Тон-Атом друг для друга. Существует некое препятствие во мне самой, чтобы разобраться в тех отношениях, что нас связывали помимо дружбы и доверия. Когда я вглядываюсь в тот глубокий колодец прошлого, откуда едва-едва мерцают размытые образы, та жизнь не кажется мне реально существовавшей хоть когда. Однажды он сказал мне, – Я хочу, чтобы ты была счастлива без меня в своей последующей жизни. Ты не познала любви со мною. Ты спишь сейчас, но это не значит, что будешь спать и далее.

– Но я люблю тебя. А тот забыт. И его любовь тоже. И тело моё забыло его. В сущности, оно никогда и не знало его. Не успело, к счастью.

Тон-Ат, прикасаясь к моим губам своими подвижными, красивыми, всё умеющими пальцами, смотрел грустно, – Нет. Ты ничего не забыла. И тело твоё таит в себе память о нём, о его вхождении в тебя. Да и к чему твой обман, или всё же самообман?

– Разве что-то было?

– Было. И не только в опустевшем здании клиники той ночью, куда привела его к тебе своевольная твоя бабка. Ты стала женщиной ещё там, у Гелии. Но сон о жалящем скорпионе скрыл для тебя первое познание мужчины. Он сумел тебя усыпить, и ты всё забыла. А то, что последовало потом, ты сама уже, вернее, твоё страдающее сознание утопило память в тёмной и очень глубокой воде, вытеснило в подсознание. Но всё оживёт, и ты всё вспомнишь.

– Зачем он так сделал?

– Может, торопился и, чтобы не терять времени, лишил тебя твоей чистоты, желая окончательного присвоения редкостной игрушки для наполнения своих тоскливых вечеров, свободных от такой же мало радостной работы. Или была постыдная утрата самоконтроля.

– Почему же ты не допускаешь мысли, что меня можно полюбить…Зачем это унизительное обзывание меня…

– Не знаю я помыслов этого запутанного человека! Он и сам их в себе не ведает. И не знает, что сделает в следующий момент. И любить хотел, и Гелии мстить посредством тебя. Сам не знал, что хотел. Но удивительно разве, что полюбил?

– Признаёшь, что полюбил? – спрашивала я, замирая сердцем. Но понимала, что знала это всегда, с самого начала. Я не забыла его обещаний, зова его глаз, приглашений в неведомый мир Земли и мир гор на Паралее, я до сих пор мечтала о его хрустальной пирамиде, где он обещал мне подарить чудо Вселенной, что зовут любовью.

– Зачем же ты утянул меня за собою? Зачем воспользовался моим состоянием потерянности? Я непременно сумела бы после всего заставить его переступить через своё упрямство и пойти со мною в Храм Надмирного Света! Ты лишил меня счастья! Ты не дал мне возможности увидеть те «сады Гора», не дал познать всю глубину настоящей любви жены к своему настоящему мужу. Ведь сам ты таким мужем не стал, не можешь.

– А разве ты сама хотела моего преображения в неистового любовника? Так что не тебе судить, что я могу, а что нет. Я вовсе не слизняк как Хагор. Другое дело, что у меня здесь другие задачи.

– Но творцом нового человека ты стать не способен! Сделать меня матерью ты не можешь, потому ты и не захотел полноценных отношений со мною. А в те дни кромешного отчаяния я была готова пойти с тобою в Храм Надмирного Света.

– Где ты видела здесь хотя бы один Храм Надмирного Света? Не смог бы я пойти туда с тобою, даже ублажая тебя и делая вид, что разделяю твои предрассудки.

– Ты говоришь, как он! Он тоже не хотел в Храм Надмирного Света. А всё же, он пошёл бы, когда произошло бы зачатие ребёнка. А это неизбежно бы случилось, потому что у меня с ним сразу же возникла такая гармония, такое полное слияние всех мыслей, чувств… Поэтому ты не должен был так поступать! А! Я догадалась! Вот для чего ты выпытывал у меня подробности о той ночи. Вовсе не специфическое любопытство двигало тобою. Ты решил, что я смогу родить от него сына, так необходимого тебе после утраты Нэиля… А не получилось у меня стать матерью сразу же. Так вот для чего ты привёз тогда того парня с земной базы. Хотел, чтобы он оплодотворил меня. Иногда я думаю о тебе ужасные вещи!

Тон-Ат молчал, давая мне возможность выразить свой гнев.

– Я ничуть не дорога тебе сама по себе, а я полюбила тебя. Привыкла к тебе.

– Я всегда любил тебя. И ты безмерно дорога мне. Ни теперь, ни тогда я не держал тебя рядом с собою на цепи. Ты свободна, Нэя. Можешь возвращаться в столицу Паралеи. Мой прежний дом там в твоём полном распоряжении.

– Вернуть его любовь? Когда я постарела и поседела как старуха? Да ты смеёшься надо мною! Теперь-то я точно гожусь тебе в жёны. Вот чего ты добился, на столько лет усыпив мою душу в своих душных цветниках! В своём гулком и страшном доме. В своих безлюдных горах. Поскольку все твои подданные угрюмы и немы, я не увидела среди них ни одного человека с душой. Они как механические куклы. Только бабушка – единственная родная душа рядом.

– А я? – спросил он. – Бездушен?

– Ты тоже родной, но ведь ты как был, так и остался вещью в себе.

– Твоя ранняя седина есть лишь признак твоего раннего духовного созревания. Но глупые люди такого не понимают. Ты всегда сможешь покрасить свои волосы в любой цвет. Ведь в столице полно домов красоты и прочих ухищрений для её наведения. А лицо твоё стало только краше, как и сама ты стала настоящей уже женщиной, а не пухлым подростком, кем была тогда. Только учти, если сумеешь найти его и повторно обрести его любовь, тебе не будет с ним легко, – сказал Тон-Ат. – Он искалечен Паралеей. Не знаю, сможешь ли ты выдержать его. Даже любя, он будет жалить тебя своим жестоким жалом Скорпиона. А обратный путь к утраченному мучителен и долог. Но если ты выдержишь всё, то тебе суждено попасть на Землю. Как и всем нам здесь, тебе придётся пройти болезненный путь, мой Звёздный Ангел. Очень трудный. Хотя и не труднее, чем тот, что проходят и все. Тебе предстоит нелёгкая жизнь. Ты познаешь состояние наивысшей радости для женщины, а также и её горестные падения в страдания. Тебе будет безмерно прекрасно и столь же безмерно больно. И всё это через него. Ты пройдёшь через все испытания женщины и в её горе, и в её радости. Все перепады постигнешь ты, избрав этого человека. От звёзд до низкой грязи.

– Я не хочу, чтобы боль и страдания вернулись в мою жизнь.

– А всё же, Нэя, ты сама затеяла этот разговор. Да и пришла пора покинуть тебе комфортную колыбель, чем стал для тебя мой здешний дом. Поэтому тебе придётся покинуть цветочные плантации и переселиться в лесной посёлок в мой старый дом недалеко от столицы Паралеи. Я слишком долго щадил тебя, слишком долго прятал от жизни. И ты права, роди ты сразу мне ребёнка, я уже никогда не прогнал бы тебя отсюда. А так, ты тут лишняя. И сама отлично знаешь о том. Я не могу бесконечно соучаствовать в твоих инфантильных играх в настоящую жизнь, поскольку таковой у тебя нет. Бабушка будет рядом, и тебе, пока ты будешь вживаться в иной распорядок жизни, который и был когда-то тебе привычен, не будет настолько сиротливо.

– Но бабушка старая. А когда я останусь одна в целом мире… Я не выживу одна! Если уж ты сам вырвал меня оттуда, зачем пихаешь назад?

– Пора просыпаться! – крикнул он, и я вздрогнула как от физического удара. Мне стало холодно. Я принялась дрожать, поскольку сидела в тонком платье. да тут и не было нужды в тёплой одежде никогда. Он перешёл на успокаивающий привычный тембр голоса родного мне человека, – Мир неряшливо скручен, перепутан, он подобен некогда прекрасному узору, распущенному зловредной рукой. И ты, как и все здесь, будешь расплетать из тугих узлов светоносные нити и освобождать их от переплетений мрака и зла в них. Ты будешь страдать, как и все, но твои страдания будут вознаграждены, если, конечно, ты выдержишь, – неумолимые ноты его напевной речи не давали надежды разжалобить его. Мне было жалко только бабушку, уже не себя.

– Разве я выдержу? – я пребывала в некоем душевном сжатии, будто уже выброшенная в холод и одиночество, не желая и боясь страданий, как и все.

– Выдержишь, уж если прочие выдерживают и не такое. Ты должна быть сильной.

Мы сидели на нашей ажурной веранде, повисшей над туманным провалом, на дне которого блестела река, отражая в себе зеленоватое небо. И отражённое, оно плавилось в её русле ослепительным серебром, сливаясь с чистой водой, и вместе они стремились куда-то, неотделимые друг от друга. Высокий чистый лоб Тон-Ата не имел старческих морщин. Он был накрыт тенью от нависающих растений. Распускались мои любимые цветы, голубые в начале и ярко-синие в апогее их цветения, полупрозрачные, растущие на густолиственном тёмно-зелёном и колючем стебле. Это был сорт целебных растений, разработанный Тон-Атом на основе дикорастущих, когда-то давно найденных им в горных долинах. Один из островов Архипелага и был бесконечной плантацией окультуренных цветов. Из их эфирного масла получали духи, лекарства и использовали в пищевой промышленности для всей страны.

Как я вдруг возненавидела его! Так произошло впервые. А ведь я действительно любила его, давно уже родное и казавшееся мне очень красивым, лицо. Глаза у него были золотистые, с тёмными бликами. Единственное, чего мне не хватало, так это молодости и настоящей человеческой страсти, неведомой ему. А тут он показался мне какой-то чудовищной химерой мужчины и каменной скульптуры, и чего было в нём больше, неподвижного мёртвого камня или человеческой одушевлённой пластичности, не знаю. Мне впервые стало страшно находиться с ним рядом, захотелось немедленно сбежать. Что на самом деле скрывала в себе его внешняя скорлупа, ничуть не хотелось того увидеть.

– Никто мне не даст того, что даёшь ты, – сказала я, подошла к нему и обняла его сзади за шею, тронутую вполне заурядной по виду, то есть человеческой старостью, переживая за собственную спонтанную вспышку ненависти, нисколько им не заслуженную. Что за наваждение накрыло меня вдруг? Почему я увидела на месте родного и близкого человека кого-то, кого никогда тут не было, и взяться ему было неоткуда. Я почувствовала, он моментально считал все мои не озвученные мысли, уловил и эмоции.

– Если тебе вдруг стали сниться кошмары наяву, то уж точно тебе необходима полная смена декораций вокруг, да и сам образ жизни пора менять, – сказал он. – Я виноват перед тобой. За то, что утащил, как ты выразилась, воспользовавшись твоим нешуточным горем. За то, что привязался к тебе столь же сильно, как когда-то к твоей матери. За то, что так долго томил тебя здесь. За то, что не имел сил расстаться с тобой. За то, что люблю тебя не так, как положено любить отцу. Но я и не отец тебе. А ты не всегда была против того, чтобы принять мои чувства и дать мне всегда только ответное наслаждение. У живой души нет возраста аналогичного тому носителю, во что она и вживляется всегда лишь на время. Ты по виду юная, я по виду стар, но мы с тобою были близки и нужны друг другу. Тебе легче от моего признания? Я всегда хотел тебе только счастья. И теперь хочу, ради чего и отпускаю от себя.

Я подышала запахом его седых волос, теребя их кончиком своего подбородка, ласкаясь и опять искренне любя всё его существо, а какого свойства была эта любовь – дочерняя или не только, не имело значения. Мне было хорошо и спокойно рядом с ним все эти годы. Мне хотелось вернуться в ситуацию, предшествующую неприятному и взаимному нашему откровению друг другу. Он сделал вид, что всё по-прежнему. Только по-прежнему уже не было.

– Ты считаешь меня красивым? – спросил он.

– Да. Ты объективно красив. Ты вовсе не старый. Я всегда помню тебя таким. Ты выдающийся человек.

– Ты забудешь меня. Легко. Но так и надо. Ибо, познав земного мужчину, ты уже не захочешь и помыслить о любви Ангела.

Теперь, когда много лет спустя, я пишу о нём, его золотистые глаза уже навсегда померкли, не вообще, а для меня. Они уже не согревают меня родным излучением, не поддерживают, не любят. А его разумная душа продолжает где-то обитать в пределах бесконечной Вселенной. Я чувствую это, когда смотрю на звёзды, особенно в холодные ночи, когда небо похоже на прозрачную искрящуюся линзу, а будто приблизившиеся и увеличенные звёзды поражают своей одухотворенностью и непостижимой тайной. В ней нет ни холода, ни смерти, а только высшая и вечная жизнь, обещанная всем в будущем. Что касается тех кошмаров, в которых он приходил ко мне позже, я считаю, что моё подсознание общалось с ним, но напуганное сознание не умело расшифровать его посланий, облекая его в одеяния ужаса.

Я прожила с Тон-Атом семь лет. И как прошли эти годы, полные тишины и тепла, я не помню. У меня была своя мансарда, освещаемая огромным изумрудным окном. Через его узорную раму бледно-зелёное небо казалось насыщенным, а ландшафт за ним приобретал несвойственные ему зелёные оттенки. Я там шила, если не гуляла в плантациях и рощах. Изобретала новые фасоны, рисовала и читала. У нас часто были гости, и из Паралеи тоже. Как они сюда проникали, я не знаю. Мне никто не говорил, а я не спрашивала. И как я сама попала сюда, я не помнила того. Я жила как бы в блаженной преджизни. Всё слилось в один день. Мягкий и перламутровый, он переливается до сих пор в моей памяти насыщенно-синим цветом бескрайних плантаций, перетекая в прозрачно-зеленоватый там, где они обрывались у белой песчаной кромки. Дальше тянулись бесконечные безлюдные пески, окаймляющие океаническое побережье. А также в одну непроглядно чёрную бархатную ночь, где я засыпала в прохладной одинокой своей спальне. Изредка Тон-Ат приходил туда, гладил мои волосы, прикасался к шее, груди, плечам, делая искусный массаж и усыпляя. Его ласки топили в себе жгучую память о прикосновениях Рудольфа, память о больных и сладких ощущениях, о его неимоверно сильных и сжимающих объятиях. Похожие на бред погружения во что-то, не имеющее названия, со стонами, не имеющими ничего общего с теми, которые вызывает страдание, возвращались ночами. И мне была дорога эта память, потому что те ощущения были ощущениями блаженства, погружением в запредельное счастье. Само счастье не казалось правдой, хотя я жадно хваталась за него, пытаясь удержать и вернуть в реальность. Оно было вроде грёзы, вложенной кем-то в мою полусонную память. А едва я пыталась сбросить сонное оцепенение, волна боли, приходящей извне, изнутри, непонятно откуда, препятствовала тому. Было так, как на берегу океана, когда обрушившаяся волна прибоя, придя извне, окатывает целиком и забивает собою рот, уши, глаза. Сбивает с ног, вызывает панику. Горькая вода попадает внутрь и лишает возможности дышать. Тогда и возникал Тон-Ат. Он отводил волну властной рукой, лишал беспощадную силу всякой власти. Он был маг, он был заклинатель стихий, он был мой добрый отец и мой ласковый муж одновременно.

Возвращение и новое затворничество

В двадцать четыре года я осталась в невнятном статусе не вдовы, не жены, не невесты. Но в душе я таковой себя не считала, ведь я так и не была ничьей женой. А невестой? Как и знать! Однажды Тон-Ат просто не вернулся, и неизвестный человек ночью пришёл к нам в наше просторное жилище и сказал, что нам с бабушкой придётся покинуть этот дом. Человека по имени Тон-Ат больше нет. Для нас.

– Для нас? – удивилась я, – а вообще?

– Вам достаточно того, что сказано. И не пытайтесь тратить время для расспросов. Вам никто не даст ответов, – лицо зловещего посланника казалось маской без мимики, и было понятно, что я не добьюсь от него никаких пояснений. С ним были ещё какие-то люди. Дальнейшее помню несвязно, плохо, путано. Иногда, как обрывки разорванного целого, возникают непонятные фрагменты дальнейшего нашего отбытия. На чём? Как это происходило? Я помню, сидела на заднем сидении длинной машины, заваленная узлами, тюками, баулами, а рядом сидела заплаканная бабушка. Сама же я не тревожилась ничуть, как будто кто-то вовлёк меня действующим персонажем в игровую голограмму. К тому времени все мои ощущения основательно притупились из-за однообразия моей жизни, лишённой всяких событий, как и необходимости любой активной деятельности. Ведь меня окружало изобилие всего, что только необходимо человеку. А я по прошлой своей жизни в столице никогда не была избалована и не успела развить в себе избыточных потребностей. Та же роскошь, что окружала меня в нашем общем с Тон-Атом доме, как бы и не имела для меня смысла, поскольку я всегда была одна, не считая бабушки-хлопотуньи. Так что и не удивительно, что подобное существование не казалось мне временами подлинным. Ни я никого не видела, ни меня никто не видел. Исключением были редкие визиты Гелии, а также и ещё одной отвратительной особы, о которой я в своё время расскажу. Да и Гелия меня избегала впоследствии, или это я от неё пряталась в окружающих ухоженных ландшафтах, убегая, едва заслышав её звонкий, всегда фальшиво-жизнерадостный, но волшебно-чистый и мастерски поставленный голос прекрасной актрисы.

Так что я даже встрепенулась, ожидая смены опостылевших декораций, как ни были они живописны. Ничто не дрогнуло во мне, никаких страхов не было, никаких холодящих предчувствий. Я слишком верила во всемогущество Тон-Ата, а он предсказал мне необычную для Паралеи судьбу. За окнами была ночь, но помню неправильные, зубчатые очертания чёрных гор на тёмном же, но более светлом перламутре неба, освещаемого смутно и мрачно двумя ночными спутниками Паралеи с разных сторон. Помню сумрачные тоннели, по которым мы шли с какими-то, опять же неизвестными, людьми. Такие же сумрачные тени метались по стенам, гладким и густо-коричневым, когда они освещались светом тусклых фонарей. Но и это не вызывало во мне угнетения. Отстранённые сопровождающие люди несли наши вещи, и было этих людей довольно много, не побоюсь сказать, что небольшой отряд. Все они казались мне на одно лицо. Один раз мы отдыхали в подземном зале с круглыми и очевидно рукотворными сводами, но не помню, чтобы мы с бабушкой разговаривали с ними.

Помню отчётливо первую ночь в пыльном, скрипучем, заброшенном доме Тон-Ата в том самом лесном посёлке, расположенном недалеко от столицы. Мы устроились с бабушкой вместе на постели, приготовленной бабушкой же. Этот момент во мне остался, и впервые шевельнулось во мне чувство, говорящее об окончании моих сновидений. Оно было безотрадным то чувство, поскольку бабушка словно толкнула моё зависшее в стоячей безмятежности сознание, дотронувшись до него своими дрожащими сморщенными руками, дав мне понимание своей дряхлости и своего очень скорого неизбежного конца. Первое время от резкой перемены нашей жизни мы с нею сообща словно досматривали прежние сны. Она дремала на ходу от возраста, а я от нежелания выходить в изменившуюся реальность. И когда понемногу наладилась наша с ней бытовая жизнь в старой усадьбе Тон-Ата, бабушка, деятельная вначале, вспыхнув своим характерным оптимизмом, как старая сухая ветка быстро отгорела, начала чахнуть, болеть. Через год она умерла, оставив меня совершенно одну в большом доме. Это произошло во сне, она просто не проснулась. Я полдня пробродила по пустынным комнатам, запухшая от слёз, не понимая, что мне делать, куда бежать и к кому взывать о помощи. Но случилось чудо. Как только я очухалась от горя, то достала последние деньги из наших общих с бабушкой сбережений. И как только я направилась в ближайшее бюро похоронных услуг, меня перехватил на выходе из усадьбы один человек. Он был из числа сопровождающих нас с бабушкой через загадочные тоннели. Он и организовал последующие похороны. Вначале привезли длинный узкий контейнер. Тот самый ужасный короб, но предназначенный не для хранения чего-то ценного для жизни, а тот, в котором и увозят умершего на поля погребений. После чего отвезли в нём окоченевшие останки моей худенькой бабушки туда, откуда нет возврата. Мне тот человек объяснять так ничего и не пожелал, не взяв с меня за хлопоты ничего. Напротив, передал матерчатую небольшую сумку с деньгами, сказав, что мы с бабушкой забыли их у одного из провожатых в той суете, пока располагались на новом, а в действительности на старом и давно покинутом месте. Я и не подумала ему возражать, поскольку у меня не было ничего лишнего. Я решила, что деньги были переданы Тон-Атом напоследок бабушке, а она по старости своей о них забыла. Вот люди и вернули то, что были должны. Мне было проще так думать и не грузить свою голову раздумьями о том, могло ли быть иначе. Денег было достаточно, чтобы какое-то время о них не думать, а мне окончательно проснуться для наступившей и совсем другой жизни.

Я была к тому времени наполовину седая, как пожилая женщина, не будучи ничуть старой. Я хорошо помню, что собственную седину я разглядела в старом зеркале в старом том доме. И удивилась её обилию, её неожиданности, вздрогнув всем своим существом. А где же обещанное Тон-Атом ослепительное будущее с тем, кого никак не могла увлечь женщина, смотрящая на меня из мутной глубины зазеркалья? И я заплакала настолько горько, насколько и бесполезно. Промаявшись около года одна без бабушки, я решила продать усадьбу Тон-Ата. Я и понятия не имела, насколько это непросто сделать. По неопытности я сразу нарвалась на чиновников-мошенников, продав огромный земельный участок очень дёшево. Старый же дом с роскошным садом лишь чудом удалось перехватить из их загребущих неправедных рук неизвестному для меня благодетелю. Он прислал своего агента, сообщившего, что я могу тут жить столько, сколько захочу. Но я совершенно не хотела оставаться в огромном, страшном своей пустотой, доме. Была и ещё одна причина моего бегства оттуда. Неизвестные мне люди приходили в дом под видом друзей неизвестного благодетеля, распоряжались там, ведя свою тёмную и непонятную жизнь. Появлялись, ночевали или жили в заброшенных комнатах некоторое время, а потом исчезали опять. Не проявляя ко мне ни малейших чувств, ни плохих, ни хороших, как будто я была безликим стражем старой усадьбы, неведомо кому принадлежащей. Бабушка смогла бы поставить их на место, а я нет. Да и сам дом навевал тоску и нежелание там хозяйничать. Запущенный, старый, многокомнатный, так и не ставший мне родным. Все мои вещи так и стояли не разобранными. Меня сковала унылая апатия ко всему. Каждый день я думала, вот завтра всё изменю, разберу, наведу порядок, но день приходил, уходил, а ничего не менялось. Я жила как на заброшенном вокзале, в пустынном зале ожидания, выбрав для жизни всего одну комнату. Да и ту мне было лень прибрать или устранить вездесущую пыль. Я всё жила как в некоем ожидании перемены своей судьбы, как в бесцветном, запылённом, узком переходе куда-то, где всё изменится. И в то же время я не верила в перемены к лучшему. Я считала себя отжившей, застрявшей в этом переходе без шанса как вернуться назад, так и продвинуться вперёд.

К тому же меня стали терзать страхи. Они были вызваны не утратой душевного равновесия, не наплывом мистических туманов из необитаемых комнат и подвалов, а непонятными событиями, сгущающимися вокруг дома. Так однажды в большое окно в столовой я увидела в предвечернем сумраке фигуру, быстро прошмыгнувшую по саду в направлении дверей, ведущих в дом. Мне показалось, что неизвестный похож на незабываемого Чапоса. Обмерев от ужаса, я ждала его стука, забившись в простенок между двух окон. Стояла тишина. Спустя неопределённое время раздался глухой скрежет отпираемых дверей. Только в столовую вошёл вовсе не Чапос, а тот же самый человек, что помог мне с похоронами бабушки. Весь какой-то безликий, некрасивый и худой, не старый и не молодой, он вежливо и заискивающе извинился за беспокойство и за то, что стал причиной моего беспочвенного страха. Сказал, что я нахожусь под охраной и мне нечего тут бояться. Ни один волос не упадёт с моей головы. И он сожалеющим взглядом окинул мои поседевшие так рано волосы, запрятанные в скромную причёску. Затем он попросил разрешения переночевать в доме, в самом дальнем его крыле, а также распечатать ту дверь, которая туда и ведёт из сада. Для того, чтобы никто из тех, кто будет время от времени там бывать, меня уже не побеспокоили. Не могу сказать, что меня радовало подобное соседство, пусть и в отдалённой части большого дома, а всё же под одной крышей. Но как я могла отказать? Я и понятия не имела, кому в действительности принадлежит теперь дом Тон-Ата. Как-то не было похоже, что мне.

– Вы пришли один? Или был кто-то ещё?

– Кто бы это мог быть?

– Мне показалось, что перед вами кто-то прошёл в дом.

Он насторожился, закосил глазами по углам, будто неизвестный затаился там. – А что ещё вам показалось? Вы слышали, как открывается дверь? Или кто-то пролез через окно? Проверяйте на ночь все окна. Закрывайте их на внутренние решётки, поскольку запоры обветшали. Если боитесь. Только забудьте о страхе. Даже если вам нечто показалось, вам никто не причинит беспокойства. Дом охраняется.

– Кем?

– Не надо вам и беспокоиться. Вы же убедились, что и во время семилетнего вашего отсутствия здесь ничего не тронуто. Не таков был ваш благодетель, чтобы не позаботится о вас и теперь, если уж настолько берёг вас прежде.

– Как же он позаботится, если его нет?

– В каком смысле нет? Для вас он всегда есть.

– А для вас?

– И для меня, – он вдруг согнулся в непонятном поклоне передо мною, хотя я сразу поняла, что такое почитание мне не предназначено.

– Тон-Ат жив? – не спросила, а утвердила я.

– Никакого Тон-Ата уже не существует.

– А кто существует? Он сменил имя? Это хотите сказать?

– Я не могу сказать вам больше того, что вам уже известно.

– Ну, а зовут вас как? Будем же хоть иногда общаться?

– Я не стою вашего внимания. Тем более на общение с вами мне никто не давал полномочий. Я и так уже превысил их, войдя в вашу половину. Если бы ваша старшая мама не умерла так неожиданно, вы бы и не увидели меня. Надеюсь, то была важная причина для нарушения запрета.

– Чьи они, запреты и прочие инструкции?

– В этом доме границу вашего пространства не переступит уже никто. Простите, что не сумел иначе. Разрешите мне удалиться. Если вам необходима служанка, вы имеете права её завести при условии, что она будет приходящая. Ночевать тут можете только вы.

– А вы?

– Я могу находиться только там, где вы не живёте по причине вполне понятной. Слишком уж большой дом. – Он опустил глаза в пол и забормотал что-то себе под нос, жалобно морща губы. Мне стало его жалко. Он или ничего не знал или был связан серьёзным обязательством, не разглашать ничего. Я даже обрадовалась, что человек – тихая серая моль будет где-то ползать за стенами в заброшенных комнатах, пока я сплю.

– К чему мне служанка? Я и сама в состоянии себя обслужить. А также прибрать единственную комнату и обеденную, где и обитаю. Мне и одной тут делать нечего. – В ответ человек без имени повторно и уже критически осмотрел углы комнаты. Он дал мне молчаливый деликатный намёк на то, что ни уюта, ни чистого блеска, ни продуманной обстановки не было и в помине. К стыду своему я забросила своё жильё.

Однажды рано утром, бессмысленно бродя по длинному и узкому переходу из обжитой части дома в то крыло, где располагался по-прежнему запертый кабинет Тон-Ата, я услышала, что там кто-то разговаривает. Зачем я туда и прибрела, не могу сказать с определённостью. Сна не было, а я, повторюсь, была не против, что в доме есть кто-то и ещё, живой и для меня не опасный. Человек-страж. Но он оказался вовсе не в гостевой комнате и не один к тому же. Я замерла у двери. Ключей от кабинета у меня не было, а выходило, что у постороннего человека они были. Что там делал тот господин? С кем он там был? Едва я отпрянула назад и затаилась, а коридор делал изгиб под прямым углом, как дверь открылась, и мой щуплый страж без имени, встав на выходе из кабинета, сказал тому, кого я не видела, – Больше сюда не приходи! Не хватало ещё того, что ты напугаешь её до полусмерти, едва она увидит тебя. Сам знаешь, чем это тебе грозит.

– Чем же я могу её напугать? Я разве привидение Тон-Ата? – отозвался голос Чапоса. Я сразу его узнала. Или же мне померещилось? – Я уже несколько раз тут ночевал, а она ни разу меня не заметила. Я неуловим, хотя я и не привидение. Любого, кто её напугает, я просто уничтожу! Я дал слово господину Тон-Ату, а я умею быть преданным ему даже и мёртвому.

– Ты преданный просто потому, что отлично понимаешь, что есть те, кто отслеживают твою преданность. И с чего ты решил, что видел привидение, а не был в пьяном угаре после бутылочки «Матери Воды»?

– Как же? Я видел отчётливо, как господин Тон-Ат, выйдя из подвальной двери, входил сюда, в кабинет. Я в момент стал как парализованный! Лица его я не видел, понятно, темно же было. Но высоченная фигура, осанка и прочее – он! У меня стали подкашиваться ноги, а шага сделать не могу! Тут я и свалился на пол у порога гостевой комнаты, из неё-то я как раз и вышел перед тем. Я не раз в ней ночевал. Он глянул, да так, что сверкнул в темноте глазами, как огнём черканул! Я притворился ветошью, брошенной у порога, в смысле не шелохнулся. Авось, думаю, во мраке не разберёт, что там валяется-то. Он подошёл, ногой потрогал, а у меня уж и сердце через раз бьётся, и члены костенеют. Так он надавил стопой своей на моё ухо, да больно так! Потом несколько дней я был почти глухим. Не то от пережитого ужаса, не то от действительной травмы. Думаю, надо было сразу признаться во всём, а не изображать из себя половик у двери. А он и рыкнул: «Каким же хламом засорили весь мой дом»! Но ушёл. Потом уж я кое-как на карачках пополз в гостевую комнату и провалялся там без сна до самого рассвета. Тело ломило так, как будто били меня палками, еле на ноги и поднялся. Воду пью, а она выливается изо рта, не глотается. Тут уж поневоле поверишь во что угодно. Да и опыт я страшный имею уже. Тебе такого испытать не пожелаю, а уж детали пережитого некогда ужаса упущу. Не тебе о том и знать. Так что теперешнее испытание сущий пустяк против пережитого когда-то. Утром я проверил дверь в подвал, а она не поддаётся! Она на самом деле замурованная! Твёрдым раствором все щели между косяками и самой дверью заделаны. Ну, есть кладка нерушимая! Дверь-то осталась лишь по видимости. И не был я пьян! Точно привидение самого Тон-Ата! Коли уж токсичным таким оказалось по своему воздействию. Даже после своей смерти наделён он немалой силой и возможностью влиять на мир живых. Я чуть не отдал свою душу Надмирному Свету…

– Нужна Надмирному Свету твоя душа, полная мрака! Запомни, Чапос, и бойся! Господин вовсе не был привидением. Пусть так думает госпожа Нэя, случись что. А ты знай, – если уж увидел то, что тебе было не положено видеть, – господин жив и здоров. Теперь ты мой должник, поскольку я не открою господину того, что ты посмел войти в его прежний дом, где обитает его бывшая жена. Неважно, что он сделал её отщепенкой. На то были его соображения, в кои он не посвятил никого из посторонних. Ты узрел тайну, не предназначенную для твоих глаз. Потому сообщаю тебе, если бы ты столкнулся с господином нос к носу, он бы просто уничтожил тебя как того, кто ничем не отличим от вора, проникшего в чужой дом. Ведь все твои походы сюда были твоей самодеятельностью! Ты на что-то рассчитывал тут? Ты для господина тля бесполезная и никчемная. Даже если он когда и приближал тебя к себе, то давно в тебе не нуждается. Иначе, я бы знал. Дом в полном моём владении, и больше сюда не суйся уже никогда!

– Да ты что, Инар! Да разве не я заплатил огромные деньги за кусок здешней земли! Буквально вырвал часть имения из лап чиновников Департамента недвижимости! Я думал, что дом купил кто-то из них. Я… да я…

– «Я да я» – дохлая тля! А и той позавидуешь, если господин узнает обо всём, что ты тут натворил со своими сообщниками!

– Да я исключительно из преданности памяти Тон-Ата верну всё его супруге!

– Кто же сказал тебе, что от господина Тон-Ата остались лишь жалкие и бестелесные информационные обрывки, кои ты назвал памятью?

– Так в Департаменте недвижимости и сказали!

– Тебя намеренно ввели в заблуждение. К тому же у властителя над будущим Паралеи нет никакой супруги. Но это не значит, что госпожа Нэя бесхозная. У неё есть другой Избранник, с которым она встретится, когда придёт нужное время.

– Кто же это? – голос Чапоса охрип. – Я убью любого, кто к ней сунется!

– Убьёшь? Не думаю. Поскольку ты раб многих господ. Да и очнись ты! Она вся седая, вся прокисшая от своей преждевременной отверженности. Чего ты в ней нашёл-то? Мало тебе твоих девок?

– Почему она отверженная? И когда успел ты рассмотреть, что она поседела? Я не видел ничего.

– Тут я неудачно сказал. Она утаиваемая до времени. Так будет вернее. А я и не видел ничего. Просто так сказал. Она же волосы скрывает, как и положено мужниной жене, пусть жене и отверженной. Ах, опять я! Она просто временно сберегается для того будущего проекта, что начертал для неё наш повелитель и великий проектировщик. Не забывай, Чапос, с кем ты столкнулся, когда твоя извилистая тропа вывела тебя к той дороге, что спустилась сюда сверху, сотканная из звёздного вещества.

– Хочешь сказать, что господин Тон-Ат прибыл сюда сверху через одну из небесных дверей? Не слишком ли много пришельцев сверху для нашего мира? Чего им тут всем понадобилось? Как сам считаешь, Инар?

– Кому это «им»? Господин тут единственный, кто имеет ключи от будущего. Наши гнилые аристократы увлекают нас всех заодно с собою в ту самую мировую щель, где притаилось ничто! И когда она захлопнется, миру Паралеи конец! Так уже было не раз, когда дорога уводила в сторону от той цели, которую осветил для людей Надмирный Свет. Но люди слепли от собственных корыстных страстей, задыхались от собственного животного смрада. Надмирный же Свет не устаёт от своего милосердия, Он всегда давал сохранившимся потомкам прежних грешников новый шанс, – только отбрасывал их к началу пути. Вот что говорил мудрый господин Тон-Ат. Ты жив только благодаря жалости господина Тон-Ата к тебе, а познать его замыслы ты не сумеешь, как ни тщись!

– А я и не тщусь. Чего мне? Я только не дал мрази из Департамента недвижимости завладеть чужим добром. А они рты свои жадные разинули, думая, что заселятся тут как богачи какие! Ну, я задушу того, кто меня обманул и вытянул солидный куш за землю под лекарственными растениями! На колени его поставлю и всуну в его немужественную пасть свой конец: «Вот твоя прибыль! Соси»! Точно, убью! Ещё никому не удавалось обмануть Чапоса! А ведь как прикинулся сведущим во всём. Склонился передо мной, ножонками тонкими заелозил по полу, щёчками нежными заалел. Ну, есть баба! Вот что значит, ощутил запах настоящего мужчины! Я ему дам, о чём он втайне размечтался! Хотя я и не извращенец порченый, дам ему такого пинка под мягкий зад! Так что, Инар, считай участок своим! Отдаю задаром.

– Пользуйся сам. Можешь в аренду сдавать. Господину угодья тут без надобности. Он будущий владыка всей планеты! А ты ему земляной клочок суёшь, как привык своё непомерно отросшее непотребство совать в причинное бабье место?

– Да не сую я ничего! Дар хочу сделать ради общего дела.

– Не нужно мне ничего. Забудь об этом месте! Просто забудь на время.

– Как же госпожа Нэя? Вдруг залезет кто из числа нищего сброда, как прознают, что она одна в большом доме? Я нёс охрану настолько осмотрительно, что она и не ведала обо мне…

– Никто не залезет. И не ты её охранял, а её от тебя охраняли! Счастье твоё, что она тебя не увидела ни разу, мотылёк ты легкокрылый! Топаешь как ящер, гремя своими яйцами. Всё понял? Ни ногой сюда больше!

– Понял. Из понятливых я, потому и жив пока.

Тут уж я бросилась опрометью в ту часть дома, где жила, и накрепко заперла дверь, ведущую в коридор, на засов. Уже днём я попросила одного рабочего из соседнего поместья, чтобы он пододвинул к этой двери большой и пустой шкаф. Также по совету доброго рабочего я вызвала из бюро хозяйственных услуг ремесленника, и тот поменял мне замки на входной двери, которой я пользовалась. После всего я нагрузила придвинутый шкаф тяжёлыми книгами Тон-Ата, собранными по всему дому и даже камнями из старого сарая, чтобы шкаф стал не сдвигаемым с места и при большом усилии. Замаявшись от такой работы, я с облегчением почувствовала себя в безопасности. Пусть туда шныряет кто угодно, я на своей половине им недоступна. Входные двери у Тон-Ата были железные, а окна я запирала на ночь, закрывая внутренние решётки. Получалось, что я стала жить в своеобразной крепости. Содержание ночного разговора между таинственным моим, как оказалось, охранником и Чапосом вызвали в моей голове сумбур, долгое время не поддающийся упорядоченности. Пусть охранник Инар охраняет, но пусть ко мне не суётся. А Чапос уже и не сможет, если и нарушит своё обещание. Я в его обещания не верила, как и в то, что Тон-Ат жив. Это была очевидная ложь моего охранника, своеобразная защита от Чапоса. Он только подыграл страху опасного бандита, напившегося до бредовых видений, в которых и столкнулся с Тон-Атом. Ведь он прежде всегда боялся Тон-Ата, вот отравленный мозг и выдал ему образ собственного страха. Так я думала. Но вот зачем и по чьему поручению меня охраняет тщедушный и очень самоуверенный человечек?

Как-то пригожим утром я проснулась с решимостью убраться в старом доме, увидев при играющем свете Ихэ-Олы, сколько паутины наплели пауки в углах оконных проёмов. Я стёрла собственные слёзы с поверхности зеркала вместе с пылью, и оно вдруг засверкало. Мои волосы были упрятаны в цветастую повязку, и на меня глянуло чьё-то чужое лицо, с которым мне трудно было отождествить себя. Я радикально изменилась, утратив детскую припухлость черт вместе с румянцем, побледнев и похудев. Тем ни менее, из глубины комнаты, освещенной утренним и мерцающим светом, на меня смотрела печальная, но очаровательная особа. Я сняла с себя мятое домашнее платье, с удивлением рассматривая своё совсем юное по виду тело, заключённое в тяжёлую раму из кованных металлических цветов, в которую и было втиснуто огромное зеркало на стене. Скромничать наедине с собою было и глупо. Я улыбнулась, пожелав той, кто просияла мне в ответ, только счастья.

Сон, когда ко мне пришёл про Тон-Ат

В ту же ночь я видела один из тех снов, когда не понимаешь явь это или сновидение, когда они пугают так, что приостанавливается сердце, а они запоминаются на всю жизнь как не каждое подлинное событие. Рассохшиеся тусклые и давно не чищеные полы дома обычно скрипели от каждого шага, но тут стояла неимоверная тишина. Стрекотали ночные насекомые, поскольку верхняя фрамуга окна была приоткрыта от духоты. Я отчётливо слышала шелестение листвы в саду от прикосновений ночного ветерка. Слышала также гул удаляющихся или приближающихся к ближайшей платформе поездов. Улавливала монотонный и далёкий шум со стороны широкого шоссе за лесом, по которому по ночам особенно интенсивно шли большие машины с грузами. Они направлялись в сторону столицы, или обратно в те города и селения, где я никогда не была. И дрёма сплетала во мне образы пейзажей неизвестных мест и лица незнакомых людей, которых я никогда не увижу за целую жизнь. Их множество и множество, они работают, любят, рожают детей, страдают, а кто-то бездельничает, разбойничает, никого не любит, терзает и даже убивает других. Вполне себе глупые мысли постепенно растворялись в бессмыслице сна, как вдруг я ощутила мягкое прикосновение к своему лбу. Кто-то погладил меня, кто-то родной и любящий.

– Ничего не бойся, у тебя всё будет удачно, всё сбудется, о чём мечтаешь. Родишь сына от того, от кого и хочешь. Не завтра, конечно, но так будет. Не рано, но и не поздно, – прошептал мне глуховатый голос Тон-Ата. «Ага», – решила я, – «так всё же призрак существует! Чапос не обманул и не напился до бреда, как уверял его тот человек Инар». Стало страшно, от чего я онемела и лишилась возможности любого движения. Как же шкаф, сдвинуть который не смог бы и сильный мужчина? Даже двое мужчин с трудом смогли бы придать ему другое местоположение, а уж со стороны коридора, который и закрывала дверь, так и вообще невозможно было его потревожить. Да ведь у призраков нет необходимости пользоваться дверями, они и через стены просачиваются. С усилием я повернулась лицом к источнику шёпота, а у постели кто-то стоял, большой и тёмный в темноте спальни. Я протянула руки и схватила привидение за ткань одежды. Призрак вдруг притянул меня к себе, прижал сильно-сильно и задышал мне в уши, – Жаль мне тебя! Изведал я здесь странные и не свойственные мне прежде чувства. Они наполняют меня силой, когда отрадны, но обессиливают, когда вызывают страдания. Сильнее моя жалость была только к твоей матери. Но уж тебя-то я не отдам на погибель!

Я ответила ему порывистым объятием, внезапно перестав его бояться. Столько родной привычной силы и ласки, исходящими от него, ощутила я. – Милый мой! Друг мой! Я и не поверила в твою гибель. Ты не смог бы так просто покинуть меня одну! Я всегда чувствовала, что ты вернёшься, и мы будет опять жить в цветочных плантациях.

– Нет, – ответил он, прижимаясь к моей макушке, вдыхая запах моих, тронутых преждевременной сединою, волос. – Я не вернусь к тебе, во всяком случае, в ближайшее время. И пока тебе придётся забыть о волшебных цветах с моих плантаций. Ты будешь жить одна. Но недолго так будет. Уж поверь мне. А вот как родишь своего первенца, так я тебя с ним и заберу к себе.

– Кто же будет отцом моего ребёнка?

– Сама знаешь, кто.

– То есть, ты нас всех заберёшь к себе?

– Только тебя и ребёнка. А Избранник твой, если не захочет тебя потерять, если ты дорога ему, сам придёт к нам. А уж я постараюсь ему всё объяснить.

– Объяснить что?

– Как нам вместе спасти людей Паралеи от надвигающейся гибели.

– Что мне за дело до людей Паралеи! Разве они думают обо мне?

– Никто не желает понимать того, что всё взаимосвязано в Мироздании. Что не только поступки и действия имеют свою протяжённость в последействиях, растянутых порой на несколько поколений тех, кто к ним не был, да и не мог быть причастен, но и мысли влияют на течение событий. Нельзя подменить собственным ничтожным «я» всю Вселенную, нельзя требовать от Всевышнего исполнения своих прихотей как от слуги. Ты забыла, чему я учил тебя?

– Так я не знаю, как твои уроки применять в жизни. Я маленькая, а мир такой огромный, и знать обо мне ничего не желает. Все наши беседы о смысле жизни, о её целях, о важности всякой конкретной души, уж коли вызвана она, чтобы проявиться в объективном мире, остались в прошлом, где были столь значимы и убедительны. А тут… Кому я нужна? Что я могу? Легко рассуждать о возвышенных идеалах, сидя за сытным обедом в богатом доме-дворце, а как вывалишься наружу… Ой! Как же мне страшно жить!

– К сожалению, моя дорогая, ты унаследовала глупую природу, и скажу откровенно, слабенький умственный потенциал по линии своей бабки и через мать. Да и отец твой был мечтатель-идеалист, отшлифованный до блеска сословным воспитанием, да вставленный в убогий ограничитель. Он был как перстень, как камень в нём, блестящий уникальный и никчемный. Не годный ни для чьей пользы. Им можно любоваться, а на что ещё он годен? Вот и Нэиль… Так сглупил, а как я на него рассчитывал. Его сотрясала и искажала страсть к той, кто происходила от моих врагов, и через неё мне был нанесён страшный удар! Настолько и сокрушительный, что уж и не знаю, смогу ли я преодолеть его последствия. Буду надеяться, что не гибельные для моего проекта.

Мне не понравилось такое пренебрежительное замечание о моих родителях, затрагивание имени Нэиля в том же самом негативном смысле. – Для чего же ты принимал Гелию у себя? Если она была твоим врагом?

– Так было нужно. Она приносила мне необходимые сведения, даже не понимая того, что они работали против неё тоже. Но она получила своё возмездие, и я о ней не хочу и помнить. У меня как была, так и осталась надежда на то, что ты сможешь стать моей опорой. Хотя сразу скажу, что надежда слабая, а опорой ты можешь стать весьма шаткой. Остаётся только уповать на суровую житейскую закалку. Как прочувствуешь вкус трудового хлеба, так сразу и поумнеешь с неизбежностью. Так что ты не просто так опять очутилась здесь, откуда сбежала в юности. А отсвет моей непомерной любви к той, кто и была дарительницей жизни вначале твоей матери, а потом и тебе, всегда делал и делает меня податливым на любой запрос твоей души. Но закалка тебе необходима, и тут уж… Или станешь стойкой, или пропадёшь от собственной рыхлой структуры. Тут я тебе не помощник. Я за тебя в твоём жизненном потоке не проплыву, сама держись и не захлёбывайся.

Монотонный бубнёж призрака моего старого мужа постепенно становился всё менее разборчивым, всё глуше и непонятнее… А я вдруг проснулась под дребезжание дождевых струй по крыше особняка. Стёкла окон заливала небесная вода, сад казался обесцвеченным и настолько неуютным, что пробирала дрожь при мысли оказаться сейчас снаружи. Куда-то идти, спешить, ёжась под серыми низко нависшими небесами, как проделывают это многие и многие тысячи людей, женщин и мужчин, каждый день спешащие на заработки ради обретения вовсе не счастья, а самого обыденного выживания. А я могла нежиться в чистой упругой постели, в сухом тепле, зная, что у меня пока что есть деньги на этот самый насущный кусок. Так ведь скоро и закончатся. А потом взять-то где? Хочешь, не хочешь, а нырять в немилостиво холодный и уже никем не подогретый жизненный поток придётся.

Я валялась в постели полдня, пока не прекратился дождь, и не заболели отлёжанные бока. Пришлось вставать. В столовой я обнаружила, что забыла не только закрыть решётки на окнах, но и запереть одно из окон. А оно было расположено очень низко к полу. Вечером была духота, и сильный затяжной дождь свалился неожиданно, принеся радость природе и земледельцам. На полу налилась целая лужа. И я подумала, что призрак вполне мог влезть из сада в это самое окно, если допустить, что он состоит из того же вещества, что и все окружающие люди вокруг. А то, что осязание его было вполне реальным, я не сомневалась нисколько. Пальцы всё ещё хранили остаточное ощущение от прикосновения к его атласным и дорогим, всегда очень дорогим, тканям, из которых ему шил одежду личный портной. Вытерев лужу, я долго сидела за пустым столом, созерцая драгоценный прибор для специй, выточенный из зеленоватого минерала со сверкающими льдистыми прожилками в нём. Из такого полупрозрачного камня делают те сосуды, что находятся в Храме Надмирного Света. Опустошенная, без всяких длинных мыслей о будущем я смотрела на белую скатерть, такую белую, какую и любил Тон-Ат. Бабушка так и поддерживала все предметы обихода в идеальной чистоте, впечатав и в меня эту привычку как некий условный рефлекс. Я озиралась вокруг, куце размышляя о том сугубо конкретном, что я возьму отсюда для налаживания быта на новом месте? Заберу отсюда посуду вместе с собственными, так и нераспечатанными тюками и баулами, скатерть, столовые салфетки и некоторое количество приборов для еды. Вдруг я буду принимать у себя гостей? Кто же знает. Заберу также постельное бельё. Лишние траты были ни к чему. Да и жалко было оставлять всё бытовое недешёвое добро непонятным ночным гостям. Или хозяевам? А вот запру железную дверь и решётки наглухо, как уеду прочь, и не смогут они уже попасть на мою обжитую половину. Пусть таранят дверь из коридора, не зная, что за нею не сдвигаемый шкаф. Пусть он грохнется на них вместе со всеми камнями и тяжкими томами научных книг, что плотно забили его деревянное чрево. А прежде надо вызвать грузового перевозчика. Но уже потом, когда вопрос со столичным жильём будет решён. Возвращаться в тот дом с наружной лестницей, где прошло моё отрочество и начало юности, в тот двор, где погиб Нэиль, я и не собиралась. Подобного возврата быть уже не могло.

Я окончательно решила перебраться в столицу, где я купила простое и маленькое жильё. На дом бывшего покровителя и бывшего мужа я махнула рукой, как-то понимая, что хозяин у него есть, а мне тут делать больше нечего. И это уже была перемена, пусть и мало радостная, но, всё же, что-то и сдвинулось. Оставшиеся деньги я проживала, будучи непрактичной, ничего не понимая в сложной, окружающей меня, пугающей, отвращающей действительности. Не зря я боялась жизни, я ничего не умела. С каждым очередным днём мне всё привычнее было встречать в зеркальном отражении своё изменившееся к лучшему и явно поумневшее лицо, но увы! В обрамлении поседевших волос. Мне пришлось овладеть искусством их покраски.

Снова в столице. Встреча с Ифисой

Слоняясь бесцельно по центру столицы, я и столкнулась с Ифисой. Она узнала меня первая, удивилась, потом обняла меня как родную. Мы были счастливы взаимно нашей встрече. Несколько часов мы проговорили, сидя в той самой кондитерской для сладкоежек, где Ифиса щедро угощала меня дорогущими «сливочными бомбочками», поняв мою прижимистость как финансовую несостоятельность. А я была и рада такому её пониманию, удивляясь собственной скупости. Да ведь совсем скоро не будет хватать не то, что на пышные ароматные сладости, а и на белые лепёшки. Придётся покупать серые и мало вкусные. Ифиса, достаточно глубоко проникая через мою поверхностную оживлённость в скрытые, невесёлые представления о скорых невзгодах, обещала взять надо мною покровительство и не дать мне пропасть. Я ей верила. Ифиса была добрым человеком, способным на искренние личные привязанности. Имея связи с влиятельными бюрократами, она обещала также разобраться с теми мошенниками, которые обманули меня при продаже обширного участка и дома в лесном посёлке. Но я попросила её не делать этого, как-то понимая, что не следует Ифисе совать туда нос. Так мне спокойнее было жить. Да и дом с садом был, вроде как, мне возвращён по факту, хотя документов на него мне так и не отдал никто. А тот человечек, якобы мой охранник, уверявший, что я могу навещать покинутый дом, когда только захочу, ловко уклонялся от прояснения всей запутанной ситуации. В Департаменте недвижимости женственный и нарядный мужчинка-чиновник на мой запрос покрылся бледной испариной, с поспешностью заверив, что документы были возвращены моему доверенному лицу в безупречном состоянии. Я же не имела никакого доверенного лица. Был ли им Чапос или тот щуплый человек – обладатель уникально бесстрастной и какой-то стёртой физиономии без возраста, что не запоминался мне никак, мне было уже без разницы. Прошлое не казалось мне тем местом, куда я хотела бы вернуться.

– Тебе виднее как поступать, – согласилась Ифиса. – А любопытно мне, что же такое там произошло, что ты настолько не желаешь вступить в права наследства и разбогатеть при продаже такого лакомого кусочка в посёлке для состоятельных граждан? Или думаешь сохранить себе поместье для собственной старости? Это разумно, да ведь налоги задушат, если ты не хочешь использовать землю по назначению. Опять же, как можешь ты владеть усадьбой без всяких оформленных документов? Что за странная история! Хочешь, я выясню, кто тот человек, что завладел твоим домом? По своим старым и надёжным связям?

– Я очень прошу тебя, Ифиса, даже не прикасайся своим ситуативным любопытством к этому опасному месту. И речь уже не обо мне, а о тебе. Не стоит никому и ничего выяснять. Я поняла только то, что усадьбой завладела какая-то глубоко законспирированная банда, воспользовавшаяся гибелью моего мужа. Им было удобно, чтобы я числилась владелицей и тихо сидела бы там, как отводящая глаза ширма, за которой они будут беспрепятственно шнырять и таиться, уж не знаю от кого. Чего мне там было делать? Тупо стареть и дальше? Я уже и с ума потихоньку начала там сходить. Такие видения мне там были, особенно дождливыми ночами, что я едва не лишилась остаточного пигмента волос. Найдут, кого туда поселить, если будет надобность.

– Что за видения? Расскажи.

– Разве к тебе никогда не являлись те, кто был тебе дорог, но кого ты утратила? Живя после ухода бабушки в полном одиночестве, я перестала отличать реальные события от сновидений. Вот когда она была ещё жива, в самые первые наши дни, приехали мы с нею в столицу на празднества Матери Воды к её знакомой. Пошла я гулять с сыном этой женщины, и вдруг… – я умолкла, не в силах справиться с охватившим меня волнением.

– Давай уж, раз начала, – ласково и снисходительно поторопила меня Ифиса.

– Было темно. Фонари в том Саду Свиданий были или от ветхости, или умышленно, чтобы народ туда не лез, отключены. Я вдруг столкнулась с одним человеком…

– Да с кем?

– Даже не знаю теперь, не есть ли и это воспоминание моим сном? Понимаешь, он был так неприязнен ко мне, так груб. Будь это в реальности, он так бы не смог… К тому же он был с какой-то девушкой. Она прижималась к нему, а я… Я растерялась и не могла одно слово с другим связать. А может, он не узнал меня, и я стала блёклой и непривлекательной.

– Да точно был сон! – утешила меня Ифиса. – Нет там и близко никаких девушек. Иначе, я бы знала.

– С ним вместе Чапос гулял

– Чапос рядом с ним? Вот уж подлинный кошмар!

– Я уже через неделю опять туда пошла, не знаю и зачем. Это уж точно сном не было. А там всю набережную перекопали, деревья старые вырубали, пролезть было невозможно. Я вот думаю, узнать бы, когда начали реконструкцию Сада Свиданий. До праздника Матери Воды или после?

– Тебе оно надо? Для того и начали там наводить порядок, чтобы потом сделать вход в этот парк платным. Чтобы и из досуга бедных людей деньги выжимать. Да забудь ты о своих снах! А встретила-то кого?

– На то и сон, чтобы быть абсурдом, – мне уже не хотелось продолжения этой темы. К тому же меня угнетало, что Ифиса не опровергла моих сомнений по поводу моего внешнего вида. Выходит, она согласилась с тем, что я поблёкла и лишилась привлекательности.

– Из-за кошмаров отказываться от имущества? Да ещё такого! Я тоже часто встречаю в снах свою мамушку. И что? Я только этому рада. Это знак живой связи с теми, кто ушёл в Надмирные селения. Чего бояться? И как это можно бросать усадьбу, оставшись нищенкой? Да я бы с любой шайкой схватилась намертво ради своего добра! Они, может, умышленно тебя пугали. Выживали. Я знаю подобный случай. К одной повадился призрак бродить, так она взяла и расшибла ему голову медной посудиной, положив её заранее под подушку. Он так побежал, так хлопнул дверью, что часть штукатурки от стены отвалилась. Вот тебе и призрак! Впредь не сунулся. Мне моя бабушка говорила, что с настоящими призраками надо обязательно вступать в схватку, – через преодоление собственного страха и немощи. Обязательно тогда победишь. Сила человеческого духа одолеет любую нежить. Страху никогда нельзя отдаваться на съедение. А с живой-то нечистью и подавно можно справиться!

– Забудь ты об этом, как забыла я. Нет у меня ничего.

– У меня тоже ничего нет. Никто и никогда не дарил мне поместий и домов. А ничего – я не пропала. Ты на редкость хороша собою, и я надеюсь, что ты ещё устроишься в столице или за её пределами. Я постараюсь тебе помочь. Ты всегда вызывала у меня материнские чувства. Что поделаешь, коли жизнь их не востребовала. Буду заботиться о тебе.

Встреча с нею в такой безнадёжный и отчаянный момент показалась мне добрым знаком. Хотя потом я поняла, хитрая Ифиса прекрасно помнила о моих прежних талантах. И уже имела в голове план пристроиться при мне, если мне удастся за что-то зацепиться в столице. Но это вовсе не отменяло её искреннего и заботливого расположения ко мне лично. Она была человек – симбионт. Всегда пристраивалась к тем, кому и сама помогала. Она рассказала мне, что Рудольфа после гибели Гелии в столице не видел никто. Где он сейчас? Там же, в той структуре в лесном городке. Но теперь это и не городок, а настоящий город в лесах. Там идёт бурное строительство, развитие научных центров, да и мало ли чего. Нас туда не пустят, так и что об этом говорить. Все они – Гелия, Рудольф, в прошлом. Но мне не хотелось верить, что Рудольф – прошлое. Я втайне мечтала о встрече с ним, понимая её невозможность. И тем ни менее, каждое утро, не размыкая ещё глаз, когда интуиция властвует над беспощадным дневным рассудком, я ощущала приближение перемен, я чувствовала его рядом с собой до такой степени, что боялась протянуть руку и коснуться его реальной кожи, горячих напряжённых мускулов, и сама напрягалась в ожидании ласк… Вполне понятно, что ничего не происходило, сны таяли, а жажда любви оставалась.

– Не думай о нём, – сказала мне Ифиса, будто прочитала мои, стыдные и мне самой, мечтания. – Он тоже изменился за это время. И вряд ли о тебе помнит, – проронила она не без тайного удовлетворения. Но тут я на неё не обиделась. Она же была мне соперницей в этом смысле.

– Он постарел?

– Да ничуть, – ответила она, будто вчера его и видела. – Чего ему стареть? Разве он рудокоп? Разве он труженик, работающий на грязных и шумных заводах?

– А говоришь, изменился. В чём же изменился?

– Как и положено по закону времени. Кто-то восходит, кто-то сползает в упадок.

– А он?

– Наверное, поумнел. Без Гелии он стал выглядеть суровее. Настолько недоступным стал, что и рядом не пройдёшь с таким, чтобы тебя не окатило чувство собственной неполноценности. Одним словом, человек, сошедший с небес.

– Откуда знаешь про небеса?

– Так, – она сделала непроницаемое лицо. – Фигура речи всего. А у меня, Нэя, есть один старый знакомец. Так вот он сумел проникнуть на службу в тот город за стеной. Теперь у меня там есть тайный соглядатай. Он часто даёт мне нужные сведения. Если у меня, конечно, любопытство к ним имеется. Хочешь, узнаю, есть у него там личная привязанность или нет?

– Нет! Не надо мне таких сведений. Зачем же ты сразу сказала, что он пропал? Никуда, выходит, не пропал…

– Для нас с тобою всё равно, что пропал. Как и Гелия бедняжка… – она зафыркала носом, не давая слезам пролиться. Она до сих пор была безутешна по Гелии. Мы гуляли с нею по центру, и я как деревенская женщина шарахалась от многолюдья и терялась от вида красивых одежд столичных жительниц. Мои платья были не хуже, лучше, но я жила в бедном квартале и не могла носить то, что привезла с собою из прошлой жизни в плантациях. Уж там-то я изощрялась в своих фантазиях, имея любые возможности для творчества и баловства. Но, не имея, надо сказать, восхищённых зрителей и профессиональных оценщиков. Я, повторюсь, была всегда одинока там. Поэтому здесь я шила себе усреднённый вариант одежды, некий компромисс между роскошью и бедностью, между простотой и изощрённой элегантностью, и мне удавалось. Я привлекала внимание и в центре столицы и на окраинах, никого не коробя, будучи чужой всюду.

– Ты производишь сильное впечатление на мужчин, – призналась Ифиса. – Ты приобрела какую-то невероятно-значимую осанку. А талия у тебя стала, как будто ты невозможно утянута корсетом. А на тебе его и нет! – она пощупала меня, и я засмеялась, стало щекотно. – Я уверена, встреть ты его в действительности, а не в своём странном сне, он ошалел бы от восхищения. Ты стала подлинным шедевром, Нэя! – наконец-то я дождалась её похвалы, что было делом непростым. Она просто так комплименты не раздаривала как милостыню нищим. – После утраты Гелии ты будешь главной дружеской привязанностью моей души! Давай с тобою вместе и дружно забудем об этом статном красавчике с его небесной гордостью. Мы с тобою в его мир не вхожи, а потому будет искать счастья здесь, где и привычно нам, хотя не всегда и вольготно.

– Думаешь, возможны поиски счастья там, куда оно и не заглядывает? – пессимистично отозвалась я.

– Смотря что понимать под счастьем. Если ты о любви, то она не ведает ни сословий, ни различия людей на бедных и богатых. Она доступна всем без исключения. Даже калекам.

На одной из улиц я с болью, почти физической, узнала дом, где жила Гелия когда-то. Там я поверила в своё нездешнее счастье, открывшее мне перспективу какого-то таинственного будущего, явив её в промытом зелёном окне как мираж. Я вспомнила о ширмах, которые некогда падали во мне, якобы открывая неведомые тропы неведомо куда, и усмехнулась над собственной прошлой, но совсем и не утраченной до сих пор мечтательностью. Представила ту дверь и задохнулась…

Чтобы отвлечься от слишком уж болезненно острых, по-прежнему актуальных в себе чувств, я стала разглядывать витрину. Там было выставлено баснословно дорогое платье. Я подумала тут же, что способна сшить лучше, да и ткани у меня были, и много, оставшиеся после жизни с Тон-Атом, где мне не было отказа ни в чём. Я хранила те запасы, не трогая их, но и не забывая. И кристаллы остались… Тут я увидела сзади тень, мелькнувшую в отражающей улицу витрине, куда я и приклеилась глазами, забыв уроки бабушки-аристократки, не глазеть на чужое богатство. Тень широкая головастая, жутковатая, напомнила Чапоса. Он остановился сзади и довольно близко. По спине, как змея полз его взгляд, хотя в размытом отражении я не могла уловить его пронзительных угольно-раскалённых глаз. Я долго боялась обернуться, понимая, что его уже нет на том месте. Может быть, и Ифиса увидела его, потому что она сказала, – Если бы ты знала, какая экзотическая парочка арендует теперь тот этаж, где жила бедняжка Гелия. – Она ждала моих жадных расспросов, но их не было. – Кто бы мог себе представить в то время! – продолжала она. – Бывший бандит Чапос и танцорка Азира!

– Бывший? То есть он стал порядочным горожанином?

– Нет, конечно. Но теперь у него статус уважаемого горожанина. Конечно, он его купил, став якобы членом торговой корпорации континента. На самом деле он владелец одного из тех самых «домиков утех». Торговля его позорная, а членство в корпорации даёт ему возможность врать, что он нажил богатство праведными трудами. Уж теперь-то ему с Азирой на шик и блеск хватает. Ты не знаешь главного! – тут она озарилась таким восторгом, что я ожидала невесть чего, а услышала о том, что Чапос был женат на Эле.

– При чём же тогда Азира? – спросила я. – Или он многожёнец?

– Малышка Элиан сбежала от него. Впрочем, он её и не ловил. Сам был рад её побегу. – Тут Ифиса закрыла свои губы холёной рукой, изображая раскаяние от собственной болтливости. – Я дала Эле слово, что ни одна душа в столице не узнает о её неудачном союзе. Она стыдится, что имеет потомство от Чапоса! Да чего стыдится, если детишки получились довольно пригожие. Она сразу выдала двойню, а после отказалась уже от деторождения, чтобы быть свободной. Не знаю, конечно, кто устроил ей такую специфическую процедуру, доступную лишь аристократкам, но детей у неё больше нет. Она же так и осталась шлюхой, кем и была в юности.

– Разве она ею была? Она была нежной и чувствительной девочкой. И если бы не тот отвратный Сет-Мон, она стала бы настоящей актрисой.

– Девочка Эля, как я и прозревала, оказалась с червоточинкой. Развратна, корыстна, лицемерна и, я уверена, ещё себя проявит! Пока она в бедности непролазной, да обязательно присосётся к чужому преуспеянию, обманет и оберёт.

– Она не стыдится, а вполне разумно боится, что в случае, если Чапос будет разоблачён и схвачен за свои преступления, то его детей, как детей преступника, отдадут в трудовые колонии, где воспитывают будущих рабочих для самых опасных и тяжких работ. А её саму и вообще вышлют в пустыни. Почему-то считается, что жена злодея сама злодейка.

– А ты думаешь, что это не так? Если жена доносит на преступные деяния мужа в Департамент безопасности, её никто не трогает, и детей отдают в пристойные семьи. А если нет, то ты уверена, что можно, живя с таким как Чапос, ничего не подозревать о том, чем он занят?

– Подозревать и знать, а тем более соучаствовать, или же безгласно придавлено жить рядом это разное. Законы неправедны, поэтому они не законы, а жестокий произвол властей.

– Конечно, конечно. Да ведь у Чапоса на брачном пиру гуляло огромное количество людей. Так что, случись с ним что, Эля бы не отвертелась. Да Чапос её пожалел, заплатил жрецу за расторжение семейного союза. Теперь она с ним не связана. И боится она только одного, что её нигде не возьмут на приличную чистую работу, если узнают, что она отщепенка, отверженная своим живым мужем. Поэтому ты ей не говори, что я выдала её тайну.

Я засмеялась, – Ифиса, спасибо, что раскрыла мне свою неспособность хранить чужие тайны!

– Я всегда способна их хранить. Знала бы ты, какое «тайнохранилище» я ношу в себе. Просто Эля… она такая дрянь!

– Почему? – такое определение милашки Эли не казалось справедливым, а Ифиса вовсе не была из числа злюк.

– Потому что она из числа тех ничтожных и слаборазвитых особ, которые всегда мнят о себе нечто непомерно высокое. То она актрисой себя возомнила, то изысканной богачкой, когда Чапос баловал её в первые годы и наряжал как куклу. Видела бы ты её в то время! Как она, сложив губки сердечком и затянув дорогущим расшитым корсетом свои и без того птичьи косточки, ходила на пальчиках в атласных кожаных туфельках по дорогущим домам яств, которые опустошал её муженёк. На всех смотрела из-под полуопущенных ресниц, как на бяк каких. А теперь ходит и так жалобно, так ласкающе в глаза заглядывает, если человек из тех, кто может хоть как-то её пристроить. Я сразу дала ей понять, что я не благотворительница. Я помогаю очень избирательно. Только тем, кого я люблю. Чтобы потом не пожалеть о затраченных усилиях. А вот твоя бабушка помогала всем подряд. И что в итоге? Её никто добрым словом не вспомнил, когда её не стало. Кроме меня. Хотя я ничем ей не обязана. Запомни это, Нэя. Благодарность не то качество, которое свойственно недоразвитому большинству.

Таким образом, у меня теперь появилась причина навестить наш дом с лестницей и маленьким водоёмом во дворе, где, оказывается, опять жила такая же неудачница, как и я, Эля со своей матерью и двумя близнецами, нажитыми от Чапоса.

– Есть и ещё новость, – Ифиса имела их неиссякаемый запас. – Реги-Мон стал художником ко всем прочим своим многочисленным профессиям и неудачам. Арендует мастерскую в Творческом Центре. И мы к нему обязательно с тобой наведаемся.

На моих глазах происходила реставрация старой декорации, хотя многие её куски были безвозвратно утрачены. А те, что остались, наполовину стёртые и утратившие отчасти свои утончённые детали, казались родными и дорогими до такой степени, что защемляло сердце. Отлив волны времени явил мне эту руину как прибежище в моей бесприютной, ставшей в одночасье бедной жизни. И жалкость её не отменяла моей радости. Разумеется, Чапос с Азирой не входили в число милых и приятных деталей. Я обняла Ифису, как добрую волшебницу, обещающую мне в дальнейшем только счастье.

– Как хорошо, что мы встретились! Что бы я без тебя делала!

Довольная своей незаменимостью, Ифиса поцеловала меня в ответ.

– Я уверена, Нэюшка, что твоё доброе сердце никогда не забудет поддержки старой подруги. А в твоей счастливой звезде я почему-то не сомневаюсь. Может быть, её отсвет упадёт и на меня. И пусть я бестолковая бродяжка, ты как умная тонкая девочка всегда понимала, насколько я родная тебе душа.

Дочь Венда

Начало второй жизни Ксении

… Матрица любви во Вселенной единая для всего Мироздания. Она и есть дар нам от Всевышнего, всегда живущего в своём прекрасном будущем. Куда мы и придём в синяках и поломанные за исцеляющей силой Его Любви.

– Я не понимаю тебя, мама! – обращалась к ней Ксения, пытаясь удержать в памяти слова, сказанные матерью во сне, уже наполовину очнувшись, а второй половиной сознания продолжала удерживать мать в себе, не желая её отпускать.

– Да и как тебе понять, – пришёл ответ из пространства снов, – Тут и бочки колоссальной не хватило бы вместить хотя бы часть того, о чём и речь. А твоя-то душа, как мелкая фарфоровая чашка. Опрокинь-ка бочку над чашкой и что будет? Всё мимо, хорошо если на глоток останется, а скорее всего с дребезгом опрокинется всё наружу. Тут необходимо вдохновение, только оно способно напитать душу, когда небесный потоп прольётся вдруг такому счастливчику на темя. А ты-то, душа моя сиротская, вроде и не бездарная ты, а вот бесполезная во всех смыслах, вроде моих безделушек фарфоровых, кои я так любила. Торчит в тебе какая-то пробка и не можешь ты поэтому душу свою миру навстречу открыть.

– Если ты им радовалась, значит, в том и была их польза. Дарить радость. Я талантливая на любовь, – ответила Ксения.

– Привязанность твоя была безумная, и это буквально так. Ты не умела управлять ни собою, ни созданными, не без твоего участия, обстоятельствами. А все эти тёмные торнадо чувств и выпущенных на волю необузданных желаний всегда приводят только к разрушению.

– Я была такая молодая, чего ж ты и хочешь, – Ксения перевернулась на живот, ускользая при этом из пространства сна. Мама пропала, сон ушёл. Вставать не хотелось. Раннее, по-зимнему синевато – сумрачное, утро вползало в комнату. Одинокая звезда висела над тёмными зубцами леса. При длительном её созерцании возник вдруг переливчатый ангел, спускающийся вниз, будто на паутинке бледного луча. Ксения представила, что это и есть разумный дух той звезды. А кто запретит представить всё, что ей вздумается? Ему надоело светить в неотзывчивую немоту иных сумрачных миров, и захотелось посетить обжитую Землю.

Она подошла к панорамному окну и подставила ладони, шепча, – Спустись ко мне! Мне тоже так одиноко, как и тебе в твоей вселенской пустыне. Столько уже лет я одна! Половину жизни, если считать по прежним временам, когда люди мало жили и рано старели. Но какой прок в моей молодости? Никто не радуется моей красоте. Никто не считает меня той самой насущной драгоценностью, без которой жизнь, если и возможна, то пуста.

Паралея как тающая льдинка души

На стыке света и мрака, уходящей ночи и приходящего утра, она тщилась заглянуть в глаза собственному миражу. А он прокалывал её, идущим из глубины, пронзительным и зовущим взглядом…

Нет, не звёздный ангел, а тот, кто обитал в чужедальнем мире, где светила другая звезда, ему не родная. Но он ею грелся, жил. Другой звезды над его головой не было. И он к той звезде привык, принимал за родную. Она входила в обмен его живых веществ, наполняла светом, энергией, – звезда Магниус, как её звали и отмечали в системе звёздных координат. Потому что обнаружена она была впервые Магдалиной Усовой и её сыном Ником Усовым. Так она и попала в базу данных, но была признана на время бесперспективной для открытого сближения, но не изучения.

На единственной живой планете, подобной Земле, окружённой немым содружеством необитаемых планет, полыхал всепланетный апокалипсис, так доносили разведчики. И только спустя десятилетия, когда безымянная ещё для людей Земли планета покрылась медленно остывающей, пепельной пылью потухших в бессилии войн, была предпринята попытка высадки туда космического десанта. Оказалось, что единственно-обитаемый континент наполовину уцелел тою своей частью, что был отгорожен длинной и протяжённой цепью горных массивов от эпицентра войн. Сам этот условный эпицентр в основном приходился на прилегающие зоны океанического побережья. С противоположной стороны не пострадавшую цивилизацию отделяла от океана протяженная полоса пустынь, происхождение которых требовало своего отдельного исследования. Центральная же и обширная часть была сказочно прекрасна и во всем подобна Земле. Если не считать причуду сотворившего её Вселенского Инкогнито, который из-за любви к разнообразию раскрасил её в несколько непривычные земному глазу цвета.

Зеленоватые небеса склонялись над мозаикой розовеющих и голубеющих лесов, красноватые почвы, белые или разноцветные пески побережий рек и озёр, а также единственного всепланетного океана. В самом океане, мерцающем тою же зеленью, что и небесная высь, лежал колоссальный архипелаг, изогнутый как спина угрожающего ящера, усыпанного зубьями по своему хребту, горными вершинами. Он обладал странной особенностью, выныривая лишь изредка из тумана необъяснимой природы, и его расплывчатое изображение практически не поддавалось ни рассмотрению, ни изучению, ни даже наблюдению порой. Будто он обладал своей собственной, более плотной атмосферой. Что это было? Иногда он, Архипелаг, полностью тонул в этом непроницаемом мареве – слепом пятне на теле планеты. Все засылаемые с орбитальной станции зонды на связь не выходили и пропадали с радаров слежения, как будто проваливались в недра планеты. То же самое происходило с воздушными безпилотниками, они пропадали бесследно, где-то тонули в океане у берегов Архипелага. Но кто их сбивал? Точно также пропали и люди из числа первых десантных групп, растворившись в неизвестности. Тот, кто обитал на этих островах, выстроил себе неодолимую защиту, и до времени исследование было решено отложить. По необходимости.

Первый экипаж прибыл на звездолёте под названием «Змеелов», обосновавшись в необитаемой горной части континента. Причудливое название «Змеелов» имело свою предысторию. После технического своего воплощения творцами-разработчиками блистательный звездолёт предназначался для перевозки грузов в обустраивающиеся космические колонии. Перевозил он также и большое количество людей. Был назван «Золотой Полоз» из-за своей колоссальности, а также и на счастье. Так как Золотым Полозом в древних легендах русского Урала назывался властелин и охранитель богатейших подземных недр.

На какое-то время корабль перешёл в распоряжение военной структуры ГРОЗ и переоборудован для транспортировки грузов уже в особые режимные колонии, и переименован. Некто влиятельный и неизвестный решил, что название «Золотой полоз» слишком длинное, слишком архаичное. Уполовиненный «Полоз» не прижился. Звездолёт стали обзывать то «Ужом» для краткости, то «Гадом ползучим» из чувства неистребимой в иных людях склонности к язвительным насмешкам. Рептильное обозначение предлагали заменить другим, и тут новый командир экипажа Змеелов усыновил «Гада ползучего». В силу сродства, так сказать. Тогда и возник звёздный странник «Змеелов». Кто, почему и где ловил змей, никто не ведал, но оригиналу из ГРОЗ перечить никто не стал. Кто не хотел, а кто и не мог. Как говорится, «хоть горшком назови». Только пословица эта разумным людям не нравилась, и никогда не приводило к добру несоответствие названия обозначаемому им явлению. Ходили невнятные слухи, что Змеелов была родовая фамилия того самого управленца, а он её сменил, когда прожил полный срок естественной своей жизни и получил в тайных центрах омоложения новое тело и новую жизнь, обозначив себя как Вайс, то есть Белый. Произвол влиятельного человека из космической структуры словно запрограммировал звездолёт на несчастье. Или мистика была тут совсем не причём? Но многочисленная земная экспедиция бесследно исчезла, уловленная зловещим и таинственным монстром, обитавшим, как оказалось, на столь пленительной поначалу планете, названной Ирис. Если бы данное при рождении имя «Золотой Полоз, отнятое начальственной причудой, сохранили за звёздным рукотворным чудом? Спасло бы это людей от страшной участи? Ответа на этот вопрос никто не знал. Да и не задавал никто и никому этого вопроса. «Змеелова» уже и не имелось в наличии к тому времени, как и сам носитель этой фамилии в списках живых не значился. При своей же жизни, чтобы соответствовать названию своего космического ковчега, командир «Змеелова» заказал всем на борту контактные браслеты в виде скрученной змеи, – таковой была традиция. Название звездолёта должно было иметь своё отражение в экипировке членов экипажа.

Этот факт не давал Ксении покоя. Точно такой браслет она обнаружила в маминых вещах после её смерти, но по понятной причине к отцу за разъяснением не обратилась. Она к тому времени с ним не общалась. Да и браслет был женский.

Впервые после того прощания у сетки она села за изучение информации о том мире, что оказалась в доступе, хранилась в архивах отца. К этому времени отец где-то сгинул, оставив Риту хотя и космической, но соломенной вдовой. Раз уж официального подтверждения его гибели не существовало. Ждала ли его Рита, неизвестно, но в дом отца она ни разу не пришла. Ничего из вещей отца не тронула, считая, видимо, что всё ценное и необходимое хранится в его личных апартаментах в ГРОЗ. Или же в её доме, где она с ним жила до его исчезновения.

Ту часть дома, где отец не то, чтобы жил, но навещал иногда, Ксения отделила от своего жизненного пространства сразу же с того самого дня, как вернулась после ритуала прощания с матерью. Провела границу, установила незримый блок-пост, вырыла условный ров, заполнила его водой забвения. И отец условия странной то ли игры, то ли холодной войны принял. Втайне скорбел, но не оспаривал. Выяснять отношения так и не пришёл ни разу. Ожидал, что это сделает она сама. И всё реже и реже стал появляться в своём бывшем семейном дому. Появлялся там лишь по ночам, для некой таинственной работы, для уединения, о чём сама Ксения узнавала лишь по свету из окна его кабинета. Да и то, если поднималась по лестнице, на лоджию второго этажа подышать, когда не спалось. Комната, где и находился выход туда, отцом после смерти мамы не посещалась уже никогда. Исчезла из его реальности, как и сама мама.

Точно так же и Ксения, будто забыла о том, что в доме есть второй этаж, переставший для неё существовать как некое реальное пространство. Исключая бывшую спальную комнату мамы с той самой лоджией, полностью очищенной от бывшей там некогда мебели и вещей. Мебель отправили в пункт утилизации, вещи Ксения упаковала в коробки и спрятала в нижнем уровне дома. Первый этаж стал по безмолвному соглашению полностью принадлежать ей, а второй так и остался за отцом. Так бывает, когда человек, зная, что сверху над его жильём существует чердак, никогда там не бывает. Надобности в том нет никакой. Она стала использовать тот вход, что выводил в приусадебный лес, к уличному бассейну, а о наличии фасадных дверей забыла. Лишь бы с отцом не столкнуться случайно. Тропа от задней калитки, петляя по лесу, выводила на общую дорогу жилого посёлка. Дорожки к фасадному крыльцу с колоннами зарастали, цветники исчезли или одичали, кусты сирени вымахали размером с деревья и затеняли собою окна. Травы пёрли, как в неопрятных джунглях, соперничая ростом с человеком, похоронив под собою даже площадку для аэролёта. У Ксении персонального аэролёта не имелось, её устраивал и общественный. Отец относился к дому как к старой заброшенной даче, посещают которую хорошо если раз в год, печалуясь на её не ухоженность, но не имея ни времени, ни желания навести там порядок.

Войдя в голографические пейзажи, то уменьшая, то максимально приближая их, своим вопрошающим изображения взором, своим бессмысленным зовом, она осознавала его напрасность. Чувство, озарившее в юности, опалившее потом, погрузившее в адскую боль, отболев и оставив после себя бесчувствие, однако же, временами подавало знаки шевеления, вовсе не задавленное текущими буднями. Оно не хотело умирать ни от своей задавленности, ни от своей ненужности.

«Где ты, мой златовласый блудный кузнечик»? – вопрошала она и не знала того, что он давно бритый и безволосый, что он не слышит её зова. И только когда он отплывал от берега утомлённого сознания в свой океан бессознательного, в свои сны, то лишь тогда он позволял себе гладить её, купающуюся в этих безвидных волнах, ныряющую в тёмные гребни бессмыслицы от него и редко улавливаемую, бросаемую вдруг прихотью сна ему на грудь… От удара этого плотного гребня, от толчка, получаемого в мозг, он просыпался, но её уже утаскивало уходящей с издевательским шипением волной. Он осязал пустоту, как и она.

Немного о друге Ксенофане

Она однажды встретила Лору. В русской Прибалтике, ранней осенней порой. Ксения смотрела с гостиничной лоджии в небо и удивлялась тому, как иные люди ищут где-то какую-то недостающую им красоту, в то время как она всегда распростёрта над ними в вечной своей неизменности и постоянной изменчивости. Над нею висело очень высокое облако, похожее на утерянное перо из крыла ангела. Устав смотреть на него, а оно буквально зависло и не двигалось, она стала озирать парк внизу. Некоторые деревья мерцали в утреннем свете уже щедро позолоченные, и Ксении вдруг пришла забавная мысль, что у деревьев седина – золотая, а у людей серебряная. Золото красиво, а серебро, выходит, разумно. Только тополя седели как иные люди – грязно и белёсо. Едва не задев её по носу, промчался сорванный ветром лист, будто отчаянно стремился обрести свою растительную вечность, утратив столь краткую жизнь. Облако – перо распушилось на длинные тонкие и бесконечные нити.

– Покажись, – шептала они незримому ангелу, – выплыви из лазурных глубин, хотя бы докажи своё существование, как и некий важный смысл жизни. Или нет его?

Ангел не явился на зов. Опять ей этой ночью снились мучительные сны о жизни, оставленной позади. Она оправдывалась перед приснившейся матерью и понимала свою вину перед нею тоже. В чём была бы полезность? В служении другим, в пользе, сделанной хоть кому. Во многие, казалось, изношенные истины веришь только тогда, когда сам до них дозреешь. Мама во сне всё также переставляла свои бесчисленные стеклянные цветы всех сортов, создавая из них всегда разные композиции, разбивала их, роняя из слабых рук, плакала от утраты. Фарфоровые лица статуэток из её коллекции, казалось, сочувствуют ей, поскольку чудаковатая мама всегда при своей жизни уверяла дочь, что абсолютно всё вещественное вокруг нас наделено собственной жизнью и разумом. Поэтому она и распределяла их на полочках комнатных витрин таким образом, чтобы они сочетались друг с другом по росту и декору, входили в некое гармоничное содружество. Каждая полочка была особым игрушечным поселением. Балерины с балеринами, играющие дети отдельно от маркиз и прочих помпадур, а феи, единороги, драконы – сказочные персонажи в своём уже окружении. Они существовали в хрустальных садах, среди фарфоровых птиц и животных, на фоне пейзажных тарелок, пёстрых домиков и прочей белиберды, битком набитой там, где и жила мама – затворница. Похоже, что и за пределами жизни мама продолжала в них играть и радоваться их многоцветью и бесполезности. Только ведь у мамы прежде, до появления на свет самой Ксении, была какая-то совсем другая жизнь…

Ксения страдала и во сне, ощущая мамино одиночество, но не могла взять её с собой туда, где жила сама, даже во сне понимая, что маленькой тихой маме отчего-то нет места в её многокомнатном доме. Она стряхнула с себя остатки так и не исчезнувшего окончательно сна. В реальной жизни на многокомнатный дом уже нашёлся вселенец. Ксен Зотов. А мамины сокровища были бережно убраны в коробки и запиханы в этих своеобразных гробовых контейнерах в подвал дома, где и покоились. Нечего им было продолжать жить и переливаться на свету после смерти их владычицы. Ксения подумала, что мама была для них своеобразной богиней, доброй и заботливой, хотя иногда и разбивала, калечила их. Но не по злому умыслу, а лишь ради своей цели, им непонятной. Витрины были разобраны, комнаты закрыты как излишние. Там поселилась вездесущая пыль, оставшаяся с тех времён, когда неведомый Творец создавал этот мир, а излишки материала распылил за ненадобностью. Или же пыль была той самой субстанцией, что и остаётся после распада некогда существовавших существ и вещей? Или сгущением того мира, что готовится к будущему своему воплощению?

Праздные, но не праздничные нисколько, поскольку невесёлые размышления о непознаваемой сути всего были прерваны жизнерадостным смехом кого-то, кто отирался внизу, на улице. Тут-то Ксения и увидела женщину, даже девицу, если по виду, болтавшую с кем-то прямо под нависающими лоджиями. Ветер трепал её распущенные волосы и широкий подол затейливого платья. Её собеседника скрывал выступ нижней обкрошившейся лоджии, поскольку и само главное здание, и прилегающие к нему прочие второстепенные выглядели очень старыми. Практически полузаброшенный студенческий городок использовали нерегулярно, отчего его судьба так и не была решена окончательно. Производить реставрацию зданий или сносить весь городок целиком, как устаревший? Чуть поодаль уже воздвигли пару новых корпусов, но весьма упрощённых по стилю в сравнении со старыми корпусами когда-то уникального городка. И Ксения задумалась было на тему быстрого старения всего под вечно-новыми небесами, как опять раздался тот же заливистый смех.

– А чтоб вам лоджия обвалилась на головы! – душевно пожелала Ксения, свесившись вниз. – Орут тут с утра пораньше!

Но никто и не орал. Орала как раз она сама. А те мирно и в меру тихо смеялись. Раз уж столь рано встали люди, то ясно, бездельниками не были. Судя по кокетству девицы, там стоял мужчина. Действительно, Ксения услышала его молодой смех. Невидимая пока девица вышла из тени и, взметнув волной волос, доверчиво подняла лицо, чтобы увидеть того, чей гнев и обрушился сверху.

«А ну как плюну на тебя»! – подумала Ксения беззлобно, но не плюнула, удерживаемая тугой пружиной встроенного и строгого воспитания всякого землянина с самого раннего детства.

И тут же девица, точнее женщина, была узнана сразу же! Будь рядом цветочный контейнер, Ксения точно вырвала бы из него цветок с земляным комом погуще и бросила бы его вниз! Конечно, не на головы шумной парочке, а чтобы рядом упал, испугал и заставил убраться подальше отсюда! Нечего с утра пораньше гоготать под чужими лоджиями! Собственный выплеск злобы из тёмных подземелий, что, казалось бы, давно уж и поглотило то прошлое время, в котором и происходили их недостойные бабьи побоища, поразил Ксению настолько, что она отшатнулась от ограждения лоджии, будто в самом деле бросила что-то вниз. Вот тебе и ангелы небес с их непорочным оперением!

Вышел наполовину спящий на ходу Ксен. Он тоже свесился вниз и заулыбался, хотя та женщина его не разглядела, она уже удалялась на пару со статным юношей.

– Кто она? – спросила Ксения. – Чего улыбаешься-то, как ясному солнышку?

– Да она моя коллега.

– Коллега? – подозрительно переспросила Ксения, – по разработке методов уничтожения зловредных клещей на юной поросли?

– Можно сказать, что коллега ситуативная. Только тут её и встретил. Но женщина весёлая и милая. Оживляет как-то всё наше унылое сборище…

– Не похоже, что ей интересно ваше, в основном его составе пред пенсионное, сборище. Она с молодыми тут ржёт как юная кобыла.

– Да это ж студент, – и пояснил, что Лора один из консультантов у студентов, собирающихся на первую свою практику в экспериментальный город под куполом, что расположен на искусственном околоземном спутнике.

Завтракали они с Ксеном в застеклённой обширной веранде, пристроенной к гостинице, в сторону моря, где и открывали сезонное кафе. Казалось, вокруг нет ничего, кроме глубокой предосенней сини и облаков, а кафе повисло в небесах, поскольку и покрытие пола оказалось сине-облачным. С некоторым опозданием на давешний запрос вдруг выплыло облако, напомнившее силуэтом ангела с крылами. Он простёр одно легчайшее белоснежное крыло вперёд, а вторым, посеребрённым, слегка потемневшим, прикрылся, напоминая своим профилем и кудрями самое настоящее антропоморфное существо!

– Явился всё же, – произнесла Ксения.

– Кто? – спросил Ксен.

– Ангел в облачном манто, – ответила Ксения.

– Когда же конь в пальто преобразился в ангела в манто? – поддержал игру Ксен.

– Так бывает. Реальный жеребец из прошлого вдруг стал облачным и нереальным. Наше грубое настоящее, над которым мы часто не властны, всегда становится эфемерным прошлым, изменить которое так легко. Но толку-то от этого?

– Наоборот, – не согласился Ксен. – Мы властны лишь над настоящим, а прошлое нам не подвластно.

– А будущее? – спросила она.

– Будущее рождается прямо сейчас, в настоящем. Выходит, что мы его и создаём.

– Мудрец, однако, – сказала она и добавила, – Овощной демиург.

– У тебя плохое настроение. Что тому причина?

– Причина в том, что вместо ангела небесного рядом со мною сидишь ты, – ответила она.

– Так ты определись, по кому тоска, по коню или по ангелу?

– Про коня ты сказал, а я веду речь лишь о запредельной красоте.

– Многие женщины считают меня красивым, – ответил он, весь уйдя в гастрономические переживания, не придавая никакого значения болтовне своей спутницы. Несмотря на худощавость, поесть он любил.

– Что же ты со мной, а не с этими многими?

– Потому что ты единственная.

– Ты тоже у меня единственный, – сказала она и добавила про себя, «Потому что других не нашлось». Лора не выходила у Ксении из мыслей, и мысли эти мешали восприятию вкуса того, чем и потчевал её Ксен, назойливо, подобно рекламному агенту из прошлых времён, хвалившему местную кухню.

«Я высохла душой от пережитых страданий, а эта вишенка так и алеет, вызывая всё тот же соблазн вкусить её».

Даже учёный суровый отшельник Ксен заулыбался при виде Лоры. Да что в ней все они находят, находили, в этом умственно мизерном создании, – прошлой и всё так же настоящей «секс – тинской мадонне»? Получается, коли время не властно над её чарами, то она действительный шедевр, пусть и природный? Ревность и делала Ксению подслеповатой. Лора уникальная красавица, потому и прельстила Рудольфа настолько, что и отсутствие у неё поведенческой безупречности не было никому важным. Лора в те времена притягивала к себе мужское внимание, часто и напряжённое, а рыженькая Ксения так себе, девушка – пёрышко, только отнюдь не ангельское. «Секстинская мадонна» искренне не понимала, почему Венд – «мужчина её мечты» постоянно находился всегда где-то поблизости её сокурсницы Ксении Вороновой, высокомерной и тонюсенькой, но не настолько уж и сногсшибательной. Для того и лезла со своей девичьей откровенностью именно к Ксении.

Для чего же возникла та нелепая игра, – скрывать свои отношения среди студентов, где он оказался по несчастливой для Ксении случайности? Он не хотел, но ему навязали такую вот нагрузку как обучение студентов навыкам управления средством передвижения вне пределов купольного города, если возникнет экстремальная ситуация. Так ведь ей самой никто не запрещал афишировать свои чувства к нему, не было же никакого специального уговора. Она сама делала вид своей непричастности к нему. А он только принял такую игру, думая, что таким образом она охраняет себя от ненужного любопытства. Будь иначе, Лора, окружённая прочими интересантами, вряд ли бы стала влезать в чужой прочный союз. Она вовсе не была отвратной стервой. И что толку теперь подсчитывать удельную массу унижений, что испытали они обе по милости третьего лица. Кто больше, кто меньше, – обнуление той нехорошей игры настигло всех троих.

Сын Лоры не в счёт. Он родился вовсе не от Венда, упрямо считала Ксения. Папочка предпочёл остаться в неизвестных. Или Лора оставила его за кавычками в силу случайности попадания его сперматозоида в её вечно несытое лоно. Безудержные похотливые существа, что же никто не предохранялся-то?! Тут уж Ксения соперничать с Лорой не собиралась, а вот же, пришлось! Информационная зараза всегда передаётся от одного к другому. Поведенческая программа, казалось, не свойственная Ксении по определению, по происхождению, по воспитанию и усвоенным понятиям, внедрилась в неё своими шипами и присосками, как зловредный вирус, и стала ею управлять!

Прямое попадание в ту тёмную ночь, в тёмном и, казалось, первобытно диком лесу, в то самое, что и означено выше «несытым лоном», имело место не только у одной лишь Лоры с её врождёнными, потому что наследственными, порочно-архаичными программами. А совсем рядом в ресторане «Лесной Терем» круговерть чужого ужасного празднества заявляла о себе воплями и песнями, как во сне той самой грустной девочки – пушкинской Татьяны. Только лес был не заснеженный, а летний, только само время принадлежало далёкому будущему относительно той Татьяны. Да и чертей с одушевлёнными мельницами, машущими крыльями, на той свадьбе не было и не плясало. Но там присутствовал жених по имени Рудольф Венд, кому свадьба была не нужна, и он смотрел на гостей как на ту самую нечистую силу. Тогда как невеста по имени Лора, с упрятанным в шелка животом, сидела в отнюдь не символическом углу одна. Ей уже тогда был послан знак, – ты заигралась, милая «секс-тинская мадонна»! Любой лжи есть же предел. Есть расплата. И вот уворованный жених выбрался в лес, где и обернулся медведем – архетипом необоримой силы, как ухватил ту, кто только того и жаждала. И пробуждения от того сна на самом увлекательном месте не наступило, потому что сном это не являлось. А потом…

Нет! Не стоит прорубаться в пласты навсегда застывшей, сжигающей когда-то лавы, в ад кромешный. Родному сыну Венда не дали возможности родиться… А если? Он всё же родится где-то в альтернативной Вселенной, на другой уже планете?

Каковой бы Лора ни была, а стала избранной, – орудием наказания для оступившегося Рудольфа Венда. Другим концом сего орудия оглушило и Ксению. За что? Как ни странно, за будущее. Ибо у Того, кто вершит судьбы, другой отсчёт времени. Наказание иногда бывает впереди проступка. Но знать о том игровым изделиям незримых богов, не дано. Богов условных, потому и с маленькой буквы, ибо постичь Того, кто с заглавной буквы, невозможно никому.

Повторно Ксения увидела Лору в один из пасмурных дней, когда уже никто не купался. Собирался дождь. Мальчишки поглядывали, иногда лезли знакомиться, навязывая свое высокоинтеллектуальное, как им мнилось, общение, на самом деле сексуально-озабоченное. Ксения бесцеремонно на них шикала, нисколько не считаясь с их ранимым самолюбием. Её быстро запомнили и выучились на чужом опыте к ней не соваться, пренебрежительно якобы не замечая. Завтракать или обедать вместе с Ксеном приходилось редко. То она спала долго, то он где-то застревал в неотменяемой занятости, так что вкушать им приходилось порознь.

Ксен, набивающийся Ксении в качестве единственного и постоянного друга-партнёра, в мужья, и уговорил её поехать с ним к уже остывающему морю просто ради прогулки. Он не говорил: «Будь моей женой». Он говорил: «Я хочу быть твоим мужем. Пожизненно. Поэтому думай серьёзно. Прошу». Она раздумывала долго. До сего дня. «Пожизненно» – слово ужасное и какое-то обречённое, как будто он предлагал ей совместное пожизненное заключение или изгнание куда-то. Но таким уж он сформировался, Ксен Зотов. Таков его своеобразный повседневный лексикон.

Ксен Зотов вёл тут свою преподавательскую деятельность. Преподавание было побочной и малой частью основной его деятельности, наполненной разработкой методов выращивания злаковых, овощных и прочих культур в экстремальных условиях обитания. Ксению же значимость его открытий и горечь провалов интересовали мало. Совсем не интересовали, если точно. И когда он застревал в ментальных плодовых и овощных джунглях, развивая перед нею великолепие и неординарность своих замыслов вместе со сложностью их воплощения в жизнь, она уходила незаметно для него в свои собственные путешествия, превращаясь для внешнего зрителя, – для Ксена в данном случае, – в идеального слушателя, поглощённого его творческим величием.

Он махал руками, словно прорубался невидимым мачете сквозь невидимые сплошные заросли собственных странных идей, запутанные интриги бездарей – завистников, непонимание редких друзей, безжалостную стену, воздвигаемую колючими бюрократами, ядовитыми оппонентами. В такие минуты он был хорош собой. Он светился внутренним огнём человека творца, розовел скулами иконописного сухого лица, пронзал её святой неземной оторванностью от житейской корысти и расчётливого карьеризма. Глаза, глубоко запрятанные в глазницах, мерцали далёкими звездами, в уголках небольшого, красиво очерченного, но женственного рта пузырилась пена речевого экстаза, вызванного вдохновением. Обычно малоразговорчивый, он умел изъясняться в классическом возвышенном стиле, доступно, свободно, плавно, без этих тягучих «э- э -э», «ну…», терминологической профессиональной зауми, не предназначенной человеку несведущему, и без кастового учёного высокомерия. В нём определённо дремал художник слова, спектр его дарований мог бы и поразить, будь он не так скромен и болезненно застенчив.

Ксения изучала его своим проникновенным, но лицедейским взором. Так изучает сложную диковинную картину полный профан, обманывая внешнего наблюдателя – настоящего ценителя своим любованием, находясь в действительности совсем в другом измерении, ничего не понимая и не желая этого понимания. Она могла думать о чём угодно, застывая, взирая на хрупкого рафинированного потомка Микулы Селяниновича, утратившего земляной дух и семижильность древнего пахаря, но всё также влюбленного в свою Матерь Землю, единую как в лике благоуханной целительницы Флоры, так и в лике вечной неиссякаемой роженицы – подательницы всех растительных благ. А он был её возлюбленным сеятелем, её жнецом – акушером, её жрецом – служителем, и никогда не считал себя всего лишь экспериментатором, заурядным биоинженером, каких множество. Он был верующим, учёным и мистиком одновременно.

Устав, творческий ангел Ксена сворачивал крылья, смолкал, меркнул и заметно стыдился своего только что воспарения. Ксения, понимая это тонкой своей душой, садилась рядом и прижималась головой к худому, широко развёрнутому плечу некрасивого, но талантливого агрария, остывающего от пламенного выброса своих фантастических замыслов. Он серел лицом, как преждевременные всходы от заморозков, понимая неодолимость для себя своих же затей. Насколько было известно Ксении, его новаторскими выбросами пользовалось немало коллег, сам же он был то, что во все времена называется «не от мира сего». От скуки она с ним и полетела на несколько дней, решая, стоит или нет давать согласие на «пожизненность», как предлагал ей странный романтичный поклонник.

– Да перебирайся ко мне и живи, – говорила Ксения, – хоть завтра. Чего в них, в ритуалах? Тебе зачем?

– Я хочу, чтобы никто не посмел даже в мыслях думать о тебе как о шлюхе, – так он ей ответил. Но возможно, сам он думал привязать её к себе более надёжно, дав официальный титул жены. Заякорить ничейный кораблик, который давно-давно торчал без движения у берега житейского моря и ржавел без надобности. Всё было выброшенному давней уже бурей кораблику-Ксении безразлично, но и одной надоело. В конце концов, не подойдёт и не надо. Его привязанность к ней имела глубокие корни, проросшие ещё со времен её балетной юности. Это трогало, это было несовременно.

Он обижался, когда его дразнили, так он это воспринимал, Ксенофонтом, поправляя и вежливо объясняя, что имя его Ксенофан. Велика ли разница? Он считал, что да. Ксенофан – философ из непроглядных времён, и Ксен излагал невнятно и туманно его теории о бесконечных «горизонтах». Понятие «горизонт» включало в себя много чего. Земное и космическое вещество, пространство и идеи, верования и сны, – жизнь в её таинственной совокупности. Что у каждого народа, да и самого малого племени, большой ли страны или малого островка даже в пределах одной Земли свои небеса, своё Солнце и звёзды, свои Боги – создатели, отличные от чужаков. Что планет много не только в удалённых Галактиках, но и на Земле много разных планет – у каждого народа своя родная Земля. Тёзка архаичного мыслителя Ксенофана, Ксенофан современный, обладал изящными и чувствительными пальцами, любящими руками. А сам по себе кто он был? Непризнанный гений в сфере биологического синтеза растительных форм жизни. Не только в земной, но и в инопланетных средах. Безнадёжный ботаник. Во всём. Он забавлял, и она часто думала о нём с жалостью, но не унижающей, а почти родной, имея желание приголубить, утешить, что и делала временами. Сейчас был момент её жаления и его счастья.

Встреча двух уже неактуальных соперниц

– Привет! – произнесла она бодро, приклеив улыбку беспамятства, увидев Лору рядом за соседним столиком. В Лоре наблюдалась перемена к лучшему. Она утратила былую припухлость и подростковую неопределённость черт лица, глаза серьёзные, вдумчивые. Если бы не те «горячие» их взаимоотношения, что травмировали обоюдно и незабываемо больно, была бы и нужда её узнавать. Ксения отметила вдруг благородную тонкость её лица, чего не замечала прежде. Гордясь своей высокой и узко-стремительной фигурой, Лора в те времена, на взгляд Ксении, не обладала изысканной лепкой лица, будучи румяной круглолицей матрёшкой. И цветастые платья только подчеркивали её яркую, но забавную внешность. Теперь было не так. Но всегда ли внешняя перемена к лучшему есть следствие внутренней трансформации, несомненной и качественной уже эволюции, а уж точно не деградации? Маркер усложнения внутренней организации? Или женщина всего лишь обрела свой индивидуальный стиль, более продуманную и удачную декоративную оболочку?

На Лоре болталось то самое платье в кружевных бабочках, но то лишь принтер такой, – под кружево, как разглядела Ксения вблизи. В общем-то, очаровательное платье, но Ксения едко и мстительно подумала: «Первобытно-селянский стиль никуда не делся»! Не поспешила ли она со своим умозаключением по поводу внутреннего усложнения бывшей шальной соперницы, и все ли у Лоры нейроны в голове вернулись в работоспособное состояние? Или часть их как ушла в свободное от прочих индивидуальное времяпрепровождение в те юные её годы, так оттуда и не возвернулась? Ксения помнила, не забыла позорно-разгульную жизнь нимфетки Лоры, о которой была осведомлена, не в пример одураченному мужу. Утратив на тот момент благородство изысканно воспитанной души, – и непонятно, вернулось ли оно впоследствии? – Ксения выдала ему такой компромат на жёнушку, приклеившуюся к нему по его же дурости, что этот незадачливый муженёк, стоя на своих стройных и уверенных ногах, вдруг зримо пошатнулся, лицом заметно полинял и хрипло выдал, – Ты всё врёшь! Какой ещё другой ребёнок?

– Ага! А ты у мамы своей, провидицы тёмных недр чужой души, спроси. Она знает, о чём речь. Но тебя жалеет и травмировать не желает. Спроси, кто та девочка, чья маленькая голография в хрустальном кубике среди цветов и с котятами, стоит на столике возле вашего супружеского ложа?

– Дюймовочка? – пролепетал он, – Разве не игрушка это?

– Уж какая там игрушка! Живая и уже говорящая девочка обитает в детском городке, поскольку мамочку лишили родительских прав за то, что родив в подростковом возрасте, матерью стать не сумела. Родители оформили над деточкой опеку, но сами слоняются по всему континенту, вдоль географических широт и длиннот, в постоянных разъездах, не всегда и могут крошку приголубить.

– Лора с ней как-то гуляла, – всё также бесцветно бормотал он, – «Только я не приглядывался к её лицу. Ребёнок и ребёнок. Она к тому же вся чумазая была от поедания ягод, а я как раз спешил, Лора сказала, что это её сестрёнка»…

– Зачатая в пятнадцатилетнем возрасте, выношенная «сестричкой» и рождённая в шестнадцать лет!

– От кого?

– От такого же будущего странника Вселенной, как и ты сам!

– В наших структурах невозможны педофилы!

– Так он и сам от неё недалеко ушёл по своему инфантилизму. Курсант, едва достигший совершеннолетия, да и то не социального, а биологического. Они убежали в какую-то заброшенную деревушку и там нагулялись вволю. Как гуляет обычно дедушкина кошка Пуська, принося с неизбежностью свой приплод, при том никогда не объявляя, кто тот кот, что стал счастливым папой. Дедушка вынужден раздавать котят своим знакомцам, а это затратно, как ты понимаешь, и по времени, и по душевным причинам. Живые всё же существа, трогательные, к ним привыкаешь, пока с ними возишься. Но то мой дедушка, отшельник-человеколюбец и защитник всякого зверья, а тот, кто не кот, а славный курсант и будущий космодесантник, он сбежал. Она уже после рождения девочки, будучи и сама по развитию девочкой-малолеткой, вскоре попала в систему «Сапфир» – в ювенальный сектор восстановления психического и физического равновесия. Она самоотверженно скрыла имя любимого, ничуть не осчастливленного своим отцовством. Его всё равно вычислили и сослали в какую-то штрафную космостоянку. Ей позволили начать жизнь с чистовика, освободив её душу от следов пережитого потрясения…

Всё это доносительство, низкое мщение произошло настолько уже давно, но вина перед Лорой так и не выветрилась. Вина пришла с запозданием, после подлого ликования от мысли, что он унёс с собой к звёздам во внутреннем рюкзаке памяти не светлый образ любящей жены, а её облитый информационным дёгтем лживый лик. То, что выбрасывают без сожаления как ненужный груз, как выбрасывают прочь мусор из того же рюкзака…

И не шевельнись эта вина, заваленная многолетним ворохом прошедших будней, как пожухлой листвой, не потрудилась бы и узнать Ксения Лору, а и узнав, не подошла бы. Потому-то Ксения долго стояла навытяжку перед Лорой, переживая раскаяние, одновременное с очнувшейся ревностью, изучая бывшую соперницу во все глаза. «Лыжная палка» вовсе и не думала меркнуть с годами, застряв в вечно зелёном облике, как южная пальма. Материнство и заслуженное страдание ничуть не изменили её внешне. Но ведь так было и в Академии, где она возникла беспечной и улыбчивой девушкой – любительницей обряжаться в причудливые платьица из натуральных тканей с цветочным принтером.

Как знала Ксения, Лора забрала брошенного вначале сына у Ростислава – отца Рудольфа и воспитывала его сама, когда мальчик возвращался к ней на выходные и на каникулы из особого космического городка, куда его и всунули, следуя уже традиции по отцовской линии. Лора любила сына настолько сильно, – вина усиливала любовь, – что не разлучалась с ним даже тогда, когда у неё вдруг возникал очередной поклонник, возможный кандидат в отцы, явно не нужный её «принцу Артуру». Мальчик упрямо отвергал чужаков, ссылаясь на родного отца – «звёздного короля-оленя», как обзывала того про себя Ксения. Из-за символических рогов ли, из-за его ли редчайшей породистой красоты и величавой осанки, из-за того ли, что стал он личной её легендой, украшением внутреннего убранства её души, – из-за не уходящей любви к нему, короче, который где-то там, как в древней песне; «Там за облаками, там за облаками, там – тара- там, тара-там», любит её одну и ожидает неизбежной встречи. Из болтливых уст прежней и общей им с Лорой подруги по учёбе, всезнающей Вики, Ксения узнала, что Лора всё же нашла себе мужа и друга своему сыну. Это известие оставило Ксению равнодушной. Лоре – «принц Артур», Ксении – свободный от Лоры «Король-олень» – по справедливости разрешила их конфликт милосердная Судьба.

Мама Карин как-то сказала Ксении, что «принц Артур» сыночек родной по крови Рудольфу, а ей, бабушке, родной внук и продолжатель их блистательной линии. Он с бабушкой не общается по вине негодной Лоры, но сама бабушка в душе держит его всегда при себе. Наблюдает за ним по возможности, благодаря очень уж значимой в ГРОЗ подруге Рите Бете, имея у себя записи о мальчике во всех его возрастных трансформациях. И Карин предъявила доказательство Ксении. Ксения застыла как соляной столб, ухватив очевидное, – мальчик, слишком сильно наделённый характерными родовыми чертами Вендов, оставил от её прежней убеждённости, что он есть сын шлюхи и отца потому не имеет, лишь горстку пепла, горючего от слёз. Поскольку она втайне поплакала потом, укорив ту же Судьбу в отсутствии милосердия. Космомыслу родиться не дала, а с детства распутной Лоре сына от «Короля Оленя» подарила? Судьба не отозвалась, как и водится. И что было в такой ситуации делать? Ждать любимого наперекор Судьбе или идти замуж за Ксена?

Мама Карин шептала, – Жди! Он будет отцом твоих детей. Я это даже не чую, а знаю! Я вижу пророческие сны о твоём с ним совместном будущем.

Длинные волосы, собранные в причудливую причёску, открывали шею Лоры, но сами струились по спине вольно и приглядно, если для мужского заинтересованного взгляда. Ожерелье из зелёных и розовато-золотистых самоцветов матово светилось на ней, меняя оттенки, когда Лора вертела своей шеей жирафы, оглядывая пространство вокруг. Она искала признаки постороннего восхищения собою, впитывала взгляды сидящих, уходящих и приходящих мужчин. Лора осталась прежней в этом смысле. Но с мужчинами тут имелась проблема. Всё кафе заполнили мальчишки с девчонками. А также редкие заезжие учёные мужи с не выспавшимися лицами, вроде Ксена, столь мало похожие на обожаемых Лорой космических десантников. Она положила ногу на ногу, демонстрируя их спортивную отшлифованную красоту и болтая в воздухе изящной, наполовину сброшенной босоножкой, украшенной стразами. Они также мерцали и привлекали к себе внимание. Лору рассматривали и явно, и исподтишка. Всё же ревность застилала Ксении глаза.

«Надо же! – так подумала она. – У соломенной вдовы так ничего и не поменялось в её жизненных установках, она по-прежнему неудержимо похотлива». Это её качество считывалось на расстоянии теми, кто и озабочен тем же. Длительных отношений такой вот «природный дар» ей не обеспечивал даже в юности, когда все переполнены ожиданием будущих побед и достижений, самообольщений и легкомыслия, увы, часто в серьёзном. К тому же безвкусие при ней также осталось. «Платье – ужас! Детсад».

Лора её сразу узнала, да не захотела ей ответить. Помнила старую распрю. Ксения тоже ничего не забывала и, хмыкнув вслух, произнесла, – Кажется, я обозналась. Попутала вас со своей бывшей сокурсницей…

Она заметила Лору опять после обеда. Лора бродила в обнимку с мальчиком-красавцем по пляжу. Иногда они сидели рядом в шезлонгах и о чём-то болтали. Мальчик не страдал комплексами и всё норовил Лору приласкать. Был он до того пригож, что Ксения им залюбовалась. Они прилегли на лежак, оставшийся от пляжного сезона. Парень по-юношески несдержанно хватал Лорку за ляжки. Лорка смеялась, но позволяла. Ксения стояла на вершине дюны, заросшей соснами, и всё видела. Подол, задираемый то ветром, то требовательными руками избыточно развитого юнца, трепетал искрами крылатых нимфалид, словно они хотели улететь, куда подальше от творимого белым днём бесчинства. Ксению вдруг заинтересовало: произойдёт оно или нет? Он оглаживал пойманную, отнюдь не юную нимфалиду, и движения были исполнены мужской настойчивости, но сама Лора отстранённо вглядывалась в бледное балтийское небо и не поддерживала его игру. Ксении надоело ждать, и она ушла.

И вот, стоило лишь раз увидеть, как Лора стала возникать на её пути постоянно! В тот же день, но позже, у входа в здание многопрофильного назначения. В здании располагались не только конференц-залы и аудитории для прибывших студентов, но и много всякого пространственного добра, о назначении которого Ксении знать было незачем. Сами студенты жили где-то поодаль от такой великолепной архитектурной роскоши, но в силу прибытия для необходимого обучения галдели и мельтешили повсюду в неисчислимом количестве. И только ночью наступала блаженная тишина, а их жизнеутверждающие вопли доносились уже откуда-то издалека.

«Произошло всё дальнейшее или нет?» – опять подумалось Ксении, но лениво. Тот красавец с пляжа, пребывающий в переходной фазе от мальчика к мужчине, захватил внимание Ксении лишь зрительно, эстетически. Если и не идеален, то необыкновенно хорош. В отличие от Лоры, Ксения не стала бы никогда выступать в подобной роли «секс» учительницы.

Лора, похоже, и умственно увязла в предосенней этой влюблённости, как увязала босыми ногами в песке пляжа. Она и теперь продолжала пребывать босиком, с распущенными длинными волосами даже там, где собрались довольно солидные люди, как-никак преподавательский состав того самого молодняка, что тут и гомонил повсюду. Собрание разновозрастных тётей и дядей что-то оживлённо обсуждало по ходу движения, а всё же иные косились на босоногую коллегу и растрёпу, поскольку вышли они все из здания, где и происходило их некое сугубо научное общение. В отличие от Лоры одеты все были, что называется, для официоза. В качестве кого затесалась Лора в эту среду, явно остепенённую научными званиями, – знать о том Ксении ничуть не хотелось. Может, младшим заместителем младшего помощника младшего научного консультанта по теме полевых бабочек и прочих вредительниц ценных полевых культур…

Развеселив себя, Ксения выискивала глазами Ксена, а он где-то застрял в самом помещении. Там и состоялась недавно встреча с неким отнюдь не третьестепенным светилом, связанным с теми же самыми разработками, во что был погружён и Ксен. Он детишкам не преподавал, а тут оказался лишь затем, чтобы обсудить свои мысли и прозрения с коллегами по исследовательскому цеху. И поскольку пришлось ожидать того, кого и видеть-то порой было скучновато, Ксения опять занялась изучением Лоры, благо та её так и не выделила из окружающего фона.

Лицо Лоры, не знай её Ксения, выглядело значимо-важным, когда она тоже что-то там обсуждала с солидным дяденькой, но похоже, дачная небрежность её облика сбивала того со значимой мысли. В голове Лоры, в строю её нейронов точно царил бессрочный отгул. Время шло, а Лора? Не старела, это да! Она и к взрослению ещё не приступала. Ясное чело выражало девическую безмятежность сознания, а если грубее, то Лора казалась тою, кем всегда и была – озабоченной самкой. Привлекательной, раскованной, пёстрой дурой. Первое впечатление у всякого, кто её замечал, никогда не оказывалось обманным.

Уходящее лето измучило всех избыточным зноем, чрезмерной сухостью, и никто уже не сожалел о его уходе, устав от жёсткого излучения солнца даже в северных широтах. Все радовались пасмурному прохладному дню и не спешили расходиться. Светлая чёлка Лоры задиралась вверх от ветра, ровные гладкие ноги пылили по дорожной плитке, так знакомо и чуть-чуть косолапя ступнями. Сколько издевательств заглазно от своих завистниц-соперниц получала Лора за свой еле-еле заметный изъян. А у несомненной, иконописной по виду и грешной по сути красоты её были и завистницы, как и соперницы. И только раненное самолюбие Ксении отрицало за Лорой её достоинства, а теперь всё отболело, и взор прояснился. Рудольфу было за что зацепиться. Лора всегда ходила под высоким внутренним напряжением, искрила и обжигала собою с первого взгляда.

Дядя всё никак не мог оторваться от стройной коллеги, маскируя своё удовольствие от общения с нею тем, что делал вид глубокой заинтересованности её столь значимыми замечаниями, бывшими, конечно же, никчемными и ничтожными, о чём бы они ни были. Никакая значимость, а уж тем более интеллектуальная глубина и рядом не стояли с Лорой. Ксения щурила глаза от поднятой налетевшим вихрем мелкодисперсной пыли, морщила нос, желая вычихнуть из себя такую же поднятую в душе пыль былых обид. А ветер, – он, казалось, примчался сюда из тех самых древних степных пространств, из того самого дня прощания с Рудольфом… И ей стало нестерпимо больно. Белая пыль, горькая соль, казалось, подняты были со дна иссушенной души. Зашелестели горькие полынные травы, заголосили неведомые птицы, словно бы прилетевшие из недобрых инопланетных далей…

– Мерзавка! – шелестела она сухими губами себе же под нос, хватая воспоминания за хвост, как птицу, чтобы придушить немедленно. – Не простила я тебя и не прощу! И где он там в тебе остался, весь такой супер ценный и незаменимый? Не помнишь ты ничего! Ни единой молекулы памяти о нём нет в тебе, мадонна «секстинская» …

Тут и юный красавец, лёгок на помине, подлетел к Лоре. Видимо, отслеживал, ждал. Играли, переливались бабочки на тонком и трепещущем подоле женщины, перешагнувшей тридцатилетний рубеж, за которым обычно оставляют детские мотыльковые порхания, но у неуёмной Лоры не было возраста. Если бы Ксения не знала доподлинно о дальнейшей судьбе Лоры всего, или почти всего, то она решила бы, что младшая сестра Лоры гуляет с однокашником.

– Ой, – вскрикнула вдруг Лора, – босоножки-то я оставила на пляже!

И мальчик как крылатый бог Гермес помчался на пляж. Крыльев у него, понятно, не наблюдалось. Длинные и стройные ноги смотрелись, как у идеального, лёгкого и скользящего куда-то Гермеса. Он был в шортах.

Ксения долго смотрела вслед уходящей Лоре, когда опять встретила её возле учебных корпусов. Нейроны встали опять в боевой строй, босоножки оказались на месте, на девически стройных ногах «соломенной вдовы». Хотя почему и вдовы? Если она по донесениям Вики опять мужнина жена. А это была её кодовая кличка в базе данных Ксении. Повторяющиеся раз за разом встречи означали, что линии их жизней опять схлестнулись. Желалось бы, чтобы на краткий лишь миг. Чтобы без узлов обошлось. Чтобы на всю оставшуюся жизнь она сгинула бы, – в блаженстве ли найденного счастья, в горестях ли очередных потерь, не имело значения. Лишь бы уже не всплывала никогда. Как и для того, чтобы изжить из сердца несчастную любовь, не хватает порой и всей жизни, так и для ненависти так. Эта длинноволосая тварь заставила её проглотить когда-то камень, и он так и остался в ней, провалился на дно души, не переваренный никакими живыми ферментами, не унесённый потоками времени куда-либо вовне, не растворимый, Он опять заворочался, причиняя боль, вызывая желание мести. Месть как хирургическая операция лишь и избавляет душу от впихнутых туда камней.

На ловца и зверь бежит

В один из дней Лора сама подсела к ней за столик, – Тут отличный кофе.

Ксения пренебрежительно надула губы, как бы давая понять, что не хочет делить столик ни с кем, но злорадно приготовилась к акту мести, – Холодно тут. И сыростью осенней всё пропитано.

– Зато кофе всегда горячий и натуральный.

Ксения осмотрелась вокруг, говоря без слов, – свободных мест достаточно, чего тебе надо здесь? А на самом деле скрывая готовность напасть на не прощаемого врага. Ведь искусать можно и словами.

Лора помешала ложечкой взбитую пенку, пролив кофе в бирюзовое блюдечко, – Погода великолепная, даже море не остыло, – произнесла она таким тоном, словно они вместе вкушают кофе в том самом студенческом кафетерии, куда иногда забредал и Венд. Будто на этот раз он не пришёл, а они зашли, как и привыкли сюда приходить изо дня в день, в свободные промежутки между лекциями, и теперь, и вчера…

Поэтому Лора и сказала без радости, но и без того, чтобы напрягать память, – Блюдечки и чашечки такие же бирюзовые, как и у нас были, да? – выходит, они думали об одном и том же. – Только тут рисунок белой чайки сбоку, а те без всякого рисунка были… – и она вдруг в непостижимом забытьи обернулась назад, где и находился вход в помещение. Точно также, как и в те времена, когда она ожидала его, не таясь Ксении. Ведь Ксения сама же всё и скрывала от всех. Он подходил ради Ксении, а Лора вообразила, что ради неё…

– Он не придёт. Не волнуйся так, – сказала Ксения.

– Кто? – спросила Лора, – Ты кого-то ждёшь?

– Жду. Как говорится, жду-пожду с утра до ночи…

– Ты изменилась, – сказала Лора, не глядя на Ксению, а мимо, в панорамное окно.

Ксения сидела спиной к окну и обернулась невольно, что именно рассматривает там Лора? Но небо было обычным, скучноватым, ни серым, не голубым, похожим на мутноватый лунный камень. – Весточку, что ли, с небесных высей ждёшь?

– Не от кого, вроде бы…

– А я знаешь, тут кофе на днях пила, так мне знак был свыше…

– Какой же? – Лора несколько рассеянно посмотрела ей в глаза. Она была из тех, которые не любят пристально смотреть в глаза другому, поэтому быстро отвела взгляд, погрузившись в смакование кофе.

– Как тебе сказать… Вроде как, небесное художество, но с намёком. Тот, кто ждёт по-настоящему, тот дождётся…

– А чего ждёшь? Реализации личных талантов или профессионального взлёта?

Ксения поймала её взгляд, не отпускала, пытаясь достичь дна её души, удивляясь тому, что в серых с прозеленью глазах Лоры не просматривалось неприязни. Скорее, ситуативное любопытство.

– В каком же смысле я изменилась? Хуже стала или лучше? – серьёзно спросила Ксения.

– Ни то, ни сё. Просто изменилась. Была девчонка – хулиганка, а сейчас выглядишь утончённой дамой. Строгой.

– Я подумала о тебе то же самое, – нагло солгала Ксения. – Такая я и есть теперь, строгая и поумневшая, – она важно закивала. – Время дурости, время и поумнеть. «Не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт как с белых яблонь дым», – сорвав бледно-жёлтую ягодку с деревца рядом, Ксения сунула её в рот и скривилась от незрелости.

– Что за белые стихи? – спросила Лора.

Ксения выплюнула разжёванную гадость в блюдечко и вздохнула вздохом доброй учительницы, немо укоряющей нерадивую ученицу. Для современных людей, что Есенин, что Овидий – люди из одной эпохи. Лора неотрывно и долго смотрела на опустевшую чашку.

– Не погадать ли нам на кофейной гуще? – поддела её Ксения.

– Время гаданий для нас с тобой ушло, – сказала Лора.

– А чего так? Я по-прежнему невеста.

– Надеюсь, жених тебя достоин.

– Ещё как! Он, кстати, наш общий знакомец.

– Кто же? – спросила Лора заинтересованно.

– Король Олень.

– Король? В каком же смысле олень?

– Король потому, что ему равных нет. Олень потому, что рогов ему навешала одна особа, а может, и ещё кто постаралась при случае. Так бывает, знаешь, мужчина по облику реальное воплощение доблестного персонажа из легенд, а с женщинами ему везения нет.

– Значит, есть в нём тайный изъян.

– У кого ж таковых нет?

– Рада за твоё обретённое счастье взаимности… – кисло произнесла Лора. Ничуть не желала она Ксении добра.

– В том-то и дело, что у меня два жениха. Один рядом, но как бы тебе сказать? Друг-приятель надёжный и ласковый, а душа-то другого ждёт.

– А второй где же?

– Я же тебе говорю, он далеко, но моя душа его ждёт.

Лора проявила, наконец, увлечённость разговором, выйдя из своей туманно-расплывчатой задумчивости, – Выходит, он не знает о том, что ты устала ждать его возвращения? Где же тут любовь?

– Если бы была уверенность, что он сам меня не забыл, я бы второго жениха не завела.

– Я уже запуталась. Первый жених тот, кто далеко от тебя находится, и он тот самый король – олень? И ты изменила ему с другим?

– Приблизительно угадала.

– Тогда выходи замуж за того, кто рядом. Если он друг и надёжный к тому же. Ведь твой олень может и не вернуться со своих далёких и загадочных пастбищ. Не так разве?

– Он вернётся. Задача в том, когда это произойдёт.

– Тогда жди, если любишь. А то не простишь себе потом никогда, что не дождалась. Друзей-то полно, а вот настоящая любовь редко к кому наведывается. Упустишь, а потом и за всю жизнь уже не обретёшь.

– Теперь я понимаю, почему дружила с тобой в юности, – сказала Ксения, – Ты умная и, вроде бы, добрая, но вот назвать тебя хорошим человеком я бы не смогла, – она имела в виду ту давнюю историю с первым ребёнком Лоры, но пока не хотела это озвучить. Чтобы не спугнуть.

– Ты тоже очень умная, Ксения, но ты плохая, – не осталась в долгу Лора. – Не думаю, что ты сильно поменялась. Да ведь ты и сама знаешь, плохим женщинам часто везёт в любви не в пример хорошим. Любовь это вообще не про то, плохой человек или хороший.

– Ты всё про любовь. И это после стольких-то разочарований… Кстати, как там поживает твоя младшая сестрёнка?

– Отлично поживает.

– Венду очень нравилась твоя сестрёнка. Он её Дюймовочкой называл. А вот мама Карина считала, что у этой девочки не заладится с личной будущей жизнью по причине… тебе это не интересно?

Лора сорвала ягодку с того же деревца, съела без всякой брезгливости и грустно улыбнулась чему-то, некоему всполоху внутри себя.

Ксения в ответ заулыбалась во весь свой рот, – Не любит никто эту малышку, так Карина говорила. Лишняя она в этой семье. И это настолько фатально для её становления, для её будущего, что она ни к кому не будет иметь подлинной привязанности.

– Мы все любим нашу Нелечку. Не свисти о том, чего не знаешь. И твоя Карина ни разу Нелечку не видела. Чего она могла сказать?

– Она хотела её удочерить. Она навещала её в детском городке и говорила, что подружилась с малышкой. А твоя мама не позволила. Из мести, я думаю. И как зря! Карина дала бы малышке совсем другую будущность, в отличие от твоих родителей, занятых лишь своими экспериментальными полевыми культурами и их приспособлением к разным географическим широтам.

– Как же ты себе такое представляешь, отдать ребёнка, когда у него есть родители?

– Но ведь твои родители для девочки являются приёмными, ситуативными. Обещали отдать в подходящую семью, но не отдали… И чего теперь-то? Она уж почти взрослая. Кое-как сформировали, выпекли в стандартной печи и ладно. А Карина дала бы ей блестящее воспитание, приучила бы к чтению и постижению серьёзных вещей с детства, развила бы эстетический вкус. Опять же уникальная методика обучения другим языкам, унаследованная Кариной от своего отца, выдающегося человека. Само собой и отличное образование было бы обеспечено этой девочке, как и уют роскошного дома в Альпах, наследственного, подчеркну это, – Ксения перевела дух.

– Карина? Приёмная мать? Это ужас ужасный, а не женщина… – Лора была сбита с толка, ошеломлена потоком пролившихся словес. Такого она уж точно не ожидала.

– Как свекровь, возможно, ибо одержима жаждой совершенства и требует, чтоб ни сучка, ни задоринки, как говорится. Но как мать, – о такой матери лишь и мечтать. Ведь её сыну в подмётки никто из окружающих не годился, настолько она его отшлифовала во всех смыслах. Но она о дочке мечтала! Всё причитала: Ах! Кому я отдам свою уникальную коллекцию камней и драгоценностей?

Фея-рысь

Лицо Лоры выражало несколько чувств одновременно, – желание уйти, желание остаться, разрешить разговор таким образом, чтобы вернуть себе утраченное равновесие. Она критически оглядела утянутую в сиреневый спортивный комбинезон фигуру бывшей соперницы, ища, к чему бы придраться. Ксения ухмылялась, ловя её примитивные мысли и считая, что она-то как прежде, так и теперь, что называется, «не лыком шита».

– Ты чего такая лохматая? – спросила Лора, удовлетворённая тем, что нашла изъян.

– А ты сама?

Лора горделиво повела головой, – Вроде, я причёсана.

– А я тебя видела лохматую в гуще научного прилизанного сообщества и ещё подумала, что за русалка мельтешит среди их важной толкотни? Ты ещё с дядькой пожилого и разумного облика беседовала на темы вашей астрономической – агрономической науки.

– На ветру разлохматилась, – ответила Лора.

– Вот и я о том же. Для кого тут? Народ вокруг собран резко контрастный по своим возрастным признакам. Или юный, или чрезмерно уж утомлён накопленными познаниями. Для молодняка или старичья наводить красоту?

– Просто из уважения к себе и к людям.

– Что же я совсем и помело? – и Ксения пригладила волосы руками. С ней не было ни щётки для волос, ни косметички.

– У тебя роскошные волосы. Сходила бы в салон красоты, – Лора беспомощно вредничала, сильно затронутая темой про «сестрёнку – дочку».

– Сама что ли туда ходила? Никак переживаешь новое цветение своих душевных садов? Жалко, что соловьи уже не поют. И какое же оно у тебя по счёту?

– Не считала никогда. Я из породы вечно цветущих растений.

– А я на такую регенерацию юных и давно обломанных чувств не запрограммирована отчего-то. Так что на фиг мне прихорашиваться? Я и так лучше всех.

– Ну уж, не всех! Самомнение у вас, женщина, как у богини.

– Да. Богиня красоты и гармонии. Такое мнение имеют окружающие меня поклонники, только я в таком титуле ничуть не нуждаюсь. Я умственно и ценностно выше этих розово-душистых ярлычков, что так необходимы лишь девочкам, толпящимся на подступах к витринам жизненного и зачастую мнимого успеха. Я другим воспитанием сформирована. Другую программу в меня вложили мои реально необыкновенные родители. Я выросла, как пушкинская Татьяна, в тени русских дубрав, в уединённом отрадном доме, в светлой атмосфере любви и чистоты. И если в юности я рвалась оттуда на губительный солнцепёк, не понимая ничего в окружающем мире, то теперь я уже по собственной воле осознанно живу в прохладном укрытии и тишине. И мне там комфортно!

– Как старушка рассуждаешь, – недоверчиво усмехнулась Лора. – А ведь ты невеста, лишь чуточку неприбранная только. Видимо, день такой выдался, что тебе лень себя украсить. У меня тоже такие дни не редкость. А! думаю, да идите вы все, а я сны буду на ходу досматривать. Я помню, на моей свадьбе у тебя была потрясающая причёска. Вся в камнях и цветах. Тебя какие-то левые гости и принимали за невесту. Там столько народу набилось, в тот «Лесной Терем», что я только удивлялась, кто такие? Мать с отцом весь агропромышленный комплекс, где работали, туда и притащили. Жених глухо рычал от злости, ненавидя моих родственников и всю мою семью с их архаичными замашками. С его-то стороны и не было никого, кроме отца. А те гости приставали к вам с Рамоном, ну горько же нам! Ну! Целуйтесь же, чтобы пир подсластить! А вы с Рамоном всё танцевали и танцевали… а мы, новобрачные, сидели в углу, и все забыли о нас…

– Вспомнила! – и Ксения вся затрепетала, поражаясь, как совсем недавно тоже пребывала в мыслях на этой, трижды проклятой! Свадьбе. Неужели возможны настолько и синхронные воспоминания? – Не знаешь ты, какие причёски я делала когда-то, как только освободилась от тяготы быть предельно зализанной, как принято у балерин.

– Я тебя тогда не знала.

– Почему я не помню у тебя настолько естественно-прекрасных волос? У тебя мотались хоть и до уровня попы, да высветленные как пакля! Ты напоминала какую-то первобытную женщину из лесных дебрей. Твой природный цвет – супер! – неожиданно похвалила Лору Ксения, не сумев утаить искреннее своё впечатление от внешности уже не актуальной соперницы.

– Да что я понимала в юности! Ты не поверишь, но я считала себя никчемной, пока не встретила Сашу… ну, того… помнишь, он преподавал у нас в Академии культурологию? Этот человек внушил мне веру в себя. Как глупо я утратила его… – Лора задрожала губами, тараща узкие глазки и удивляясь собственной распахнутости перед той, кого меньше всего желала бы видеть рядом с собой. – Ты и сама теперь можешь понять, насколько уязвимы бываем мы в юности…

Она принадлежала к той породе женщин, которые обладая, если по общепринятым канонам красоты, неправильными чертами лица, однако же, выглядят очень привлекательными, гармоничными, излучающими светлую душевность. А Лора к тому же обладала и неоспоримо красивой фигурой.

– Насколько зависит наш дальнейший путь от тех, кто и становится спутником, – продолжила Лора. – В такой бурелом могут затащить… Если бы Рудольф не столкнул меня в условную яму на обочине дороги, я добилась бы настолько больше, чем имею теперь…

Наконец-то! Заветное имя было произнесено! И не Ксенией, а самой Лорой.

«Ох-ох»! – мысленно ехидничала Ксения, – «ты была недалека от истины, напоминая вульгарную раскраску под русскую красу – матрёшку. И не тем ты брала молодых дураков – испытателей своей удали. Кто тебя только и не прижимал! И не один лишь «витязь» Саша из несуществующего монашествующего ордена, просто другие были никому неизвестны, пока чистый Грязнов – сокурсник обрёл тебя как высшее счастье. А Венд… Он же в упор не желал тебя замечать! Знать бы, чем ты зацепила-то его».

Вслух Ксения произнесла совсем другое, – Ты была как розанчик, весёлый такой и забавный. Вся в цветочках и улыбках. Над тобой разве что бабочки не порхали, и пчёлы не жужжали. Казалось, что ты в восторге от всех, а больше всего от себя самой.

– Нет. Такого не было никогда. Я была неуверенной в себе. В отличие от тебя. Я, если честно, тебе завидовала. Твоей осанке, твоей уверенности в собственной неотразимости. Твоему внутреннему и внешнему благополучию. Ты распространяла вокруг себя ауру всеми любимого и дорогущего существа – недоступной абы кому ценности, наподобие прозрачного редчайшего алмаза. У нас на курсе многие преследовали тебя своим вниманием, но боялись той дистанции, которую ощущали. Ты-то себя любила всегда.

– А то! Зато другие не любили.

– Ну, уж! Ребята головы теряли…

– Головы нашли и терять не хотят.

Лора светло улыбнулась, соглашаясь на окончательное перемирие, как решила Ксения. Но ошиблась, поскольку Лора сказала, – Единственное, что мне в тебе не нравилось, так это твои жилистые ноги и плоская грудь.

– У меня тренированные ноги, сильные всего лишь. Наследие балетного детства. Не на твой простецкий вкус я изготовлена Творцом в его божественной мастерской. Я эксклюзивное одухотворённое изделие, а не шаблонное, конвейерное. Всевышний оттачивал каждый мой пальчик, вплетал в мою голову тончайшие нейроны, одарил шелковистой кожей. Как это там в преданиях? «И одел их в ризы кожаные». Так вот, он мою ризу лично отбелил по высшему разряду. Сотворил с любовью как личный заказ для моих необыкновенных родителей. Видела бы ты мою маму, это же фея, сотканная из грёз, а не женщина была…

– Не видела, – Лора насмехаться не стала, зная, что мать Ксении умерла в молодом возрасте. – А вот папу твоего видела. Реальный громовержец, только скипетра Зевса ему и не доставало. А уж грубый, свирепый-то какой! Глядит в упор, словно пробурить насквозь хочет, челюсть волчья какая-то…

– Мой папа свирепый грубиян? Да ты настоящую мужественность со свирепостью попутала. Прямодушие с грубостью. Да уж, он никогда и ни с кем не сюсюкал. Нечего было к нему таскаться! Или ты думала, что он щёлкнет пальцем и твой убегший муж свалиться к тебе со звёзд в то же самое мгновение? Он и не мог тебе помочь. Он не Вседержитель тебе, а всего лишь один из управленцев ГРОЗ, да и то отнюдь не высшего уровня. Тебе пропуск-то в ГРОЗ кто оформил? Туда же так запросто не сунешься.

Лора высокомерно вздёрнула подбородок, давая понять свою значимость, что ли? – Удивишься, если скажу.

– Ну, так удивляй.

– Карина оформила через свои связи. Она тоже считала его отсылку несправедливой, произволом со стороны твоего отца. Но твой отец потом мне признался, что не имел отношения к тому, что Рудольфа направили на этот Трол…

– Признался? Тебе? Где же потом ты его видела?

– Он ко мне в «Сапфир» прибыл сам. Хотел казаться добреньким. Но я не изменила своего мнения о нём.

– Ах! Как же он убивался-то! – рассмеялась Ксения. – Да он тут же о тебе забыл, едва перестал тебя видеть. Так, ради милосердия к убогим и посетил тебя. Он же любит проявить как бы великодушие, мой папочка. А ты ведь права! Он вовсе не добряк…

– О чём и речь. Вот ты и переняла его характерные наследственные черты. Глаза у тебя… как у рыси, зелёные и злые.

– Нет, Лора. Я ласковая и домашняя кошечка, скорее. Ты рысей-то видела? У рыси глаза вовсе не зелёные. Есть даже камень такой, рысий сапфир называется. Размыто-синий и прозрачный цвет у него. Я в маму феечку уродилась, нежную и сострадательную.

– Да уж, ты фея – рысь, – Лора покачала головой, как делают обычно воспитательницы, мягко иронизируя над самонадеянным, забавным ребёнком. – Говорят, что если рысь приручить, она становится ласковой как кошка…

Так что и Ксении уже не хотелось резко пикироваться. Чего доброго Лора уйдёт, а разговор-то оказался заманчивым

– У тебя кто-то есть, сын или дочь? – спросила Лора, зная отлично, что нет у Ксении детей. Ксения чувствовала, что Лора тоже в курсе её житейских дел. У них были и остались общие знакомые, – Неважно, что замужем не была. Но ведь могла же заиметь ребёнка?

– Нет, – ответила Ксения, глядя в сторону от Лоры, негодуя на её умышленную бестактность. Тут заявляло о себе её превосходство счастливой матери над бесплодной бывшей соперницей.

– Почему? – напирало это мстительное недоразумение вне возраста.

– Не хочу.

– Зря.

– Рожать надо по любви.

– Почему в юности не рожала, когда любила? – допрашивала Лора, загораясь палаческим огоньком. Но какой с дуры и спрос?

– Я и сейчас не старуха. Дело не в возрасте. Какой он у меня?

– Такой, что ты и теперь невеста!

– А ты, смотрю, детям головы откручиваешь?

Лора уткнулась в чашечку с кофе, хотя там было уже пусто, – Да ты что! Я всего лишь куратор приезжих студентов.

– А я уж было решила, что навёрстываешь утраченные в пустой тоске годы.

– Утраченные годы… – повторила Лора, – Нет!

– Ты же ждала мужа. Хранила верность, – напирала Ксения.

– Кому же…

– Венду, – Ксения ощущала себя как инквизитор и взирала на Лору как на последнюю из грешниц, приговорённую к безжалостному утоплению.

– Он обещал скорое возвращение…

– Тебе? – Ксения подавила вспыхнувшую ревность, изобразила участие, – И долго ждала?

– Несколько лет, ну и несколько зим, вёсен. – Лора взглянула прозрачно и чистосердечно, будто исповедовалась в некоем архаичном храме. Личность исповедника была не важна сама по себе. Признания посылались куда-то в высшую инстанцию.

– Да будет! – несколько громко воскликнула Ксения, не желая быть проводником Лориных откровений. Не желая ей очищения.

– Вот такая я дура, – кротко произнесла та, кто и была дурой.

– Что же в нём и было такого, что ты его столько ждала? – Ксения вдруг прониклась духом исповедника.

– Не противоречь себе! Сама же говорила, что ему в подмётки никто не годился из тех, кто рядом. Но хочешь правду? Лучше бы он был попроще, лучше бы работал, как и мой папа, каким-нибудь аграрием. Я и таким любила бы его, – ответила Лора, поскольку кривить душой не умела.

Ксения задохнулась, не ожидая такого от той, в ком, по её мнению, не должно было остаться и условной молекулы от прежнего чувства.

– Напрасно ты открыта навстречу всем подряд людям. Разве все они друзья и все прекраснодушны?

– Ты же не все…

– Я тебе посторонняя, – тут исповедник нахмурила бровки, пытаясь сбросить с себя условную епитрахиль. Лора втянула её в какую-то кощунственную игру.

– Мы же с тобой дружили. А тот, кто и был причиной нашей взаимной ненависти, не принадлежит ни мне, ни тебе. Потому вражда моя давно испарилась. Часто думаю о тебе… понимаю твои страдания, как свои, чего не могло быть прежде… жалела тебя потом…

– С чего взяла, что были какие-то страдания? Я забыла о нём на другой же день, как он свалил в свою инопланетную дыру.…

Рысь выпустила когти

Она вдруг подумала, как ни расшибается человек впоследствии, он не меняет своей открытости как проявления себя в мире, и врут те психологи и писатели, если утверждают, что замкнутость характера есть следствие перенесённых испытаний и страданий, есть некая трансформация личности. Нет, считала Ксения. Человек может сбежать, укрыться на время в четырёх стенах, но он не может преодолеть свою заданную структуру. Открытость – это структура его души, его кристаллическая решётка. Зелёные и пунцовые, так называемые арбузные, турмалины на шее Лоры не могут стать изумрудами или рубинами, даже если их искрошить в бесполезное крошево, в порошок и заново спрессовать, облучить в каком-нибудь циклотроне. В этом заключалась их глубинная с Ксенией похожесть. В смысле искренности, но по-разному проявляемой.

– Рада, что так. Что тебе не было тяжело и больно. У меня так не получалось долго… – Лора нервически скрутила свои длинные волосы в жгут и долго вертела его в ладонях, как будто хотела содрать с себя скальп. Ксения не без испуга следила за её манипуляциями, опять подумав, что подозрение о наличии беспорядка в строю её нейронов в голове не так уж и далеко от правды. Наконец Лора отбросила волосы за спину, а Ксения вскрикнула, – Зачем?! Зачем ты страдала? Он же сам улетел. От тебя подальше. Мне отец говорил, что ему предлагали выбор, и он мог лететь в семейную колонию. И ближе к Земле.

– Разве? А он говорил… – Лора, заметно поражённая её словами, замолчала. Она ширила серо-зелёные глаза цвета Балтийского осеннего моря мимо Ксении, стараясь утаить неожиданную боль. Нет, ничего не ушло в беспамятство. Ксения тоже не была бесчувственной. Она улавливала страдальческую вибрацию внутри Лоры, и та вызывала в ней ответную и вовсе не мнимую боль. Они обе будто держали своими руками оголённый электропровод, упавший на них из того самого прошлого, ни отменить, ни изменить которое, как известно, нельзя. Если только впасть совместно же в альтернативное безумие и внушить себе, – всё было иначе. Они любили разных мужчин, они были счастливы, потому и в настоящем закономерно благополучны.

– Ну… чего теперь о том, что есть лишь неровности и спотыкания на пройденной дороге, оставшейся позади, – сказала Ксения, – А в целом-то как? Жизнью довольна?

Лора поспешно затараторила. Несомненно, да! Отличный по всем показателям и светлой будущей перспективе муж, ненаглядный и почти взрослый сын. Опять же освоенная профессия. Как ни была Лора бестолкова в юности, вовремя одумалась. Выбранная специальность Лору тоже устраивает.

– А ты довольна своей жизнью? – спросила Лора, претендуя на ответную исповедь. Ксения молчала, обирая черешню и складывая чью-то селекционную неудачу в тарелочку. А что отвечать? Лгать не было вдохновения. Успокоение как замена счастья? Оно-то хотя бы есть? Сомнительно, что да. Жених по имени Ксен Зотов, блестящий исследователь и новатор, величина только в смутной и неясной перспективе, – уж очень ей самой не хочется давать ему присягу на «пожизненность». Сына нет. Профессия – еле-еле что-то и намечается, а по сути, отметка ноль в графе «достигнутые успехи». Увлечений нет, целей нет, близких родственников нет, впереди – марево. Один Ксен и есть.

– Ради чего тут понаставили эти горшки с безвкусицей? – ответила она Лоре вопросом на вопрос. – А ещё будущие ботаники! Если они такую дрянь будут выращивать в своих космических городах, то сами же позеленеют от недостатка витаминов.

– Это декоративные деревья, – предположила Лора.

– Ну да. Неумехи, создавая огрехи, всегда находят повод себя оправдать. Это кафе называется «Сад чудес», но здесь я вижу лишь горшки с сорняками.

Сказать, что Ксения была задета её вовсе не уснувшим чувством к беглецу-мужу, не сказать ничего! Ксения кипела и страдальчески выкипала внутри самой себя. Она считала это чувство только своей привилегией. Ей хотелось крикнуть, что зря! В прошлом он любил только её, Ксению. Лора же, хотя и родила сына, не была ему нужна. Влезла на чужую лыжню, сшибла Ксению, и сама свалилась за её пределы. А ведь была у Лоры и своя лыжня. Что в итоге?

– А я, – сказала вдруг Ксения злорадно, дико загораясь глазами, – в ту ночь на твоей свадьбе трахалась с ним в лесу. Нарочно перед ним в холле за пределами зала, где все пировали, нагнулась, будто туфлю застёгиваю… он сразу побежал за мною в лес! – она засмеялась, беспощадно мстя Лоре, хотя чего это и стоило спустя столько лет.

– Ты всегда была с уклоном в эксгибиционизм. Больная. А трусишки кто-то другой уже стащил? – поинтересовалась Лора, если судить по внешней улыбчивости, не сильно задетая. Или поспешила скрыть негативную эмоцию. Научилась хоть как-то убогонько, но лицедействовать иногда.

– Я всё рассчитала. Ловила специально. Да и потом, куда он, думаешь, и сбегал от тебя? Ко мне.

– Можно подумать, ты была столь уж и неотразима! – А вот тут она перечила самой себе и выдавала себя с головой. Прежний румянец зардел на её давно уже не круглых щеках, только это был румянец избыточно негативной эмоции. И прежние чарующие ямочки на щеках исчезли давно, остались лишь еле заметные чёрточки. Для проявления этих ямочек не хватало как раз прежней округлости лица. Но Лоре, как ни странно, шла её худоба и выстраданная благородная матовая бледность. Лора быстро овладела собой.

– Если начистоту, ты никогда не была красавицей. Просто ты всегда умела вертеть телом. Профессионально владела пластикой. Походка, конечно. Спинка ровная идеально.

– Если бы только это, Лора! Он любил меня, понимаешь? Ты, именно ты, была третьей лишней, но тут уж винить надо не тебя. И не меня. А того, кто и сотворил всю ту мерзость, от наличия которой душу не отмоешь и за целую жизнь… – Ксения провоцировала Лору, уже понимая, что прошлой Лоры и прошлой Ксении на свете нет, а есть две глубинно травмированные женщины, с кое-как устроенной по необходимости жизнью, с кем пришлось, кто нашёлся. Лора, продолжая полыхать лицом, встала. Её даже пошатнуло, настолько её шокировала выходка соперницы. Ещё секунда, и она огрела бы Ксению по голове той самой тарелочкой. Но размышляла, отдавая себе отчёт, где она и что вокруг люди. А тарелочка-то махонькая. Скандал будет, а урона гадюке никакого.

– Но что теперь-то? – примиряюще произнесла Ксения, едва не ловя Лору за бабочку на подоле. – Всё минувшее, как выражались когда-то. А Бог наказал грешницу, лишив её способности испытывать греховные радости. Я давно внутри как засушенный гербарий.

– Всегда поражалась твоей неодолимой притягательности. Была ты откровенной же дрянью, а вот казалась манящим и сияющим ангелом каким-то. Меня всегда к тебе тянуло, хотелось дружбы с тобой, общения. Я была тобою очарована, когда ты у нас возникла на курсе. Хотелось тебе подражать в изяществе, в стиле и особой лёгкости общения с парнями. А я, знаешь, была закомплексована жутко тогда…

– Насколько помню, парнями была окружена ты, а не я.

– Какими? Рамон – плюшевый медвежонок для детских игр или Саша… – она запнулась, – то есть Александр Иванович… Он был, что называется, монах в миру. Женитьба, говорил, сворачивает пути развития человека как духа и заводит в пошлое материальное бытовое болото, где дух этот и погружается в трясину. Замужество пережиток былого экономического уклада, неволя и теснота духа и для женщины. Как-то так. Хотя говорил он более складно.

– Не помню я этого Сашу.

– Ну как же? Наш преподаватель по истории философии, такой благородный по виду, как древний русский витязь с картин такого же древнего художника. Васильев его фамилия…

– Кого? Саши или художника?

– И того и другого. Совпадение.

– Ах, Лора! Одни ангелы и витязи окружали тебя. Ты мечтательница. И родила ты сына – реально сказочного принца Артура. Твои страдания не были напрасны.

Лора успокоилась на своём месте, не пыталась уже уйти, решив отомстить иначе, – А я только и начала жить, веришь? У меня бесподобный возлюбленный.

– Как же муж?

– Так я о муже и говорю. Жаль, что в юности такого человека я не встретила. Да ведь и теперь целая жизнь у нас впереди. Скоро улетаем с ним. Он поисковик.

– Что же тогда на пляже ты со студентом развлекалась?

Лора звонко рассмеялась, став прежней весёлой матрёшкой. – Невинная игра. Просто болтали с мальчиком, поскольку рядом купались. А мой муж – роскошный парень. А у тебя-то как обстоят дела с твоим женихом? С тем, кто ближний. Далёкий может таковым и навсегда остаться…

– У меня, знаешь, обычный. На будни. А роскошь она же на каждый день не годится.

Лора осеклась, – Я не то имела в виду.

Трудно было понять, наивна Лора или отчасти недоразвита, и чем одно отличается от другого?

Взаимный проигрыш. Победивших нет

Ксения решила всё же исправить свое плохое поведение, – Если бы ты была тогда такой, как сейчас, не думаю, что он смог бы улететь. Не думаю, что он смог бы и приблизиться к тебе с самого начала. Нашлись бы те, кто оттёрли, не в пример чистому медвежонку Рамону Грязнову.

Лора ответила не сразу. Смотрела на сливающийся с серым небом слабо-зеленоватый край угрюмого остывающего моря, и край этот набухал перламутровой полосой. И глаза Лоры набухали слезами. Ксении стало её жалко.

– Меня отшлифовало страдание. Иногда оно бывает на пользу.

– По поводу Рамона Грязнова, – вставила Ксения. – С ним впоследствии произошло что-то ужасное. Подробностей не знаю. Они засекречены. Он вступил в какую-то секту, и его сослали в отдалённую колонию-поселение для преступников. А какой он был! От него пахло молоком и ванильным шоколадом! Большой ребёнок, тут ты права. Я помню Рамона даже в таких вот умильных подробностях.

– Я тоже помню… он был большой дурачок. А ты с ним на моей свадьбе влюблялась у всех на глазах. Зачем ты его притащила на нашу свадьбу? Мстила Венду?

– Забыла, – равнодушно солгала Ксения.

– Ещё бы! Поди уж и забыла, с кем ты тогда отлучалась в ночной лес ради романтической прогулки, где и потеряла собственные трусишки.

– Не было такого. Не придумывай себе в утешение. Я была чистая девушка. Однолюб я. Рамон страдал по тебе. Он плакал, а я его утешала как малыша, кем он и был.

– Страдал? – переспросила Лора, страдая ответным раскаянием за жестокие проделки юности. – Да и какая ты однолюбка, когда выскочила замуж сразу же после нашей свадьбы. Кажется, твой первый муж был другом твоего отца? Робин Бёрд. Я отлично всё помню.

– Бёрд? Надо же. Я и забыла о нём. Каким было его лицо, да и вообще всё его оперение. У меня плохая память. Помню только ледяное одиночество, как на полюсе. Лора, люби только русских мужчин. Они самые душевные, глубокие и страстные.

– Стараюсь. Не сказала бы, что после Мерлина вокруг меня роились те, кто были лучше…

– Ты всех сравнивала с ним. А так делать не надо. Он не лучший. Ну вот, твой муж, он же лучше?

– Он не лучше. Он похож. И я люблю его за похожесть на того, чьего имени озвучивать уже не хочу, потому что ты это имя тоже не забыла. Я искала эту похожесть. Много лет. И вот нашла.

– Ну и глупо. А в чём похож? В себялюбии, в наглости?

– Нет. Он добрый и мягкий. Но похож. В нём есть то, чего мне так не хватало в Мерлине. И нет того, что меня мучило.

– В чём же и похожесть, если они противоположные?

– Внешне похожи.

– Так ты любила его за мужественные челюсти, за повелительный голос, за волнистые изумительные волосы и развитые мышцы? За то, что он таил и не очень в своих штанах, что ли? Ах, да, забыла. У него были бесподобные лучистые глаза, глаза обманщика и лютого тигра по своей натуре!

Лора опять вспыхнула, – Ну уж! Не с тобой и обсуждать!

– Почему? Давай, валяй, коли уж я эксгибиционист и стыд мне неведом. Если мы жёны одного мужа в нашем прошлом. Кровные родственницы, напитаны были в своё время одним семенем. – И Ксения незримо обернулась вокруг своей оси, как в сказке, явив Лоре придурковатый облик – маску с застывшей улыбкой, заключающей в себе вселенски безбрежную доброту ко всему сущему. Как древний Будда.

– Без обид, Лора. Дело-то давнее. Не дышит ничего в душе. – Какая это была ложь! Всё в ней ходило ходуном. Лора посягала на сакральный предмет её ночных молений и обращений – любовь к давно отсутствующему на Земле Венду. На то единственное, чем она и обладала, живя в своей надмирной пустоте!

– Они совсем разные, – созналась Лора. – Меня вначале привлекла его похожесть. Но если честно… Рудольф был как никто.

– Всё-таки имя ты опять озвучила… А я давно переосмыслила своё прошлое. Дура я была! Неустойчивая душа, потому что неопытная… он и сшиб, как налетевший ураган. И глаза при этом и рот песком забило. Не видела ничего толком, не чувствовала, кроме его сильных лап!

– Чего и злишься, если ничего не дышит, как уверяешь?

– А я злюсь?

– Конечно. И он вовсе не был тем, как ты его обозвала. Он был непостоянный, но очень нежный.

– С тобой может и был. Я же не помню ничего, кроме его диких налётов. Бешеный зверь и лукавый охотник в одном лице, глаза волчьи, а улыбка лучезарная. И не спрячешься от него нигде…

– Видимо, не стремилась и прятаться.

– Как раз стремилась вначале, а потом-то да. Попала в силки, в когти… синяки под гримом прятать порой приходилось. И тебе ли того не понимать, женщине со столь богатым, но вовсе незавидным опытом…

– Настолько уж скверных качеств я в нём не знала. Мы жили тихо. Только он был капризный. Если удирал, то после возвращался ясный, ни в чём не виноватый. Я уже тогда понимала, если он не изменится, жить не будем. Он никогда меня не обзывал, не обижал, если бы ни его отлучки…

– Меня он никогда не боялся обидеть, всегда обзывал! Более жуткого опыта у меня и не было. А ведь зря он сменил имя. Остался бы Радославом, был бы совсем другим. А то мамаша сочинила имечко! Оно совершенно ему не подходило. Лишь бы по-своему, всегда и во всём по-своему, тупо и по носорожьему!

– Не ты ли восхваляла её как образец высших качеств женщины?

Лора проигнорировала её замечание, – Я звала его Радославом, он не возражал. А ты как? Рудольфом? Имя-то королевское, а всё равно не подходящее к прекрасному его русскому облику. Все те иноземные корольки зачастую были страшными.

– Так это он король-олень? Мне почему-то казалось, что его мать не любила его.

Ксения представила ледяное лицо Карин, её напряженно прямую спину, небоскрёб на голове и цветное ожерелье на прямой же шее. Грудь вздымалась вверх, и чем она её поддерживала? Пластику что ли делала? Даже мысль о женщине-колонне запирала дыхание. Неизжитая ненависть к матери Рудольфа – мегере Карин была как тень её старой, но всё также молодо шелестящей любви к сыну самой Карин. Любопытно, как проявляла она себя с Лорой?

– Она всегда мечтала о дочери. А сын её не слушался, почти не жил в доме, не проявлял к ней сыновьей нежности. Почему так было? Она считала, что это зловредное влияние отца, которого он обожал. К его девушкам она обычно относилась очень мягко… – Ксения желала лишь растормошить Лору на дальнейшую откровенность.

– К девушкам? Много их было?

– А ты думала, ты да я, что ли? Охо-хо! Как же ты доверчива была, Лора! И это после твоего раннего постижения всех тёмных глубин мужской натуры…

– Каково дерево, таков и плод. Сынок изводил меня, так и мамочка его вгрызалась в душу, будь здоров! Хорошо, что виделись мы с ней редко. Она говорила: «Как ты можешь жить с безразличным человеком»? Я не соглашалась, почему безразличный? У нас семья. Она отвечала: «Он безразличный по отношению к тебе. У вас же нет соприкосновения сердец. Он отдал своё сердце другой. Ты ему как душевая кабина. Временное нечто. Отмыл свою усталость и уйдёт». Она весьма парадоксально выражала свои мысли. Однажды она сказала, что та, кого он любил, бросила его сама, потому что была достойная в отличие от меня. Он бил по её достоинству, и она била наотмашь. Они оглушили друг друга и разбежались. Но это может вернуться. Всегда и в любое время. Время не всегда лечит и не всегда уничтожает.

– Не думаю, – отозвалась Ксения, – время обсасывает нас как леденец. Я настолько истончилась душой, что разучилась чувствовать вообще.

– А я нет, – призналась Лора. – Если бы он вернулся, я бы всё бросила и пришла к нему. Даже к такому задубелому, даже с тем жестоким оскалом, каким он стал в той дыре. Когда я просматривала его послание, привезённое вернувшимся десантником с Трола, я хотела прижаться к его твёрдым губам, к его бесподобной груди. Но это невозможно. Он был с тобой настоящий, а со мной ряженый. Как надел свою маску на свадьбу, так и остался в ней. Но временами он сбрасывал свою тусклую кожу лягухи за домашней печью и удирал, чтобы быть собой. А там он просто освободился от всего, от навязанных ему культурных ролей, и стал собой. Он, если честно, выглядел бесподобно в тех записях. Мужественный как древний рыцарь из легенд. Как я хотела быть там, рядом с ним в той дикости. Ложиться ночами, прижимаясь к его огрубелому телу… Я ходила к твоему отцу и ползала в ногах, чтобы отпустил к нему. Хотела на Трол даже рядовой технической обслугой. Но он выгнал меня. «Ищи себе другого мужа! К кому можно прижаться», – он на меня кричал как на потаскуху. Будто прочитал мои мысли.

– Но твой муж, он же появился.

– Что муж? Сколько мне было ждать и чего? А если пройдёт вся жизнь в ожидании?

Коготь мести вырван. Пророчество Лоры

«Боже мой»! – мысленно вскрикнула Ксения. Так любила восклицать мама, вкладывая в это восклицание осознанную любовь к Творцу, свою мольбу. Но Ксения никогда не произносила этого вслух, редко полушёпотом. Лора ничуть не изменилась. Ни в чём. Как же было бесчеловечно хватать девушку – сувенирную куколку мимоходом, не любя, из желания подлой мести ей, Ксении – глупой Коломбине, от которой он не знал, как и защищаться. И что в итоге? Лора просидела лучшие годы в своей башне из каких-то там мшистых легенд, дожидаясь рыцаря. Сам рыцарь где-то ржавеет в галактических трясинах, а она, Ксения, живёт какой-то кукольной жизнью с чувствами из папье-маше, то есть в полном их отсутствии, имея муляж вместо подлинных отношений. Не имея детей, какие и дети у кукол?

А были они трое, думала она, лучшие в своём том времени, для их круга, разумеется. Яркие, заметные, талантливые. Все их замечали, прочили выдающееся будущее. А они сшиблись лбами и всего себя лишили. «Я с ним, он с Лорой. И у всех всё пошло наперекос»! Ни взлёта, ни личного счастья, ни творческой реализации. Почему? И она усмехнулась, вспомнив отца «Череп Судьбы». Вот почему Рудольф стал брить череп, как сказала Лора. Сбрил свои неподражаемые ангельские волнообразные завитки. Желает быть, как её отец Ворон Воронович, всевластным, сильным, удачливым. Но ничего этого у него там нет.

– Где твой сын?

– Отец Рудольфа с детства отдал его в космический городок. И вообще он помогал мне в его воспитании. Он врос в его сердце, как он говорит. Но мой мальчик уже успел привязаться и к новому отцу.

– Привязчивый. В маму.

– Да. Мой сын всем в радость. Он необыкновенный. Он реально сказочный принц Артур.

– Отец Рудольфа его воспитал? Любитель помпезных тостов? Он же покинул Землю, став аграрием в каком-то диком поселении на паршивой планете.

– Он часто возвращается, и тогда у нас битва за обладание Артуром.

– На кого похож твой сын? Я видела его лишь в детстве. Он был синеглазый пригожий мальчик…

– Он таким и остался. Он ни на кого не похож. Он уникальный. Он чудо земной природы.

– У меня тоже будет сын. Он будет чудом уже звёздной природы.

– Зачем и дело стало! – Лора развеселилась, будто и не говорила о своей печали. – Я хочу дочь. И обязательно рожу.

– А я рожу сына только от Радослава, – сказала Ксения. Лора была честна перед ней. Возможно, она и этим хотела уязвить Ксению, чтобы доказать, насколько она, Лора, была достойнее Ксении любви.

– Это-то кто такой? Не знаю такого. Может, познакомишь? – опять развеселилась Лора, – Он не нуждался в тебе даже, как ты говоришь, любя тебя. А уж после стольких лет он и забыл, как ты выглядишь, как тебя зовут. Он забыл тебя. Он даже не прислал тебе ни одной весточки о себе. А мне – да. Два раза. Хотя я, веришь, сразу его послания уничтожила. Зачем они мне? Его раскаяние? Он забыл тебя намертво! – повторила она.

– Если ты не просмотрела, а сразу уничтожила присланную запись, то откуда же знаешь, что он раскаялся? А если он сказал тебе: Брысь! Окончательно забудь меня, не теряй свои годы в пустых ожиданиях?

– Твои когти, фея-рысь, тупые. Мне уже не сделаешь больнее, чем было. А ты, я уверена, ещё получишь много боли. В отличие от тебя, он-то точно вернётся заматерелым уже волком, как и твой папа будет. И вот тогда ты и узнаешь по-настоящему, что это такое – волчьи зубы, кусающие за сердце. Ты воображаешь, что уже истратила свой лимит на страдания, но ты вкусила лишь малую их часть. И твоё будущее не будет столь уж отрадным, даже если тебе и удастся спрятаться за широкой спиной своего жениха по имени Ксенофан Зотов!

Вот как! Она, оказывается, знала, что её жених Ксен?

– Только от Судьбы не убежишь. И она ещё отомстит тебе за твою же дурость, жестокость, из-за которой ты и только ты виновата во всём, что с нами, с тобой и со мной, произошла эта чудовищная запутанность. Может, и папа твой внёс свои усилия, не знаю. Но ты получишь то, к чему стремишься, и это вовсе не будет твоей заслуженной наградой, а заслуженной карой… И знай, – не хотела говорить, а скажу, – у него там есть красивые девушки. Очень красивые и необычные девушки. А ты думала? Там уродицы кривобокие бегают? И я так думала. А там… там такие настоящие уже феечки обитают, с глазами –звёздами и с фигурками, выточенными в неземной мастерской, о которой ты и говорила. Только Творец их куда как более утончённый эстет, чем наш с тобой. И уровень его мастерства, пожалуй, и повыше, чтобы ты знала. Мы-то в сравнении с ними, с теми, и есть грубые уродицы! А он-то, пусть и огрубел-одичал, а вкусив столь изысканное, да нежное, может и отвернуться от того, что залежалось, да и просолилось от слёз. Себя-то огляди в зеркало без иллюзий, когда по утрам встаёшь! Так что и не знаю, кого ты там дождёшься, если дождёшься…

– Я его дождусь, – прячась за улыбкой – маской, неподвижной и идиотской, ответила Ксения.

– Смешно! – продолжала упиваться своей ненавистью Лора.

– Я им опять завладею! Я верну себе прежнего Радослава.

– Смешно, – повторила Лора.

Фрагмент из прошлого. Когда Космомысл ещё мог родиться

… – Смешно, – повторила Лора, разволновавшись на её откровение по контакту, что у неё, у Ксении, тоже будет ребёнок от Венда. Но смешно Лоре не было. Как и самой Ксении. Этот недолжный, как его ни оправдывай, поступок Ксения совершила перед тем, как лечь спать. Нарочно, чтобы лишить будущую мать Лору сна. И с подлым удовлетворением уснула сама тотчас же. Спросонья Ксения слышала его голос, а также голос мамы, ещё не очень отделяя эти голоса от сна. Наконец она вынырнула полностью.

Холл, где они говорили, отделялся от комнаты Ксении лишь узким коридором, и она слышала их разговор через открытую панель входа. На витражах этой панели плыли в розовой и синей млечности серебряные звездолёты, а в их прозрачных внутренностях сияли лица мамы, маленькой Ксении и её любимой таксы из детства Ляпы.

– Ника Анатольевна, вы ешьте. Эти черешни я сам рвал только что. Мы с приятелем пролетали над Ботаническими Садами, решили заскочить.

За окнами была зима. Лёгкий подмосковный мороз, вечнозелёные сосны были словно в белом контуре, проведённом небрежной рукой, от только что выпавшего снега на ветвях и хвое. А в холле стояла ваза с черешней, только что вызревшей в Ботанических садах Подмосковья. И у Ксении сладко заломило нёбо от предвкушения любимых ягод. Но она и не подумала вставать. Ещё чего! Сейчас и разбежится! Прибыл семьянин! Нажился уже со своей лыжной палкой, припёршейся на чужую лыжню. И вот, уже бросаемой и не нужной. Ксении хотелось, чтобы мама гневно отчитала Рудольфа, выдала отповедь за свою поруганную дочь. А она? Пришла, будит. Оттягивает плед с лица:

– Дочка, он пришёл, выйди!

– Ага! Так и побегу! Спать хочу. Отстань! Пусть волочёт свою искусственную и недозрелую черешню жёнушке, муж черешневый. – Говорила грубо, желая даже отпихнуть глупую и не гордую мать, ничуть не желающую бороться за свою дочь.

«Выйди»! – после того, как выплюнул, словно черешневую обслюнявленную косточку в грязь. Сделал её почти психической развалиной, сделал тенью самой себя. Кто сосчитает, сколько бесценных нейронов погибло в её талантливой голове, и она стала ни к чему не способной. Даже красота слезла с неё, как дешёвый краситель с тряпки после стирки. Он нанёс свой удар, когда она этого не ждала, правда, предварительно капитально её умучив. И ни к кому, никогда, он не относился так по-скотски как к ней. За что? За то самое, за любовь без оглядки. Пусть теперь с женой своей плюётся черешневыми косточками в супружеской постели. Пусть ловит ягодки с её груди и с мускулистого, как у мужика, живота. Хотя живот-то у жёнушки стал как арбуз, не вмещаемый в её узкое тело, а груди – две полноценные дыни! Жёнушка была на сносях. Мама вернулась в холл, – Она спит. Так устала сегодня. Вернулась только что с практики. Ей настолько непривычно после сцены учиться в Академии, она тоскует, нет ни к чему интереса.

Он ласковым голосом, как умел говорить с другими, и никогда с нею, ответил что-то маме, но не уходил. Мама ела черешни, хваля их. Будто и не был он женат, а пришёл как прежде до женитьбы. И ведь знает, подлец, график отлучек отца. Не боится. Презирает маму, презирает её, Ксению. Накатило, так и пришёл с прозрачными зелёными глазами из прошлого времени.

Вскоре он ушёл. И Ксению охватила тоска пополам с любовным желанием. Она лихорадочно вскочила и стала собираться. Но куда? Вызвала общественный аэролёт, предварительно дождавшись, когда мама угомонится и утихнет. После чего и помчалась в Баварские Альпы. Если он притащился, то точно хотел везти её в дом Карин. А если полетел к пузатой Лоре?

– Я дрянь! Я раздавленная лягушка на дороге, куда я и мчусь?

Всю дорогу она себя отчитывала и корчилась, отчитывала и не могла вернуться в одинокую комнату, ставшую горькой кельей. Но какие грехи она должна была отмаливать? Его. Своих она не ведала за собою. А если они и были, то удар был получен такой страшный, что кара эта сделала её калекой во цвете лет. Как жить? Вокруг расстилалась трясина. И Ксения качалась на своей зыбкой кочке, желая утопиться, но ещё больше желая повторения утраченной любви. И ненависть к нему сплелась с любовью и, о бедные её нейроны в голове! Они погибали от непомерной нагрузки, которую не могли в себя вместить, их связи рвались со стоном, и они гибли, гибли, оставляя её полной идиоткой! А ведь они даются человеку на всю его жизнь без способности оживать, если они умирают.

Дом в Альпах светился старинными окнами. О, эта скупая немчура! До последнего кирпичика хранят, холят и полируют своё старьё. А сколько эти рачительные европейцы порушили русских шедевров в неоглядной ретроспективе времен. Люби их тут! Чувство ненависти к абстрактной «немчуре», а в действительности это было страдание от собственного унижения, сдавило сердце Ксении. Да и какой Рудольф – немчура? Мать-немка его не любит, сам он не любит эти красочно-буклетные, чистенько выметенные веничком цивилизации и просевшие от старости Альпы, он русский абсолютно. Во всех проявлениях он русский. И в худшем смысле тоже русский.

Радужные фонарики, оставшиеся от прошедшего Рождества, всё ещё висели на колючих и вьющихся зарослях, увивших пространство между декоративными колоннами – причудой его мамы-историка. Здесь не было снега, если он вообще тут бывает, только высоко в горах. Кусты ардизии красными ягодами и узкими листьями походили на рябину. Ксения бродила по очаровательному дворику, украшенному причудницей мамой Карин синтетическим камнем под флорентийскую мозаику. А тут они с Ритой коллеги по вкусу или безвкусию, это кому как. По совету этой Риты и Ника – мама Ксении заказала псевдо флорентийскую мозаику для украшения их «садово-парковых» ландшафтов, так сказать. В реальности маленького дворика у границы настоящего и умышленно неокультуренного леса.

Любимым историческим персонажем мамы Карин был Людвиг Второй Баварский. Этот несчастный красавец и безумец, наверное, один и был её истинным возлюбленным, с которым она разминулась во времени. Так она однажды сказала Ксении:

– Ты не находишь, что Рудольф очень похож внешне на Людвига Баварского? Только у Рудольфа светлые волосы.

– Да вы что? Спаси, Боже! Он же и мужчиной, кажется, не был, этот Людвиг.

– Это клевета врагов, которые его и погубили.

– С чего это вдруг сын потомка донских казаков будет похож на вашего Людвига – «Белого Лебедя»? Да к тому же, я читала, что он так и умер девственником. Он был невероятно романтичен даже для своего-то века, а уж ваш-то сын и слова такого не знает.

Мама смотрела с холодным высокомерием:

– Почти до восемнадцати лет мой Рудольф рос возвышенным и чистым мальчиком. Но, к сожалению, ты права, даже в том веке люди были уже не способны к пониманию людей, наделенных незримыми ангельскими крыльями. И Людвига, чистейшего и утонченного, творческого и прекрасного человека не спасло даже его королевское могущество от свиных рыл, обтянутых человечьей кожей. Мой сын был обречен стать как все. Он и стал. Ты им и обладаешь. Так и радуйся! – И, надменная, она удалилась восвояси.

Ксения распахнула свою зимнюю шубку, волнуясь и осознавая свою глупость, пригнавшую её ночью к постороннему двору. И тут вышла Карин. Ксения замерла от ожидаемой и всё равно неожиданной женщины, вышедшей из своего дома. Гордая коринфская колонна с затейливой прической на надменной голове, в пальто и с алым, как донская черешня, шарфиком на шее, она, не говоря ни слова, стала рассматривать платье Ксении, полупрозрачное, нежно-зелёное, с вышитой веточкой на груди. Но её интересовала не эта тряпка, которую открыла распахнутая белая шубка, а живот Ксении, мало пока заметный, но не для этих инквизиторских глаз, не женских, но и не мужских, а бесполых, ангельских, вероятно, в ее персональной интерпретации. Они пронзали каждую мыслишку Ксении, нанизывали как колечки лука на шампур каждую из них, и её грешные сейчас желания тоже улавливали, втягивали чуткими ноздрями в себя. Она всё понимала, читала в душе Ксении, упёршись в растерянное её лицо зелёными магическими глазищами, похожими на глаза Рудольфа. Только у того они были ярко-мужественные, а у неё лишены половой принадлежности. Эта деталь её облика не казалась Ксении приятной, не добавляла любви, которой и сразу-то не возникло, а уж потом… Лучше бы Рудольф был сиротой, каких повидала Ксения множество вокруг себя. Многие были, правда, сиротами условными – родители обретались в далёком космическом поиске.

– Иди уж! – сказала ожившая колонна на русском языке, – Договорились, чего и стоишь? Я улетаю. Как хотите, то и делайте! – Так она соорудила свою фразу или из-за плохого владения чужим ей языком, или же из-за презрения к ним обоим. И пошла на площадку к своему аэролёту, подметая плитку распахнутой полой белого и длинного пальто, именно колонна, прямая, громоздкая, с плохо выраженной уже талией – она заплывала от возраста. Не злая, не добрая. Каменная.

Уф! Это было везение, если мама свалила, то это надолго. На дни, на недели. Ксения облегченно вошла в дом. Но переступив через одно унижение, натолкнулась на другое. Ваза с черешней стояла и тут в доме матери. Он не поднялся с дивана Ксении навстречу и проигнорировал её появление.

– Мама сказала, что ты прилетал, – произнесла она заискивающе, – я спала…

– Слышал я, как ты спала. Ругалась, как космодесантник в казарме при побудке. Чего папа не пристроил тебя к военному ведомству? Тебе бы и пошло.

– А что, я должна была радоваться тому, что ты свалился вдруг как благо свыше, решив внести разнообразие в свой скудный семейный рацион? И это после всего. А я… – она села рядом без приглашения и принялась с жадностью за черешню.

– Чего и примчалась? Досыпала бы. – Он рассматривал её без всякой любви.

– Ребёнка жду. Твоего. И буду рожать, – выпалила она, – будешь многодетный отец.

– От меня? Ты уверена? Проверяла это?

Ксения задохнулась от обиды.

– От кого бы и ещё?

– Я за тобой не слежу. Ты мне никто. Может, и тот, малость присыпанный африканским шоколадом, стебель-кипарис Рамон. Или Каменобродский. Мало ли чьей наездницей ты была.

– Гад, – прошептала Ксения, – у нас с Рамоном не было секса.

– Да видел я, как ты с ним побрела в дружеской связке в лес.

– Мы гуляли по берегу озера. Мы просто утешали друг друга. Обнимались и плакали. Рамон же дитя по сравнению с тобой. Он не умеет так быстро переключаться. Да! – закричала она, – и всё бы было, захоти он. Но он не смог. Он любил эту трафаретную матрёшку!

– Ты ревновал? – спросила она, успокаиваясь. Из-за беременности настроение галопировало с непостижимой быстротой, то подбрасывая вверх, то сбрасывая вниз.

– Нужна ты мне.

– Чего и примчался? – Ксения скинула белую шубку. Платье мерцало веточкой на груди. На веточке снежная птица клевала ягодки, словно бы мерцающие от инея. Ткань не скрывала грудь. Он уставился в это место, глядя на сильно увеличенные молочные железы. Срок был уже порядочный. Прикоснулся к веточке, к ягодкам из настоящих жемчужин, к лепесткам, усыпанным искусственным инеем. Платье было новогоднее. И они вдвоём с мамой сидели под ёлкой, встречая Новый Год в личном женском одиночестве. И это был плохой знак. Плакать им теперь целый год в одиночестве…

Ксения положила его руку к себе на живот, и он не отвёл этой руки. Ребёнок шевельнулся, стукнулся в ней, заиграл, будто приветствуя недостойного отца.

– Он будет Космомысл. Это мальчик. Генетический анализ нужен? Могу и принести. Но не принесу. Тебе зачем? Всё равно это будет только мой сын.

– Почему Космомысл? – спросил он, гладя живот. Получалось, что и ребёнка, и её, Ксению. Их обоих.

– Он будет родоначальником новых людей. Будет жить на другой планете, будет лучше, чем мы, счастливее и добрее. Мои дети будут у тебя самые красивые. Талантливые. Только от любви рождаются талантливые люди. Любовь же дается Богом, люди часто отвергают её, и это и приводит к тому, что мир перенаселён никчемными людьми. Любовь ничего общего не имеет с человеческим своеволием.

– Может, у тебя не любовь, а как раз своеволие…

Ксения не слушала, она научилась закрывать уши, потому что ребёнку вредны его глупые и жестокие слова. Она принялась за ягоды. Он выхватывал их из её губ, едва она их касалась, и ел сам, плюясь косточками на мамин диван и пол.

– Ну, ты и поросёнок немецкий! А мама скажет, что ты русиш поросёнок, как пить дать.

– Потом робот настрою на уборку, – и он мягко, но властно положил её навзничь, расстегивая верхние пуговки-бусинки её платья

– Я хочу в большую мамину постель, – сказала Ксения, – играть в ягодки. Я соскучилась, – по-хозяйски она прошла в мамину спальню, на ходу раздеваясь и ничуть не стесняясь перед ним за изменившуюся фигуру…

Возврат из прошлого на грешную Землю

Даже спустя годы, она помнила все свои ощущения от той любви. Потому что в этом принимал участие не рождённый ребенок, которому так и не дали родиться… Беременность притупляла остроту любви, но наполняла глубинным и особым счастьем единения, её, будущей матери, с ним, будущим отцом. Но этого будущего не случилось. Всё стало и осталось ужасным и уже неисправимым прошлым…

После разговора с Лорой в кафе на крыше небоскрёба, Ксения опять болела своим страшным и неотменяемым прошлым, периодически заливающим её как застарелая болезнь. И даже не болезнь это была, а она сама исторгала из своих бездонных мученических недр безмерную эту муку, накрывающую её всю целиком. И от неё нельзя было сбежать, как и от себя. Нельзя было купировать, как купируют проявления болезни. Можно было стереть только с собою вместе.

– Я все равно тебя дождусь, – говорила она. – Не здесь, так в другой жизни.

В том, что жизнь даётся им как опытный шанс, Ксения не сомневалась, как и все неудачники, хватаясь за веру, что будет и другая жизнь, где ей всё позволят начать сначала, и где всё сбудется у неё с ним. И Лоре, поскольку для неё Рудольф также являлся неудачной пробой, ей тоже будет дан повторный шанс – всё начать с другим. Счастливо. И уже тогда навеки. А если нет, то какой и смысл в подобной жизни? Что же Бог дал марать чистый и единственный лист судьбы им, неумехам, без возможности всё потом исправить? После вкушения горчайших плодов своих ошибок, своих падений, своего бродяжничества совсем не туда и не с теми.

«О нет»! – возражала вдруг ставшая строгой мама, – «и не мечтай о повторном шансе. Исправлять будешь тут, на Земле, в процессе жизни, предопределённой тебе. И твоя жизнь изменится только тогда, когда ты изменишься сама. Будешь уклоняться и дальше в сторону от Благого Промысла, будешь и дальше плодить несчастья для себя и окружающих тоже».

«И как я Его пойму? Этот твой Промысел»?

«Промысел не мой. Он Божий. А чтобы Его понять – надо открыть себя навстречу Богу, вслушаться в то, о чём Он Сам говорит с тобой в особые минуты. Когда ты наедине со своими мыслями, когда ты засыпаешь, прислушайся, обрати внимание на образы, воспоминания, которые посещают тебя. На таинственный диалог, который ведёт твоё сознание с твоим же подсознанием».

«Это схоластика, мама! Я не понимаю, что это – Промысел! Это совесть? Но я ни в чём не виновата. Только в безумной любви…»

«Вот именно – в безумной. Где же твой ум, воля? Для чего они тебе даны, если ты ведёшь себя как животное во время гона».

Фрагмент из прошлого. Космомысл не родится уже никогда

… «Где твой ум, воля? Для чего они тебе даны, если ты ведёшь себя как животное во время гона».

Повторяя про себя слова матери, она с нею соглашалась. С тою же легкостью, как и по театральной сцене, её ноги скользили по кристаллическим полам длинных и витых коридоров в закрученном ракушкой небоскрёбе ГРОЗ – Галактической Разведки Объединенной Земли. Это было русское отделение, где царил её отец Артем Воронов, Ворон Воронович по домашнему прозвищу, данному мамой. Потому что он вечно отсутствовал дома. Сам небоскрёб, будто выброшенный из недр планеты гигантский древний аммонит, переливался среди парков и таких же замысловатых творений на территории древней Москвы.

Может быть, как и раньше её провожали с тайным и явным интересом любопытные курсанты и военные, что сновали там, но для Ксении их взгляды уже не служили той вдохновляющей её на парение и лёгкость силой, как было совсем недавно. Конечно, она не шаркала ногами, не гнулась, ещё чего! Но буднично и торопливо шла, чётко ощущая синюю твердь под изящными туфельками, ощущая неумолимую земную гравитацию, решившую, наконец, напомнить ей о себе. Ничем ты не лучше! Не уникальная, не воздушная, как все, хуже всех! Расплющу тебя за твое меня игнорирование!

Она вошла в кабинет отца. Он даже не повернулся к ней, якобы углублённый в свои затейливые бесчисленные мониторы, запрятанные в плоскость огромного рабочего стола. Лысина выражала безразличие к тому, что она вошла. А то, что он видел её на своей панели наблюдения, она и не сомневалась, если даже не обернулся к ней. На едва видимой прозрачной полке, крепившейся к стене, будто повисшая на уровне носа как в незримой гравитационной яме, висела каменная сфера, напоминавшая загадочную тёмную планету в перламутровой облачности, живую и недобрую.

– Не трогай! – сказал отец, не оборачиваясь, будто узрел её своим лысым затылком. – Эта сфера из лабрадора. Для Риты. Её коллекции.

– Ага! Ещё один коллекционер объявился, вернее «коллекционэрша», которая упорно забывает названия минералов и камней, а якобы их ценит и любит.

– Почему встала? – сурово спросил отец, – надо лежать! Нельзя бродить, дура! – и обернулся, глядя с ненавистью. У Ксении на белом батистовом платьице проступили через ткань влажные разводы молозива. Оно продолжало течь из её груди.

– Да так. Потрахаться захотелось, вот и решила прошвырнуться по вашему мальчишнику. Может, кого и зацеплю. Мне же это легко, – ответила она тоже с ненавистью. Заблокированное от боли, но ощутимо разъятое ещё чрево, плюхалось где-то в ней поруганной, её оскорбляющей массой, и продолжало кровоточить.

– Безмозглый кусок астероида! Пень без сучьев! Безрукий! – заорал отец относительно того эскулапа с маленькой буквы и в кавычках во всех смыслах, который и совершил над нею всё это изуверство. Но отец намекал не на чудовищное деяние, которое и было совершено по его приказу, а на побочное следствие этого как истечение молозива. И он сразу это заметил.

– Ещё бы и не забыл! Трясся весь как с перепоя. А может и с перепоя? Нормальный этого же не сделает? Ты где его откопал? В каких недрах вселенских и безжизненных астероидов? Чем это он тебе и обязан, что на такое пошёл? А если я сейчас прямиком в Центр материнства, так мол и так, ребенка во мне нелюдь убил по приказу своего шефа. И где он будет этот виртуоз подвальных абортов? Ты-то вывернешься. А его замуруют в недра какой-нибудь ценной своими ресурсами необитаемой планеты, вроде того Трола, куда ты Рудольфа планируешь закопать. Да кому этот эскулап будет там потребен? Там же нет женщин. Кому аборты делать? А они там трахаются? Или у них только куклы? – Лысина, презирая её, не меняла своей гордой статичности.

– Ты же не встала на учёт в Центре матери и ребёнка. Ты же скрывала до последнего свою беременность. Как ты объяснишь им это? А я скажу, что всё ты совершила сама, специально и скрыла беременность, чтобы её прервать! Потому что отцом является женатый мужчина. А ты – б…ь! Этого же врача с минуты на минуту на Земле не будет. Он отбывает туда, откуда и прибыл. В дальнюю космоколонию. Да, он мне жизнью обязан. Мне много кто обязан, потому я и повелитель здесь! А тебя за то, что ты скрыла и прервала беременность, лишат навсегда возможности иметь в будущем детей, как недостойную этого! Будешь стерильная. Иди, беги, сообщай. Я же ещё и обвинителем твоим буду, кошка – бродяга!

Ксения взяла сферу. Тяжёлая. И, подойдя, неожиданно стукнула ею лысину отца. В следующий миг сфера, соскользнув по гладкой ненавистной голове и выскользнув из её рук, гулко отдавшись ударом об пол, покатилась по отражающей её синеве. Отец инстинктивно схватился за лысину. Ксения села на пол. Это был не страх, не сожаление, а слабость. Но тому с его столь же каменной башкой это было так, словно она стукнула его резиновым мячом. Он резко развернулся к ней. Глаза наполнились ужасом и безумием. И за себя, и за неё тоже. Он встал и стоял безмолвно.

В ту же секунду вошёл бесстрастный на вид, младший офицер с пышной шевелюрой, похожей на шоколадный каракуль. Он уставился нечитаемыми и напряжённо-застывшими глазами в глаза своему шефу, ожидая распоряжений. Это был дежурный, он всё видел по своему монитору слежения.

– Выйди, Ратмир. И сотри ту запись, – спокойно приказал ему шеф. – Немедленно! Ничего не произошло. Ты же видишь! – Ратмир с глазами-черешнями на точёном картинном лице, высокий и стройный любимчик отца, на которого он возлагал большие надежды в будущем, продолжал стоять, уже со страхом глядя на Ксению.

– Да иди же! – рыкнул шеф, и тот исчез. Отец поднял Ксению и, взяв на руки с лёгкостью, положил на диван, притулившийся в нише его кабинета. Потом где-то шарил что-то в своих бесчисленных стенных нишах, открывая их в монолите стен. Подошёл и пихнул ей в рот две прозрачные капсулы. От стресса или ещё почему из неё, когда она сидела на полу, опять полилась кровь. Он заботливо затер эту кровь с пола впитывающими салфетками, сбросив их в контейнер – поглотитель мусора, тоже спрятанный в стене у пола. Затем положил рядом серебристый и небольшой комбинезон. Эти профессиональные комбинезоны для космического персонала не имели размера и принимали форму того, кто их надевал на себя в первый раз. С тою же неспешностью и невозмутимой умелостью он стал стаскивать её батистовое платье, испачканное сзади преступной кровью, а спереди на груди ненужным молоком, вернее полупрозрачной желтоватой жидкостью, которой предстояло стать материнским живительным молоком.

Ксения валялась голая и не шевелилась, не понимая, где она и даже кто она.

– Убить меня хотела, дочка? – спросил отец, плача глазами, но сохраняя спокойной мимику своего лица.

– Да, – ответила дочка безразлично. – Но твою лысину так просто не пробьёшь.

– Он за всё ответит, за всё заплатит! – сказал отец, трогая вздувшуюся лиловую шишку на голове. И полез опять в ту же нишу, откуда брал капсулы, за нужной примочкой. Прилепив себе бесцветный пластырь, на глазах всасывающий в себя шишку, он сел в её ногах, прикрыв её наготу комбинезоном сверху. Платье он уже выкинул в тот же контейнер, который успел въехать в монолит стены и замаскироваться в ней.

– Он? За что это он заплатит? За то, что делает детей той, кого хочет? Это же было дитя любви. А ты думал что? Женился на дуре безголовой и забыл меня? Да как же! Так и таскался со своим неуёмным и вечно поднятым мне навстречу фаллосом. – Ксения умышленно похабничала в лицо отцу, – трахал по два, а то и три раза при каждой встрече. Вот тебе и семьянин! А я и не против была. Сама его всюду искала и находила. И буду искать. И буду находить. И буду трахаться с ним. И это будет всегда!

– Не будет, – спокойно ответил отец. – Допекли вы меня оба.

– Тебе-то что? Жалко меня было? – и она положила свою, словно ватную, вялую руку на то, что было скрыто за комбинезоном, что было разорено и опустошенно. Где ещё утром в закрытой и надёжной вселенной жил, как рыбка в воде, эмбрион Космомысла… Возможно, от воздействия препаратов в Ксении, как бесцветная туманность, заполонив в ней всё до клеточных мембран включительно, плавало равнодушие ко всему. И голос свой она слышала со стороны, размышляя о том, кто это и говорит? Сознание работало на автопилоте, а та сущность, что в нём жила, собственно Ксения, взирала на всё со стороны, безразлично где-то над всем этим и болтаясь. И уже не желая тонуть опять в страдании, предоставив всемогущим лекарственным агентам самим разнести это страдание на несуществующие кванты, или что там ещё мельче.

– А если бы тебе кто-то высший над тобою запретил твою Ритку? Или бы взял и залил чем-нибудь, вовсе уж непробиваемым клеем каким-нибудь, то место в ней, до которого ты большой охотник? И что? Другую бы нашёл, и все дела. Так и я. Отдерёшь его с моим мясом от меня, я же другого найду.

– Пусть будет другой, но не он. Пусть хуже, но не он.

– За что ты его ненавидишь?

– За тебя. За то, что развратил, растлил ещё несовершеннолетнюю. За его морду, для меня невыносимую! Тебе нельзя рожать от него детей! Они не будут нормальными.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты любил в юности его мать? Но он же сын совсем другого человека. Он родился через несколько лет после того, как вы расстались с Карин, и она вышла замуж за Паникина. Или ты, как сторонник волновой генетики, веришь в то, что он является носителем твоих черт, поскольку ты был первым возлюбленным его матери? Оставил в ней, так сказать, свою информационную печать навечно? «Положу тебя как печать на сердце своё, как перстень на руку свою. Ибо крепка как смерть любовь, стрелы её – стрелы огненные…». Я правильно цитирую? Это песнь Соломона? Только ты не Соломон. А Карин не Суламифь. «Дщери Иерусалимские – черна я, но красива»! А Карин не черна, – чистая гиперборейская богиня, как она себя мнит. Вся изо льда и солнечного света! Нет. Это Лорка так себя мнила. Вот я и потешалась-то над ней! Выходит, мы с Рудольфом, если по твоей теории, информационные брат и сестра? – Словесный поток нёс Ксению неудержимо, имея вполне себе осязаемую фактуру, как ей казалось. И она щупала руками диван, как будто буквы рассыпались ледяными кристаллами, отскакивали от упругой обивки и жгли её кожу, иногда впиваясь в неё. Она не понимала, что это воздействие сильного препарата, поскольку не утратила связности речи.

– Может, это ревность? Ведь твоя Рита позволяла себе… Было время. За это?

Он не ответил ей.

– Мальчишка для тебя, а твоя баба ему давала. Даже требовала от него как дань, чтобы он её изредка и встряхивал от, хотя и тайной, душевной лишь, но старческой пыли. Она же омоложенная старуха. Ты ведь это знаешь? Не знаешь только, сколько ей лет. И никто не знает. А Рудольф носился от неё, как от чумы средневековой, да она его хватала как смерть своими тайно костистыми ручищами. Она же суккуб. Оборотень. На вид девушка, а по сути, карга, подобная смерти с косой. И Рудольф её боялся, бежал от её духовного тлена в ней. Но она его долго не отпускала. Трясла его, садилась верхом сама, как ведьма на помело. Тварь! И ты такое же её слепое орудие, которое она оседлала. А мама? Она же ангел. Всем верит. И ей и тебе. Я не скажу, не бойся. Я жалею её безмерно. И об этом не скажу. Она и не знала о моей беременности. Я последнее время носила широкие платья, а ей говорила, что мода сейчас такая. Она всему верит. – Ксения успокаивалась под сильным воздействием лекарства. Губы будто стягивал мороз, и они еле двигались. Речь была невнятной, и говорить уже не хотелось, только спать. Она натянула комбинезон, не стесняясь отца. Он смотрел с потрясёнными жалостью глазами, но что ей эта жалость крокодила к птице, у которой он отъел крылья. Всё, всё это было ей неродное, чужое, постороннее. Она его убила. Только что. Сферой – спектролитом, закатившейся куда-то под его рабочий безразмерный стол.

– А если бы убила, чтобы мне тогда было? – спросила она тихо и равнодушно. Он уже сидел за своей вечной работой.

– Думаешь, меня так легко убить? Ишь, какая! Подошла, стукнула. И всё? Своими кукольными ручонками. Ты бы лучше этой сферой ему мозги вправила. Какого чёрта женился не на тебе? И ей, той дурёхе, он за что такой? А она на сносях совсем. Думай, кукольная голова! Зачем он тебе? Помирись с Робином. Он прожил большую жизнь, он поймёт. Жалостливый к тому же к вам, бабам. И тебя успел полюбить.

– За что это? Полюбить? За мою ледяную неотзывчивость? За мой хронический отлёт от семейных норм? Я же с любовником валялась в семейном алькове, так сказать, выражаясь историческим сленгом. И ему-то, Рудольфу, представь, что за шик! Отметить своей меткой самца ложе соперника. – Ксения опять умышленно перешла на оскорбительную терминологию.

– Он и Риту твою долбил лишь затем, что она девка его шефа, хотя она и замаскированная старуха. А шеф, суровый как вершина Калиманджаро, видная издалека. Один ты такой вершинный на всю вашу тутошнюю ГРОЗную саванну. А так? Не любил он её никогда. Но как представит, что это ты её используешь, и ему сразу хочется туда же влезть, куда и ты. Вот ведь какие вы сволочи! Кого пометили, к тому вас и тянет. А стоит девушка, чистая и отвращающаяся от всякой мерзости, так и не взгляните. Надо, чтобы лидер указал, а если до вас никто не оценил, то вроде и ценника на ней нет. Да. Вы такие, космочлены своего мирового Галактического Совета. Все к одной чёрной дыре устремлены. Законы физики у вас такие. Может, и ещё кто-то есть? Кто-то над вами высший? Говорят, есть такой. Так она и ходит сверху вниз, и снизу вверх, совершает свои благородные фрикции, снисхождение – восхождение. Всем братьям по большой конфете…– Отец подошёл и закрыл её рот ладонью.

– Если бы ты убила, хотя это и смешно, и невозможно тебе, да и никому, ты была бы замурована в недрах планеты, сверху мёртвой, и стала бы там ублажать тех, кто там замурован за свои уже преступления. Но для такой как ты, это было бы высшей из мук. Ты же не Рита. Ты умеешь только по любви. А представь, там отребье, какого ты никогда не видела на Земле, потому что Землю от них давно очистили. Там извращенцы, полупомешанные и поломанные генетически. Ты бы и не вернулась оттуда.

– И где же наш высочайший гуманизм?

– Веками пытались исправлять людей, пока не пришло понимание, что гнилые плоды не спасёшь проповедями. Закрытое сообщество Земли стало Раем только тогда, когда был освоен Космос, и появилась возможность не просто населять инопланетные колонии, но создавать новые миры в их градации, вплоть до планет – мусорных контейнеров. Трол – планета сложная, но интересная для изучения и туда, если и попадают штрафники, то только для рутинной работы, без которой не обойтись нигде. И это милость ему откуда-то свыше, не я того хотел! Что он туда направляется, да ещё со сказочной выслугой лет. А ты его забудь. Он и сам туда рвется. И не только от жены, но и от тебя тоже.

– Я с ним полечу. Я найду этого, кто выше тебя, и он разрешит.

– Ага! Полетишь! Собирайся. Нужна ты ему. Он из мести ко мне тебя долбит, твоё же это определение. Он и не любил- то тебя никогда. У него и нет такого понятия в обиходе. Он честолюбец, а ты была ему недоступна в отличие от тех давалок, что вокруг сновали, вот и вся любовь. А понял, что ему ничего от меня не светит, и остыл сразу. Самоутвердился и в сторону. Очнись, Ксюша! Он урод, как и его мать.

– А ты-то кто? Вы все тут кто? Космочлены своего великого братства и сестринства. У вас и женщины все общественные. Переходящие. Мускулистые андроиды мужского и женского облика. Идеальные члены идеального сообщества. Функции низа никак не связаны с головой. Голова в звёздах, а низ сам по себе. Иногда с кем-то и замкнется, живое своего пока требует. Чья половина и не важно. Голова это не фиксирует. Она же в вечном поиске другого рода. В Космическом, во Вселенском и неохватном.

– Ты стала на удивление болтлива. Откуда в тебе это?

– От мамы. Не понимаешь, что ли? Она говорит даже тогда, когда рядом никого нет. С птичками в лесу, с кошками и собаками, с цветами и даже с фигурками своими. Ты же с ней не разговариваешь никогда. Как ты её хоть соблазнил-то? Молча, что ли?

– Я не соблазнял. Я любил.

– Вот именно, что «ил», а не «ишь». А, небось, клялся в вечной любви? У неё и есть такая к тебе, вечная. И жизни уже для её любви не хватит. Жизнь ей короткая определена, ошибочка земной науки, малая статистическая погрешность в великом эксперименте по созданию супер- жителей земного Рая. Как же здорово придумали построить райскую гармонию! Весь неликвид наружу, на другие планеты. Засеять просторы Вселенной сорняками и прочим репейником, Земле райский подстриженный газон, а Космосу мусорные кучи цивилизации Рая. Хорошо-то как! Удобно! Космос всё поглотит, а Земля-то она маленькая. Рай и не может быть большим. Он же всегда для избранных. А я отговорю Рудольфа от его Миссии, я ему всё объясню. Пусть в эту преисподнюю лезут те, кто это и придумал. Мы же будем жить вместе, и родим себе Космомысла всё равно. И он заселит Вселенную не сорняками, а новыми и прекрасными людьми, своими потомками. Не такими как ты… – Ксения засыпала.

Вошёл тот, кто был похож ввиду своей бесстрастности и безупречной выправки скорее на андроида, чем на человека. Внешность его невозможно было отнести ни к монголоиду, ни к европеоиду.

– Ты евролоид или монгопеоид? – спросила она вслух и даже сумела издать шизофренический смешок. Отец открыл панель стены в кабинете, где была его зона отдыха, и стоял большой диван. Пока монголоид с европейским лицом, или же наоборот, европеоид с восточными глазами держал Ксению на руках, она смеялась ему в лицо.

– Ты живёшь, курчавый гибрид, а мой звёздный Космомысл не родится уже никогда. Такие вот, как ты, запрограммированные на безусловное послушание, и займут всю нашу Землю. А ну, прочь от меня! Не хватай меня своими граблями!

Тот глядел на неё с искренним сочувствием в покорных миндалевидных глазах, при внешнем безразличии, будто держал манекен. Он отчего-то был похож на таксу, нос длинный, глаза длинные, рот длинный, лицо узкое. Вроде и неправильный весь, а всё равно красивый. Ксения даже вспомнила, как одна тоже восточная девочка из их группы была влюблена в Ратмира, когда он на пару с Рудольфом вёл у них тренинг по космическим модулям. Ксению так и подмывало у него спросить, ответил ли он той девочке взаимностью или нет? – Тебе от Вики привет, – ту девочку звали Викой. – Давайте, формуйте свою глиняную армию, раз уж Космомыслу так и не суждено воссиять с лика Земли навстречу будущему…

Но Ратмир не расслышал её, поскольку бормотание Ксении не было для него внятно. Разжать губы полностью у Ксении не очень получалось. Артем Воронов вытащил подушки из внутренностей ложа, и парень бережно положил девушку на диван.

– Жесткошёрстная такса – милашка, – сказала она ему с усилием, – зря я тебя не выбрала. У меня тоже была такса – милашка кофейной масти. Ляпа… Мама всегда меня ругала, что собак целовать нельзя, они же не человеки – образ Божий, а я её всегда целовала. И вот этого волка, что твой шеф, я целовала… Давай, что ли, поцелуемся с тобой…

Скулы молодого дежурного офицера покрыл по-девически нежный румянец. Ратмир был очевидным девственником. После всего отец увлёк его за собой. Они ушли, и панель закрылась. Стало тихо и сумрачно. И странно хорошо тоже. Лекарство действовало. Ксения разжала безвольную руку, из которой выпал шарик на тонком шнурке. Он был из лунного камня – белого с яркой синей иризацией. Было ещё и ожерелье, но его Ксения забыла у Рудольфа в доме мамы Карин, а Рудольф так и не вернул. Шарик из лунного камня закатился в щель между спинкой и сидением дивана.

Прошлое не имеет плоти, а облегчения нет

Шарик из лунного камня закатился в щель между спинкой и сидением дивана, и Ксения пыталась его извлечь оттуда, опять, в который уже раз сожалея об утраченном ожерелье из такого же природного и прекрасно обработанного камня. Она проснулась в другом месте и в другом времени. Она была в Прибалтике. Рядом посапывал трогательно по-детски и тихо Ксен Зотов, осчастливленный её «жалением». Наконец шарик извлёкся из своей щели, и Ксения надела его на свою шею. Отец где-то обнаружил его, зная, что он утерян ею. Запомнил, видимо, когда она не расставалась с ним, нося его на чёрном шнурке, и без слов сунул, как-то непривычно виновато даже, в её руки. Давно уже был в неведомом мире Рудольф. Не было вообще в физической Вселенной мамы, где-то каторжно и всепоглощающе работал отец, время от времени отвлекаясь на любовь с уже привычной и повседневной женой Ритой. И не было у Ксении её сына Космомысла. Не было у неё любви – страсти, а была любовь – жалость, любовь – снисхождение, любовь – бегство и защита от одиночества.

Отец жил в доме у Риты, а Ксения одна в их старом и уже запущенном доме, куда и планировала привезти к себе Ксена, это было лучше, чем жить в многоуровневом пчельнике – улье или муравейнике, это кому как больше нравится.

Она вышла на смотровую лоджию, потягиваясь после сна и поёживаясь от северной осенней прохлады пасмурного утра. По пляжу бродил одинокий вчерашний красавец Лорки. Явно грустил, увязая стройными ногами в песке, ища вчерашние следы Лоры и глядя в пасмурное же море. Лорка уже умотала в свой марсианский купольный город к подобию Рудольфа, ничуть непохожего на Рудольфа. Не было на него похожих. Нигде. Она врала Ксении, что он после Рудольфа был первым, но Ксения знала о ней гораздо больше, чем Лора думала. Что он очередной в длинной череде непохожих подобий, и вряд ли будет последним. Она совсем не была столь по-старинному романтична, как рисовалась перед Ксенией и как уверяла её в этом, не зная о том, что имела вокруг себя знакомых, которые общались и с Ксенией. Тот же Ксен, её коллега, проработавший в марсианских городах не один год. Только она, Ксения, была исключением из мира современных людей.

Она разулась и тоже вышла побродить по прохладному песку пляжа. Настигла красавчика у кромки воды. Он пробовал воду ступнёй, явно не имея намерения туда соваться, как это делала закалённая годами тренировок Лора, не потому, конечно, что не смог бы искупаться, а просто не хотел.

– Антуан? – произнесла Ксения. Он удивлённо на неё посмотрел золотистыми янтарными глазами без всякого особого интереса.

– Откуда знаете? – спросил он из вежливости, совершенно не интересуясь её осведомленностью.

– Я гуляю иногда возле Ботанических Садов в Подмосковье, где работает ваша мама, – сказала Ксения. – И слышала не раз, как она к вам обращалась. Вы пили сок в уличном кафетерии на холме у озера. Я тоже люблю там пить сок. Вот и весь секрет. А вы что подумали?

Он пожал плечами, роскошными, уже развитыми, атлетическими. Нагнувшись, он поймал из-под волны маленький кусочек янтаря и протянул Ксении.

– Хотите? – Она взяла янтарь из его ладони. Окаменелый осколочек земной памяти, в нём застыл крошечный пузырёк того архаичного воздуха, которым кто-то неведомый дышал тогда. Но скорее всего, какая-то растеряшка рассыпала свои бусы, поскольку был янтарь обработан по современным технологиям.

– Вы любите янтарь? У вас волосы янтарные, – но он отметил это равнодушно и просто из желания сказать ей приятное. Говорить было и не о чем. Ксения не любила общаться с равнодушными к ней представителями мужского рода и, оскорбившись на то, что он счёл Лору более привлекательной, она бесцеремонно повернулась к нему спиной, бросив кусочек пустякового янтаря в песок. После чего ушла, начисто забыв о нём.

«В сущности, то, чем я занимаюсь, и занималась, это пилю опилки». Где-то она прочитала в старинной книге, что сожалеть о прошлом, это пилить опилки. Она же их не только пилила, но и ела, запивая, было дело, и слезами. Но то, что для иных разумных людей было её помешательством, если бы она этих разумников посвятила в суть своих переживаний, то, что было ненормальностью её психики для отца, для самой Ксении было даром Свыше. Даром, не подлежащим отторжению, даром вневременным. Та же Лора, говоря ей о своей любви и изображая из себя графиню Косель в её безысходной башне, спокойно жила себе поживала, как и все, искала, теряла, пока не нашёлся тот, кто и прилёг под её бочок, решив задержаться. Мало ли, бывает такая минута у каждого человека. И при чём здесь любовь?

Много лет проплывала она одинокой и печально-застывшей тенью в яростно-потной сутолоке жизни окружающих людей, неся в себе неизменной свою любовь к нему, по житейским волнам, не меняясь ничуть и не желая меняться. Да это и не было в её власти изменить. Была иногда иллюзия освобождения и власть самообмана, всегда маскарадная, такая же истерически и напоказ весёлая и игровая. Мало того, поедание этих опилок вошло в её привычный рацион, стало её параллельным основной жизни занятием. Она тоже, как и он, жила в своей Паралее. Она укладывала его с собою спать на ночь, и он об этом не знал. Любила его в этой Паралее, разговаривала с ним, путешествовала во времени, оставшемся в ней, раскрывающем ей свою анфиладу, где она бродила, иногда радуясь вдруг найденному пустячку в пыльном и забытом уголке, тщательно протирая и ставя в свою экспозицию. Она не имела понятия, каким он стал, возможно, настоящий был ей и ни к чему. Она уловила в себя того, прошлого, и не отпускала от себя, идя с ним вместе по своей жизни в то время, как его никто с ней и кроме неё не видел рядом. Поэтому ей и не нужен был никто внешний, она была двойным существом, сама в себе.

Хотя и происходили моменты озарения. Что она всё же живёт и стареет одна. Это было как приступ острого страдания застарелой хронической болезни. Поэтому Ксен, занимая эту внешнюю пустоту, не мог никак войти туда, где место было занято. Ей же он был нужен как болеутоляющее. Для тех накатывающих всегда неожиданно приступов, когда рука её судорожно шаря в одиночестве, хваталась за него, чтобы не свалиться в пустоту настоящего. Понимал ли это сам Ксен Зотов? Может да, может нет. Может быть, и да, и нет одновременно, как-то по своему интерпретируя её непохожесть на большинство. Он и сам никого не пускал к себе на постой, тоже имея в себе свою анфиладу, где любил бродить без посторонних. Они были близки без подлинной глубинной близости и общались часто без слов, пребывая каждый в своём персональном молчании. Ей было важно его присутствие рядом, а что было важно ему? И в то время, как она сидела в своей анфиладе на коленях своего «звёздного воина» и выхватывала спелые черешни из его губ, чтобы съесть их самой, Ксен обитал в своей, обнимая за бесподобную талию свою балерину с её упруго вытянутой в сторону безупречно-скульптурной ножкой, осязал её шуршащую взбитую пачку, атласный розовый корсет, и с дрожью колол пальцы об искусственные камни её диадемы, пытаясь дотронуться до её медовых волос. Но если призрак Ксении, всё же, имел живую плоть самой Ксении, то призрак «звёздного воина» такой плоти, живой и дышащей, не имел. Вернее, имел где-то, но осязал его кто-то другой, не она.

Иногда ей казалось, что к ней приходит из глубин Космоса его отклик, его тоска. Но, может быть, то была часть её выдумки, составляющая её декорации, рядом с которой она жила, прячась от людей за своей улыбчивой и застывшей маской и уже забыв сама, какое оно её подлинное лицо? Каким было? Каким могло бы быть? Маска не снималась. Приросла. И как все маски прятала её истинное существование, отражая в себе лишь скользящее мимо настоящее, по которому сама Ксения скользила, как по пустынному коридору, промежутку от чего-то к чему-то.

Сегодня это путешествие по её анфиладе было двояким, сладостным в одной половине и ужасным в другой, противолежащей. Но она была двойственная, как и сама жизнь, как сам человек и та Вселенная, куда он был втиснут.

– Маслобойня, – говорил Ксен, – кто-то сбивает из наших жизней масло, чтобы вкушать его на божественном завтраке.

Но Ксении вовсе не хотелось быть чьим-то завтраком, и она упорно смешивала сливки и пахту, пытаясь вернуть их к состоянию нежной молочной белизны, тонкой первозданной вкусности, отвечая Ксену, что масло придумал человек, а сама природа его не создает, значит, оно ей без надобности.

«Бог воскресит нас не как брусок какого-то концентрированного в своей жирности масла, а как святое белое и нежное, но уже никогда не скисающее вечное молоко жизни, и по этому Млечному Пути воскресшие души пойдут в свой Рай, в его радужные и бесконечные Созвездия». Так она думала.

Антон Соболев и его первая земная влюблённость

Бесконечные созвездия в те годы казались ему недосягаемыми. Не вообще, а персонально для него. Ему было семнадцать лет, и он учился на первом курсе в Академии Космического Поиска. У них был семинар в Прибалтике по инопланетной флоре. Его вдруг окликнула девушка. Она стояла на песчаном откосе у сосен. На ней было платье, расшитое бабочками.

– Эй, подай руку! Я спрыгну. – Было невысоко, но она боялась зацепиться за корни, обнажившиеся в песчаной почве. Под пасмурным небом пляж казался серебряным. Было прохладно, близилась осень, и никто уже не купался. Лишь редкие отдыхающие, любители северного солнца, которого в этот день и не было, иногда ещё сидели тут в шезлонгах.

Невдалеке за соснами возвышался кристалл-многогранник, умышленно неправильной формы, как окаменевший наплыв несоразмерно огромного янтаря, только янтаря лишь по видимости. Здание поражало своей нелепостью, но иным нравилось именно нарушением канонов геометрии. В нём и разместились прибывшие на короткое время студенты. Он вспомнил, что видел её в кафетерии на крыше, где обитатели гостиницы пили кофе и соки, и она впорхнула туда, подобная диковинной бабочке. Он запомнил её загорелые стройные ноги.

– Купаешься? – спросила она.

– Нет. Холодно.

– А я купаюсь. Я не боюсь холода. Я гиперборейская принцесса. – Девушка засмеялась своей шутке, сбросив платье, и бабочки как живые, волнуясь крыльями, упали на песок. – Холодное купание закаляет. Продлевает юность. Сколько мне думаешь? – Она стояла в купальнике под цвет северного моря, зеленовато-серебряном, и казалась отлитой из стекла, когда брела по мелководью, чтобы сделать заплыв.

Искупавшись, она села и стала растирать ноги грубым полотенцем. Он не мог оторвать глаз от её движений, хотя и не был нахалом. Она, следя искоса, сказала:

– Знаешь, мне сколько? Больше тридцати.

Антон присвистнул, – Я думал восемнадцать, – сказал он искренне, – думал ты первокурсница, как все. Ну, или чуть постарше…

– Я тут на пару дней. С коллегой прилетела. Он остаётся, а я нет. Опять волосы растут на ногах. Эпиляцию делать надо. Я по старинке предпочитаю в организм не вмешиваться. Пусть растут. Когда надоедает, делаю эпиляцию. Считается, что подобная кожа обладает повышенной чувствительностью, в том самом смысле… – но объяснять она не стала.

Антону казалось красивым, что её ноги подобно персику были покрыты пушистыми волосками:

– Мне нравится. Оставь.

– Ты второй человек, кому это нравится.

– Кто первый?

– Муж. Но бывший. Хотя у меня есть и настоящий.

– Потрогать можно? – спросил он.

– Валяй, – разрешила она добродушно.

Он провёл по её ноге, стряхивая песок с длинной лодыжки, – Красивая вы.

– Ты тоже ничего. С девчонками дружишь?

– Нет, – признался Антон.

– Сразу видно, что ты маменькин сынок, – сказала она, но ласково и не обидно.

– Я хочу дружить, если только возникнет что-то подлинное, настоя… – и смущенно застрял на середине слова, удивляясь своему доверию к незнакомке, – …ящее.

– Ящее? Вещее, может быть? Молодец, – похвалила она, – я тоже могла только по любви, не как все, ну большинство.

Тело было юное, точёное, Антон не верил ей. Разыгрывает?

– Приходи вечером на крышу. Будем с тобой дружить, пока я здесь. Хочешь?

Ещё бы он и не хотел!

– Ты милый очень.

Вечером она пришла в кафе в том же платье, расшитом нимфалидами. И так шло ей её платье, и так странно было думать, что ей за тридцать. Знакомые смотрели с удивлением, тихоня поймал неизвестную тут никому бабочку. Волосы были заплетены в какую-то архаичную причёску, похожую на ту, с какой изображают кельтских фей в экранизациях легенд. Они были лёгкие и светлые, как песок на пляже, без малейшего оттенка желтизны.

– У тебя есть дети? – спросил он.

– Сын. Принц Артур, – ответила она, смеясь. – Почти взрослый.

– Принц? – не понял Антон.

– Ну, я же принцесса, – опять шутила она, – забыл? – а про мужа ничего не сказала, но всё рассказала потом.

Он был лучший на планете Земля. Для неё, понятно, а не вообще. Она была с ним счастлива.

– А он? – спросил Антон.

– Вот бы и узнать? – ответила она. – Как думаешь, будь он со мной счастлив, он бы улетел?

Антон не знал ответа на её вопрос. Ведь и сама она не знала ответа. Он скиталец по жизни. Для неё он потерян. Навсегда. Она не могла любить других много лет.

– Он был каким?

– Скажу тебе, что красивый, умный, да только красивых много, а умников и того больше…

Её рассказ не был монотонно непрерывным, хотя проговорили долго. Но примерно он был таков.

– Вдруг появился у нас на курсе новый человек. Инструктор по освоению космических спасательных модулей для экстренных случаев, а наш поток в полном составе собирались на практику в город на спутнике послать. Волнений было, страхов, не передать. Прибыла к нам группа парней из тех самых космических структур. Все парни сильные, издали приметные и, вроде как, все на одно лицо и фигуру, на один фасон и характер, как близнецы однояйцевые, что навевало даже скуку. Ходят одинаково, говорят стандартными заученными фразами, и даже улыбаются во весь рот тоже трафаретно! Нам скучно, а им и того скучнее от навязанной обязанности детишек, кем они нас воспринимали, обучать, да ещё таким техно премудростям. Вот и обучали, как обезьянок в древнем цирке, где условным пинком, где сахаром.

И только один был не как все. И к самому процессу обучения иначе относился. Серьёзно и с желанием научить постижению души механизма, так сказать. Он технику буквально одухотворял и хотел того, чтобы мы полюбили то, что сам он любил. И взгляд у него особенный, не как у других, был. Будто он, хотя и вершинный обитатель по отношению к нам, а глядит так мягко и снисходительно, будто пришёл он всех недоразвитых развить до нужного уровня счастья, если не разозлишь, конечно. Тут он громы и молнии метал как настоящий олимпийский божок. Я больше всех под такую вот его раздачу попадала. Мы взаимно друг друга изматывали. Я его своей тупостью, а он меня своей непомерной требовательностью. Но за пределами учебного полигона он был совсем другим уже.

Я придумала ему кличку Мерлин. Волшебник Мерлин. Он обожал легенды, увлекался древней магией и историей. Очень любил всех подчинять. Когда-то учился на геолога, а стал космодесантником. Когда я увидела его в первый раз, я не поверила, что такие бывают. Вокруг были мало на него похожие ребята, да совсем непохожие, я провалилась в другую реальность. Это как увидеть эвкалипт вместо сосны в подмосковном заснеженном лесу, когда ты мчишься на лыжах. Я утратила сон, думала только о нём. Но стала это скрывать.

Однажды он привёз нашу небольшую группу, ту, что и дали ему в обучение, в одно любопытное место. Там было настолько бесподобно красиво, что дух захватило. Представь себе, огромное плато расстилается внизу, сверху бездонное небо с перистыми облаками в виде гигантских хвостов космических розовых птиц, поскольку сами облака расположены где-то в районе стратосферы, можно сказать в около космическом уже пространстве. Мы на довольно просторной площадке, идеально обработанной. Вокруг роскошные скульптурные композиции, – парни, девушки идеального образа, занятые своими безмолвными разговорами или отдыхом после спортивных упражнений, все с невозможно возвышенными лицами. Цветовое сочетание камня и композита невероятно продуманное, так что лица и фигуры кажутся натуральными. «Вот, смотрите», – говорит он. – «Это памятка в камне вам, не желающим ценить то выстраданное прошлыми поколениями будущее, которое есть ваше настоящее».

Я ему отвечаю, – Пока что у нас нет настолько совершенных богов вокруг. Мы тут реально на Олимпе среди олимпийских богов. В Гиперборее, откуда и был родом Аполлон.

– Пять балов тебе за знание исторического хлама, придуманного кем угодно, но уж точно не древними мужланами греками с нечёсаными бородами и не умеющими шить нормальную одежду». Так он ответил. А потом продолжил о том, что только те редкие энтузиасты, всегда опережающие свою эпоху, и создали то, что принято именовать общим словом «космические структуры». Но именно эти «космические структуры» по сей день и поддерживают социумы Земли в приемлемом человеческом образе или близко к тому. Поскольку в людях в целом очень сильно работают именно животные программы до сих пор и, если их не держать под жёстким контролем, всё легко скатится в прежнее варварство. Что и случалось, похоже, не раз в истории Земли. И теперь от такого провала никто не застрахован. Поскольку этот условный провал в дикость и деградацию существует не где-то в определённом месте, а в душе примерно каждого третьего из живущих в настоящее время. Я спрашиваю, поскольку все прочие молчат, а ты сам, конечно, не входишь в статистику тех, кто и таскает в себе этот самый изъян, то есть условный провал?

– Никто об этом не знает достоверно», – ответил он, – потому и уповать на собственное достигнутое совершенство без возможности попятного движения к личной уже разрухе не может

Ветер вокруг веет вполне себе сурово, и все жмутся на этой условно олимпийской вершине поближе к стене, украшенной барельефами, которая там также воздвигнута в честь героев прошлого.

– Что за место»? – спрашиваю я, – куда ты нас привёз?

Мы добирались на большом общественном аэролёте, специально для такой прогулки вызванном.

– Плато Путорано называется это место, – отвечает, – Зимой тут морозы, не совместимые с жизнью. Особое место, не для разнеженных обывателей, пользующихся всем готовым и ничего не ценящим. А потому и защищать при случае уж точно ничего они не будут. От таких вот мыслей я всегда мрачнею, но никто пока не придумал, как всех без исключения поднять до уровня звёзд.

Помню, я долго, как заворожённая, бродила среди этого открытого всем ветрам окаменевшего олимпийского собрания, и его тревога за достойное будущее, такое на самом деле хрупкое и вовсе не гарантированное ни для кого на уже достигнутом уровне, а всегда могущее быть низвергнутым в тот самый провал, передалась мне. Я подошла к самому краю площадки, ничем не огороженной. Внизу расстилалось колоссальное озеро.

– Тянет туда прыгнуть? Измерить глубину этого божественного водоёма, а может, и искупаться там, где купаются лишь реальные боги? – услышала я вдруг женский голос, в котором звенели яростные нотки непонятного гнева. Одна из девчонок нашей группы оказалась совсем рядом. В её реально тигриных глазах блеснуло безумие, и я отодвинулась в страхе.

– Ты по любому там не окажешься, – засмеялась она, – поскольку скатишься по крутому каменистому склону и наверняка умрёшь от повреждений уже в процессе такого вот кувырка. Но этой божественной воды ты никогда не коснёшься. Потому что ты создана из банальной условной земной глины, а не из звёздного света.

– Кто же создан из звёздного света? Уж не ты ли?

– Именно я! Так что не пяль свои глазки на того, кто тебе не пара!

Никогда в жизни до этого не было мне так страшно! Поскольку она не шутила. И тут я поняла, что не одна страдаю по нему. Она же продолжает, цепко держа меня за рукав спортивного комбинезона, – Сама подумай, упади ты, кто отвечать будет? Он. Ему же никто не простит, что в результате самодеятельной экскурсии кто-то вдруг погибнет. А тут камер слежения нет. Тут реально дикий край. А я твой браслет сняла!

Она показала мне мой же персональный браслет, непонятно каким чудом сняв его с моей руки, – Не он один тут фокусник, как ты его обозвала. Я тоже кое-что умею. Я уже отключила наши браслеты. Я не в первый раз в этих краях. Меня папа сюда брал с собою. Поэтому я знаю тут неподалёку одну пещеру, где сброшу и твой, и свой браслет в подземную расщелину, пока начнётся суета после твоего скачка. А я скажу, что ты умом повредилась. Да ты и была-то….

Фея морского побережья внезапно замолчала. Антон, погружённый в поток её откровений, очнулся.

– Что же произошло потом? – спросил он.

– Что? Ничего, раз я тут с тобой разговариваю. А она по странному совпадению тоже тут отдыхает. А тогда я ей сказала: «Кому надо, узнают все подробности нашей беседы».

«Да и пусть», – отвечает, – «я провела бы какое-то время в системе «Сапфир», хотя и в самом мрачноватом его отделении с женским именем «Сусанна», но недолго. У меня родители особенные, и я сама особенная. А ты? Что будет с тобой? Если будет, а может и ничего уже не быть. Да ведь я шучу. Я же знаю, что виноват будет только он, как тот, кто и отвечает за нашу безопасность. А я ему ни малейшего зла не причиню».

Тут он и подходит к нам. Она, как и положено тигрице, ускользнула моментально, а я стою и плачу. То ли от ветра, то ли от накатившего ужаса, а может, и от обиды, что меня обозвали какой-то глиной. Я прежде с этой девчонкой никогда не конфликтовала, наоборот даже, мы мило общались иногда. Только от этой темы я уйду, она реально невесёлая уже, да и незачем ворошить прошлое в этом смысле. Он так странно на меня посмотрел, как будто я в самом деле собралась прыгать в ту бездну под ногами, и взял меня за руку. И это тоже было странно, для того времени, поскольку мне и в голову не приходило, как ни сильно он меня волновал, что я дождусь его ответа. Мало ли кто нравится девушке, когда ей только двадцать. «Ты купался в том озере»? – спросила я.

«Никто там не купается. Вода ледяная. Сразу же судорога сведёт, и встреча с водными духами гарантирована», – так он ответил.

«А она говорит, что боги там купаются», – сказала я.

«Ей виднее. Она дочь реального земного сверхчеловека. Её отец по своим способностям превосходит всех, кого я встречал. Он мой учитель».

«Хочешь сказать, что он и есть тот, кто сотворён из звёздного света? И она дала заявку, что тоже создана из звёздного света», – тут я нервно засмеялась, настолько был нелепым наш разговор.

Он серьёзно: «Она и есть тот самый случай, когда происходит падение звезды в глину. И тебя она обозвала глиняной куклой только из чувства зависти к твоей русской северной красоте. Никто из тех, кто тебя окружает, такой девушки не достоин. Ты реальная гиперборейская принцесса. Только ради тебя одной я и притащил их всех сюда. Чтобы показать тебе всю эту красоту. А это, чтобы ты знала, закрытая территория. И вот так запросто притащить сюда недорослей – будущих аграриев земных и околоземных купольных оранжерей не каждый бы и смог. Эта страна, а она по масштабу реальная уже страна, открыта для доступа только тем, кто причастен к особым структурам Земли. Для чего, спросишь, я их всех сюда приволок? Ты бы одна со мною сюда не полетела. Ты же боишься меня как реального дракона. Но у меня нет звериной пасти, потому и опаляющий огонь тебе не страшен. А вообще, я потрясён твоей эрудицией».

Я была потрясена. Его признанием. Ведь до этого случая хуже, чем ко мне, он ни к кому в нашей группе не относился. Цедил каждое слово так, словно одаривал некоей вселенской тайной и щурил глаза, будто рассматривает меня под микроскопом. Будто ты что-то настолько и малое, никчемное, да вот навязали в обучение его превосходству. Сидишь с ним в игровом модуле, а он рассматривает так, как будто у меня вся кожа покрыта нечитаемыми иероглифами. И в глаза при этом не глядит. Вроде, глаз у меня и нет. Какие глаза у инфузории?

«Всю мою внутреннюю структуру изучил по моим кожным волоскам и родинкам или нет»? – спросила я. Он со мною дольше всех обычно занимался, якобы я самая отсталая умственно была.

«У меня такое чувство», – отвечает, – «что я с бракованным манекеном тут замурован, а не с живой девушкой». И начинает терминами сыпать, чтобы я нарочно не смогла ничего понять и соответственно ответить. Я на пальцах ему показываю, что всё отлично запомнила, без его терминов. Они мне к чему? Ну, представь себе, обзывает меня, а сам лапает без зазрения. Никто же не видит! Я его бац! Бац! По мордасам, одухотворённые они там, нет ли, я тебе не манекен! Сам киборг оплавленный! Я нарочно стала над ним перед всей нашей группой смеяться, а потом ко мне присоединился один наш юморист изводить его, уже в отместку за меня. Но он совершенно не понимал юмора. Злился ужасно. Однажды он отловил меня в парке недалеко от нашего учебного корпуса, затащил в заросли и сказал, что будет меня убивать. Я так испугалась! У него было зверское лицо. Но стал меня целовать и сказал потом, что же я, юмористка, а не понимаю юмора? Ваш солдатский, сказала я, имеет всё же свою специфику…

Она долго молчала, может, устыдившись своей откровенности, – А выяснилось, что он и сам в меня влюбился. У него даже разборки совсем по-взрослому начались с тем юмористом, с моим однокашником. Я не хвалюсь, но в те времена я красоткой среди наших числилась, и ребята мне ещё в школьном городке кличку изобрели. Секс – тинская мадонна! Мало того что кощунство, так и обидно до жути, потому что правде не соответствовало. А тут девчонка одна – моя подруга Вика взяла и затащила эту негодную кличку из школьного городка в Академию на биофак, где мы с нею вместе учиться стали. Может, из зависти, может по дурости детской… Он мне и сказал однажды: «Дурацкая у тебя кличка, поскольку ты не мадонна, а матрёшка пустотелая». А я ему: «А ты сам-то балаганный фокусник, ряженый под Мерлина».

– Весело у вас там было, – только и вздохнул Антон.

– Уж так весело, что я заплакала как-то перед всей группой, когда он отказал мне в аттестации по этим модулям якобы мне же во благо. А без такой аттестации меня бы от практики отстранили. Тогда он и говорит: «Да шучу я. Не плачь, а то вся твоя уникальная раскраска облиняет. Я тебя аттестовал, а поскольку я потратил на тебя больше часов, чем на прочих, то могу быть спокойным за твою сохранность, случись на том спутнике какая-нибудь неполадка или иная передряга. Ну, уж и ты извинись за балаганного шута». Я говорю: «За балаганного фокусника извини, а за Мерлина извиняться не буду».

– У Мерлина был, кажется, ручной дракон? – спросил Антон, чтобы сказать хоть что-то.

– Он и улетел в какой-то мрачный мир воевать с драконами. Убил, нет, не знаю.

– Как его звали по-настоящему? – но Антону не было это нужно, а спросил опять же от неловкости.

– Рудольф. Рудольф Венд. А что? Когда увидишь, передай привет от Лоролеи. Он поймёт.

– Тебе было с ним настолько прекрасно? Если так долго не забываешь?

– Мне с ним было очень трудно. А у тебя глаза как янтарь. Они то тёмные, то золотистые. Хотела бы я знать, какую бабочку поймает этот живой янтарь!

– А ты? Не хочешь быть такой бабочкой?

– Я всего лишь отразилась в твоём янтаре. Ведь я не твоя бабочка.

– Ты веришь в то, что нас создали из звёздного вещества некие разумные Боги? – спросил Антон.

– Я нет. Будь они добры и разумны, для чего они даровали бы нам такую несовершенную жизнь, полную страданий и обречённую на неизбежный конец? – спросила она. – В их доброту я не верю нисколько. Мы созданы ради какого-то бесчеловечного эксперимента, поскольку Боги же не человеки. Или ради чьей-то чисто утилитарной пользы мы и нужны. Или эти условные Боги нас потеряли, или нас у них украли. А может, мы ошибка…

– Так мы сами творцы своих несчастий, – ответил Антон. – Я думаю, что во Вселенной, куда нас и вселили некие творцы или Боги, в которых ты не веришь, есть всё для счастливой жизни, а у самого человека есть разум.

– Но часто нет доброты, и ты, войдя в настоящую уже, взрослую, жизнь, увидишь сам, как она далека от твоих сегодняшних представлений. Тебе всё ясно, когда тебе светло и легко, – ответила она. – Но ты неизбежно задумаешься о том же, о чём я говорю тебе, поранившись о беспощадные грани мира, часто не совместимые ни с жизнью, ни с разумом. И тогда ты вспомнишь обо мне. Вот ты считаешь меня доброй? Разумной?

– Да, – ответил он и добавил, – прекрасной феей морского побережья…

– А я, чтобы ты знал, столько уже страдала, да и в настоящее время счастья так и не нашла… только мой сын – моя отрада. Но если честно, мой принц Артур отлично обходится без меня, самозванной «гиперборейской принцессы». Он же в космическом городке с детства обучается. Я не часто его вижу.

– А твой муж? – спросил он, – ты же сама сказала, что нашла своё счастье с ним…

– Ты плохо меня слушал. Сносное устроение личной жизни и счастье не одно и то же.

Они встречались несколько дней. Она задержалась, но не ради Антона, а по своим причинам. По утрам и вечером пили молочный вкусный коктейль на вершине небоскрёба. Бродили по побережью. Она купалась. Потом грелась, и они болтали. Вернее, она. А он слушал и любовался ею.

Продолжение откровений феи с морского побережья

Он однажды сказал мне, что будет лучше, если мы проверим свои чувства разлукой.

– Но как? – сказала я, – а наш сын Артур? Ты ведь так радовался ему. И что же? Он будет расти без отца, как рос ты сам? Мне же не надо ничего проверять. И только ты мучаешь меня и себя». Но он сказал, что нет. Он так решил. Если ты любишь, сказал он, то чувство только укрепится, а если нет, то он даёт мне полную свободу. Я так унижалась, просила…Я боялась одиночества. Но он улетел. Попал же туда, где нет наших женщин. Военные базы, опасный мир. Но я радовалась, думала, наскучается. И примчится. Он имел право возврата после года. Но он не возвращался. И вдруг прибыл один космодесантник, отслуживший на том Троле свой срок. Назначил встречу, поскольку привёз визуальное письмо от Рудольфа и не хотел его сбрасывать в общую сеть, боясь того, что я могу проигнорировать послание или принять его за розыгрыш. Или ещё почему, не знаю. Отчасти это было тайное послание, интимное, и он боялся, что в него сунут нос не те, кому оно предназначено. Такой вот ответственный был посыльный. Я летела на встречу с тем человеком, не помня себя от счастья. Моя душа была готова пробить защитный сплав аэролёта, вырваться к небу и взлететь от счастья. И вот флэшка в моих руках! Он возмужал, был одет в совершенно дикарскую одежду из кожи, голову начал брить. И был похож на древнего персонажа из Эпохи войн. Но любимый.

«Ты скучаешь? Верна мне»?

Я закричала, хотя он не мог меня услышать, – Да и да!

Он оскалился настолько неприятно, как будто уловил мой вскрик. Это была мистика! «Я почти забыл тебя. Да без почти. Забыл». Глаза загорелись жестокостью, как и у его матери. Его мать бездушная подавляющая личность. Когда я её встречала, у меня возникали мысли о женщинах – палачах из эпохи мировых войн. Дай такой особе всевластие и безнаказанность, и она испарит половину несовершенного мира. Для неё все были отвратительно несовершенны. Расистка. Выскочил, очевидно, какой-то информационный вирус из генетической базы данных. Или подобные люди не переведутся никогда, пока существует человечество. Я всегда любила историю человечества, хотя любила не совсем подходящее слово. Я считаю, что нельзя понять людей, нашу цивилизацию, не зная её истории. Пусть она и запутана, уничтожена наполовину, а на другую половину сфальсифицирована в прошлые века, что-то же и можно понять. Когда-то он тоже любил историю, а потом резко разлюбил её.

«У меня тут такая звёздная фея», – продолжал он, – «я потерял от неё голову. Никого подобного ей на Земле у меня не было». И я увидела вдруг записи из его личного дневника. Зачем? Он и незнакомка на удивительном, непривычном для глаз, пляже. Полуголые, в каких-то шутовских травяных юбках на бёдрах, в её волосах цветы, у него же на бритой дурной голове огромный, свекольного цвета лист, чёрт знает какого дерева. Короче, привет из эпохи палеолита! Она смеялась и прижималась к нему. Нереально красивая, это правда. Юная. Как будто её кто придумал. Или ещё одна пошлая анимация – он и она в горах. Она в земном нашем комбинезоне, тоненькая, волосы чёрные и мерцают от световых бликов, вроде антрацита. Прижимается к нему.

Я не могла ничего понять. Раньше он был другим. Закрытым в личных проявлениях, а тут? Какой-то сплошной стриптиз! К чему он мне? Разлюбил и скажи: не люблю. И всё. К чему было это представление в образах? Издевательство к чему? И какая сила заставила меня всё это смотреть, а не бросить эту мерзость вон? Но он знал, что я не только всё просмотрю, но и дождусь его последующего комментария.

«Забудь меня. Ищи другого. Я никогда не любил тебя».

Помню, я сбросила ту флэшку в реку с моста, поскольку я там же её и активировала, и просматривала у реки, не имея терпения сделать это дома. Я приползла домой внутри убитая, так мне тогда казалось. Но, к счастью, то омертвление прошло, я исцелилась. Хотя и воскресала не один год. В марсианских городах, где я стала работать, я и познакомилась со своим вторым мужем. И вдруг опять привет из Паралеи, его привёз уже другой человек, вернувшийся оттуда.

Муж сказал, – Пошли ему тоже послание. Я постараюсь узнать, когда туда отбывает очередной звездолёт. Объясни ему всё и дай свободу от себя, – он считал, что я была любимой женой, и только обстоятельства сложились так, что нам пришлось разлучиться. Не могла я никому рассказать о своём прошлом унижении.

И опять не смогла я выбросить его послание, смутно надеясь на перемену. Перемену чего? Это был уже другой человек. Глаза тоскливые, лицо нервное какое-то, губы усмешливые, вроде того, что всё ему трынь-трава! Поздоровел он ещё больше и ещё больше огрубел, хотя куда и больше?

«Я помню тебя, моя фея», – сказал он.

– Фея, но не твоя давно, – так я ему ответила. Пусть и не услышит, а всё как-то легче. Вроде как отомстила.– А твоя-то звёздная краса где?

И тут опять возникла та самая мистика, что он будто предвидел все мои вопросы. Он начал говорить циничные вещи о женщинах той планеты, что они все продажные и ничтожные. Что он устал любить пустые оболочки.

– Да не люби. Кто и заставляет! – опять я виртуальному персонажу, если по сути, отвечаю. А он-то отвечает, предвидя любую из моих реакций. Думаю, я не была для него загадкой никогда.

«Привык уже так жить. А жалуюсь больше от позёрства. Тебе чтобы досадить». Я не верила своим ушам. Это была подмена. Это не он! Но кто? Я не знала человека, на кого смотрела в экран. И мне ли предназначено звёздное послание из изнаночного какого-то мира, преодолевшее такую мега траекторию вместе с посланцем. А посланец космодесантник, молодой совсем и радостный, вручил мне эту жесть, думая, что я счастливая возлюбленная, а сам он добрый волшебник, принёсший мне самое немыслимое волшебство на свете. Я решила уничтожить запись немедленно. И вдруг в этот самый момент «Мерлин» стал умолять выслушать послание до конца. Сказал, что ему за счастье просто увидеть моё лицо во сне, лицо земной женщины, услышать родную речь из её уст. Но ему не дано и этой милости. Я ему не приснилась ни разу, а он любуется мною в записи, где я ем вишню в том красном платье, когда я ещё была беременной сыном на начальном сроке. И что я одна была наделена всепрощением. А все остальные, он в этом уверен, его забыли.

– Все? – прошептала я. – Кто же все?

А он отвечает, как будто у нас реальный диалог: «Ты знаешь, кто ещё». Но я и понятия не имела, кто эти «остальные». Я всегда считала себя единственной его женой. Думаешь, он попросил прощения? Нет, конечно.

– Зря ты мне это прислал, – так я ему сказала, впав в самообман настоящего его присутствия рядом, или же это было странное временное помешательство? – У меня хотя бы оставалась память о прекрасном человеке, о моей любви. А что теперь?

А он отвечает, и всё совпадает чётко с моими вопросами: «Специально прислал тебе послание, чтобы не было у тебя доброй памяти обо мне. Чтобы отвратилась и забыла окончательно. Для того и красуюсь. И не был я никогда прекрасным, как ты считала, человеком, а всегда был тем, каков перед тобой. Ты всегда была одна, и я никогда не был твоим мужем. Надеюсь, теперь ты очнулась от любовного обморока своего разума. Я же вылез из надушенных пелёнок нашей пластиковой и дутой, как новогодний шарик, цивилизации. Обманчиво радужной внешне и пустой внутри».

И засмеялся радостно мне в лицо, после чего добавил: «Теперь уж точно не забудешь. Никогда»! Я едва не отключилась от жути происходящего. Он как будто был рядом, смотрел мне прямо в глаза и ни разу не промахнулся ни своим взглядом, ни своим словом, чтобы невпопад. Или же наплыв чувств лишил меня чувства реальности, и я всё придумала потом уже? Когда я попыталась воспроизвести запись, её не было. Видимо, я её стёрла почти бессознательно, автоматически, как хотела это сразу.

Муж спросил меня, – Ты составила своё ответное послание? Ты была деликатна с ним? Ты объяснила ему всё?

Я ему, – Да, да! Мы давно остыли. Это же была юность. Веришь, я даже забыла его лицо и едва узнала его.

– А он-то как это воспринял?

– Спокоен. Отвык давно. Даже о сыне не спросил ничего.

– Ну, и ты забудь о нём.

– Да я и забыла.

Она передохнула, долго глядела в морскую даль, отбрасывая свои великолепные волосы с лица, когда ветер упрямо играл её прядями.

– Помню до сих пор. Не хочу, а вот забил он в меня эту память как гвоздями. Было так тяжело от его человеческого падения. Почему мир Трола настолько изменил его? Там красивая природа, люди земного облика, правда, неустроенные. Но для чего мы, земляне, там? Разве ни для того, чтобы им помогать? И чем им поможет такой циник, которого выплюнул им на головы великий Космос? Ему самому помогать теперь надо, приводить в человеческое чувство. Я слышала, что в системе «САПФИР» существует особое засекреченное подразделение под женским именем «Сусанна». Расшифровка такая – система удаления состояний стойких аномалий и нарушений, возникших в иномирных средах. Так как-то. Там, ты представь, человеку могут начисто удалить память и вшить нечто другое. К чему сохранять физическое тело без прежней души? Как думаешь? И чем это отличается от смерти? Но меня поражает, никому и в голову не приходит отзывать оттуда подобных спасателей, нуждающихся в спасении. Или он прав в том, что говорил о Земле? И я чего-то не понимаю?

– Как его зовут? – спросил Антон, не зная, зачем ему и надо. Её безотрадность накрыла и его. Простой незатейливый рассказ обладал красочной фактурой, напевная речь Лоролеи навевала зрительные миражи, и Антон видел не только загадочную планету Трол, но и грубого космического десантника, бывшего на Земле волшебником «Мерлином» или, правильнее, казавшегося таковым влюблённой в него девушке и превратившегося в персонаж фантастического инфернального мира. Воображение слепило Антону лицо, наделённое своеобразной мужской привлекательностью и опасной силой. Совсем ещё недавно он смотрел сказочные фильмы про монстров и воителей Галактики, разрушающих доверчивые и кроткие миры, которым противостояли благородные десантники Земли, дающие злу отпор. И хотя теперь это вызывало улыбку, но именно эти сказы для современных детей и дали ему стремление к звёздам. Антон испытал нечто вроде восхищённой зависти к неизвестному, что не отменяло его солидарного с Лоролеей возмущения им.

– Его зовут Рудольф Венд. Уже забыл? Вдруг и встретишь где-нибудь, так передай привет. От Лоролеи. Запомнишь? Но это он так меня дразнил. А так я Лора. Кларисса, если полностью. Дурацкое какое-то имя. Мама изобрела.

– А меня назвали в честь французского дедушки по линии отца. Антуан. Мама так и зовёт. Но я русский. Я Антон.

Вторая встреча Арсения со стариком из уличного кафе, оказавшегося в горах

Арсений, стоя у края морены, с удивлением смотрел на приближающуюся фигуру высокорослого, стремительного человека. На нём была тёмная бордовая накидка поверх его достаточно простого обычного одеяния жителя Паралеи – узкие коротковатые, до голеней, штаны, смыкающиеся с высокими ботинками, обширная рубаха. Довольно длинные, абсолютно седые волосы зачёсаны назад. Арсений узнал его сразу. Страха не было, как произошло это в день его встречи с загадочным летуном, оказавшимся впоследствии Хагором – отцом Гелии. У этого же старика, так и не назвавшего себя в тот день в столичном кафе, не было никаких крыльев.

– Я узнал тебя! – крикнул Арсений, разряжая тем самым обстановку, чтобы избежать возможного и ненужного эксцесса. Ведь старик мог его испугаться, мог выстрелить, поскольку многие тролли имели при себе оружие. Хотя это и запрещалось законом Паралеи – только военные имели право на его ношение, оружие имели многие состоятельные люди, а также те, кого принято называть «уголовными элементами». Старик поднял руку вверх, давая понять, что понял всё правильно. Стараясь обогнуть острые и мелкие камни, он ловко и очевидно умело балансировал по склону, приближаясь к землянину. Склон был пологий, да ведь человек-то был не молод. Остановившись на расстоянии метров пяти от Арсения, он, тяжело дыша совсем уж по-старчески, перевёл дух.

– Чего ж ты меня обманул тогда? – спросил Арсений, чтобы не молчать, – никто так и не принёс мне ту сферу. А напиток-то твой оказался наркотическим. Я проверил остатки той травки. Ты, оказывается, наркоман!

– Для тебя трава – яд, а мне в самый раз, – отозвался старик, – вы тоже вот хлещите свой кофе, чай, а и они для обмена веществ не лучше яда. То же привыкание, та же беспочвенная эйфория, бессмысленное сгорание биологического ресурса. Да и сахар, который ты столь обожаешь не лучше. Я помню, как ты объедался сладким, как женщина. Всё в этой жизни в той или иной степени яд. Жизнь сама – яд, она убивает с неизбежностью и неумолимостью любого. Или тебе доводилось встречать людей вечных?

Остолбенев от упоминания названия земных напитков, зная, что в Паралее их нет, Арсений некоторое время раздумывал над словами старика. – Так ты знаешь о присутствии землян на планете?

– Мог бы и догадаться, судя по моей осведомлённости. Мог бы и тогда сообразить, что я знал, кто ты. И что? Теперь меня убьёшь?

– К чему бы мне и убивать? Я же не убийца.

– Вы тут убийцы. Вы убиваете местных людей, которым принадлежат эти горы по праву рождения.

– Мы убиваем?! Так это они развязали с нами войну. Они приходят со своих островов неведомыми нам загадочными ходами, спрятанными внутри гор, в то время как жители континентальных равнин сюда и не суются. К тому же я не военный. Я рядовой исследователь. И сдаётся мне, что не будь нас тут, они, те агрессивные островитяне, давно бы завоевали континент.

– Уверен, что для них это было бы худшим выходом из их тупика?

– Не знаю. Я плохой социолог. Я микробиолог. Хотя нам и преподавали общую теорию управления высокоорганизованными информационными системами, я имею обо всём смутное представление.

– Похоже, что не один и ты. Социум континентальной Паралеи обречён по любому. Он развалится, поскольку его структура насыщена как ржавчиной ложью и неправедностью. Они обречены стать такою же окаменелостью из той самой серии, какие ты тут разыскиваешь. Много истины ты накопал? Тлен и невнятица – вот и всё, что ты насобирал. И ничего ты не поймёшь в этой свалке, как ни старайся. Они создавали её тысячелетиями, а ты хочешь с наскока всё понять. Глупое твоё занятие, землянин. Вы и на своей планете так многого не знаете – ни о её безмерном прошлом пути во Вселенной, ни о себе самих. Безмерный путь – не означает, что меры этой у него нет. Просто вам сия мера не по разуму. Ты же учёный, вроде. Понимаешь же иерархичность и упорядоченность всех структур в Мироздании?

– Так как же та сфера? Ну, та, с голографией летящего гуманоида? – Арсению хотелось вернуть старика в русло вполне практическое и житейское. У него возникла надежда приобрести ту диковинку, о которой он помнил до сих пор, и ничего подобного ей так и не нашёл нигде. К тому же, размышляя потом, он пришёл к твёрдому убеждению, что та штучка таила в себе немало загадок и имела некую сложную информационную начинку, над разгадкой которой стоило бы поломать голову.

– То был пустяк. Деталь той вещественной структуры, которая давно-давно рассыпалась в ничто. К чему она тебе? Ты же не ребёнок, а всё играешь в свои кости и камушки, слагая из них мысленные картины – всегда фантастические и нелепые, не соразмерные той объективности, что их породила. Мир изменился с той поры настолько, что твоё воображение, порождённое уже совсем другой объективной реальностью, не сможет вместить в себя даже обрывок чуждого информационного модуля – жалкий фрагмент исчезнувшей и колоссальной системы. К тому же это опасно. Ты можешь быть раздавлен, если втащишь в своё сознание то, что для него неподъёмно.

– Весьма расплывчатая у вас манера речи. Вы конкретно мне ответьте, продадите вы мне ту сферу или нет? Я, конечно, не богач, но деньги есть. Я неплохо зарабатываю, а тратить мне их особо и не на что. А вы, что же, тоже любитель – альпинист? Не боитесь таких опасных мест? Смотрю, у вас и снаряжения-то никакого нет! Как вы сюда забрались?

– Я же не спрашиваю, как ты сюда забрался. У каждого свои средства. И я не понимаю иных твоих определений. «Альпинист» – это что? Национальность твоего коллеги Рудольфа Венда? Он же родился в земных Альпах.

Арсений отступил назад, поражённый так же сильно, как в тот день, когда увидел на скале Хагора. Но был ли тот крылан Хагором? Это не было разрешено до сего времени.

– Ты знаешь такого человека – Хагора? – спросил зачем-то Арсений, – тот тоже горец, – и увидел, как изменился в лице старик. Как ощерился в неконтролируемой гримасе.

– В той мере, в какой его знаешь ты, знаю. И даже в гораздо большей мере знаю. Но по-настоящему я его не знаю. В противном случае весь ход событий был бы иным.

– Он нашёл тот летательный аппарат в пещерах? Он же не мог ничего изобрести, а уж тем более вещественно воплотить замысел сам. Как бы он смог? Он же убогий на всю голову. Отщепенец и выпивоха, кажется. Он часто слоняется по столице, посещая питейные заведения. Я это знаю.

– Он смог. Ты же видел это своими глазами. И не всегда он был выпивохой и отщепенцем. И всё же мне жаль, что ты не встретился в нужную минуту, когда матрица вероятностных событий была готова к их воплощению, с тою девушкой. Ты же видел её? Почему не позвал? Не остановил?

– Девушка? – озадаченно спросил Арсений. – Я не понимаю, о какой девушке вы говорите?

– Теперь это уже бесполезно.

И в этот самый миг Арсений увидел на вершине горы яркую зелёную вспышку, и мир поколебался и задрожал вокруг него. Он зажмурил глаза, а открыв их, понял, что лежит на земле. Над ним склонился старик. Его смуглое чёткое лицо, ставшее зловещим, будто плавилось и дрожало, как бывает это с шаровой молнией, зависшей перед человеком.

– Ты ничего не видел! – сказал он Арсению. – А поскольку ты всё равно забудешь об этом меньше, чем через час вашего земного времени, то я скажу тебе, что это было. Я сумел активировать Кристалл-преобразователь! Чтобы тебе было понятнее, он может разрушить любую здешнюю вещественную структуру. Я похитил его у Хагора, хотя он столь тщательно скрывал его от меня в одной из своих пещер. Я сумел выбить важное звено из цепи намеченных им событий, и он уже никогда не вернётся в своё Созвездие. Он не сумеет выполнить свою задачу. А ваш звездолёт «Финист» уже сбит с его траектории в верхних слоях атмосферы. Он обречён. И Хагор обречён. И тот юный землянин, кого они, кураторы Хагора, наметили как средство исполнения задания, тоже, увы, обречён на погибель в ближайшие минуты. Мне его жаль, но какая разница ему умереть сейчас или спустя сто лет? А вы ведь думаете, что добились таких прорывных успехов в продлении жизни? Жизнь, превышающая столетие, для вас – невиданный скачок в развитии. А для меня это тьфу! Ты для меня настолько примитивная форма жизни! И даже если бы я постарался хоть что-то объяснить тебе, то не смог бы и за годы сформировать те понятия, каких нет в твоей голове. А если нет понятий о явлении, пусть оно и торчит у тебя перед самым носом, то нет и этого явления для твоего ума.

Продолжая плавать оглушённым лишь частично, так и не отключившимся сознанием в зелёном и режущем свете, Арсений спросил через немалое усилие, еле двигая будто замерзающими губами, – Что там сияет? На самой вершине? Как ты смог туда забраться без снаряжения?

– Там Кристалл-преобразователь, я же тебе сказал. И к чему мне туда забираться? Ты же всю жизнь работаешь с компьютерами и роботами, а задаёшь такие нелепые вопросы. Я просто задал программу, задал нужную траекторию к той самой вершине, где и оказался Кристалл. Только если ты думаешь, что он машина в твоём понимании, то это не так. Он разумен и одушевлён, вот в чём штука, землянин. Он выполнит свою программу и вернётся в своё убежище ожидать новых заданий, если не сдохнет, конечно, от полного истощения. Я, если честно, не совсем сумел просчитать его ресурс. Я, хотя и ругаю тебя, плохо учился в своё время, плохо овладел теми возможностями, что предоставила мне моя родная цивилизация. Зря потратил невосполнимое время, а оно всегда жестоко к тем, кто не наполняет себя необходимыми познаниями, кто не желает развиваться и спешить вперёд, всегда только вперёд. А назад – это всегда самоликвидация. В этом смысле, то есть в развитии технократического мышления, если привести понятия к вашему разумению, Хагор меня превзошёл. Он был у нас технарём. Только это порочное мышление, оно всегда рано или поздно оборачивается против человека. В чём-то существенном Хагор так и остался … – старик задумался, подбирая определение для Хагора.

– Недоразвитым существом, – произнёс Арсений неожиданно чётко.

– Вот-вот. Именно недоразвитым существом. Правильно ты его определил. И я его подавил. Эта планета будет моей. В отличие от запрограммированного Хагора, я никогда не буду ничьей живой программой. Я буду тут повелителем. Пусть это будет краткий век в соотнесении его со сроком жизни тех, кто послал нас сюда, но это будет моя настоящая жизнь.

– Зачем тебе быть повелителем? Это же оборотная сторона раба. Повелитель одних всегда может быть в то же время рабом кого-то другого. Да хотя бы рабом своих слепых страстей…

– Я не имею жалких страстей. Я хочу свободы не только себе, но и людям этой планеты. Я создам для них, вместе с ними совсем другую жизнь. Я очищу их замусоренную информационную систему, в которой они застряли и гниют от лжи и неправедности. Ты же понимаешь, что им гибель, если им не помочь, если не уничтожить всех тех зловредных деструкторов, что паразитируют на планетарной системе. Разлагают её. Губят. Ведь у паразитов нет разума, даже если они имеют человеческую оболочку. А то, что будут жертвы, так они по любому будут. Только в случае оставления их в режиме «пусть всё течёт, как и есть» жертвы будут неисчислимы. А так – большие, да. Но не фатальные для будущего. Ведь не я же засунул их туда, где они и крутятся в порочном кругу. Я буду избавителем. Представь, какой шанс дан мне свыше. И если я погибну, так что же. Это будет означать, что я не справился, что я ошибался. А как проверишь, если бездействовать?

– Ты никогда не справишься. Потому что ты не просто одержимый одиночка, а демон!

– Арсений, – вдруг назвал его по имени старик, – какой же ты дурак, Арсений! Арсений вдруг осознал, что с самого начала их встречи инопланетянин разговаривал с ним на родном земном языке, как делал это и Хагор.

– Неужели ты думаешь, что такой нерасторопный и чудаковатый почти аутист, то есть ты, случайно попал на столь сложную планету? Неужели ты так ничего и не понял?

– Чего бы это я должен понять?

– Я давно знал твоего отца, Арсений. Он вошёл со мною в контакт, то есть это я сумел подобрать к нему ключи. Твой отец вызвал тебя сюда как своего продолжателя, как того, кто примет дальнейшее и совсем не простое, совсем не быстрое участие в переформатировании несчастной и уникальной, прекрасной Паралеи. Тут работы не на одно поколение. А ты думал, что? Как в той сказке про колдуна? Вырвал волос из бороды и вырос тёмный лес? Бросил платок и появился остров в океане? Я и не предполагал, что материал окажется настолько и неподходящим. Твой отец совсем другой, чем ты. Он всё понимал правильно. Он считал, что и ваша Земля катится не совсем и туда, куда её направил Всевышний. А это очень плохо, Арсений. Это очень больно и трудно – выправление неправедных путей.

– Я ненавидел своего отца. Нет у меня никакого отца. Он от меня отказался. Бросил.

– Он вовсе тебя не бросил. Он любил тебя и, думаю, любит по сию пору. Но он подвижник, Арсений. Он не способен жить только для себя, ему это не интересно. Таков и я. Мы сразу нашли с ним общий язык.

– А Хагор? А Инэлия? Они кто?

– Они биороботы. Не в том смысле, что искусственно сделанные, если ты так подумал. Но искусственно подавленные, они были запрограммированы на исполнение чужих целей. Уверяю тебя, Арсений, даже если я потерплю фиаско, процесс уже запущен и будет продолжен. И даже тот, кто мне теперь враг, будет моим соратником в будущем. Впоследствии, спустя годы, ты всё это вспомнишь, ты много к тому времени осознаешь и захочешь сюда вернуться. К сожалению, сейчас всё пошло не так, как замыслили мы с твоим отцом. Одного только я боюсь, что встреча здесь с Хагором может привести тебя к неожиданному краху в твоём будущем. Хагор очень опасен. Даже не столько он сам, как те, кто им управляют. Ведь ты думаешь, поболтал с безумцем и делу конец? Нет, Арсений. Он уже сумел за тебя зацепиться, и нужна немалая сила, чтобы суметь противостоять тем, кто настолько далеко продвинулся в своём развитии по сравнению с тобою. Не скажу, что это произойдёт в ближайшее время, и даже, возможно, за пределами Паралеи, но они никогда не простят тебе нарушение своих замыслов, а может, и разрушение попыток их воплощений в будущем.

– Они? Это кто же?

– Проектные мудрецы – самозванцы на место Всевышнего из того самого Созвездия, которые возомнили себя строителями Вселенского Рая, а всех прочих бесхозным бездуховным ресурсом, вроде кирпичей, чтобы сложить из них свою конструкцию. Я всегда понимал их неправду и их заблуждение. Я сам сбежал из их Рая. И я всё равно прав, даже если я не прав в своих отдельных поступках или проступках. Это уж как посмотреть.

– Если это правда, то, что ты рассказал, не убивай землян на «Финисте»!

– Он, тот юноша, кто находится в числе экипажа, будет использован как орудие, Арсений. Ещё немного, и они надолго отвалятся от этой планеты, поскольку будет закрыт тот портал, через который они присосались к этому миру. Я должен так поступить. Подумай сам, сколько звездолётов и экипажей гибнут и исчезают в пределах даже отчасти изученной Вселенной. А тут ещё один экипаж. Да ведь на кону целая планета и её будущее! Слушая тебя, Арсений, я вдруг понял, до чего же моя внучка была права, что выбрала другого землянина вместо тебя. Он, конечно, не без фокусов, этот Венд, да и Хагор – зараза подцепил его за ребро, но он сильный, и он сорвётся с крючка Хагора. Он уже и так надорвался, бедный убогонький Хагор, он тащит настолько и непосильную ношу. Ведь он сам, Хагор, и является этим живым крючком. Эх, Арсений! Поверил я твоему отцу, а зря! Надо было сразу мне включать в свой проект того Рудольфа Венда, а не тебя. А последняя тайна, что я тебе открою, это та, что и сам я являюсь таким вот одушевлённым крючком для человека, кто был вашим прошлым ГОРОм – для Разумова. И он сюда вернётся, уж будь уверен, когда ваши земные иерархи от него отстанут. Паралея будет справедливой и процветающей.

Арсений бессильно откинул голову и стал проваливаться в вязкую бесцветность, хватая при этом старика за край его плаща…

Он очнулся без всякого понятия, почему он лежит тут, и кто это столь заботливо подложил под его затылок какую-то нелепую вышитую подушечку. Он сел, рассматривая затейливый узор-пейзаж на ней. Синие цветы уходили в горизонт, отмеченный голубеющими горами, – на одной из вершин сияла зелёная пирамида. Она была вышита особыми голографическими нитями, что создавало иллюзию её объёмного свечения. В голове Арсения клубились обрывки странного сна, имеющие неприятный багровый оттенок. Он отшвырнул подушечку от себя и, разжав ладонь, увидел в ней обрывок багровой тряпки, не понимая, что это. Аэролёт стоял невдалеке, и он вспомнил, что он прилетел сюда в свои законные выходные для привычных уже поисков драгоценных артефактов. Драгоценных, понятно, только для него одного. Они мало кого волновали на их базе.

Более чем странный, транс уровневый сон Арсения

О том, как он притащился на базу, как бухнулся в постель, даже не раздевшись толком и скрыв от Венда, ставшего ГОРом, встречу со страшным стариком, Арсений чётко не помнил. С не покидающим его, то усиливающимся, то затухающим головокружением, он приготовился к своему смертному часу. Даже в жутком предощущении этого смертного мига он ни за что бы никому и ничего не рассказал. Он даже не понимал, а как это сделать? О чём рассказать? О том, что его накрыло безумие? Сильная потливость, слабость, спазмы в области живота, всё это, вызванное, скорее всего, пережитой встряской, мешали ему не только встать, а и просто связаться с доктором Штерном, обитающим в соседнем с ним жилом помещении. Да и доктора могло не оказаться в личном обиталище. Он не всегда там и ночевал, оставаясь в подземном городе. Прибегнув к многолетнему и испытанному методу релакса, он ощутил некоторое облегчение и, даже не заметив перехода в фазу поверхностного сна, внезапно ощутил прикосновение. Прохладная, удивительно атласная и явно женская ладошка гладила его лоб. Ласкала его коротко остриженную голову, щекотала за ушами, будто он был котом. Арсений едва не замурлыкал от удовольствия и радости, что противные ощущения перестали его терзать.

– Открой глаза, – прошептал нежный голос, – я хочу видеть твои небесные глаза. Я скучаю по ним, по их волшебному излучению…

Окаменев уже от изумления, Арсений открыл глаза. Он пребывал в удивительной, освещённой предвечерним светом, комнате, поскольку в арочное и вытянутое до пола окно был виден перламутрово-янтарный закат, разбавленный нежной зеленью угасающего неба. Облака в форме розовато-бирюзовых хвостов огромных павлинов нависали над разлитыми закатными водами миражного озера. Как ни красивы были рассветы и закаты в горах, да и вообще в Паралее, такой дивной панорамы он ещё не видел. Пошевелив руками и ногами, проверяя, что он жив, не окостенел и не умер, Арсений повернул голову в сторону той загадочной фигуры, которая и производила ласковые манипуляции над его головой и ушами. Вначале он увидел платье точно такого же цвета, что и павлиньи небесные хвосты, – розовато-бирюзовое, совсем юные тонкие руки, обнажённые до самых плеч, также юную шею и нежный овал лица. Определить платье ни как красивое, ни как нелепое, он не мог по той самой причине, что для него вообще всякая женская одежда была избыточностью, хотя и необходимой по понятной причине. Да ведь к этой избыточности женщины умудрялись навешать такое количество никчемных и ни с чем не сообразных деталей и прочей мишуры, что Арсений просто диву давался, как им это удаётся – изобретать такое, тратить на всё это творческие силы, время и прочие материальные ресурсы. И мужчин невольно в эту глупость вовлекали, навязывая им само понятие моды. Сам Арсений никогда не был озабочен тем, что на нём висит, главное, чтобы удобно было, тепло, если необходимо, свободно и чисто. Так что с определением убранства таинственного и явно женского существа, – было оно роскошным или обычным, – он затруднялся. Оно было под стать небу за окном – феерическим. Само лицо не просматривалось чётко, поскольку девушка сидела к окну спиной. Длинные волосы, показавшиеся скорее тёмными, чем светлыми, были распущены по плечам.

– Нет! – вскрикнула она, но не громко. – Это не ты! А кто?

– Не я? – переспросил Арсений. – Это я. А кто же ещё?

– Ты совсем другой! Я не знаю твоих глаз. Хотя черты и похожи… Только зачем же Тон-Ат сказал, что прибыл для меня подарок?

– Какой подарок? – переспросил Арсений, ничего не понимая. Он привстал и увидел вышитую подушечку, на которой и лежал только что. На ней была красивая вышивка изумрудной горы, чья подошва тонула в синих цветах, казавшихся объёмными и разве что не шевелящимися от ветра.

– Тон-Ат так сказал. «Я дарю тебе ночь любви. Чтобы тоска не извела твоей красоты. Если захочешь, то можешь оставить его столь долго, пока не надоест». Я обрадовалась, прибежала, думала, что ты это он.

– Да кто? Да где я!?

– Ты действительно похож. Но ты другой. Совсем чужой.

Арсений свесил ноги, разглядывая свои пыльные военные ботинки, немного смущаясь, что валялся прямо в обуви на такой воздушной и чистейшей постельке.

– А кем, собственно, я должен быть? – спросил он, приходя в себя и уже понимая, что подобных снов не бывает. Тогда что же это? Девица придвинулась, обдав его нереально тонким и чудесным ароматом. Однако, её присутствие было реальнее некуда. Она робко притронулась к его руке, на что Арсений дёрнулся, как от прикосновения неведомого насекомого.

– Почему ты меня боишься? – спросила она. – Разве Тон-Ат ничего тебе не объяснил?

– Какой Тонат? И чего он должен был мне объяснить? Я, вроде, в горах был… Потом упал, потом… Что же было потом?

– Я не знаю, – ответила она. – Он пришёл ко мне и сказал, «Я прибыл не пустой, а с подарком для тебя». В прошлую ночь, понимаешь, когда я думала, что люблю своего Избранника… Неважно, что он мог быть лишь иллюзией или сном, он казался мне настоящим. И вот в самый тот момент, ну ты понимаешь? – она замолчала. И хотя она поражала его своим безумным откровением, чувствовалось, что она очень стыдливая. И не безумная нисколько. Скорее уж, он провалился в безумие, вызванное неким «фактором икс», неким воздействием на себя со стороны загадочного старика-тролля.

– В тот самый момент, когда я обхватила его сильно-сильно, я вдруг ощутила, что у него спина в чешуе!

– У кого? – опешил Арсений. – Твой избранник мифический наг?

– Кто? – девушка расширила свои глаза, и Арсений, наконец, увидел, насколько она необычная. Глаза были ярко-бирюзовые, блестящие настолько, что казалось, их отблеск падает на её пушистые реснички, – трогательные как у ребёнка. И вся она была, хотя и вызревшей внешне, но очень непосредственной и забавной. Она уже нисколько не пугала его, не казалась какой-то насланной нечистью, опасным наваждением. – Такое чувство, что я тебя уже видел где-то, – сказал он. – Где-то в столице, кажется. Точно! Ты не была ни разу в одной антикварной лавке? Не приходила туда? «Послание из вечности» – как-то так она называлась. Нет?

– Может, и да. Но я уже давно не была в столице. Кто такой этот наг? О ком ты сказал?

– Наги это выдуманные люди-рептилии. Ты же сама сказала о чешуйчатой спине.

– Нет. Тот, кого я любила, не рептилия. И не выдумка. Но чешуйчатой спины у него никогда не было. Откуда бы ей взяться?

– А как я сюда попал? – спросил Арсений.

– Не знаю, – ответила она.

– А откуда прибыл твой Тонат? – спросил Арсений.

– Не знаю, – ответила она.

– А где мы с тобой находимся, ты тоже не знаешь? – спросил Арсений.

– Не знаю, – ответила она. После такого вот странного диалога они надолго замолчали. Павлиньи хвосты за окном рассеялись в еле заметную пыль. Закат окончательно пролился за горизонт. Вокруг стало темновато. Но девушка продолжала излучать мягкое сияние и влекущую необыкновенную тайну. Она вздохнула.

– Ты не обижайся. Но я не буду любить тебя. Ты чужой. Мне очень одиноко здесь, но любить, не любя, я не умею.

Она вдруг очень быстро и ловко сунула руку за шиворот рубашки Арсения, – Нет. У тебя нет чешуи на спине. А то я вдруг подумала, не Тон-Ат ли опять разыгрывает меня. Конечно, он очень старается меня утешить, но у него не всегда получается… Эти сны – подделка под явь уже не способны меня обмануть, как было прежде.

– У него чешуйчатая спина? – опешил Арсений. – Он точно химера человека и рептилии!

– Нет. Он не химера. Он просто иной, чем ты. Чем я, чем все те, кто обитают вокруг.

– А у той, что купалась с таким же страшным оборотнем Хагором, не было никакой чешуи. Она была прекрасна, хотя и похожа на русалку.

– Так ты знаешь Хагора? – спросила таинственная девушка.

– Не то, чтобы близко знаю, а так… – Арсений замолчал.

– С кем же купался Хагор? Где?

– В озере. В горах. Давно уже было…

– С Гелией? Он не мог с ней купаться. Хотя, почему и нет. Он же её отец.

– Так ты знаешь Гелию? – Арсений не уставал изумляться. – Не отец он ей! Жук поганый! Он такой же её отец, как и муж для Инэлии! Кто они? Скажи. Почему ты тут? Почему я тут? И где это место находится?

– Я не знаю, – ответила она. Какое-то время они молчали. Девушка сняла со своей шеи шнурок с переливчатым украшением, как решил поначалу Арсений, и протянула ему. – Тон-Ат рассказывал мне, что вы, земляне, ищите в горах различные артефакты, оставшиеся после крушения старой цивилизации. Хочешь, подарю тебе? У меня много тут всего. А у тебя останется память о Паралее, когда ты вернёшься на свою далёкую Родину.

Арсений взял поданную безделушку и замер. Это было подобие той самой сферы с возникающим и летающим голографическим человечком. Только она была намного меньше по размеру, чем та, которую и показывал ему старик в столичном доме яств. Он поднёс её к глазам, улавливая нечёткие плывущие контуры на поверхности маленькой сферы. Человечек пока не возникал.

– Мне тоже нравится, – сказала девушка. – Я люблю красивые камушки. Но у меня от него почему-то кожа зудит иногда. Тогда я его снимаю и вижу, как от него отделяется крохотный человечек и начинает кружить. Я вначале пыталась его поймать, но… он же не бабочка. Он же видимость одна. Потом он пропадает надолго. Обычно мне бывает смешно, когда я его вижу. Он развеивает мою грусть. Милая и добрая игрушка. Но зачем мне игрушка, я уже взрослая. А ты возьми. Вдруг отгадаешь его тайну? Вдруг он шепнёт тебе на ушко, что именно надо передать нам, чтобы и мы не погибли, как они.

– Какая забавная вещица! Точно такой же, как и у того старика был, только маленький! Никто не верил мне, что в горах можно найти секретные записи сгинувшей цивилизации. Я уверен, что это информационный носитель, вроде древнего компьютерного диска или флэшки…

И тут вошёл тот самый старик. Тонат, как назвала его девушка. На его плечах поверх тёмно-серого одеяния висел всё тот же бордовый плащ. Арсений выронил сферу и тут же забыл о ней.

– Ты чего разорался? – усмешливо спросил вошедший. – Не рад нашему гостеприимству? Не хочешь у меня погостить? Там-то у вас кто тебя хватится? Кому ты там и нужен, чтобы очень уж. А у меня тут раздолье. Женю тебя на своей приёмной доченьке. Как она тебе? Держать насильно не буду. Как захочешь, так сразу отпущу…

– Он мне не нужен! – перебила его доченька. Гневно сверкнула бирюзовыми глазами и насупилась, сжав алый рот в неприязненную трубочку. – И ты уже меня не обманешь! Как ни старайся, а все твои оборотни мне не нужны! – Она даже пальчики свои растопырила и скрючила, сотворив из них подобие кошачьей лапки.

Старик засмеялся, маскируя ответный гнев. – Я тебя сюда насильно не тащил. Так что живи и довольствуйся тем, что предлагаю. А нет, то и не плачь, что тебе одиноко.

– Я не понял, – Арсений возмущённо встал с постели. – Меня взяли в рабство?

– Да кому ты нужен! – крикнул ему старик. Казалось, из его глаз изливается на Арсения жёлтая лава гнева. Воздух вокруг уплотнился и колом вставал в дыхательных путях. Внезапно Арсений всё вспомнил. О зелёной вспышке, о кристалле – преобразователе чего-то там, что сиял на вершине горы, и про «Финиста» вспомнил…

– Что с «Финистом»?! – закричал он. – И что происходит со мною? Где я?

– Во сне, а может, в бреду, – ухмыльнулся старик. – Где тебе комфортнее находиться? Или всё же ты попал в фантастическую историю, о коей столько мечтал в своём одиноком школьном детстве. И вот ты самый главный герой сей повести. Выбирай любой из предложенных тебе сценариев. Но нет! Такой недотёпа никогда не может быть главным героем. Тебя уже давно оттеснил на самую обочину другой. Он вырвал у тебя из нерешительных твоих рук такую сказочную добычу, что ты видишь перед собой. А я тебе её возвращаю! Остаёшься здесь? Всё прочее в твоей власти. Поживи у меня, осмотрись. Вдруг вы и подружитесь? Конечно, я и не собираюсь тебя подтаскивать к ней за шкирку. Но посмотри внимательнее на неё, прими то, что вокруг тебя, с прежним чистым доверием.

Арсений ощутил прилив паники одновременный с ужасом предсмертного холода. Вот оно! Безумие накрыло его! То, чего всегда так опасался отец, зная о той опасной мутации, что переползла к нему от матери ещё во внутриутробный его период. Пагубное воздействие мутации было заблокировано, но не устранено, и где-то она продолжала гнездиться в путаных лабиринтах его собственной биохимической лаборатории. Или же и не там, а гораздо глубже, – в информационной и главной составляющей всякого существа во Вселенной. Там и была роковая запутанность, а он, Арсений, был лишь её вещественным некачественным отражением.

Он заметался своей оглушённой душой, нелепо взмахнул руками, – Почему именно я? Почему ни с кем у нас не происходит подобного! То Хагор, то ты… Оставьте меня, наконец, в покое! Я точно не искал с вами никакого контакта. Я не хочу быть марионеткой в чьём-то чёртовом балагане! Я на Троле только для того, чтобы вести свои исследования, порученные мне, а всё прочее, – мой интерес к загадкам прошлого планеты, – кому они вредят? Если эти загадки давно окаменели и навсегда онемели. Я всего лишь питаю этим свою потребность размышлять, изобретать свои собственные миры….

– И всегда только иллюзорные, только миры – каракули, – засмеялся старик. – Они столь же похожи на реальность, как каракули ребёнка. – Он подошёл вплотную, – Арсений, ты должен вместе с моей приёмной доченькой постараться. Ты должен создать для меня моего продолжателя. Моего наследника, моего сына, коего я не могу тут заиметь в силу своей другой природы. Ты останешься тут, Арсений. А когда она родит мне сына… Мне! – заорал он. – Тогда убирайся отсюда на свою планету, где и забудешь навсегда о том, чем тебя одарило не по твоим заслугам такое существо как я!

– Так ты, выходит, оно? Сам же и сознался…

– Я слишком сложно устроен, чтобы такое недоразвитое существо постигло мою настоящую природу. Я больше, сильнее, чем мужчина, и я же тоньше устроен, чем женщина, я нежнее и впечатлительнее, чем ребёнок, и мудрее самого мудрого старика из вашей уже породы.

– Откуда же у тебя чешуя на спине? – спросил Арсений злорадно, чтобы сбить его спесь, – как у недоразвитой рептилии.

Старик обернулся на девушку и глаза его вспыхнули странным золотым блеском, а всё же что-то человеческое почудилось Арсению в его явном замешательстве.

– Чтобы не утомлять тебя долгими объяснениями, скажу только одно, – я сам на себе поставил эксперимент по улучшению человеческой несовершенной природы, а он оказался с побочным эффектом, хотя в целом всё прошло и удачно. У меня не было времени на подбор идеально здорового носителя, пришлось довольствоваться тем, что и было доступно, а уж потом заняться собственным усовершенствованием. У каждой твари имеются свои преимущества перед человеком, да вот в сравнении с человеком все они недоразвитые существа. Да что чешуя, кто ж её и видит, если на то пошло.

– Девушку-то постеснялся хотя бы. Ложился бы спать в плотной пижаме, что ли, – пробормотал Арсений, – не юноша, кажется, чтобы забавляться эротическими безумствами… да к тому же с такой молоденькой девочкой…

– Что?! – гаркнул старик, – я тебя домашним модельером, кажется, не нанимал! Я тебе подарок решил сделать, и какой! Кое-кто в вашем подземном городе дорого бы дал, чтобы на твоём месте очутиться. Да не могу я простить его за то, что и по его вине, пусть и невольной, случилось. Иначе и не жить бы ему давно…

Арсений не понял, о чём и о ком его речь, но злобно-пренебрежительный тон старика сильно задевал его, – Чем же ты собираешься меня одарить? – Арсений перешёл в наступление, вдруг спохватившись и несколько запоздало преисполнившись боевой прыти, – Или ты точно так же, как «Финиста», собьёшь меня с моей орбиты своим дьявольским кристаллом? Или что у тебя там ещё есть? – Он расправил плечи и сжал кулаки, уподобляясь петуху, изготовившемуся прыгнуть на превосходящего противника. О девушке он начисто забыл в данный момент. – Я не потерплю насилия над собою! Я тебе не игрушка, не инструмент для твоих проектов, и не донор для твоих тёмных целей. Я никогда не отдал бы своего сына никому, появись он!

– Отдал бы! И никогда, ты слышишь, никогда ты не увидишь в глаза своего сына, если он появится тут от другой уже девушки! А так, ты сможешь не только его узреть, но и жить с ним рядом столько, сколько и позволят тебе твои желания и твой наличный ресурс.

Девушка зашуршала своим закатным одеянием, проплыла по обширной и практически пустой комнате, наполнив всё пространство лёгким и тонким, умопомрачительным ароматом, чью формулу, не иначе, создали где-то в нечеловеческих лабораториях. – Я не полюблю его. Он другой, – повторила она с детской интонацией в голосе, растягивая слово «другой» с обидой больше, чем с осознанным нежеланием оставить себе подаренную «игрушку». – Я хочу настоящего! Моего избранника!

Старик обернулся на неё так, словно и забыл о её присутствии здесь, а увидев, разозлился ещё заметнее, – Кажется, я наболтал чего-то и лишнего, да уж ладно, не девственница всё одно…

– Да как же ты мог, рептилия похотливая, такое сотворить с такой вот девочкой?! – крикнул Арсений, но хозяин дома проигнорировал его неподдельное возмущение.

– Этот-то чем не хорош? – спросил старик, обращаясь к девушке-лапочке с ласковой уговаривающей ноткой в голосе, преображаясь в любимого дедушку. – Точно такой же по виду. Такой же силач, только лучше, добрее, мягче. Разве не видишь? Точно твоим будет полностью. Ответ не заставит себя и ждать. Он же тебе и подходит больше. Я зря что ли вычислял его столько времени? Составил его астрологический портрет и в фас, и в профиль. Твой! А тот был скорее ошибкой, уклонением в сторону. И чем больше прошло бы времени, тем сильнее было бы ваше расхождение, ваше несовпадение. Жаль, конечно, что ты так поторопилась тому открыться… Да что уж теперь. Время ничуть не упущено. Родишь мне чудесного мальчика. А там можешь себе и девочку рожать. Да сколько хочешь, столько и рожай себе детишек. Я буду только рад.

– Ого! Вы тут уже всё за меня решили, – вставил своё слово Арсений.

– А чем она тебе не пара? – обернулся к нему старик, щерясь в странном оскале, в котором угрозы было больше, чем улыбки.

– Да нет… – промямлил Арсений, вглядываясь в юную очаровашку, окутанную платьицем, сотканным из облачного миража. – Она очень красивая. Нереально, конечно… она, собственно, кто? Ваша рабыня?

– Жена! – гаркнул старик и впился в Арсения глазами – золотыми осами, жаля и подавляя. А уместнее было бы, всё же, проявить льстивую ласковость, особо тонкую психологическую обработку. Но сегодня он явно был измотан чем-то и сильно не в духе. – Но я согласен тебе её уступить. Старый я, сам же видишь. А ей молодой и здоровый избранник нужен. Для потомства. Для радости её женской и разделяемой ответно.

– Необычный, прямо скажу, у вас способ сватать свою же жену за первого встречного, – попятился Арсений, стараясь таким вот образом уменьшить буквально физическое давление на себя. Голова его гудела, в глазах ощущалась резь.

– Время, видишь ли, поджимает меня. Мне сын нужен. Я воспитать его должен успеть для воплощения своего будущего проекта. А ты мне подходишь. Да ты никак забыл меня? Разве не помнишь нашу встречу в столице в уличном доме яств? – И тут старик раскрыл ладонь, где Арсений и увидел ту сферу с летящим поверху человечком. Это была даже не сфера, а более сложная конструкция, вроде многогранника, вписанного в сферу. И стороны его то вспучивались, то переливались, а человечек кружил вокруг него и казался живым и самостоятельным в своей траектории. Но вот он залетел за одну из граней и исчез. – А тоже мнил себя чего-то и стоящим, вершителем своих замыслов и творцом собственных путей. И где он? – Старик щёлкнул длинным пальцем, и человечек вновь закружил вокруг многомерной игрушки. – Да ты не знаешь, – обратился он непонятно к кому, не то к девушке, не то к Арсению. – Не знаешь того, что многие из воплощённых существ нашей Вселенной всего лишь являются аватарами более многомерных, чем они, сущностей. А часто у такой сущности по нескольку аватаров бывает. То есть душа, сверх «я», обладает порой несколькими телами одновременно. Она вкладывает в каждый свой носитель часть своей души, а потом собирает свой урожай, как придёт время освобождения её из временных оболочек. Вот как я обладаю многими островами со всеми их богатствами, а иной мой подданный владеет лишь своим малым наделом, с чего и кормится. Но урожай тот особый – информационный. Бессмертная Душа растёт и развивается, благодаря своим временным воплощениям. У больших душ и воплощений больше, а у малых – младенцев по одному аватару. Им ещё многому предстоит научиться, развиться самим, развить дух, оживляющий их. Так что, – тут он обратился к своей молодой жене, – Нет разницы между тем, о ком ты стонешь ночами и этим, белокожим, крепеньким и пригожим ничуть не меньше. Бери его. Он и тот суть одно! Скажу тебе больше. И Чапос, коего ты отвергла, тот же самый, если по сути. У них одна душа на троих. Разницы между ними нет, только условия игры у них несколько разнятся, и ходы им даны от того разные. Да и Паралея дала Игроку вместилище весьма далёкое от идеального образца. Ну, уж какой достался.

– Хочешь сказать, что и я тоже одно из множества платьев, кои примерила на себя некая душа? – спросила девушка, заметно заинтересованная речью старика.

– В верном направлении мыслишь, маленькая моя швея, – доброй улыбкой поощрил её старик. – Ты аватарка души, которая живёт не только тут на Паралее, но и по Земле она бродит. Только платье у неё, как ты выразилась, другого фасона. Ты досталась сложной и многомерной душе. Иные души могут жить на нескольких планетах и звёздах одновременно. А иные только и достойны, что в тела неразумных животных воплощаться.

– Сочинитель, уймись! – перебил его Арсений. – Не морочь голову своей малолетней жене и отпусти меня! Я ничьим рабом не буду. У меня информационная загрузка совсем не та, что у троллей.

– Зря, зря моим гостеприимством пренебрегаешь, – ответил старик. – А я уж для тебя ужин знатный припас. Вкусим вместе яств в моей великолепной трапезной от моего личного неподражаемого повара, а там и обсудим, что да как.

– Я же тебе сказал, я ни рабочим скотом, ни постельным мальчиком быть не смогу. Ты можешь, конечно, меня убить, но волю мою ты не отберёшь. Хоть в дугу её согни на время своими магическими приёмами, изувечь меня чисто физически, а воля моя всё одно выпрямится, пока я жив. Не сломаешь ты землянина, убогий на всю голову рабовладелец! Если только убьёшь….

– Нужда мне была убивать! Как будто это самое большое развлечение в здешней жизни. Это самое нестерпимое деяние для всякой разумной души! Я тебе счастье предлагаю, коего ты на Земле своей не сыщешь уже. Мужем возлюбленным станешь, отцом любящим, жить на прекрасном острове будешь под тихим волшебным и сияющим куполом. А мне сыном можешь стать, коли пожелаешь того. И временной интервал сам себе обозначишь, – каковым ему быть, коротким или длиною в целую твою жизнь.

Тут девушка встала к окну спиной, так что уподобилась картине в овальной светящейся раме, – Отпусти ты его! Я уже никогда и никого не полюблю. И ребёнка я смогу родить только от моего Избранника. А этот милый парень таковым уже не будет. Да он и сам не хочет. Отпусти!

– Да! – с готовностью поддержал её Арсений. – Отпусти, а я забуду обо всём, как и забывают кошмарный сон. А то…

– Что? – и старик придвинулся, обдав Арсения вихрем того самого плотного воздуха, что не влезал в его лёгкие. – Разве ты знаешь, через что ей придётся пройти с тем человеком, кого она себе избрала? И хотя вы все неполноценные существа, лезущие как мухи в любую щель, даже если там стоит оградительная сетка для москитов, ты, именно ты подходишь мне!

– А ей? – ловко ввернул Арсений. – Она же другого любит. Так и обратись к нему. Кто мешает? – он нежно улыбнулся милой девушке, заговорщически подмигнул ей. Она прыснула в ответ, прижав ладошку к губам. Ей очень понравилось, что Арсений не собирался подчиняться старику. – Или же сам хочешь оставить её себе для утехи, чтобы спинку тебе чешуйчатую массировала, а тот парень, кого она любит, на такое вот не согласен? Тебе и ребёнка подавай и её ласки, а он нужен только как суррогатный отец – биологический конструктор? Этот старый хрен держит тебя тут насильно? – обратился он к девушке. – Скажи, где находится это место, и я приведу сюда целую группу спасателей, чтобы тебя освободить! Где тот парень, с кем он тебя разлучил?

– Кыш отсюда! – старик встал между Арсением и двинувшейся в его сторону девушкой. – Горланит тут, петух ничтожный!

Тут уж Арсений не выдержал. Одной рукой скомкал плащ старика в районе груди, а другим кулаком двинул старому в ухо со всей возможной силой, хотя бить хоть кого не любил, да и не умел. Старик пошатнулся, из его уха пошла тёмная кровь. Но он устоял, – А ты можешь быть и агрессивным, оказывается. Не ожидал от тебя такого вот изъяна, – прохрипел он. – Ты причинил мне боль! Счастье твоё, что я уважал твоего отца, как никого из вашего племени. Много знаю и о тебе, и о твоей несчастной матери. А то бы ответил тебе так, что твоему отцу пришлось бы встречать на Земле глубокого инвалида. Обидел ты меня. Разочаровал. Она оказалась прозорливее, чем я, что тебя не избрала. – Тут старик наотмашь ответно стукнул Арсения, но уже по лбу, впечатав в него свой огромный кристалл, что украшал один из его пальцев. Удар не был особенно сильным, но перстень уподобился кастету, так что и Арсений пошатнулся и куда-то стал падать, разрывая ткань бордового плаща старика, от которого так и не отцепился. Он услышал, как закричала девушка…

Падал он долго и, похоже, куда-то очень глубоко… Пока внезапно не очнулся на том самом камне у подножия горы. Под головой была та самая подушечка с пейзажем, а в небе был разлит зловещий отсвет, мрачно-жёлтый с переливом в оранжевый. То ли закат, то ли другое что. Он встал на четвереньки, так как ноги плохо держали, и опять повалился набок. «И вечно я в роли какого-то нелепого чучела. То ноги меня не держат, то я на карачках ползаю, то прыгаю как самый настоящий петух на глазах девушки – невольницы и не могу дать настоящий отпор даже негодному и ветхому троллю. И прав он, что не для меня роль главного героя, куда я ни попади». И не успел он пожалеть, – не о том, что отказался от такой чудесной девушки, а что не сделал попытки всё обдумать, остаться, чтобы дать ей свободу от заточения у опасного чешуйчато-спинного оборотня, -как опять неведомая сила перевернула его на другой уже бок. Мысли о юной тонкорукой девушке и о загадочном существе с золотыми, а всё равно тёмными магическими глазами пронзили его запоздалой болью, поскольку он вдруг осознал, о чём был её рассказ. Старик её обманывал, принимая облик утраченного девушкой возлюбленного! Смел её трогать грязными, не чешуйчатыми конечно, но всё одно лапами! Бедняжка. Нежная, душистая куколка в лапах такого монстра… Сына ему подавай, человеческого беспомощного младенца подари нечисти инопланетной! Нет! Он просто обязан обо всём рассказать Венду как старшему всей земной базы. А уж вместе они и подумают о том, где могут находиться и тайно-чешуйчатая нечисть, и его несчастная пленница. Ясно же, что где-то в пределах Паралеи.

Арсений лежал лицом в каменную крошку, в унизительную пыль и, несмотря на ясность мыслей, подняться не мог. Только и осилил, что перевернулся на спину. Всё тот же застойно-жёлтый, казавшийся тошнотворным как моча больного, закат заливал ту часть неба, где и торчало низкое светило, ничуть не согревая ледяного воздуха вокруг. Арсения знобило, мутило, сворачивало внутренности, отжимало их как тряпку злобной незримой силой, и облегчение не приходило. Страшный сон не обрывался. Тут он опять стал куда-то падать, пока не очнулся у себя в жилом помещении «Зеркального Лабиринта» на поверхности. От всех этих бесконечных падений и видений, его голову кружило, хотя он продолжал валяться плашмя на родной уже постели. Вокруг царила ночь, но не настолько беспросветная, чтобы он не понял и не разглядел собственного обиталища. Кружение затухало, и слабость перетекла в сон, или то было болезненным забытьём. Утром он ничего уже не помнил. Самочувствие было вполне сносным.

Воскрешение из пепла

Антон Соболев попал в экипаж звездолёта «Финист» действительно случайно. Это был удар для мамы, не понявшей даже, откуда мог исходить такой странный призыв юного выпускника – космобиолога в Галактическую безмерность, и потрясение от невыносимого счастья для него самого. В отличие от тех, кто летел туда на свою, по сути, штрафную стажировку, Антон, как один из победителей ежегодного конкурса среди выпускников СКАЗа – Союза Космических Академий Земли, был направлен туда лишь на сезон. Пришёл запрос от космобиологов «ЗОНТа» из ЦЭССЭИ на Паралее, поскольку Паралея была проектом русских космических структур. Он был откомандирован туда «КСАНФом», так назывался Центр Космического сбора, анализа и изучения иноземной флоры. А тех, кто там работал, называли «ксанфами», полушутя, но пренебрежительно, как бы подчёркивая несерьёзность ставящихся перед ними задач, что было совсем не так.

На ЗОНТе» – закрытом объекте наземного типа, располагающегося в «Садах Гора», научно-исследовательский персонал работал в основном отдельно, и особенно тесного общения с военными не имел. Те обретались в подземельях планеты с выходом в горы, исключая руководство. ГОРом называли Разумова Рудольфа Горациевича, но вовсе не обозначая этим его неординарные заслуги, хотя они и были. ГОР – это была аббревиатура, сокращение от наименования Главный Ответственный Распорядитель колонии землян на Троле.

Звездолёт малого класса «Финист» рухнул в сердцевину столицы Паралеи, сбившись с заданных координат и получив повреждения ещё в околоземной орбите планеты Трол. Причина катастрофы установлена так и не была. По странному (или и не случайному) совпадению в это же время вышла из строя система слежения на орбитальной станции, и что там произошло в зоне вхождения «Финиста» в плотные слои атмосферы, никто не узнал. «ФИНИСТ» взорвался, уничтожив здание столичных, местных телекоммуникаций, обрушив их телевышку в адское пекло. Все, кто там были, погибли, погиб и экипаж «Финиста».

Но «Финист» не был бы «Финистом», если бы хоть частично не оправдал свое название. Финистом в старом древнерусском фольклоре называли птицу Феникс, воскресающую из пепла. И в космической птице – воплощённой мечте поколений землян, полностью сгоревшей, остались в живых двое, воскресшие, по сути, из пепла. В их защитных капсулах сработал режим безопасности, и они были отброшены далеко от эпицентра пожара.

Одним был курсант – десантник Олег Пермяк, посланный на Трол из-за того, что подрался со своим начальником, хотя и числился тихоней, сломав тому в драке нос и ребро. Причиной стало личное оскорбление подчинённого. Антон Соболев и сразу был особняком.

Получив незначительные ожоги, едва не задохнувшись, они остались в живых, хотя капсулы также получили сильные повреждения и раскрылись, выбросив своё содержимое достаточно далеко от эпицентра взрыва, а сами счастливчики были обнаружены военными Паралеи в бессознательном состоянии. Проведя своё расследование и распознав в них чужаков, так как телебашня и прилегающие к ней здания находились в закрытой режимной зоне и в ограждении, их приняли вначале за диверсантов Архипелага, прокравшихся на охраняемую тщательно территорию. Но все свидетельства очевидцев, а их было множество, указывали на то, что неведомый огненный и сверкающий объект низвергнулся сверху, с небес, вызвал взрыв с последующим грандиозным пожаром, испепелившим и обрушившим все постройки.

И тогда их приняли за беглецов из пустынь, за отверженных, не имеющих даже дара речи дикарей, ибо придя в себя и на удивление быстро поправившись без особенных даже следов на теле после них, они хлопали глазами и бормотали невнятицу, подобно птицам. Их признали за мутантов, которых также бродило вдоволь, приходящих из одичавших лесов планеты, из руин былых цивилизаций. От того, так решили, и произошло их чудесное исцеление, от того и были они несуразно огромного роста и непривычного вида. Для профилактики их отправили в закрытую тюрьму, куда обычно и сбрасывали подобных беглецов и незваных пришельцев из заброшенных городов, а также и изгоев пустынь, вдруг вздумавших вернуться туда, откуда их изгнали, в Паралею. В тюремных зонах их накапливали, затем забивали ими грохочущие и ржавые поезда и сбрасывали у кромки пустынь, загоняя туда обратно, используя тактику устрашения, то есть, стреляя на поражение в тех, кто сопротивлялся.

Считалось, что на этих огромных территориях, в сбивающихся в первобытные скопища изгоев, царило дикое вневременье, инфекции и людоедство. Пустыня, как гангрена, убивала живых обитателей, лишая их остатков человеческого разума и навыков социальной организации. Но по-настоящему их никто и не изучал. Никто туда не совался, исключая тех случаев, когда на кромке этих пустынь отлавливали их детей, приводя потом по возможности в пристойный и полезный для общества вид. Пустыня – слово было собирательным. Там простирались не только зоны мёртвых камней и песков, но росли и джунгли, цвели степи, текли реки. Это был обширнейший край, ставший отверженной частью их цивилизации после чудовищных и уже затухших в настоящем войн. Некому там было воевать. И незачем. Ни целей, ни смыслов существования там ни у кого не было. Или это и имелось на индивидуальном уже уровне, но кого это и интересовало?

Всем людям, покидающим Землю, вживлялись микрочипы, поэтому после гибели экипажа «Финиста» в систему отслеживания и связи с погибшим звездолётом в подземный центр Управления, спрятанного под поверхностью ЦЭССЭИ, пришли сигналы о сохранивших свои жизни людях. Это было невероятно, но их код в базе данных мерцал и пульсировал, заявляя об их существовании после заплыва в огненную запредельность. Их местонахождение вычислили и устроили побег через наземную местную агентуру. Объяснить своё спасение они не могли, как не смог его объяснить никто не только из землян, живущих на Троле-Паралее, но никто из структуры ГРОЗ – Галактической разведки объединенной Земли. Все проведенные исследования и моделирование ситуации доказывали невозможность этого. Но факты были на лицо, вернее, на два отлично сохранивших себя лица.

Встреча с тем, кого фея с морского побережья называла Мерлин

… – Все проведённые исследования, моделирование ситуации доказывали невозможность этого. Но факты же на лицо! Вернее, на два отлично сохранивших себя лица! – жизнерадостно вещал старый врач за праздничным столом. – Что думаешь об этом, Рудольф Венд? Ведь ты же единственный после Разумова и меня старожил тут? А ты один никак не отреагировал на фантастическую сенсацию, как будто подобное происходит регулярно.

– Вы забыли Рахманова, – отозвался высокий бритоголовый человек, кивнув на такого же бритоголового человека с задумчивым лицом, сидящего у самого края обширного стола, собранного из нескольких столов в честь такого события. Тот был представлен Антону как его будущий научный руководитель Арсений Тимурович Рахманов. И Антон отметил определённую похожесть Арсения Тимуровича на того, к кому обратился доктор Франк. Только Рахманов был гораздо симпатичнее, поскольку заметно добрее, хотя и не так статно – могуч и широкоплеч. Даже по виду было понятно, что человек по имени Рудольф Венд тут старший над всеми космодесантниками.

Услышав не забытые имя и фамилию, Антон подумал, да мало ли. Совпадение имён? Это вряд ли. Он вспомнил свои воображаемые образы, навеянные рассказом Клариссы, увидев вместо гребнистого ящероида рослого и впечатляющего действительно человека с предельно укороченной стрижкой. Невольно и широко улыбнувшись воспоминаниям, Антон вдруг наткнулся на пристальный и удивлённый взгляд этого человека, потому что тот решил, что улыбка новоприбывшего «ксанфика» во всё лицо предназначена ему.

Нельзя было сказать, что стажёров тут принимали с распростёртыми радостно руками и ласковыми приветствиями. Ничего подобного не существовало. Предельно суровая, если сравнивать с поведением людей на Земле, и скупая на эмоции встреча очередного молодого персонала отмечалась в общем обширном столовом отсеке подземного города свежим горячим чаем и редкостным тут кофе с приготовленным на заказ тортом – десертом местного изготовления, очень вкусным и необычным. Исключением из сдержанного на радостные эмоции земного коллектива базы был пожилой доктор. Он сиял так, словно сам и воскрес из пепла и стремится теперь дать всем новое откровение. Безмерному его удивлению пополам с лихорадочным возбуждением по поводу «дива дивного, чуда чудного», как он повторял, не было поддержки от окружающих. Даже Олег, второй спасшийся парень, сидел с непроницаемым лицом, будто и не имел к торжеству никакого отношения.

От неловкости за себя и за чудаковатого нервного, по всей видимости, доктора Антон громко и сказал Венду, – Вам привет с Земли от Лоролеи!

Венд уже покидал всеобщее чаепитие, куда-то торопился, но остановился и резко развернулся к нему. Он действительно почти игнорировал Антона, в том смысле, что не общался лично. Антон был в ведении наземного научного сообщества, а Венд управлял подземельями, вернее теми военными, кто там обитали.

– Кто? – переспросил он.

– Лоролея. Кларисса, – пояснил Антон.

– Не помню, – и Венд быстро ушёл прочь, оставив Антона в смущении у всех на глазах. Но в этом же столовом отсеке на другой день он оказался рядом с Антоном во время обеда. Антона туда зазвал Олег. Как и безмерно удивленный доктор Франк, Антон столь же безмерно удивлялся на то, что упрямый факт их с Олегом волшебного спасения никем не обсуждался, и все вели себя так, словно этого не произошло. Или так, будто чудеса тут обыденность, и каждый из живущих тут и засекреченных для местных жителей землян побывал в инопланетной тюрьме после чудовищного местного госпиталя, вернее того, что трудно и приблизить к названию «госпиталь». Если уж сам взрыв звездолёта «Финист» с гибелью всего экипажа обсуждать было безмерно тяжело.

Сосредоточенно поглощая суп с грибами и овощами, выращиваемыми на опытных плантациях в горах, человек Венд спросил, не отрывая взгляда от тарелки, – Где видел Клариссу?

– В Прибалтике. Она там отдыхала, кажется. Или вела какие-то семинары, я не интересовался, если честно.

– А, ну да. Ты же ботаник, как и она. Я и забыл. Давно было?

– Несколько лет назад. Мы гуляли с нею по пляжу, она купалась… Но было холодно.

– Она тебе понравилась?

– Могло быть иначе? Она же гиперборейская принцесса, – Антон опять радостно заулыбался, вспомнив радужную игру её бабочек на подоле, её персиковые голени…

– Когда она вошла впервые, там, на крыше небоскрёба в кафе все замерли, перестали есть. Она сама выбрала меня. Мы общались…

Тут Антон заметил странное выражение лица Венда. Оно относилось не к тому, о чём Антон рассказывал ему, а как он это делал. Так взрослые слушают глупых детей, не придавая значения их забавным речам, а только играя в равноправное общение. Уловив превосходство, тайную усмешку над забавным малышом, каким этот человек воспринимал его, Антон оскорблённо замолчал. Его скулы покрылись предательским румянцем стыда.

«Ты не на Земле, мямля»! – обругал он себя, – «ты среди настоящих мужчин, большинство из которых космические десантники».

– Как общались? – внезапно став подкупающе дружеским, надменный человек сменил даже тембр голоса. – Да ты ешь! Чего ты как не родной? У нас же тут семья. Мы все открыты друг перед другом. Это наш внутренний закон здесь. Чего застеснялся?

– Мне показалось, что вы втайне потешались надо мной.

– Да ты как девушка, до чего и тонок психически! Моя ухмылка не имела к тебе ни малейшего отношения. Просто я вспомнил свою земную жизнь. Свои утехи и свои потехи. Ну, продолжай, раз уж начал. Так как же вы общались?

– Просто разговаривали. Я жил тогда в детстве.

– Она что-нибудь говорила обо мне?

– Ну да.

– Женщины не умеют молчать о личном. И что? Ругала?

– Да нет. Не особенно. Но грустная история, если уж честно.

– Почему она тебя выбрала?

– Не знаю. Ей было грустно, я думаю. Такой настрой был. Ей хотелось быть открытой. Я слушал.

– Ты знаешь о том, что она погибла? Вместе с мужем. Их звездолёт просто исчез со связи и не прибыл к месту назначения. Да это же сплошь и рядом происходит в Космосе.

– Жалко. – Антону стало грустно. – А сын?

– Что сын? Он воспитывается моим отцом. Учится в нашей структуре ГРОЗ. Его тоже готовят для полётов. Так мать хотела. Не я.

– Трудно жить без матери, – произнёс Антон, не представляя своей жизни на Земле без мамы.

– А без отца?

– Наверное. Мой отец живёт отдельно от моей матери. Я редко его видел. Я жил в Подмосковье.

– И я, – сказал Венд. – И Лора.

После этого они стали сближаться. И Венд стал нравиться Антону.

Падение «Финиста», сбитого с его траектории загадочным и внезапным, но так и необъяснённым воздействием или фактором Х, возникшим вдруг, из ниоткуда, произошло на семнадцатом году пребывания здесь Венда. Рудольф Горациевич Разумов к тому времени Трол покинул. На поверхности его заменил Арсений Тимурович Рахманов, а внизу и в горах Венд. Звездолёт, рухнув в центре местной столицы, уничтожил не только весь сложный комплекс их местного телевещания, но ударной волной были затронуты и другие, близко расположенные районы. Счастье ещё, что телебашня и те технические службы, что её обслуживали, находились в зоне отчуждения от жилых и скученных застроек, от которых были защищены массивной оградой и военной охраной. С неба же беды никто и не ждал.

После своего спасения и освобождения из казематов негостеприимного Трола, Олег Пермяк жил в подземном городе и в горах очень одиноко, первое время его не отпускали наверх в «Сады Гора», то есть в лесопарковую зону ЦЭССЭИ и сам жилой городок. Антон бывал в подземельях не каждый день, только когда посещал подземный спортивный комплекс или же столовый отсек, куда приходил ради общения со сверстниками.

Через два года, когда стажировка Олега подходила к концу, как и срок контракта у Антона заканчивался, они двое решили остаться ещё на некоторое время. Каждый по своей причине. Спустя ещё время на Трол с новым экипажем «Дар Ветер» прибыл вольнонаёмный космодесантник Артур Паникин, ставший неожиданным другом Олега. Олег к тому времени настолько привык к своей работе-службе и к горам, что улетать не хотел. Да и выслуга за добровольное служение была двойная, что имело весомое значение для будущего. А у Антона была своя романтическая история. Он …

Инопланетянка по имени Голубика

Он придумал ей имя Голубика. У неё было забавное местное имя Гола-Бике. Олег прозвал её Голубка. Была ли это любовь? Антон не знал. Она нравилась и забавляла своей похожестью, и непохожестью тоже, на земную девушку. Ему было одиноко, он был совсем молод. Она происходила из достаточно бедного ремесленного квартала. Но пройдя свой замысловатый путь, непонятный землянам, она оказалась в среде одарённых молодых людей из простых сословий, попала в местную закрытую Академию. Сама Гола-Бике не относилась к таким одарённым или к тем, кто происходили из состоятельных по местным понятиям семей, способных оплачивать обучение и проживание своим чадам. Она попала сюда своим тайным житейским лабиринтом. Впрочем, на Паралее и не было открытых учебных заведений. Олег себе такой девушки – подружки не нашёл. И каковой была его личная жизнь, Антон не знал. Олег был закрыт в этом смысле.

Идя навстречу Голубике и традициям их местного мира, Антон посетил в столице Храм их Надмирного Света, где зажёг с нею красивый зелёный огонь на зелёном и прозрачном алтаре. В огромной чаше-бутоне, похожей на гигантский лотос, в ёмкости из сложного сплава белого цвета, запрятанной в лепестках чаши и наполненной горючей жидкостью, и зажгли они их семейный алтарь, став мужем и женой по местным обычаям. В противном же случае, девушку ждал статус падшей женщины, и ей было бы сложно тут жить. Рядом стоял жрец в зелёном одеянии нежнейшего светлого оттенка, в цвет их небесной сферы, усыпанной мерцающими точками-звездами, далёкими небесными алтарями чад Отца Света по их представлениям.

Широченное в многочисленных складках одеяние служителя культа казалось ширмой кукольного театра, над которой вознеслось его бесстрастное лицо, а само действо под его, жреца, заунывное пение, – а пел он, не разжимая губ, – вначале готово было вызвать у Антона совсем мальчишеский смех. И он прыснул, но по мере затягивания в ритуал, от воздействия монотонного звучания, почти усыпляющего, от завораживающей игры зелёного пламени, куда жрец бросал душистые травы, внутренность Храма окутывал туман. Туман не туман, но и дымом это не было. Желание смеяться ушло, и растворение в происходящем с полным забвением себя озадачило, когда сознание пришло в норму. Может быть, травы были наркотическими? Но у Антона возникло устойчивое воспоминание, что ему явили каким-то чудом образ оставленной в космической бездне Земли. Но несколько странной и изменённой Земли, как оно бывает в сновидениях.

К его лицу прикасались большие листья, зелёные и прохладные, узорчатые и влажные от дождя. В белых цветах, свисающих и откуда-то сверху и растущих под ногами, сверкали кристаллические капли, имеющие грани, как бывает у драгоценных камней, но не бывает у воды никогда.

– Что со мною происходило? – спросил он у Голубики, будто она могла видеть его сон. Он же её сна не видел, да и о ней самой забыл в те потрясающие мгновения. Она смотрела на него с опасливым изумлением, как на пришельца с того света или на слабоумного, скорее. Ведь Гола не могла знать о том, что он реальный пришелец, хотя в нелепые ситуации на ровном месте он попадал весьма часто. Но как-то она себе их объясняла, видимо. Влюбившись, она старалась или терпеть или не замечать странностей прекрасного и доброго парня, пусть и чудака. Должны же и у него быть недостатки.

– Я настолько далёк был от тонкостей веры, – пробормотал Антон, – у меня семья была несколько…

– Сейчас многие люди стали жить вне традиций предков, – спокойно и благожелательно она увела его от темы, о которую он запнулся. Значит, ему неприятно говорить об этом. Маленькая, она прижалась к нему, даря свою защиту. Теперь она его семья, – Один человек, очень много знающий, рассказывал мне, что это признак скорого конца нашего прежнего мироустройства. Многие люди утратили старую веру. Только никто пока не видит контуров нового мира. И всё равно, Отец Свет показал тебе свой чертог, где мы будем жить после того, как оставим обитель временной жизни.

В их жилом отсеке, который выделяли всем служащим в ЦЭССЭИ в «Садах Гора», Голубика любовно сложила своё небесное зелёное платье и такую же изумрудную рубашку Антона. Она купила ему рубашку в их столице специально для обряда. Убрала ритуальную одежду в зелёный же короб, сплетённый из шнурков, натянутых на твёрдый проволочный каркас, а сверху положила пучок засушенной травы, которую жрец бросал в зелёное пламя, и убрала всё в стенную нишу встроенного шкафа.

– В этом я буду похоронена, запомни это, – чем вызвала у Антона чувство грусти, смешанной с неловкостью от всего наивного архаичного действа. – И запомни, если забыл, что после ритуала нельзя есть мясо и рыбу и вместе спать несколько ночей.

– Как думаешь, для чего нужны такие ограничения? – спросил он.

– Всё это время, – поясняла Голубика своему любимому отщепенцу от традиций предков, – мы с тобой должны провести в раздумьях о нашей будущей, буду надеяться длинной, жизни. Она будет включать в себя и совместное старение и общие болезни, и если даст Надмирный Отец, то и общих детей и даже внуков. Ты познакомишь меня со своими родителями? Даже если они тайные почитатели старого культа Матери Воды, я с пониманием отнесусь к их вере и не оскорблю их ничем. Я слышала, что своих детей люди старого культа воспитывают вообще без всяких понятий о законах Надмирного Отца, но и в свои верования предпочитают их не посвящать. Они же понимают, что старая вера не для их детей, живущих уже в другом времени. Таким образом, вокруг всё больше людей неверующих уже ни во что.

– Они очень далеко отсюда. Мои родители дали мне полную свободу выбора в дальнейшей жизни, – сказал Антон, не понимая совершенно о какой ещё Матери Воде тут речь.

– На краю континента? Я всегда подозревала, что ты издалека. Но какими необычными качествами и умом наградил тебя твой род! Как странно, – добавила она, – я не видела тебя рядом с собой, когда гуляла в Надмирных селениях.

– А должна была? – спросил Антон и не сказал ей, что тоже пребывал один в своих видениях. Или не один? На белом побережье какого-то водоёма он видел со спины девушку, и была она в том самом стеклянно-мерцающем купальнике, так ему показалось, в каком была Кларисса в тот незабываемый пасмурный день на Земле. Но был ли тот водоём озером или морем, не было понятно. Узорчатая стена растительности частично скрывала её, и только светлые волосы мелькнули и пропали, когда она встряхнула головой. И вполне могло быть и такое, что не было никого, а только игра света и тени создала зыбкое видение, да и сам тот мир был втиснут в его собственный внутренний интерьер, в чём Антон был уверен. Это был миг странного сна, подобного галлюцинации, только не пугающей и отвращающей, а прекрасной, когда сознание зависает между двумя состояниями, считая сновидение очевидностью, отвергая её в то же время за абсурдность, невозможные в подлинной реальности детали и прочее фантастическое оформление. Какие-то аэрозольные взвеси, совместные с теми сжигаемыми травами, или ещё что-то и спровоцировали аномальный выброс эндорфинов в кровь. Нейрохимия и ничего другого. Он был большой мальчик и не верил в сказки жрецов-постановщиков. Но не стал разубеждать местную осчастливленную девушку, ставшую его женой, всё ещё пребывающую где-то в своих Надмирных селениях очарованными, сочно-фиолетовыми глазами. А волосы у Голубики были чёрные, как и у подавляющего большинства людей Паралеи. Ростом она была маленькая, если для Антона, но средняя для жительниц планеты. Кларисса же была высока даже для землянки и обладала удлинёнными совершенными пропорциями. И он вздохнул, сочувственно обнимая свою законно приобретённую у местного сообщества живую, забавно-серьёзную куколку.

Не желая подвергать осмеянию её наивные и возвышенные верования, Антон попросил у неё разрешения провести эти раздумья в тех далёких местах, где он также работал. Она разрешила, и он уехал в горы к Олегу и ночевал в его отсеке. Олег даже не подумал смеяться над ним или обшучивать местные ритуалы, находя их трогательными и красивыми.

– Ну, Соболев, – говорил Олег, – теперь ты зарезервировал себе местечко у их Небесного Отца, куда он тебя и впустит после исполнения твоей жизненной миссии.

В подземном столовом отсеке доктор Франк во время ужина проявил повышенный интерес к обряду местного бракосочетания. Он слушал подробности безо всякой иронии, сидя напротив Антона. Наоборот, лицо его приняло мечтательное выражение, будто Антон рассказывал ему прекрасную сказку.

– Твоя врождённая деликатность и склонность к молчаливости является лучшей защитой тебе, Антон, – сказал доктор. – А то всегда можно проявить себя как социального идиота там, где даже местный ребёнок всё знает. Я рад, что ты не оконфузил свою избранницу и справился с выбранной ролью местного жениха.

– Если бы! – засмеялся Антон. – Гола решила, что я родился в семье, тайно исповедующей какую-то старую веру. Доктор, найдите мне информацию о старом культе Матери Воды, чтобы я уже не попал впросак.

– Непременно, – согласился доктор. – Здесь всем вам не помешало бы озаботиться проникновением в суть местных верований. – Тут доктор открыл своё давнее желание посетить Храм Надмирного Света и попенял Антону за его скрытность. То, что Антон скрыл от всех свой выбор местной жены. Доктор знал о том, что посторонние люди могут присутствовать на подобном ритуале. Они всего лишь должны заплатить жрецу и новобрачным в качестве подарка определённые деньги. Желающих обычно бывает мало. Только близкие люди. Сам доктор так и не решился затесаться в Храм Надмирного Света ради незнакомых людей, а уж ради Антона и его Голы был бы просто счастлив понести любые траты.

Сидящий чуть поодаль от них Венд, делал вид, что никак не может наесться, и чужие разговоры до него не касаются. Он ничего не спросил. Однако, Антону показалось, что он чутко ловил все подробности рассказа, и тот вызывал у него напряжённый интерес, непонятно к чему скрываемый. Антон замолчал, решая, не нарушил ли он некие табу, связанные с особенностями жизни землян на чужой планете. Может, он не имел права переступать порог местного Храма Надмирного Света, даже если и сблизился с инопланетянкой? Он направил смятённый вопросительный взгляд в сторону Венда и упёрся в его яркие, пристальные и абсолютно нечитаемые глаза. Как если бы это был филин, глядящий на него сверху вниз из своего тёмного дупла. Его обдало холодом и тайной. И хотя угрозы не было никакой, Антон вздрогнул, как и происходит с человеком, не подготовленным к такой вот встрече. Не то тебя в упор не замечают, не то долбанут твёрдым клювом за некое нарушение неизвестных законов неизведанной среды. Может, это было и таимое презрение, совместное с раздражением, что не дали насладиться ужином в тишине, навязав посторонние шумы, кои человек невольно для себя вынужден осмыслить. Словно прочитав мысленный сумбур Антона, Венд издал невнятный клёкот – смешок или покашливание? – Вкусно! Ваша рецептура, доктор, поражает изысканностью, – похвалил он ужин. – Наш повар без вашего творческого участия просто не способен создать подобную симфонию вкуса. И было бы ещё вкуснее, если бы имелась возможность полного погружения во вкусовой экстаз без навязанного прослушивания ежевечерних новостей.

– Какой экстаз может быть в еде? Вы же не крокодил и не лев, урчащий над растерзанной дичью. – Доктор, даже не обладай он тонкой наблюдательностью, не мог не заметить выплеска негатива со стороны Венда. – Ужинали бы, как вам и привычно, в вашем уединении. А тут у нас общая столовая, можно сказать, семейный очаг. Тут каждый со своим домашним откровением. – И всё же доктор свернул тему, поблагодарив Антона за ценные сведения. Они представляли для него интерес как для врача и психолога по совместительству. Подойдя к ним, Венд неожиданно протянул Антону тонкую пластину – ключ от нового жилья.

– Твоя келья мало подходит для семейной жизни, – сказал он, – будете жить в новом корпусе «ЗОНТа». Там холл, столовая-кухня, спальня, ну и вся обстановка, как и положено. – И не нуждаясь в его благодарности, ушёл.

– Он намного лучше, чем может показаться сразу, – сказал доктор, обрадованный за Антона. – Вот это подарок так подарок! Не ожидал от Венда столь своевременной щедрости. Думал, он сделает вид, что твои личные проблемы никому не важны, уж коли ты решил их себе приобрести. Теперь у тебя тут полноценная семья.

– А я считаю, что всё это маскарад! – пробурчал Олег. – Для Голубки его игра может стать трагедией.

– Не бурчи, – одёрнул Олега доктор.

– Можно подумать, что на Земле все брачные союзы бывают пожизненными, – возразил Антон.

– Пожизненным бывает лишь срок заключения за преступления, а любовь бывает или вечной, или её не бывает вообще, – ответил Олег.

– Многие люди любят не единожды, – включился в глупый спор Антон.

– Они не любят, а распутничают, – гнул свою линию Олег.

– Ты говоришь как моя мама, – сказал Антон.

– Выходит, у тебя святая мама.

– Олег! – строго встрял доктор, – Если завидуешь счастью друга, то завидуй молчком.

– Я заметил, что шефу не нравился наш разговор, – заметил Олег. – Вот было бы интересно узнать, какие видения посещали его самого во время такого же забавного ритуала бракосочетания, – Олег ухмыльнулся, – и как выглядел он сам в уморительном наряде местного жениха.

– Костюм был очень красив, как и платье невесты. И ничего смехотворного ни во мне, ни в Голубике не было, – Антон был задет грубостью Олега.

– Венд ни разу не был в Храме Надмирного Света, как и все прочие из наших. Антон первый у нас стал законным мужем местной девушки, – сказал доктор.

– Как же? – удивился Олег, – а я слышал…

– Едва успел тут оглядеться, а уже услышал о том, чего никогда не было! – доктор Франк вмиг превратился из благостного старикана в сурового и властного воспитателя младшего поколения. И удивительно, подобная перемена была ему к лицу! Он был убедителен точно так же, как только что, когда по-домашнему и ласково вёл свою застольную беседу всеобщего тут дедушки. – Вместо того, чтобы интересоваться подробностями сугубо личной жизни старших управленцев, займись собственным самообразованием и самодисциплиной. По-моему, тебе недостаёт ни первого, ни второго, да и мало ли чего ещё.

Олег опешил от его отповеди, но замолчал. И Антон тоже уяснил, тут не семейный очаг, оставленный где-то на Земле. Тут не позволено распускаться, нести чушь, как и ходить в мятых домашних штанах и уютных шлёпанцах, если ты пребываешь на виду у коллектива. И неважно, сколько рядом человек – трое или больше.

Нечто вроде пояснительной справки

У них в ГРОЗ были выдвинуты предположения, что основная метрополия – матка здешней цивилизации погибла в космическом катаклизме невыясненной пока что природы. Брошенная же колония постепенно скатилась в архаизацию в результате разрушительных, уже местных войн между властвующими элитами и военными кланами. «Чужедальняя страна», расположенная в водах единственного океана, обладала, как и развитыми технологиями, так и тою же степенью архаизации, что и Паралея. Власть местных олигархических кланов была сосредоточена буквально на кончике иглы, их местном телевидении – огромной телевышке, вещающей на их небольшую, в общем-то, страну, а сама игла покоилась в замшелой темени их сундука-цивилизации, заваленного по самую его крышку истлевающим старым хламом традиций и установлений, где благо мешалось с откровенным уже тленом.

За горами, преграждающими доступ к океаническому побережью с другой стороны континента, лежала зона убитых цивилизаций с проплешинами пустынь уже природных. Как утверждали властители Паралеи, все эти страны были уничтожены секретным оружием Чужедальней страны Архипелага. Того самого, что и был скрыт своей загадочной пеленой от наблюдений землян из ближнего Космоса, с их орбитальной станции. Только горы и спасали Паралею от той же участи, от скрытой маниакальной и разрушительной воли. Кого? Никто не знал. Но дело было не только в горах, хотя и беспредельных, хотя и непроходимых для местных, а в том, что в горах существовали базы землян, не пускающие щупальца убийственного монстра достигнуть Паралеи.

Одним из череды управленцев и Распорядителем земной базы долгое время был Рудольф Горациевич Разумов. Он являлся преемником тех землян, уже отбывших к тому времени, кому удалось внедрить своих людей в местные управленческие и военные элиты, в результате чего и был построен Центр стратегических и социальных исследований с включением научно-исследовательских уже меньших центров и лабораторий, куда привлекались и местные научные кадры для работы. Был построен закрытый город в лесах у столицы, весьма подобный тем городкам, где скрытые от масс неустроенного в большинстве населения, проводили свою жизнь властные элиты и их семьи. В подражание им и все более или менее процветающие кланы и элитки военно-промышленного профиля также располагались в живописных местах страны.

ЦЭССЭИ, выстроенный местными инженерами и строителями, но не без тайного участия землян, получил наименование «Лучший город континента». Его центром считался комплекс сооружений, состоящий из научных центров, лабораторий, а также из жилых зданий, называемых «Зеркальный Лабиринт». Между собой земляне называли его «ЗОНТ» – Закрытый объект наземного типа. Это была самая красивая часть города с точки зрения архитектурной затейливости и прочего внешнего и внутреннего великолепия.

После того как Антона и Олега удалось вытащить из подвалов и камер Департамента местной безопасности, они довольно быстро восстановились, пройдя общеукрепляющий курс лечения у врачей подземной базы. Рудольф Венд никогда не обзывал Антона «ксанфиком», он был вполне вежлив, но при общении с ним всегда улавливалось тайное пренебрежение более высокого существа к более, нет, не низшему, а недоразвившемуся в силу возраста и отсутствия жизненного и прочего опыта. Он стал звать его Антуаном. Так его имя было обозначено в компьютерной базе данных. Антон спокойно и каждый раз поправлял его, называя собственное имя в русской артикуляции. Но на все оттенки отношения Венда к нему накладывалась и искренняя симпатия. Пусть он, Венд, и старший, и более умный, а как всё же и приятен ему дружелюбный и необидчивый, жизнерадостный такой мальчик. И Антон это тоже понимал. Иногда за глаза Венда называли «Второй» и на вопрос Антона объяснили, что эта кличка-приставка к его имени осталась за ним ещё со времён Рудольфа Разумова, отбывшего как раз незадолго перед появлением «счастливчиков» Антона и Олега. И хотя после отлёта Разумова Рудольф Второй остался тут единственным Рудольфом, привычка не успела себя изжить в среде тех, кто помнил предыдущего шефа.

Планета Трол в виду её редкости и малой заселённости входила в ранг особо перспективных объектов, но временно законсервированных для ближайшего сотрудничества напрямую и открыто, поскольку сама цивилизация была сильно запущена социально. Она привлекала к себе пристальное внимание Галактического Сообщества. И не одни только сбившиеся с пути истинного, подобающего жителю высокоразвитой Земли, направлялись сюда. В отличие от штрафников они имели почти автономный образ жизни и не входили в жёсткую военную структуру строго-дисциплинарного типа для тех, кто был отчасти и ограничен в правах, если соотносить это с нормами Земли. Но большинство этих людей, понимая, за что они здесь, а срок их пребывания равнялся двум земным годам, сносили своё служение достойно и без эксцессов, подчиняясь суровой дисциплине и нелёгкой однообразной жизни.

Рудольф Венд после ГОРа Разумова был тут старожилом, чуть ли не местным в глазах новичков. Он был как бы подземной рукой Земли на Троле. Глубины планеты осваивались стремительно, и подземный комплекс продолжал строиться, хотя и не столь интенсивно как наземная часть города, принадлежащего самим трольцам. Земляне, что там работали, маскировались под местных. А тем и в голову не приходило, что рядом с ними работают и живут пришельцы. Исключая наиболее проницательных и наблюдательных трольцев-обитателей «Лучшего города континента». Иные являлись шпионами и засланными сюда сотрудниками тайных структур самой Коллегии Управителей с целью выявить цели и главные центры скопления загадочных пришлых «оборотней», как они их называли.

Рудольф Венд называл себя двоякодышащим, жил и внизу и вверху. С Разумовым, как объяснили по случаю Антону, они были похожи только именами. Если предыдущий Гор был человеком столь же твёрдого, сколь и кристально-безупречного характера, подвижник и служака, то Рудольф Второй был человеком неоднозначным. Открыто неприязненный к местным, резкий иногда с подчинёнными, он, хотя и обладал невероятной работоспособностью и энергичностью, не считался многими эталоном управленца и не у всех вызывал чувство братской любви, что было желательно при сплочённости людей в чужом мире. Невольно привлекая к себе ярко выраженной силой, не только и телесной, психологически он был не ясен, отчасти каким-то мутным. Не потому, что так считал Антон, поддавшись колдовскому воздействию откровений Лоры – Лоролеи на Земле. Так считали многие, ничего не зная ни о какой Лоре, и далеко не всех он устраивал. Если бы не его жёсткость в поведении, он вполне тянул на эталон совсем другого рода. Но призов получать было не от кого по той самой причине, что не было рядом земных женщин. Тут Лора не приукрашивала.

Он и выглядел развитым физически, идеально соразмерным в своих пропорциях, с гордой посадкой головы, отчего, наверное, и казался несколько высокомерным. Внимательные глаза таили в себе несомненную проницательность в отношении тех, с кем он и входил в общение. Нос безупречно выточен, как и лоб вместе с высоким переносьем, чёткой формы губы казались каменными. Смеялся он редко, насмешничал всегда. Но не грубо и откровенно, а тонко, потому не для всех и явно. Тёмные брови и ресницы являли бы красивый контраст его светлым волосам, но он волосы на голове очень коротко стриг, непонятно и зачем. Обычно такие типы сводят с ума женщин, хотя тем и приходится многое терпеть от подобных подавляющих личностей. А в мужском коллективе его внешний красочный фасад мало что значил. Он был тут не единственным красавцем, как успел заметить Антон. Женщины в подземном городе отсутствовали. Где была та инопланетная фея, о которой поведала земная фея с морского побережья? Никого похожего на звание «фея» не оказалось не только рядом с ним, но и во всей доступной взору Антону округе.

После падения «Финиста» на сакральный, по сути, центр Паралеи, впрочем, быстро и восстановленный на новом, правда, месте, в стране усилились мистические настроения и брожения. Народ ожидал каких-то перемен, грядущих свыше. Элита попритихла и давала послабления народу. Ходили проповедники и вещали об огненных стрелах, посылаемых людям в наказание Надмирным Вечным Отцом. Они уверяли, что такие стрелы часто падают в горах и в океан тоже, а жители пустынь видят их постоянно. Добрые Сыны Надмирного Отца часто лечат их от инфекций и дают хлеб насущный, не давая погибнуть. Как и положено, Высшие силы нисходили к самым отверженным и несчастным, утешая и даря обещание, что скоро их жизнь совсем изменится. К лучшему. Учёное же сообщество Паралеи воды в рот набрало и подобные слухи игнорировало, ведь никто же не ходил в пустыни и не проверял правдивость этих рассказов. И в горы носа никто не совал, не говоря уже об Архипелаге. Тот лежал где-то за чертой досягаемости, за огромными водными пространствами океана, и хотя всегда внушал ужас, но не нависал зримо. О пугающем грядущем думать никто не желал, каждый думал: на мой короткий век хватит, если не сытной и привольной, то вполне мирной жизни, а там… А что там? Вопрошание останавливалось, приторможенное апатичным смирением перед неизбежностью собственной конечности. Земляне же периодически ловили шпионов в горах. Благодаря им, они и скопили скупые и смутные, но, всё же, сведения об агрессивном вожде или жреце, или царе, кому как, Обаи-Пауке, так переводилось его имя. Обаи значит тот, кто ткёт из себя не паутину, но высокую мысль, убивая ею своих врагов.

Дружеское сближение с Вендом

В отличие от Разумова, опять же по рассказам старожилов, принимающего в своё щедрое и открытое сердце всех, Венд принимал в своё расположение далеко не всех и, в отличие от космодесантника Олега, Антона он вначале пренебрежительно задвинул за край своего зрительного поля. Так думал сам Антон, а на самом деле он за Антоном наблюдал с того самого чаепития. И только спустя время Антон это почувствовал, хотя и не понимал причину заинтересованности Венда в собственной персоне. Может быть, тому причиной была Лоролея, которая посвятила Антона в сокровенные тайны жизни самого Венда? И тот не знал, о чём собственно могла поведать случайному мальчишке брошенная и обиженная им жена? Уж ясно ни о чём хорошем она сказать не могла. Обо всём этом Антон смутно подозревал, ловя на себе странные взгляды шефа подземной десантуры. Как будто Антон что-то украл у него очень сокровенное и стыдное, и его тяготила мысль о том, что молоденький «ксанфик» посвящён в скрытую и неприбранную закулису его бытия, пусть бытия и ушедшего. То есть, на дружескую симпатию с его стороны рассчитывать Антону не приходилось. Венд никогда ему не грубил, но и не разговаривал никогда, исключая тот день, когда вручил ключ от нового семейного жилья. А возможно, Антон всё это себе придумал, и Рудольф присматривался к нему совсем с другой целью. Просто из чисто человеческого интереса, поскольку Венд не принадлежал к тем ограниченным деловитым сухарям, которых ближние вообще мало интересуют. Как не был он и отшельником-нелюдимом, помешанным на изучении местных загадок и древних артефактов на манер непосредственного шефа Антона Арсения Рахманова, явно тяготящегося своим управленческим статусом, поскольку это отнимало время на разгадывание не только инопланетных, но и вселенских тайн. Да заменить Тимуровича было некем. Пребывая довольно много времени на поверхности ЦЭССЭИ, Рудольф заметно менялся к Антону в сторону своего с ним сближения. Землян было мало, а Антон и сам был рад более дружелюбному общению со старшим и опытным в здешней жизни человеком. Он не был его непосредственным шефом, но был таковым для Олега и его нового друга молоденького совсем Артура, с ними обоими Антон сдружился. Они же считали своего шефа настоящим мужиком.

И Венд стал уговаривать Антона поступить на службу в их Космодесантный подземный отряд и бросить эти свои «пестики-тычинки и прочие споры-бациллы в их бесконечной микрогрызне», как выражался Венд, дав Антону гарантии своего учительства и поддержки для его зачисления в структуры ГРОЗ. Многие, прибывающие сюда как научные консультанты и исследователи, оставались в дальнейшем как военные, стажируясь непосредственно на Троле. И Антон остался. Наполовину «ксанфиком», потому что продолжал свою работу в лабораториях наверху, наполовину космическим воином, тренируясь в подземном городе. Стал двоякодышащим, если использовать терминологию Венда. А остался он вовсе не из-за уговоров друзей и Венда, а исключительно ради Голубики. Венд же уверял его в том, что срок его жизни на Троле будет засчитан ему как военный уже стаж. И он лично будет готовить его для аттестации уже в систему ГРОЗ – Галактической Разведки, а это самая интересная структура для дальнейшего роста и для дальнейших, самых невероятных путешествий по Вселенной.

Венд был одинок. Ни близких друзей, ни женщин у него не было. И Антон стал ему, как ни странно, всех тут ближе. И произошло это довольно быстро. Что же касается личной жизни, было похоже на то, что Антон не ошибался в своём первоначальном впечатлении. Этой грани человеческого существования, пусть и не у всех наличествующей, а для всякого значимой, если, понятно, человек не ущербен, не религиозный аскет или не одержим сверх идеей как Арсений, у Венда в его настоящем нет. О прошлом же Венда на Троле в ЦЭССЭИ он слышал от разных лиц, что оно было чрезвычайно скандальным и бурным. Но Антон подобными слухами мало интересовался. Намекали также на забавное зазнайство Венда тем, что он нёс в себе по линии матери древнюю наследственность от королевских предков, но и этого Антон за ним не замечал. Ему он ни о каких предках не рассказывал никогда.

Второй после работы страстью у Рудольфа Венда была минералогия. У него даже была в «ЗОНТе» своя лаборатория, где он занимался синтезом кристаллов и изучением местных образцов, которые находил в недрах и пещерах гор Трола, имея параллельное образование геолога-разведчика. То, что он был авторитарен, здесь воспринималось как необходимость. А грубость? Казарма, хоть и космическая, она и есть казарма. Ведь они были так далеко от Земли.

Гибель Голубики

Так далеко от Земли, так горько и страшно ему никогда ещё не было. Даже в той тюрьме, поскольку у него тогда сознание было каким-то заторможенным, а все ощущения частично притуплены. Или потом память, не желая держать в себе ту остроту боли и запредельность кошмара, как-то сгладила и притупила, покрыла полупрозрачной плёнкой всё пережитое? Возможно, что и не без помощи чудаковатого, как показалось ему вначале, Франка Штерна. Да только Франк был реальный кудесник, странный несколько, но таким и полагается быть доброму магу.

Антон и понятия не имел, как найти убийцу Голубики, понимая, что столичная структура, аналогичная полиции, делать этого не будет. Кем она была милая девушка-студентка, дочь простого ремесленника из бедного квартала? Жена такого же молодого технаря, пусть и работающего в секретной, особой государственной организации, но кем он был для них? Никем, как и она.

Народ жил своей задавленной и нищей жизнью, держась за древние традиции и послушный палке, грозящей им с верхнего этажа элит за непослушание их воле. В основном же, представителей этих элит они видели в своём телевизионном устройстве, стоящем в чистом и сакральном углу самого бедного жилища. Страшась превратиться в социальную пыль, они слушались своих элитариев даже ради биологического самосохранения, ощущая себя в маленьком и ограниченном мире окружёнными со всех сторон враждебной и таящей смерть ойкуменой, половина пространства которой была уже поглощена смрадной пастью Хаоса. Несмотря на очевидную инволюцию – жизнь в упадке без всякого развития, не смотря на лицемерие и ложь элит, не смотря на отвращение к своему многослойному и несправедливому устроению, народ терпел и смиренно нёс бремя своей мало радостной жизни.

Этому миру ещё столетия идти к своей сияющей вершине, да и будет ли она? – так думал Антон. В единой, вроде бы, Паралее было много как бы и островных государств. Каждая корпорация, каждый крупный клан жили своей закрытой жизнью, оформленной по своему разумению, и это считалось проявлением гражданской свободы. Богатые не думали о бедных, и уж тем более о том, чтобы с ними чем-нибудь делиться. Они жили за своими высокими стенами, где прятали свое благополучие от других, ненавидя нищих и изобретая тайные доктрины для уничтожения избыточного, по их мнению, люда. А люд этот инопланетный, но такой земной по своему виду, практически уже и не размножался. Он покорно вымирал от апатии и пьянства, отсутствия всякого развития, тупой и трудной жизни, работы, не обещающей впереди ничего, кроме истощения и физического угасания от усталости и болезней, а не от биологической старости, как таковой. Её у них и не было. Никто просто не доживал. Старики были редки так же, как и счастливые люди на улицах. В этом мире не было будущего времени. Бедное большинство было рассыпано как горох между островами–твердынями тех, кто сумел хорошо устроиться в этом, хотя и живописном, не в аду, но в палисаднике у его порога. Пусть и на время, но мнилось им, что на вечность.

В провинции было ещё беднее и ещё безнадёжнее в смысле элементарного выживания, а понятия комфорта жизни у бедных просто не существовало. Зыбкое неустойчивое равновесие, готовое развалиться от любого толчка извне. Но ждать его было вроде и неоткуда. Утрата целей и смыслов существования казалась некоей физически ощутимой субстанцией, покрывающей пылью всё вокруг. Улицы, дома, рощи, глаза и лица людей, их души. Будто сама планета, её сверх разум, их Надмирный Свет-Отец задохнулся на время от этой пыли, поднятой прошлыми войнами до самых звёзд и сделавших их тут почти и невидимыми, во всяком случае, ими мало кто тут интересовался. И теперь она медленно осаждалась, накрывала общепланетной тоской и бессилием.

У них не было авиации. Грохочущие поезда – остатки былого технического расцвета ходили только до пределов их обитаемых зон, а сами зоны были стянуты к столице и редким промышленным центрам их производств. Гуляя с Олегом по столице, Антон, как и Олег, глядя на подобную жизнь, тоже утрачивал юношеский оптимизм, который сменял пессимизм раннего взросления, будто местные жители заражали и их своей ранней душевной старостью.

– Зачем нам прекрасное будущее здесь? – спрашивал Олег, вторя раздумьям Антона, – когда у нас оно уже есть на Земле?

И Антон соглашался. Ему не хотелось больше умирать здесь. Они с Олегом чуть не задохнулись в горящих капсулах, затем он, Антон, чуть не умер повторно в их мертвецкой среди синих и некоторых раздутых уже трупов людей, так и не увидевших человеческую жизнь. Зачем им-то было умирать тут, не познав любви, отцовства, не видя плодов светлого будущего от своих трудов здесь, когда у них это будущее уже было?

– Пусть они умирают, – говорил Олег, – их жизнь, их планета…

Но Антона, хотя и глухо, терзала мысль о том, что их «Финист» – звёздное послание из будущего стал причиной местного мини апокалипсиса, и за ними двоими осталась позади яма, полная разорванных и обугленных мертвецов, которых они лишили настоящего. Они с Олегом выжили и как бы несли на себе невольную вину за тех, кто погиб. Обрушенные и горелые конструкции вперемежку с клочьями чьей-то бывшей жизни, не только и местных, но и землян «Финиста», кто был в ответе за это? Закопчённые души двух молодых ребят, в ужасе заглянув в эту чёрную воронку, поколебались в своих счастливых и некогда незыблемых устоях.

– Вот ты подумай, – говорил уже Антон Олегу, – когда мы вернёмся на Землю, нас, хотя мы и не виноваты ни в чём, не сразу допустят до нашего земного Будущего.

– Почему же ты думаешь, что мы так уж ни в чём не виноваты? Если мы частичка человеческого коллектива, а коллектив может совершать и совершает немало коллективных ошибок, за них и приходится расплачиваться индивидуально тем, кто и составляет этот самый коллектив. Как мы пользуемся благами, созданными коллективно и часто вовсе не нами, так и страдаем от последствий не всегда собственных деяний, иногда неумышленных, а иногда и злонамеренных. – Олег часто позволял себе свысока комментировать рассуждения Антона, считая его не то, чтобы простоватым, но несколько более упрощённым, чем он сам, Олег. А поскольку Антон всегда это понимал, то ответно считал самого Олега не дотягивающим до восприятия многих нюансов и тонкостей человеческого устроения. И всё равно они дружили.

– Шеф тут мне говорит: «Антон, конечно, человек с нежной и несколько женственной внутренней структурой. Даже несмотря на свою огненную и стальную закалку, он так и остался чрезмерно чувствительным. Но поскольку я хочу взять его в наш космодесантный корпус, для чего и осуществляю его обучение, ты должен мне в этом всесторонне помогать уже в плане личного своего дружеского воздействия. Чтобы нам совместно выковать для его травмированной психики стальной воинский доспех. Тебе тоже досталось, но в отличие от тебя Антон воспитывался в несколько иных условиях». Тут я спросил: «Зачем вы его вербуете к себе? Если сам он выбрал путь исследователя – «ксанфика». А он мне: «Нам просто необходимы такие искренние и чистые парни, как Антон. А разгадывать информационные ребусы всяких там клеточных микроструктур в тихих лабораториях найдётся кому. Тому, кто поплоше и пожиже сконструирован в отличие от атлета Антона». Шеф имеет свой личный уже пунктик, чтобы мы все были как «тридцать три богатыря в чешуе как жар горя». Знаешь такую сказку? Я нет. Почему те богатыри были в чешуе? А шеф знаток всякой архаики.

– Все равны как на подбор/ С ними дядька Черномор/. Они выходили из морских волн. Они охраняли сказочный остров. А ещё там была Царевна Лебедь. В той сказке.

– Где? На острове? – Олег с любопытством заглянул сбоку в его лицо, – ты любил сказки про прекрасных, заколдованных принцесс? Сразу и очевидно, что тебя воспитывала и баловала мама – цветовод. Поэтому ты и остался мечтателем. А я другое воспитание получил. С самого детства городок для будущих космических десантников. Отец отдал, хотел, чтобы я вырос настоящим странником Вселенной. Там нам другие сказки рассказывали. Возьми того же Рахманова, твоего уже непосредственного шефа. Он стал сутулым и немым как алхимик из древности от бесконечного высиживания над своими формулами и графиками.

– Арсений Тимурович добрейший и умнейший человек. Я отношусь к нему как к отцу, которого у меня, по сути, не было. Но я, если честно, действительно, на Троле после наших с тобой, по сути-то, смертей, с нашим уже растраченным резервом жизни, – ведь мы с тобой практически воскресли из пепла, а я так и дважды, – утратил интерес к тому, что выбрал на Земле. Не знаю, глубинный ли это слом или временное нечто как последствие от всего пережитого, но работа вгоняет меня в апатию. Арсений Тимурович создал мне курорт, и я это понимаю и благодарен ему. Только я не инвалид и не психическая развалина, и вот тут я благодарен уже Рудольфу за то, что он это понял. И возвращения домой я не хочу. Не вообще, а пока.

– Рудольф говорит, что по возвращении нас будут долго и тщательно полоскать в прачечной для космических вояк, приводя к утраченным стандартам Земли. Многие и вообще оставляют за собою в диких мирах, на этих «пыльных тропинках далёких планет» такие кровавые следы, что на островах космической реабилитации их лечат и восстанавливают годами. Бывает и так.

Эти острова в тёплых океанах Земли, САПФИРы, как их называли – секторы адаптации психики и физической, интеллектуальной реабилитации, были своеобразными стерильными боксами, где сидели они, космические странники и герои, зачумлённые страшными мирами, пока их приводили к нормам Земли.

– Ни о какой любви, ни о какой личной жизни и не мечтай, – Антон знал из рассказов Венда, что степени повреждения бравых суперлюдей выявляют долго и тщательно. Антону же хотелось любить сейчас. Особенно остро это проявилось после пережитой смерти в тюрьме и после воскрешения в мертвецкой. Невозможного, если по законам физики в Паралее, но запрограммированного для человеке Земли уже тогда, когда он пребывает в эмбриональном состоянии. Но и технологии Земли не безграничны, не беспредельны. Человеческий резерв тоже имеет конечные границы. И повторить подобное они уже вряд ли и смогут.

Хотелось жить по-молодому безудержно, стремиться в недостижимые дали, полно и радостно дышать, как привыкли на Земле. Хотелось целовать Голубику, хотелось, просыпаясь по утрам пить кофе, купаться, играть, дружить с другими людьми, столь же открытыми и ясными, добрыми, как привык на Земле. Путешествовать, носить земную одежду, лёгкую, чистую и красивую. Но Земля где-то в безмерной бездне отсюда, а на Паралее это невозможно.

– Где будет Голубика? – такой разговор с Олегом происходил ещё при жизни той, кто и стала местной женой. – Когда ты вернёшься на Землю? Ты возьмёшь её с собой? Но тебя отправят в «Сапфир». А что с ней?

Антон представил маму, её растерянное лицо. Отца, вечно отстранённого, вечно отсутствующего, он и не представил. Ещё в подростковом возрасте он сменил французскую фамилию Нерваль на русскую, материнскую – Соболев. Это была его осознанная месть отцу. Мама же упорно продолжала его звать Антуаном, и возражать было бессмысленно. Она так привыкла. Мама скажет: «Антуан? Как это? У тебя есть жена – инопланетянка? Жена из прошлого»? И это у её балованного мальчика?

Думая о маме, он всегда ощущал себя мальчиком, которому домашний робот, запрограммированный мамой с вечера, подавал завтрак в постель. После завтрака бассейн на втором уровне, общественный, но всегда пустой утром. Они жили на третьем уровне их города-дома, а на втором были гимнастические залы, бассейны и салоны для восстановительных процедур. Ниже – первый уровень – леса, озёра и беговые дорожки, где он бегал по утрам. Потом занятия в Академии Космического поиска. А вечером? По-разному. Были и встречи с девушками, был конный клуб. А девушки Земли… Свободные, развитые, утонченные и чистые, даже если много чего и позволяли себе. Разные, красивые и не очень. Но сейчас все казались недостижимой ему мечтой, как и сама Земля – Раем.

И впервые возникло понимание того, почему Рудольф Второй, ставший единственным, устроив себе маленькую закрытую Землю на территории секретных центров, вроде и временный тут, как и все они, не спешит в отличие от многих бежать на Землю подлинную вслед за ГОРом Разумовым со свалки Трола. Наделённый Миссией космического воина и спасателя этого мира, имеющий тайное могущество Земли, (потому что несколько орбитальных станций имелось в ближнем космосе Трола, и они висели над ничего не подозревающими жителями планеты), будучи здесь хозяином сам себе, он и жил в светлом Будущем, закрытом и обустроенном городе в прекрасном лесном массиве.

Голубика, продолжая учиться в Академии, работала в лабораториях «ЗОНТа». Венд взял её в свою маленькую лабораторию, где и сам подобно алхимику колдовал над синтезом кристаллов, изучая параллельно неизученный мир глубинного Трола. Спрятавшись в затейливых садах Гора, чтобы просто отдохнуть от своих страшных приключений и побыть с Голубикой хотя бы один медовый месяц, Антон не захотел покидать этих блаженных садов и через год. Здесь была, пусть и странная синтетическая, но Земля. А через два года и не надо было. Он вошёл в военную структуру, возглавляемую Вендом, и мог жить здесь сколько угодно.

Шло активное строительство подземного города. Раньше база была небольшой, сейчас внутри Трола ветвился и вширь, и вглубь город, имеющий несколько уровней залегания. Паралельцы –тролли выживали как умели сверху, а земляне жили тайно внизу и в горах наверху, не только и в ЦЭССЭИ, маскируясь под местных ученых и исследователей. Была очень сложная система секретности на различных объектах вверху, незаметная чужим иерархия землян, недоступный никому, кроме своих, подземный мир, выходящий в необитаемые горы.

Местная научная элита думала, что работает на свою страну в её поисках выхода из цивилизационной ловушки, а работала на цели, которые ставила им Земля. Цель была, как считали земляне, благом для Трола, но скрывалось кто благодетели. Имелись прекрасно отрегулированные дублирующие структуры на экстремальный случай, и множество выходов для спасения своих, случись планетарный коллапс.

И так сложилось, день за днем, месяц за месяцем, что Антон как бы и забыл подлинный мир Трола на долгие два года, считая, что живёт на одном из островов Земли, пока его отравленное жало не укусило Голубику. За что? Она шла по центральному проспекту, если это слово уместно было для чудовищных нагромождений их городского термитника. Она покинула «Сады Гора» лишь на день, чтобы навестить родителей. Антон был в это время в горах, где помогал Олегу проводить рабочий тест для вновь прибывшей с грузовым челноком робототехники. Даже Голубика не знала о подземных лабиринтах. Зачем ей было знать? Он уже давно и с лёгкостью покидал её. Она была привычная, тихая, ничему не мешающая и оказывалась рядом только тогда, когда он этого хотел. Она была счастлива, а он даже не задумывался о такой категории человеческого бытия, как счастье. Он просто жил, как ему хотелось, как было привычно и удобно. Он жил в своём затишье. Работы было много, а приключений ему больше не хотелось. Особенно тех, которые оставляют после себя груды мертвецов, в числе которых лишь чудом не оказался и ты сам. Ему больше не нравились другие миры. Поэтому пропасть легла между ним прошлым и им настоящим, как между разными и чуждыми друг другу людьми. После энергичного прошлого наступила тишина настоящего. Это затишье тревожило. Оно готовило ему неизвестное будущее, и он не мог не думать о будущем в свои двадцать три года.

Только в сказках герои спасают целый народ, будучи сами наперечёт, а в реальности народы спасают себя сами, если у них есть воля к будущему. И гибнут, если этого стремления нет. Коллективная душа Трола не выздоровела, она лишь на время затихла от судорог. А коллективная душа землян, чьей частичкой и был Антон, посылая своих эмиссаров Вселенского, хотелось верить, добра, всё же имела и свою отличную от Паралеи-Трола траекторию движения в вечно недостижимое будущее.

Короб с её изумрудным платьем он отвёз её родителям. И его зелёная рубашка осталась у них. Видимо, они решили, что он в ней не нуждается, – в рубашке, если отдал. Он же просто не сразу и вспомнил о собственном нелепом одеянии, в которое обрядился по настоянию Голубики. Зелёные атласные штаны он категорически отверг, оставшись в штанах тёмных и будничных, согласившись только на феерическую, расшитую блестящими узорами рубаху, да и то чувствовал себя в ней «ряженкой». Так обзывал местную мужскую одежду насмешливый Рудольф, впрочем, и сам не чуждый временами принарядиться, мотивируя это тем, что устал от униформы за долгие годы настолько, что испытывает нечто вроде аллергического зуда на коже даже при взгляде на неё. А Голубика так радовалась, добыв эту рубаху для своего возлюбленного, и как подозревал Антон, заплатила за неё немалую цену в столичном салоне одежды, стараясь соблюсти все традиции. Только её Надмирный Отец не дал ей ни долгой жизни, ни детей.

Ты хочешь мести?

Рудольф сам обратился к Антону, когда прошло несколько месяцев.

– Чтобы ты сделал, если бы нашли убийцу твоей жены?

– Убил, конечно, – и Антон заметил совсем неуместную в такой ситуации насмешку в глазах Венда. – Да не найдут, не ищут и не будут! – добавил он, злясь и собираясь уходить от своего нового шефа.

– Ты хочешь мести? Сам сможешь его ликвидировать? – спросил Рудольф, став суровым, как и положено старшему по возрасту и положению в их земной колонии.

– Да не найдут, где?

– Уже нашли. – Рудольф рассказал ему, что они подкидывают местным нехитрые технологии, выдавая за разработки ЦЭССЭИ. За это местные правители открывают им колоссальные возможности и средства для дальнейшего строительства, давая полную автономию во всём. Земляне же под этим прикрытием ведут свои собственные нужные им исследования планеты.

– Он попал в визуальный обзор, и его нашла наземная агентура из местных. Он и не думал прятаться. Они и не знают, как легко их теперь вычислить. Его фэйс попал в камеру уличного наблюдения. Там же охраняемый объект.

Рудольф привёл его в небольшой отсек в подземных технических лабиринтах. Две стены в этом отсеке были оборудованы интерактивными обоями с пейзажем соснового бора в утреннее время. Розовели в нежно-фиолетовой дымке ближние и далёкие прямые колонны синеватых и сочно-хризолитовых хвойных лесов, уходящих вдаль и вниз, – обзор был вроде как сверху. Помещение напоминало уютную комнату-фонарь, и Антон после неяркого освещения технических лабиринтов зажмурился от красочности фальшивого окна – панорамы на две стены.

– Красиво! – пробормотал Антон неожиданно, – как у Олега.

Олег был любитель в смысле украшательства своего жилого отсека, и любил при случае разодеть любые интерьеры в земные ландшафты, ностальгируя по дому. Вместо ответа на замечание Венд нажал на пульт, взятый со стола, и стены мгновенно угасли, став серебристо-белыми.

– Пермяк и разукрасил, – равнодушно пояснил он, – у него сегодня было тут дежурство.

– Тут? – изумился Антон, зная назначение отсека, – Олег?

– И что не так? – как показалось, с вызовом ответил шеф.

– Всё так… – отвлекшись от стен, Антон увидел как-то вдруг того субъекта, ради которого и привёл его сюда Рудольф, удивляясь, почему не заметил его сразу, настолько ослепила его картинка земного миража.

В белом круглом кресле сидел у кристаллического стола спокойный, худой человек и пялился в круглую сферу-глобус. Это был не простой глобус, а связь со всей базой, со всеми объектами, разбросанными в горах и на поверхности. Человек был хорошо по местным понятиям одет, не бедняк. В чёрной паре, рубашке и штанах, в дорогой обуви ручного изготовления. В нём не было ничего от монстра, каких пришлось повидать Антону в их тюрьме. В целом он выглядел мало заинтересованным необычным интерьером, сидел неподвижно как изваяние, не выражая никаких эмоций и явно не подозревая о том, что попав сюда, в подземный город других людей, он уже никогда не выйдет отсюда живым под ласковое светило своей жестокой Паралеи.

Каким он его представлял, убийцу девочки Голубики? Она при первой встрече показалась Антону несколько головастой, поскольку была наделена пышными волосами и хрупким тонким телом. Бледной и нежной как полевой колокольчик, смотрящей ему в глаза, как никто и никогда не смотрел. Как на живого ангела, спустившегося с неба, способного дать ей безмерное счастье. Понятно, что ни о каком таком его спуске откуда-то сверху она и понятия не имела, но смотрела именно так – снизу вверх, замирая в так и не покинувшем её трепете перед ним. Хорошо ещё, что он часто её оставлял одну, пребывая в подземном городе или в горах, а то она и не вынесла бы огромности свалившегося на неё чувства. Антон так и не дал себе ответа на вопрос, за что она была ему так благодарна? Поскольку с её стороны это была любовь-благодарность за некое благо, данное им, но которого он не ведал за собою. Ничего такого особенного он ей и не давал. И если честно, то только пользовался её всеохватным чувством, плавал в её любви и заботе как в мягком, ласковом, убаюкивающем, но чрезмерно прогретом и мелком водоёме, довольно часто ощущая кожей его чужепланетное дно, смутно мечтая о накатах подлинных, оглушающих волн, о настоящей глубине, об ответном трепете, которого не было…

Ему казалось, что у бессмысленного убийцы вместо лица должен быть плоский блин с дырками в пустоту вместо глаз и слюнявый хищный рот. Но этот? Совсем не то. И Антон повторно растерялся.

– Ну что, Антуан? Будешь с ним говорить? Тянуть время? – спросил Рудольф, будто речь шла о чём-то обыденном и надоевшем давно. Но само обозначение Антона Антуаном несло в себе определенную смысловую нагрузку. Это было выражением его предельного личного отчуждения в данный момент от своего молодого подчинённого. Как будто их и не связывали никогда узы внеслужебной дружеской расположенности. – Как знаешь. Давай разговаривай, что называется, по душам. Только откуда уверенность, что душа у твари бездушной и жестокой есть?

Усевшись в кресло напротив, Рудольф даже не снял свой странный серый плащ из кожи местного экзотического зверя. Плащ блестел, как кожа змеи. Что это было за животное? Даже в одежде шеф был не как все они тут, земляне и местные, что работали в городке. Аристократические замашки бурно в нём эволюционировали вне контроля со стороны земных иерархов из Галактической разведки. Кому тут было следить за тем, кто сам был одним из главных. Да и что значат здесь все эти игры в непохожесть на прочих. Даже ботинки на толстой подошве для ходьбы в горах и предохраняющие от укусов змей и опасных насекомых были дикой смесью прошлого военного стиля и новейшего дизайна.

«Кто шьёт ему тут эту странную одежду»? – вот о чём думал сейчас Антон, сам себе удивляясь. И это в такой момент он думает об экзотических одеяниях шефа, а не о маленьком человеке, сидящем в наручниках?

– Кто вам шьёт всё это? – не выдержал он. В конце концов, убийца пойман и никуда не денется. Хотелось оттянуть момент его изучения и его допроса. Вернее, не хотелось к этому и приступать.

– У них в столице хорошо развита индустрия обслуживания элиты. – Рудольф даже заискрил глазами, так ему понравилось, что Антон оценил его экипировку. – Качественная ряженка, не находишь? А это, – он оттянул рукав плаща, – шила одна искусница, но она даже не видела меня. Я просто передал через людей свои размеры. Вот перетянул её сюда, чтобы обшивала наших местных индюков и их индюшек. Я люблю всё экзотическое, это как маскарад, форма отвлечения тоже. – Говоря, он не переставал внутренне насмехаться, Антон чувствовал. Он будто прочитал его мысли дословно. И ему нравилось втайне, что Антон вовсе не убивается, как было бы положено безутешному молодому вдовцу. И ведь не убивался!

Антон не без тайного содрогания сел напротив человека – тролля, как называли они меж собою местных, и стал смотреть ему в глаза. Но глаза убийцы ярко – синего цвета, что само по себе было очень странно для трольца, не выражали никакого как явного, так и тайного переполоха, – спокойные, не испуганные, не загнанные. Они были задумчивы той странной задумчивостью, какая может быть у людей чудаковатых и мечтательных, но уж никак не у бездушных убийц! Он полностью ушёл, что называется «в себя», будто он сидел один или медитировал. Не удивительно, что Антон его не заметил сразу, он словно тут и не присутствовал, словно не дышал, не шуршал, словно был таким же миражом, как удалённые только что изображения на стенах. Лицо без мимики, гладкое. Непонятно было, какого он возраста? Из породы тех людей, о которых можно подумать двояко: либо они молоды, но выглядят старо, либо они стары, но смотрятся слишком молодо. Чёрные волосы вились и не были париком, потому что было заметно, как они растут в том месте, где волосяной покров соприкасается со лбом.

Антон включил маленький монитор и показал изображение Голубики, стараясь не смотреть сам. Как она идёт по улице, и как сам преступник выскакивает из-за глухого ограждения, за которым лежали, всё ещё лежали, остатки руин того места, где и грохнулся «Финист». Не до того было правителям, занятым вечной взаимной борьбой или нескончаемыми наслаждениями, как умственного, так и всякого иного рода в своих персональных «парадизах».

Вот Голубика падает от неуловимого броска нападающего. В её горле отравленный стилет. Мгновенно действующий яд, как сказали ему специалисты из их подземной базы. Она сразу умерла. Но он каждый раз думал, что это «сразу»? Что она чувствовала, думала в тот момент, понимала, что умирает? Было ей больно? Почему на этом самом месте? Будто некто забрал её вместо него, раз уж ему удалось выскользнуть. Может быть, некий демон Трола взял её как выкуп за его жизнь? И кого он возьмёт за Олега? И где же был Он, их местный Бог? Их Надмирный Свет, как называла его милая Голубика.

Венд смотрел с любопытством, следя за открытым лицом Антона, и Антон видел, понимал, – всё считывает с его лица, – но прятать свои мысли он не умел. Шеф же не только насмешливо мерцал глазами, но и усмехался уже открыто. Чему? Его нерешительности, растерянности? Отсутствию жажды кровавой мести?

Тролль слушал их переговоры на незнакомом ему языке. Они говорили на русском, но Антона не покидало ощущение, что он их понимает, потому что при расспросах о плаще, человек тонко и язвительно улыбнулся, но вмиг погасил улыбку, хотя тень её Антон уловил. Этого и быть не могло, почудилось от нервного напряжения.

Венд выложил перед Антоном оружие. Их земное, ручное, но страшное. Все на базе знали, что Венду приходится убивать шпионов, отлавливаемых в горах на объектах. Может, поэтому в его глазах и был сумрак, когда он не насмешничал, а сам он был одинок и нелюдим, по сути. Он не любил местных настолько, что не скрывал своего космического расизма, мало с кем был близок из коллег и жил как монах. Исключением и была его любовь к красивой одежде. Он сидел с равнодушным лицом и ожидал действий Антона, даже не глядя на убийцу Голубики. Убийца же неявно, но следил именно за Вендом и не обращал особого внимания на Антона. Вероятно, он понимал, кто тут главный и от кого будет зависеть его участь. Или же и его занимал, как и Антона, необычный плащ? Но он не сводил с Рудольфа глаз, и Антон заметил тень эмоции в безразличных глазах незнакомца, похожую на ненависть.

– Чего пялишься, падаль?! – грубо сказал ему Венд. – Если бы от меня ты зависел, стал бы ты тут прохлаждаться! Глаза бы выжег, чтоб не пялился на кого не положено! – И грязно выругался на матерном языке, вряд ли и понятном местному подонку. Его неожиданная злость встряхнула Антона. Поразил гулкий инфернальный мат, о существовании которого он, конечно, знал, но слушать подобные речевые обороты приходилось редко, как редко приходилось подолгу бывать в подземном военном городе. Ругань всегда больно, почти физически резала уши, так казалось ему. Он даже открыл рот для благой отповеди, чтобы объяснить шефу разрушительное воздействие брани прежде всего на самого сквернослова, удивляясь, как он может этого не знать. И столкнулся вдруг с искренним любованием в глазах Рудольфа.

Тот мгновенно считал его реакцию на сквернословие, и ему это понравилось, как и вообще нравился сам Антон. Рудольф отлично понимал, что Антон не способен никого убить, и никто не имел права принудить его к ликвидации человека, пусть и преступника. Только смятённое состояние самого Антона лишало его ясности и трезвости мысли, чтобы понять жестокую игру шефа над собою. Его психологический циничный тест, который он навязал доверчивому молодому «ксанфику» – ботанику, завербованного им на службу в качестве будущего космического десантника. То, что это являлось игрой за гранью, самому Рудольфу вовсе не казалось, поскольку он считал, что держит эту грань как раз под контролем. И ему вовсе не хотелось обнаружить в добром и симпатичном парне готовую поспешность к убийству, пусть и твари, только по недоразумению имеющей облик и повадки человекообразного существа. Не хотелось, чтобы разрушились самые наилучшие его представления об Антоне, как произошло это в случае с таким же тонко-организованным по виду Олегом, совершившим свою первую расправу над диверсантом в горах самовольно и без всякого расследования.

Антон понял задумчивость шефа по-своему, расценил её как собственную выбраковку из числа тех, кто годен к нелегкой службе в Космической Армии.

– Зачем ты нанёс удар? Месть? Грабёж? Или ошибка? Смысл злодеяния твоего, в чём он? – он постарался придать своему голосу металлическое звучание, а лицу суровость, а уж насколько это у него получилось, Антон судить не мог. Рудольф неожиданно подмигнул ему, что Антон воспринял как знак одобрения и несколько сбросил напряжение в себе.

– Нет, – ответил убийца, глядя на Антона всё также спокойно и внимательно, – я её не знал. Жалею. Некто вытащил меня из тюрьмы самого низшего уровня – уборка руин. Я не знаю кто, зачем. Начальник мне сказал: Уходи! Ты теперь нужен кому- то наверху. И указал рукой вверх. Это был человек, давший мне много денег. Он всё объяснил. Я хотел сбежать. Но понял, не получится. И отказаться я не мог. Бесполезно, не я так другой. Девушка была обречена по любому.

– Как он выглядел?

– Старик. Глаза страшные. Блестят как у демона.

– Урод? Мутант?

– Нет. Это было нечто иное.

– Что?

– Отказаться нельзя.

При этих его словах Венд откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, будто устал от вида убийцы. Потом, глядя исподлобья и пронзительно вперившись в лицо трольца. Обычно он так делал, желая что-то выведать или навязать свою волю, – Как выглядел старик?

– Старик и старик.

– Ну, какой? Худой или толстый, высокий или низкий?

– Обычный. Старый и засушенный. Тот, кто много страдал. – Человек вперился опять в лицо Венда без всякого страха и будто ждал его реакцию на свои слова. Нельзя было отделаться от чувства, что дразнит.

– Не понимаю! – произнёс Рудольф свою фразу на русском. – Как это понять? – спросил он у Антона.

– Что? – не понял его Антон. Венд молчал и о чём-то думал.

– Вы что-то поняли, шеф?

– А ты? – но было очевидно, что он знает нечто, неизвестное Антону.

– Я ничего не понимаю, – признался он, наконец. – Но и к чему теперь? Будешь его убивать?

Месть – развлечение дикарей

– А что с ним делать? – у Антона внезапно нервно задрожали руки, ему стало холодно, и он как ребёнок спрятал их за спину от внимательного Рудольфа. Человек не мог понимать их речи, но он понимал, что речь идёт о его участи.

– Я отдам тебе деньги, – обратился он к Антону, – отпусти меня в тюрьму.

Антон встал и отвернулся, держа в руках оружие, холодное и безразличное ко всему. Волевым усилием он подавил паническое желание бежать отсюда, как будто казнь грозила ему самому.

– Могу ещё другое предложить, чтобы ты смог удовлетворить свою месть. – Рудольф нажал на сегмент собственного браслета. Открылась маленькая панель в стене, за нею скрывалось ещё одно хранилище ручного оружия.

– Выбирай, Антуан. Лёгкая смерть этому шершавому псу слишком большая милость. Возьми это, – он указал на ствол, узкий и блестящий. – Он успеет всё прочувствовать, как луч будет разрезать ему шею, и умрёт не мгновенно. А так слишком просто. – И он кивнул Антону на оружие.

– Разве смерть может быть простой? Любая? А потом?

– Роботы скинут его в шахту, где его труп будет уничтожен без остатка. В расщелине в горах.

– Месть – развлечение дикарей. Должен быть какой-то другой выход.

– Ну, ну. Это уже любопытно. Придумай, а я, возможно, и соглашусь.

Убийца сполз с кресла и уже стоял на коленях перед Антоном.

– Не убивай! – и глаза его плакали.

– Встать! Не ползай ты! – Антон попятился от человека, упавшего на колени, словно был он каким-то рабом из древности, а сам Антон таким же древним владыкой его. Он ощутил тошнотворное чувство, глядя на заметный кадык человека и то, как он движется под его красно-коричневой кожей, осознавая, что не может убить человека, видя его глаза, пусть и такого. Как только что хотел.

– Я не буду. Я выброшу тебя в пустыню к мутантам. Ведь и хищным мутантам надо что-то жрать!

Человек полз к нему, – Буду молиться за тебя! – отступление только что неминуемой смерти было важнее, чем погибель где-то в пустыне, да и будет ли она?

– Вставай же, ты! – Антон подхватил убийцу своей жены под распяленные нелепо руки, словно человек пытался взлететь или заключить Антона в благодарные объятия. Выглядело смешно, но смешно не было. Антон приподнял его, пытаясь поставить на ноги. Дурной спектакль вызывал головокружение и отвращение – и к преступнику и к себе тоже. Ноги человека были как у тряпичной куклы и не хотели держать его. Он висел на руках у Антона, и понимание, что происходящая трагедия тянет на гротеск, усиливала смятение. Венд наслаждался происходящим. И развлекал его не убийца, а Антон. Он ждал, что будет дальше, твёрдо -каменные губы подрагивали от усилия сдержать уже откровенный смех.

– Может, водичкой его напоишь, Антуан? Как заботливо ты его обнял. Иди, положи его на постельку, там за панелью есть постель. Сделай ему успокоительную инъекцию, погладь лобик. Пусть отдохнёт от непосильных переживаний. А сам топай в свой дендрарий, к своим колбочкам и растворам. Цветовод ты, а не воин!

Наконец человек встал на ноги и отстранился от Антона, успев перед этим пожать его руку настолько очевидно земным и благодарным рукопожатием, что Антон затряс всей кистью, как будто хотел сбросить прикосновение убийцы на пол. И этот жест тоже был не жестом мужчины и космодесантника, а скорее, растерянной женщины. Антон вспыхнул, скулы покрыл предательский румянец. И надо же было таким уродиться!

Венд смотрел холодно, как вивисектор на неудавшийся опыт. Именно так.

– Превращение Савла в Павла? – спросил он, опять сверкая насмешкой, не доброй и не злой. Ему было всё равно, это было очевидно. Что смерть Голубики, что жизнь убийцы Голубики. Ему не хотелось решать чужие жизненные коллизии.

– Не знаю, кто это, – зло сказал Антон, не понимая, к чему был тут Савл? – Но я никого не буду убивать! Пусть людоеды убьют, им будет жратва. Мы с Олегом закинем его куда подальше.

– Он же не человек, – сказал Венд.

– А кто?

– Хищник.

– Хищника тоже противно убивать.

– Что же ты не знаком с таким персонажем как апостол Павел? Уж и не знаю, насколько он был историческим, а насколько мифическим деятелем. Я, поверь, что только по долгу службы это и произошло, узнал из твоего информационного досье, что твоя мать является глубоко религиозным человеком. Ну и как же ты будешь бороться с гнусными носителями зла?

– «Не обольщайтесь, дурная среда портит добрые нравы», – Антон не удержался от того, чтобы блеснуть эрудицией, в отсутствии которой его заподозрили.

– Ты обо мне? Что я их тут убиваю? И не жалею? И не скармливаю людоедам? И обеспечиваю безопасное существование таким гуманистам, как ты, а также и тем, кто сидят наверху, изучая глубинные процессы взаимного пожирания на уровне микробиологии?

В отсеке светились и стены, и потолок. Источник света был скрыт. Но это освещение было достаточным, чтобы Антон впервые увидел то, чего не замечал раньше. Ёжик волос на голове Венда серебрился сединой. А ему казалось, что шеф блондин.

– Вы убили бы за свою женщину?

– У меня, к счастью, нет никаких женщин. Во всяком случае, тех, за кого я мог бы и убить.

– Говорили, что у вас была жена. И она погибла. Как это произошло?

– Кто говорил?

– Доктор Франк.

– А, старый Булат – балагур. Если он всё знает, может быть, он и скажет тебе, кто это сделал? Я не интересовался.

– Не интересовались? Как это возможно? – пока они так препирались, человек, освободившись от страха, внимательно наблюдал за ними обоими, будто вникал в смысл их вялой перебранки. Антон понимал бестактность своих вопросов Рудольфу, но испытывал досаду за его насмешки, за свою неожиданную жалость к малодушному человеку – преступнику, если только тот не разыгрывал некую роль, а на самом деле издевался над ним в душе. Но разве у убийц бывает душа, подобная человеческой? Она умирает в них вместе с их жертвой, а то, что остаётся, это уже что-то совсем иное. Так когда-то объяснял ему тайну зловещего перерождения души преступника один монах, который был частым гостем у мамы в Ботаническом саду, где приобретал себе рассаду для монастырского цветника.

«Её убил как бы и ты. Можно сказать и так», – прошептал ему чей-то явственный шёпот, – «потому что ты тоже был начинкой того смертоносного снаряда». Это было сказано в ухо, но Венд стоял далеко, и уже был повернут спиной, убирая оружие в нишу-сейф. Антон озадаченно посмотрел на ставшего безучастным ко всему убийцу. Тот прикрыл глаза, и рот был сомкнут, почти стиснут до посинения от пережитого напряжения.

– Тут нет чистых ангелов. Мы все тут меняемся. Другой обмен веществ, если хочешь, – сказал Рудольф и стремительно, как и всегда, вышел, оставив Антона с убийцей наедине. Почему-то он решил, что преступник не опасен для «ксанфика», как если бы Антон был космическим десантником. Тролль поднял глаза, – синие и прозрачные они вдруг поразили Антона непостижимой добротой, которой только что в них и не было, пока тут сидел Венд.

– Благодарю тебя, – сказал он тихо, – ты ещё не знаешь, какая награда ждёт тебя за твое благородное и человеческое великодушие. – И поклонился ему кудрявой головой, а шея, вдруг вынырнувшая из широкого ниспадающего на плечи воротничка рубашки, была старческой. Но тут можно было встретить и не такое. Изуродованный мир, изуродованные жители. И даже они, земляне, тоже были здесь не прежние. Кто менялся незначительно, а кто… И Антон опять вспомнил рассказ Лоры.

Он запер убийцу в бытовой отсек, где хранились сломанные роботы, и ушёл искать Олега.

Полёт над пустыней

Искать Олега не пришлось. Он сам искал его по приказу Венда, чтобы сопровождать в полёте над пустыней. И вот они втроём уже были на высоте. Внизу раскинулась серо-розоватая пустыня. Из барханов порою торчали странные тёмные башни, причудливые останцы былых гор или руины городов? Повсюду, куда только ни посмотри, тянулись пустынные пространства с пятнами непонятной ржавчины. Чем-то она напоминала пустыни Марса, что оставались неосвоенными и незаселёнными в Солнечной системе. Кое-где были очевидные глазу развалины чего-то рукотворного, а кое-где всё же и нагромождения скал, будто горы выбрасывали свои обессиленные, распадающиеся в камни щупальца далеко в пустыню.

Преступник вдруг издал жалобное скуление, когда увидел, что летающая сфера пошла на снижение. Антон сидел рядом, но прилично отодвинувшись, и впервые за время полёта взглянул сбоку на трольца. Что-то происходило у того с лицом. По нему текли потоки густой жидкости, и Антон с отвращением решил, что убийца потеет от смертельного ужаса. Лицо темнело на глазах, ссыхалось, и обернувшийся Олег, сидящий впереди, замер точно так же, как и Антон.

– Он что, умирает от страха? – в недоумении спросил Антон, поскольку не мог объяснить странной трансформации, похожей на жуткое сновидение.

– Давай быстрей, пока он не сдох у меня в машине! – Олег нажал кнопку наручников человека-убийцы, не боясь его ничуть, настолько тот был мал и тщедушен. Они не знали его имени. К чему оно им было? Почувствовав свободу, приговорённый маньяк мгновенно скрыл лицо руками и нагнул голову вниз.

– Ну, дядя, цени нашу гуманность, а то выкинули бы в наручниках, – сказал ему Олег, вполне и весело, не питая к нему никаких чувств вообще. – Уверен, что этот? Щуплый он какой-то. Такой и курицу не зарежет. Не ошибка? – спросил он.

– Запись же есть. Он.

– Чего и не чпокнул? Меня бы позвал. Я запросто. Шеф тоже нашёл, кому поручить исполнение, «ксанфику»! Но это без обид. Ты ещё привыкнешь.

– Разве ты убивал?

Олег замялся, явно обдумывая ответ. И Антон подумал об интерактивных обоях в специфическом отсеке, включённых затейником и фотохудожником по своему хобби Олегом, когда он там дежурил. Значит? Олег способен убить так же строго -равнодушно, как шеф? Пусть и диверсанта, но…

– А если перед тобой враг? А если наших ребят убивают до сих пор в этих, разряженных под тихий рай, горах? Если твоей девочке проткнули её нежное безвинное горло, и она захлебнулась кровью и болевым шоком? Ни за что! Потому что ненависть к человеку такая, что невольно поверишь в существование реальных бесов! – Олег стал выпихивать человека вниз, но тот стал яростно сопротивляться, хватаясь за Олега.

– Высоко! – закричал он пронзительно и жалко. – Я сломаюсь!

– И что? – спросил весело, не жалея его, Олег, – ты же смертник.

– Дайте шанс! – запросил он.

– Давай снизимся, – попросил Антон, жалея жалкого убийцу, меняющегося на глазах. Но поскольку это был человек инопланетный, хотя и земной по виду, то вполне могло быть и такое его внешнее изменение под воздействием предсмертного ужаса. Вместо человека средних лет перед ними был старик!

– Что с ним?! – Антон боялся прикоснуться к человеку – трансформеру, словно страшная зараза таилась в складках его чёрной одежды. На воротнике рубашки и ниже на груди его повисла мерзкая белая слизь непонятно чего. Даже если бы лицо его целиком стекло с черепа вниз как студень, Антон бы уже не смог удивиться больше.

– Хилое отребье! – презрительно бросил человеку Олег, но стал снижаться. Спустившись ниже и обернувшись, ничем не выдав своего удивления странной переменой обречённого трольца, он сильным движением выпихнул его на ближайший бархан, с которого тот и покатился вниз. – Вот тебе и батут! Здорово его подбросило! – Олег веселился, будто это была игра. Но Антону весело не было.

– Всё равно он умрёт. Пустыня убьёт рано или поздно.

– А если выберется? – спросил Олег.

– Не выберется. Это же мёртвая зона. Тут где-то в пещерах живут людоеды.

– При условии, что людоеды не отравятся этой нечистью, – вставил Олег.

– Назад он уже не пройдёт. Между горами и пустыней непреодолимые каньоны на многие километры. И потом, пусть ищет спасение. Голубику не вернёшь. Что мне его смерть?

– Если бы ты любил, не простил бы, – сказал Олег. Уже поднимаясь, они видели, как чёрная и скрюченная фигура убийцы, застыв, сидит на бархане.

– Целехонький, – удовлетворённо отчего-то сказал Олег, будто ему тоже было его жаль. Может, и было. – Ты подумай, умирать всё равно, а жаль ему своих костей. Инстинкт. Убийцы всегда до последнего борются за свою паскудную жизнь. В них сильнее работают животные механизмы. Мозги так устроены. Ну и фигня! – добавил он, озирая пространства. И верно, им не было ни конца, ни края. Посмотрев вниз в сторону быстро удаляющегося бархана, Антон увидел, что тролль словно бы снял со своей головы чёрный платок, и голова его стала совершенно белой в ярком свете, льющимся с зеленоватого неба на открытое пустынное плато. И поскольку реакция Олега была удивительно спокойной на явное изменение внешности безымянного преступника, Антон ничего не сказал, решив, что подобное в порядке вещей тут, а Олег просто больше него знает о физиологических особенностях местных жителей в моменты их предельного нервного напряжения.

– Ну и хрень! – Олег давно уже нахватался ругательных словечек-архаизмов, живя в подземной базе столько уже времени среди огрубелого военного десанта, и тут он явно не мог подобрать нужных слов. – Может, они, как ящерицы хвост, теряют кожу со своего лица от смертельной угрозы? Жуть… Посмотри, он там не сбросил свою старую кожу на пол?

Под ногами Антона и там, где только что сидел оборотень, было чисто. Олег включил режим просмотра того, что предшествовало сбросу преступника вниз. Никаких записей в наличии не было. Воспроизводящий экран внутри салона был девственно чист.

– Ты никогда с этим не сталкивался прежде? – Антон ощутил вялость и безразличие, как после сильной усталости.

– Нет.

– Будем шефу давать полный отчет обо всём?

– На фиг? – Олег по-прежнему сохранял завидное самообладание, но явно это была игра на публику, на Антона в данном случае.

Тем ни менее, ночью Антон спал сном праведника. Отомстил за Голубику и не замарал при этом рук. Теперь его месть осуществит пустыня. Но надо бы проверить и слетать с Олегом в те места. Посмотреть. Отчего-то тянуло туда. Правда, царапало где-то внутри от презрения Венда, проявленного к нему вчера. Но легко ему было презирать, профессиональному ликвидатору. Да и Олег поразил. Взвился вчера так, словно Антон затронул его открытый нерв в повреждённом зубе, едва речь зашла о ликвидации троллей-шпионов, но проявил поразительное почти равнодушие к тем странностям, что произошли с преступником у них на глазах. Или же… Но думать об Олеге не хотелось. Олег был подземным жителем, военным и не обязательно было знать всю специфику их службы, пока сам Антон не был в неё по-настоящему посвящён.

И всё же, Антон был доволен, если это слово тут было уместно, что ни Венд, ни он сам не убили того человека. Он был исполнитель, запуганное орудие чьего-то замысла. И чей был этот замысел, зачем он был, не узнаешь теперь. Могло быть и такое, что тролль чем-то болел, мало ли тут страшных заболеваний, если учесть их нижайший уровень медицины. Над пустыней же в этот момент произошёл мощный электромагнитный выброс, вызванный точечным разрывом ионосферы, отсюда и сбои в компьютерной системе. Об этом он узнал уже на базе, когда они вернулись.

Награда всегда найдёт милосердного человека

Странное чувство охватило его, едва он открыл глаза. Что-то произошло. Но где? Вокруг или в нём? Хотя и вокруг тоже. Зацвело дерево за прозрачной стеной. Здесь у деревьев цвели листья. Они напоминали земное растение пуансетию. Оно тоже цветёт как бы и листьями. Сначала они белые, потом красные. Дерево было розово-алое в своей макушке. Оно трепетало, хотя и было безветрие.

Здание было новое. Его возвели очень быстро. Чертежи были созданы у них в «ЗОНТе». Воплощали же проект местные архитекторы-строители. Зелёное, меняющее свой цвет в зависимости от времени суток, оно напоминало гигантский хризоберилл. Там располагались не только исследовательские структуры и лаборатории, но и жилые помещения для землян. Антон после гибели Голубики принёс шефу пластину-ключ, но Рудольф сказал:

– Оставь себе. Считаешь, что твоё одиночество надолго? Я почему-то уверен в обратном.

И Антон остался там жить. Между более ранними постройками и новым зданием существовала крытая галерея, приспособленная под бассейн. Земляне и здесь не забывали о своем привычном комфорте. Кристалл здания сверкал ночами среди лесов и парков и, вероятно, тревожил покой тех окраин, с которых его сияние было заметно. Может быть, и стоило быть скромнее, но оно было, всё же, и обещанием или упованием больше на лучшее будущее для всей уставшей и всё ещё живописной планеты.

Дерево забралось ветвями в наполовину раскрытую часть стены и нежно, шелковисто колебалось листьями в руках, словно ласкалось. Антон ответил на его прикосновение, как будто это было одушевлённое существо, и удивился тому, как бессмысленно хорошо ему вдруг стало. Пустота пропала, она наполнилась бликами, листьями, ожившим шёлком. Казалось, что дерево умеет мыслить. Что оно имеет пол, женский, потому что гладило ладони, как влюблённая девушка. Он высунулся наружу, за зеленоватое при свете дня окно. За таким же зелёно-лиловым лесопарком, окружающим ЦЭССЭИ, словно открылась незримая стена. И горизонт, проявившись, стал неоглядным, как на Земле было в юности. Будто планета готовила награду за пережитое на ней, обещая исцеление его уже травмированной, хотя и совсем молодой душе.

Утром он столкнулся с Рудольфом. – Ну что? Спал хорошо? Награда всегда найдёт милосердного человека. – И стремительно унёсся по своим делам.

Антон же с Олегом решили совершить облёт тех мест, где сбросили вчера убийцу.

– А если он все ещё живой? – спросил Олег.

– Пусть поскитается подольше. Может, поймёт, что за судьбу он себе устроил.

– Пусть помучается? – съехидничал Олег, – ты ведь гуманист. Но если он живой. Сидит там всё так же, пригорюнившись?

– Заберём и сдадим местным властям, заставив его признаться в убийстве. Пусть судят по своим законам.

– Ага! Жалко тебе его? Для этого и летим? Ну уж нет! Я своего «ястреба» пачкать его слизью не хочу. И так вчера низкотемпературную обработку в салоне произвёл. Вдруг тот слизняк микробы какие напускал? Представь, что мы просыпаемся однажды, а лица у нас как у мумий! Я лично к Франку вчера ходил на профилактическое очищение. Он был безмерно удивлён моим рассказом и просил, чтобы ты срочно прибыл для осмотра. Я и шефу всё доложил. Он застыл как изваяние, настолько я его потряс, но никак не прокомментировал данного происшествия. Думаю, не знает, как и мы, что это было. Только я не понял, чего он, шеф, притащил этого моллюска к нам на базу? Если бы мы поймали его на объектах, это одно. В таком случае, ты как не военнообязанный, вообще не имеешь к этому доступа. А если он уголовник, опять же – у них свои законы, тюрьмы, и с убийцами они не церемонятся. Сам знаешь. Сразу убивают в своих подвалах без всякого там гуманного суда. Ты же не нанимался палачом для троллей? Что за едкий лук наш шеф? В том смысле – сколько у него слоёв наверчено вокруг его сути. Хрен его прозришь, чего у него сидит за той многослойной шелухой. Глаза его всегда как голография, всегда что-то изображают не то, что он задумал или думает в данный момент. Насчёт дел не скажу ничего в осуждение. Но психологические тесты он ставить над другими мастер. Я уверен, он тебя проверял, и заранее знал результат, что ты эту мокрицу отпустишь. Может, он и не был убийцей Голубки, а только инструментом, чтобы тебя прощупать на твою человечность или на определённую годность для его уже целей.

– Каких целей?

Олег взглянул странным и печальным взглядом.

– Таких. Всяких. Он и сам в молодости, видимо, попался на крючок такому вот хрену тёртому, каким сам тут стал. Ты думаешь, что быть ликвидатором – это всеобщая тут обязанность? Кому прикажут, тот и готов? Нет. Это такое дело, что…

Фея гор

– Смотри, Антей! – вскрикнул вдруг Олег и указал на странный выступ, будто рукотворный, нависший над самой пропастью.

На выступе стояла у совершенно гладкой поверхности скалы высокая и тоненькая девушка в платье, которое обычно носят в бедных кварталах или в провинции. Ветер высокогорья трепал крапчатую тонкую ткань её просторного одеяния, и оно закручивалось вокруг её фигуры, туго утягивало её, словно ветер был одушевлённо-разумный, и как скульптор незримыми своими пальцами очерчивал её контур, чтобы явить миру скрытое в этом тряпье совершенство. На тонкой подростковой ещё шее гордо, как и положено скульптуре, воплощающей прекрасный замысел и идеал творца, была слегка откинута назад головка девушки, а трогательно хрупкими руками она придерживала струйные волосы, вздымающиеся вверх и во все стороны, мешающие ей смотреть. Сами волосы имели непостижимый для Паралеи оттенок золотистых колосьев, так бы это определил какой-нибудь художник слова, если бы её вздумал описать. Определение затёртое, конечно, но именно оно пришло Антону в голову, потому что он внезапно подумал, как пошёл бы ей букет хлебных колосьев с васильками. Однажды он видел такую картину, где-то в очень старом музее. Это была… Этого и быть не могло, но она же стояла и смотрела на них! Не просто земная, до потрясения основ его психики, девушка, а русская девушка, так определил бы её типаж Антон.

– Где же твои колосья? И венок из ромашек? – пробормотал он вовсе уж несусветное. Как называлась та картина? Что-то из древности, из язычества. «Праздник Ивана Купалы»? Или «Праздник сбора урожая»? Трогательная вышивка обрамляла вырез её платья, что и придавало ей такой фольклорный вид. Вот откуда возникли образы цветов и колосьев.

Непонятно было, как она туда попала? Но это обстоятельство поражало его меньше, чем сама девушка. Наверное, он не так удивился бы, растворись она, исчезни в воздухе, как игровая голограмма. Шутка какого-то скучающего по Земле, как и все они, гения – затворника, посаженного на одинокий пост в горах?

– Здесь нет наших постов, тут пустыни уже не за горами, – как будто Олег прочитал его мысли, а пустыни были и впрямь совсем рядом, за редеющими уже и понижающимися хребтами. Но Олег указывал на полнейшее безлюдье этих мест.

– Голограмма? – спросил Антон глупо, – чья-то забава? Как думаешь?

– Кому тут играть-то? И главное, с кем? Ты о каких колосьях спросил?

В долинах были поля хлебных злаков. И те, что были устроены земными биологами из ЦЭССЭИ, и делянки, принадлежащие беженцам из Архипелага.

– Она не голограмма. Она живая, не чувствуешь разницу, что ли? – в голосе Олега сквозила неприязнь, как будто он разозлился на Антона. За что вот только? Они направили машину прямо к ней, соображая, где им удобнее сесть, но сделать этого было нельзя. Невозможно. Олег не сводил с неё глаз:

– Так вот куда ты залетела, – сказал он тихо, – Где же твои крылья?

– Антей, – обратился он к нему, Олег был эрудит и любил всем сочинять прозвища. Своего друга Артура он звал «Пан», сократив его фамилию Паникин. – Берём её к себе. На базу, – Олег был сильно взволнован, и это несколько озадачило, хотя Антон и понимал, что Олег сильно тосковал от одиночества в подземельях, но в этом было и что-то другое, чего он расшифровать не смог. Ага! Вот что! Антон ухватил это. Олег не удивился, увидев её. Хотя и разволновался. Он что-то знал или уже видел её прежде.

– Как будем делить? – спросил он, поддевая Олега, и засмеялся от внезапной и совершенно неуместной радости, и по поводу чего?

– Да ладно. Она сама выберет, – отшутился Олег и сделал умильное лицо, обращаясь к девушке, – Птичка моя, как же ты обронила свои крылья? Где они? В пропасть упали?

Антон молчал, но потом сурово одёрнул Олега, как более старший, хотя разница была между ними всего год.

– Она ещё подросток, не видишь, что ли?

– Да нет, взрослая совсем.

– Её надо спасти, потом будем определяться с её возрастом.

– Но как спасти? Не представляю. – Они находились на скоростном «Ястребе», как называл его Олег, четырехместном аэролёте. Олег любил давать своим машинам птичьи имена, как и девушкам тоже. Девушки были у космодесантников редкими и залётными, но эта сторона жизни между ними не обсуждалась никогда. По правилам никто из посторонних не имел доступа в подземные сооружения, но почему-то, так казалось Антону, девушки у подземных сидельцев появлялись время от времени. Наружная охрана не всегда их умела выслеживать, а внутренняя, если находила, удаляла не всегда. Они все были там молоды и все солидарны друг с другом.

Имена у машин Олега были: «коршун», «сокол», и даже был «петух», самый не отрегулированный. Девушки же носили следующие имена: «синичка», «пеночка», «канарейка». Олег проговаривался, обсуждая их с Артуром. И замолкал, опомнившись при виде Антона. Конспирация ничуть не задевала, а смешила. Но Олег считал, что женатый человек холостому не товарищ. Олег тосковал по земным птицам, хотя любил и местных, не зная их по имени. В его жилом отсеке включалось голографическое изображение леса на стене и пение птиц среднерусских широт. Олег спал как в лесу, меняя суточное освещение. Тихий и самоуглубленный интроверт, здесь он играл роль бравого вояки и легкомысленного гуляки. Но это было не так. Он стеснялся девушек и не умел с ними знакомиться, когда его отпускали в «Сады Гора» на поверхность ЦЭССЭИ, выбрав для этой цели Артура, который делал это с почти детской легкостью, будучи очень красивым и самым молодым, ему не было и двадцати. Он сам уступал девушек Олегу. Трудно было понять, ждал Артур любви или же остерегался местных.

Сделав облёт, они опять зависли над уровнем, где она стояла. Антон пристально вглядывался в неё. Над бедным и бесформенным платьем, на этот момент надувшимся уродливым пузырем от очередного порыва ветра и скрывшим её только что явленную соразмерность форм, неправдоподобным миражом сияло её девственное лицо. Именно мираж. Так путник, изнывая от жажды, видит хрустальное озеро в пустыне. В этот момент он начисто забыл о Голубике.

– И всё же я тебя поймаю! Наконец! – И эта фраза выдавала Олега с головой. Видел! Не первый раз встречает её тут! Он направил аэролёт в повторный облёт, тщетно ища посадочную площадку, откуда бы она и появилась, если не было её? Ничего подходящего, узкий уступ.

– Зависаем рядом, – придумал всё же выход Олег, – и ты её хватай, но крепко, чтобы не уронить, и втаскивай внутрь, я открою сферу. Только быстро.

То, что она не была никаким миражом, было очевидно. Ветер продолжал переплетать её струящиеся волосы, и она щурилась земными и родными глазами, будто в попытке улыбнуться…

– Откуда я знаю её? – спросил Антон, но вовсе не у Олега.

– Тоже видел её?

Тоже? Так сказал Олег. Антон ошалело уставился на его мужественный не по возрасту профиль. Олег был спокоен и строг, как каменное изваяние библейского какого-нибудь Давида, и столь же хорош собой. Но доблестная и воинственная его внешность лишь маскировала ранимую и впечатлительную натуру. Космическая десантура вообще поражала отбором своих воителей. Трудно сказать, входила ли внешность в перечень их необходимых качеств, но любой из подземных штрафников, включая и их шефа, выгодно отличался от «ксанфиков» наверху. Только Антон был там, на поверхности, лучшим образцом человека с планеты Земля, это если внешне, конечно. А в подземном городе он растворялся среди ничуть его не худших, если и не лучших. В немалой степени, вероятно, шеф космодесантников из-за колоритной фактуры Антона и соблазнил его в свой корпус. Ему не могло не льстить, что он главенствует над подобным, пусть и только физически, но совершенным воинством.

Сделав круг и вернувшись в исходную точку, они её не обнаружили!

– Где же она?! – потрясённо спросил Антон, холодея от её внезапной утраты.

– Упала, что ли? – испугался Олег. Они сделали вираж вниз и облетели пропасть, но там были лишь полуразрушенные острые скалы и, зависнув, они ничего так и не увидели, хотя спустились очень низко к самому дну впадины. Всё отлично просматривалось. Олег включил обозрение по фрагментам и всё увеличил. Никого внизу не было.

– Мистика какая-то! – Антон не хотел верить даже сенсорам внешнего наблюдения. Но Олег молчал. Очнувшись, он вдруг вспомнил цель поездки.

– Летим, что ли, по душу грешную? – спросил Олег, став вялым и задумчивым. Антон вспомнил, наконец, и Голубику, но уже без всякой тоски и так, словно всё это было годы и годы назад. Всё было похоже на наваждение.

Здесь происходит и не такое…

– Здесь происходит такое, всякое странное, – сказал Олег, – тут, понимаешь, есть летающие люди. Вернее, их двое. Старик и девушка.

– Эта, которую видели? А старик как выглядит?

Олег не ответил и молчал долго.

– У неё не было крыльев. И, может, она другая? Может, они все на одно лицо? Ни разу не удалось их зафиксировать. Техника глючит. – Олег не стал ничего пояснять. Он выглядел расстроенным. – Но они реальные, как и мы с тобой. Если честно, я не рассматривал старика, они же все на одно лицо. Да и далеко он был. В чёрном весь, как пещерный крылан. Фигура у него… – Олег оборвал фразу, – как у того склизкого тролля – тонконога, что мы скинули. Да тут полно похожих ползает и на поверхности. У них природа у многих порченая, серьёзно травмированная. Инволюция – это процесс – расплата за прошлый кувырок не туда, куда Вселенское Начальство направило.

– Это вам Арсений Тимурович лекции читает? Оккультная Космическая Эволюция – его страсть.

– Рахманов? Он неразговорчив, как и его окаменелости, которые он ищет по всем горам. Нет. У нас основы Космического выживания Венд преподаёт. Он и просвещает по поводу того, к чему приводит инволюция в отличие от эволюции. Мы в отличие от тебя Академий не заканчивали, так что тут и доучиваемся. «Профессура» у нас такая, что тем белокожим академикам из земных стеклянных аудиторий в сравнении с ними только детям преподавать. Паралея – это учебный наглядный макет. Нет?

Они повернули назад, словно забыв о цели полёта, но лететь в пустыни уже не хотелось. И ничего не хотелось. Проверив на базе все показания сенсоров аэролёта, они убедились, что никаких записей нет. Но на сей раз по умолчанию они никому и ничего не рассказали. Не покидало чувство, что Олег знает больше, но из него невозможно было вытянуть и слова, если он не хотел говорить сам. Таков он был. Он кивнул ей едва заметно, как знакомой, и она ответила полуулыбкой. Или это показалось Антону? На самого же Антона она смотрела как на привидение с того света. Со страхом. Хотя и не только. С чем-то и ещё. С удивлением? Не то. С восхищением? Нет. Размечтался. С потрясением. Вот что это было.

И он не отдал этот странный случай на произвол памяти. Нет. Он ухватил его жадно и переживал свои ощущения вновь и вновь. Он словно бы положил его рядом с собой на подушку, как в детстве мечтал сделать это с вожделенным образом из сна, который ускользал в самый счастливый момент. И предчувствовал то неизбежное, что произойдёт обязательно. Здесь не было ничего невозможного. Это же не Земля с её устоявшимися и незыблемыми законами. Не зря же Олег сказал: «Здесь происходит и не такое…»

Это же был он! Мой Избранник…

– Здесь происходит и не такое! – еле пробурчал дедушка, вернувшись ночью. И хотя в последнее время дедушка сильно уставал, на этот раз он вернулся каким-то грязным, страшно-бледным и, шатаясь, приплёлся в свою каморку, где обычно отлёживался пьяный. Но пьяным он не был, вином от него не пахло. Он стонал всю ночь. И бабушка, бормоча, всё же давала ему целебные напитки, болеутоляющие.

Утром он разбудил Икри и велел выходить в сад. Было ещё темно. Часть небосвода, откуда восходил Небесный Свет, светилась зеленеющим и розовеющим одновременно перламутром, а остальное небо было серым, мрачным. Хотелось спать. Икри захныкала:

– Зачем? Рано ещё!

Но он заставил её лететь вместе с ним в горы. В горах, в пещере он свалился в свою каменную нишу и опять застонал.

– Ушибся, бок болит! Скинули, как ненужную вещь, как мусор какой. Ох-ох! В песке кусок скалы был скрыт.

– Кто скинул, дедушка? – пугалась Икри, думая, что дед бредит.

– Не умереть бы. Как ты тут без меня?

– Не умирай, дедушка! Как я тут одна останусь? В горах твоих?

Икри начала трясти деда в страхе за себя, а если она останется тут одна? На сотни километров тянется горная пустыня без людей. Без селений. Да и деда было жаль.

– Ох! – дед задрал новую и необычную рубашку, в таких в столице ходят состоятельные модники, если не считать того, что она была испачкана чем-то на груди и стояла колом как деревянная. На боку в том месте, где выступали от худобы его рёбра, багровела вздувшаяся гематома. – О камень стукнули!

– Кто, дедушка? Где?

– Да так. Иди, погуляй, – сказал он, прислушиваясь к чему-то, – мне переодеться надо. Подай мне старую рубашку, ту, что в нише убрана. – Со стоном он попытался встать, пугая внучку возможностью скоротечной кончины в глубине гор. С брезгливостью она прикоснулась с испорченной новой рубашке, подавая ему ношеную и старую.

– Что это у тебя?

– Не трогай! – вскрикнул он, – я сам постираю. Оставь меня!

Икри вышла. Стена сомкнулась, скрыв вход вглубь. Девушка вздрогнула, увидев себя одну на высоком уступе, нависшем над провалом. Позади была монолитная скала. Пурпурные и густо-фиолетовые горы бесконечно теснились вокруг, они были огромны, и казалось, что они звучат. Но тут она и впрямь уловила звуки, похожие на шум ветра, и увидела летающую сферу землян. Обычно они здесь не летали. Им нечего тут было делать в этой дикой расщелине. Полупрозрачная, серебристо-зеленоватая, почти сливаясь своим цветом с небесами, она зависла почти рядом с ней.

Из прозрачного верха машины на неё изумленно смотрели два человека, и один из них был её Избранник! Она не могла ошибиться. Второго она видела не раз, когда летала над загадочными объектами в горах и дразнила дежуривших там парней. Но он, Избранник, был какой-то другой, чем тот, кто жил в её волшебном овале. У него были короткие волосы, и никакой улыбки не было на лице. Твёрдые губы были сжаты, и взгляд был другой. Пристальный и удивлённый, он не был нежным. Но это был он. Он посмотрел ей в самые глаза, поэтому она поняла, что это он. Пока они совершали ещё один облёт горы с плоской и будто срезанной вершиной, выскочил дедушка и затащил её назад в пещеру, весь трясясь от страха или от своей немощи.

– Дедушка, чего ты боишься? Это же он, мой Избранник! Или другой? Похожий?

– Другой, – сказал дедушка, приходя в себя в закрытой пещере, – Обычно их тут и не бывает. Случайно залетели, – но он лгал.

Икри сразу же учуяла ложь Хагора, хотя непонятно, зачем он лгал? В её душе осталась уверенность, это был он. Избранник.

Фея из кристалла «Мечта»

Дневник Нэи. Театр теней из прошлого

– Избранник? Какой тебе избранник в твои-то годы? – Ифиса сурово, но наигранно осмеивала мои высказанные вслух мечты об обретении избранника. – Я тоже когда-то воображала, что всякий, кто глядит на меня, мечтает присвоить меня себе. Как я ошибалась! Я была никому не нужна. Да и осталась. А если и понадоблюсь, то такому персонажу моей вконец запорченной жизненной пьесы, что лечь с таковым на брачное ложе это приблизительно всё равно, что в посмертную ямину. Для такой женщины как я, разумеется. Мы с тобой однолюбы, Нэюшка. Это знак качества, если хочешь, на человеческой породе, – разборчивость, преданности, идеализм.

– Как же ты могла полюбить того, кто был наделён такими плохими качествами, изломал тебе душу? – спросила я. Ифиса взглянула так, что и тупой понял бы, как бестактен вопрос. Приглядевшись ко мне, Ифиса поняла, что обижаться на ту, кто слишком отпала от жизни вокруг и мало соответствует окружающим реалиями, не стоит.

– Сильный он был, страстный. Опять же, первый. Потому и подавил меня. Будь иначе, таковой бы была моя жизнь…

Она горестно, на сей раз предельно искренне, задумалась, устремив взгляд в сторону, где видела вовсе не посетителей дома яств, а то, что пребывало в измерении её души. И в который раз я невольно залюбовалась её неповторимой красотой, загадочным образом неподвластной, не щадящим никого, ветрам времени. Однако же, её они как-то обходили стороной. И кто соорудил для неё защитную эту ширму, оставалось лишь гадать. Впрочем, ведь и мне говорили о том же. Если бы не седина, лицо моё особо-то не изменилось, а лишь строже и чётче очертил его неведомый природный художник, проявив мой сложившийся уже характер, да и пропорции фигуры обрели зрело выраженную женственность. Талия моя стала тоньше, грудь пышнее, а подростковая незавершённость форм исчезла совсем. Ифиса не хвалила меня, но по её первому оценивающему взгляду я поняла, насколько она поражена моей переменой к лучшему. Изменению цвета волос она даже не придала значения. Поскольку и сама постоянно подкрашивала свои волосы, чтобы придать им яркий блеск, неестественный даже для юности.

– Ты думаешь, мне кто-то предоставил выбор? Зелёная юность, Нэюшка. Вскрыли тайничок и все дары присвоили, даже не посмотрев дарственную. А тебе ли оно припасено? По уму ли твоему, уровню развития души соответствует ли? Так и было всё выпотрошено, да разбросано как никчемность пустяковая. Поиграли, разве что чуть подольше, чем прочими, полюбовались переливами и блеском, да и швырнули в мусорную кучу. А теперь я, по сути-то, веду пост существование. Борьбу за выживание. И очень редко когда озарит меня небесная зарница. Всегда мгновенная, всегда обманчивая с долгими ночными слезами потом. – Ифиса, видимо, тоже наскучалась без Гелии по откровенным разговорам.

Я поняла, что мы, две неустроенные мечтательницы, нашли друг друга. – Ты умеешь плакать по-настоящему, Ифиса? Я всегда считала, что актёры совершенно искренне не отличают игру от реальности. Бывшие они там, нет ли, неважно. Быть актёром и иметь профессию это разное. Актёр не профессия, это структура души.

Я имела в виду Ифису, поскольку себя актрисой не считала. Ифиса с готовностью приняла меня как коллегу по призванию, поскольку неудержимо стала распространяться о том, о чём молчала бы с теми, кто ей чужд. Она раскрыла мне душевные объятия, как открывала их когда-то лишь Гелии.

– Потому они и заставляют всех поверить в свою игру как в подлинность. Они многолики, и всякий их лик – вымысел, очередная маска на лице, лишённом от природы уже раз и навсегда заданных черт. Они потому и были некогда жрецами Чёрного Владыки и жрицами Матери Воды – всегда текучей и лишённой определённой формы. Прозрачной, как бы и не существующей. Она поглощает в себя всякого, кто в неё погружается. Напитывает собою жаждущие поры, иссушенные глотки, очищает, нежит, охлаждает. Но и давит, поглощает, умерщвляет. Она жизненно необходима, она смертельно опасна, – Мать-Вода. Мы её игровые и временные формы. – Ифиса могла философствовать бесконечно, «переливая воду, из пустого в порожнее», «толча её в ступе», – но все эти поговорки я узнала много позже. Короче, Ифиса лила эту самую воду на мельницу моей внутренней печали, а душа моя в такт её напевным речам поскрипывала жалобно и молола некую муку житейской мудрости.

Если бы не Ифиса, не знаю, как бы я и выживала в столице, оставшись совершенно одинокой. За годы, проведённые в плантациях Тон-Ата, я словно утратила все навыки прежней жизни. Я тыкалась во всё как беспомощный ребёнок. Но, впрочем, я такой и была, живя то за Тон-Атом, то за бабушкой. Как мне и пригодилось моё умение шитья и вышивки, чему успела обучить меня бабушка, чьи таланты не были востребованы в полной мере. В счастливую пору своей жизни она скорее забавлялась своими текстильными художественными фантазиями, проявляя свою уникальность в мире, где не было нужды в трудах и заботах. В трудные же времена она уже не обладала нужной пробивной силой и необходимой практичностью, утраченной за годы свалившегося на неё «сияющего аристократизма». Она могла быть только местечковым кустарём – одиночкой, находкой для небогатых модниц из ремесленного и мелко-торгашеского квартала и блестящим учителем мастерства для меня.

Всё своё отрочество я провела в груде раскроенных тканей, среди коробок с нитями, вызолоченными шнурами, крючочками – кнопками под жужжание швейного и вышивального домашнего станка. Миниатюрная эта машина была дорогой и многофункциональной, купленная бабушке ещё дедушкой, когда бабушка и не была бабушкой, а «лучезарной», как выражалась она сама, «красавицей, не иначе созданной по эскизам самого Надмирного Отца». Оставлю её скромность без комментария. Может, так считали иные люди со стороны, может, только околдованный ею муж.

Мы с Нэилем, помню, потешались втихомолку, когда её заносило восходящим потоком воспоминаний в небесные селения, куда она переселила свою прошедшую жизнь. В такие минуты она делалась румяно – вдохновенной, забывая о седых волосах, да и обо всём на свете. Только швейный станок и был единственным, но безъязыким и безглазым свидетелем той её «лучезарности». По сути, в то прошедшее время она играла за своим домашним блестящим станком, инкрустированным розоватым и зеленовато – переливчатым перламутром, воплощая свои идеи в тончайших тканях, имея для творческого уединения свой собственный ажурный павильон в тени семейной рощи среди пения редчайших птиц…

Благодаря моему приобретённому умению, (но, всё же, я кокетничаю своей скромностью, на самом деле я обладала редким искусством, ясно это понимая, и оно заключалось не только в моих руках, но и в голове.) Ифиса пристроила меня в один модный дом с вычурным названием «Желания сбываются». Не знаю, чьи желания там сбывались, более унылого временного отрезка в моей жизни не было до этого никогда. К сожалению, та, кто всем там заправляла, быстро поняла мою непрактичность и моё чрезмерное усердие. Меня засадили в полуподвальный пошивочный цех и загрузили бесконечной работой, от которой я не разгибалась, а сама хозяйка брала огромные деньги у солидных богатых клиентов и заказчиков, приписывая себе мои разработки. Наконец я спохватилась, что отдаю ей даром свой творческий полёт, свой талант, на котором она делает деньги, засадив меня за станок, как простую швею, ничего не соображающую, кроме стежков. Поняв это, я ушла, сопровождаемая страшным криком и визгом со стороны хозяйки. Какой источник дохода уплывал из её рук! Она грозила стереть меня в крошку, наняв бандитов. Грозила посадить на цепь, если я всё же не одумаюсь и не приду к ней, оставшись без куска чёрствой лепёшки.

Надо сказать, я сильно похудела от резкой перемены образа жизни. Ифиса уже не водила меня в «Дом для лакомок». И вообще у меня сложилось убеждение, что она получила неплохие деньги от той, кто меня использовала, когда порекомендовала меня для якобы престижной работы. Что же. В первое время и это не давало мне пропасть. Но жить так я не хотела. Мне надо было дать отдых моим рукам. От непрерывной работы у меня болели плечи, спина, воспалялись глаза от того, что жадная хозяйка экономила на всём, что не касалось её лично. В пошивочных рабочих цехах было отвратительное освещение, царила духота, теснота. Она ещё воображала, что дала мне отдельный кабинет для работы, а это был просто загон, отделивший меня от прочих работниц. Таким образом, из цветочного рая я попала в каторгу, пережив полусонный интервал между этими двумя состояниями в пустом и чрезмерно большом для меня одной доме в лесу, без всяких событий и встреч с другими людьми. Как это могло быть? Я не могла объяснить. Было чувство, что я в замедленном режиме просыпалась от глубинной необъяснимой спячки, но спячки особого рода, насыщенной красочными сновидениями, о которых ясно помнила, но не умела их привязать к той своей реальности, которая меня сейчас окружала.

И новая реальность устрашала будущими, скрытыми в ней несчастьями, так мне казалось, когда я начинала её анализировать. Стать просто рабочей функцией без смысла и цели существования, без надежды на супружеское счастье, которого я так и не познала? Ветреный или пыльный, знойный или холодный приходил день, но каждый из приходящих дней неумолимо обрывал лепестки моей молодости, незаметно выпивал по капле моё, всё ещё яркое и причудливое в сравнении с другими цветение. Мне смотрели вслед мужчины на улице, молодые и не очень, и никого рядом, ни одной близкой, любящей меня души.

Я пыталась свернуться в некий внутренний эмбрион, чтобы убежать в окончательный аутизм, но понимала, что это будет полным моим крахом. Мне необходимо было собраться с мыслями, выстоять перед накатами слабодушия. Я стала замечать, что меня преследует на улицах одна и та же машина с зеркальными золочёнными по цвету стёклами, через которые я не могла увидеть того, кто в ней был. Почему мне казалось, что она преследует меня? Я уверяла сама себя, что это психоз, некая паранойя, и я скоро заболею окончательно и сойду с ума от бесцветности, в которой задыхалась. Однажды, ещё во время моего пребывания в цеху, я увидела, но уже не как скольжение неясной тени, а как зловещий взмах чьих-то тёмных крыльев – Чапос! Он вошёл в изукрашенный приёмный холл хозяюшки, а я, к счастью, успела нырнуть в свою рабочую и унылую, а сейчас спасительную полуподвальную нишу. Не знаю, заметил ли он меня. Вокруг сновало немалое количество работающих людей.

После его ухода хозяйка принесла заказ, сказав, что от богатого клиента. Из мягкой и тончайшей выделки кожи надо было продумать и сшить два экземпляра одежды. Длинное пальто и куртку. Сколько времени я провозилась с работой, я не считала. Да и к чему мне теперь считать свои дни? Хозяйка за готовую работу отвалила на редкость щедрую оплату. Так что мы с Элей, тоже безрадостной и бедствующей, отправились в наше сладкое прибежище, чтобы там наесться непревзойденных сливочных бомбочек. Ифису я не позвала. Ну её! Она не терпела Элю. К тому же я не была довольна её протекцией в кавычках. Подобное устроение я нашла бы и без неё, если не лучше.

«Вот и делай человеку добро»! – сказала бы Ифиса и была бы права. Ифиса не несла вины за устройство нашей жизни, и она хотела помочь, как умела. Я не была никому нужна, как многие и многие. Я не имела ни малейшего шанса выйти замуж в мои, не старые, конечно, но и не юные лета, какие требовались для замужества. У меня имелся маленький клад, как я его называла, красивые кристаллы, и я их берегла, любовалась. И ещё мечтала использовать где-то в какой-то волшебной и, увы! Для меня вряд ли и осуществимой жизни.

Пока мы с Элей услаждались своим сладким пиршеством, а я к тому же и своей свободой, с которой уже завтра не буду знать, что и делать, опять на краю моего зрения мелькнул быстрый чёрный взмах крыльев «летучей собаки» из человеческих уже пещер. Чапос! Нескладный по виду, а непостижимо быстрый, вёрткий, он возникал внезапно и так же внезапно пропадал. Я чуть не подавилась, зарыв нос в сливочную «бомбочку», а Эля беспечно сидела к нему спиной. Он нас увидел, я поняла сразу, хотя и сделал вид, что занят только покупкой сладостей на вынос. Неясно, по какой причине я видела его всегда чёрным, если боковым зрением. Он всегда был разодет во всё яркое и светлое. В отличие от прежних лет, он избегал тёмных тонов в одежде. Наверное, он не желал мириться с уходом молодости. Я видела, как искрили его тёмные глаза, запрятанные в глубоких глазницах, как дрожали волосатые руки, которыми он принимал упакованные пирожные на вынос. На нём была куртка из диковинной кожи – моя эксклюзивная работа! Она мерцала как чешуя искристой живой рыбы, только что вынутой из воды. Все обращали на него внимание. Он выглядел важно и необычно, но роскошная экипировка не могла отменить его свирепости. Я испытала разочарование. Так вот для кого я старалась! Хотя, припомнив пальто, очень длинное и обширное, подумала, что он выглядел бы в нём, как подземный гном в дедушкином сюртуке и волочил бы его полы по земле. И я успокоилась, вспомнив, что мерки были разные, у куртки и у пальто. Пальто оказалось особенно сложным для пошива в виду его замысловатого дизайна, да и шить изделия из кожи непросто. Надеюсь, что пальто досталось красивому человеку. И я вздохнула, пытаясь представить и его самого и ту счастливицу, которая с ним рядом.

Я проследила за Чапосом, когда он вышел за пределы кондитерской, чтобы увидеть его машину. Он сел в серую потрепанную, дешёвую и чадящую конструкцию, не сопоставимую с тем сияющим чудом с вызолоченными стёклами, которое меня преследовало. Техническое чудо и не могло принадлежать Чапосу по его статусу. Так неужели, думала я обескуражено, я могу ещё представлять для кого-то интерес? Интерес какого рода может вызывать женщина уже не юная, но ладная собою и изысканно одетая? У человека из другого, отнюдь не ремесленного сектора столицы? Да таким и юные девушки доставляются агентами по продаже сексуальных услуг, едва у них возникнет такая вот надобность. Было отвратительно думать о подобном жизнеустройстве, но, увы, мои негативные эмоции не могли отменить существующий порядок вещей.

Как-то Ифиса деликатно намекнула мне о существовании ночных заведений, где одинокие и свободные, недурные и знающие себе цену женщины могут не только развлечься, но и заработать себе на новые пёрышки и утешающие «сливочные бомбочки» в придачу. И что я могу составить ей компанию в подобной прогулке, а она по старой дружбе введёт меня в тонкости «мастерства соблазна». Я отшатнулась от неё, выразив не словами, но всем своим видом, что я думаю об этом и о ней также. Она была тонка и умна, поняла мои не озвученные мысли и обиделась. С насмешкой прищурила лукавые подкрашенные глаза и выдала неожиданную гадость,

– Да ты и представления не имеешь, какие особы живут в том Лучшем городе континента. И аристократки там тоже возникают…

– Чего они там забыли, пусть и в закрытой, благоустроенной, а всё равно глуши?

– Образование получают. Твоя юность в прошлом. Пора принять очевидное. Ты можешь заловить только захудалого торгаша или убогого на всю голову чиновника среднего уровня. Да и те посчитают себя за небывалое везение тебе. А ты всё аристократические машины высматриваешь. Я наблюдательна, моя пленительная ягодка. Что из того, что ты ароматна и пока что вкусна, если живёшь в убожестве? Ну и заплесневеешь на своей помойке, а толку?

Ифиса намекала на то, что я невольно следила за пробегом дорогих машин по улицам столицы, ища ту, сияющую золотыми стёклами. Я задохнулась от её житейского цинизма. Но именно Ифиса поспособствовала тому, что та, спящая, часть моего существа, так и не очнувшаяся толком от анабиоза, наведённого в цветочных плантациях, и продолжающая дремать в непривычном мне, неженке, трудовом напряжении неласковой столичной жизни, вдруг вздрогнула и очнулась. О Рудольфе я, вроде, и не думала в дни своего кромешного одиночества. Запретила ли я себе это? Действовало ли остаточное волшебство Тон-Ата, запечатавшее мою память? Я не знала. Жаждала ли я вновь увидеть его? Скорее, боялась этого. Он куда-то сгинул, и в столице его не видели больше. И тут я поняла причину своего беспокойства и своё непонятное состояние, когда при виде скольжения уже знакомой машины, я замирала внутренне, а может, действительно, останавливала свой торопливый обычно шаг. Спина покрывалась мурашками, как будто меня кто гладил. Только никто ко мне так и не вышел, не рассекретился. Да и неизвестно, кто там скрывался на самом деле. Как-то раз из машины вылез неизвестный и совсем обычный малый. Он прошёл мимо и даже невежливо толкнул, поскольку я неподвижно застряла на его пути. – Чего застыла как сухое дерево на дороге? – прикрикнул грубиян, явно бывший всего лишь водителем. Ну, может, богач какой или чей-то непростой сынок. Не все же они воспитанные красавчики.

– Почему же я сухое дерево? – спросила я глупо и вслух. Сухое это же синоним мёртвого или умирающего. Вроде, я не старуха.

– Потому что неподвижная и ко всему безразличная, – охотно отозвался другой прохожий. Уловив мой вопрос, брошенный в пустоту, он рассматривал меня с интересом. – А они привыкли к тому, что на них все рты разевают, – дополнил он с удовольствием и кивнул в сторону машины. – Вы, я смотрю, отдыхаете? Может, посетим вместе ближайший дом яств? Я как раз голоден…

Охваченная стыдом и обидой, я помчалась прочь. Да и кто реально мог меня преследовать, кроме собственных вымыслов, наваждений? А тот, кто, казалось, покинул не только мою жизнь, но и мою память, стал являться мне в странных снах. Я не видела снов о Тон-Ате, о Гелии, о бабушке и Нэиле, хотя и хотела увидеть их утраченные любимые лица. Его же видела в своих снах постоянно. Будто стоило мне заснуть, и к моему мозгу подключалось некое устройство и передавало эти повторяющиеся и мучительные сновидения не сновидения, а провалы в какую-то ирреальность. Он приходил в необычном костюме, я такого у него не видела в те времена, и нигде такого не видела. И говорил, что тоскует. Ведь Гелии нет. А я есть. И он по-прежнему хочет моей любви. Что ему некого здесь любить. Он прижимался как тогда в последний раз, и вдруг резко сбрасывал одежду. Блестящие зигзаги, похожие на синие молнии в складках его одежды, падали вниз. Но вместо его прекрасного, юношески гладкого и по-мужски сильного, тела я видела чёрное и обугленное, и этот страшный остов наваливался на меня тяжестью неимоверной. И ощущая его твёрдую и страшную, направленную на меня похоть, я в ужасе переставала дышать. Сердце почти останавливалось, и я мгновенно выныривала из какой-то подземной глубины на поверхность реальности. И это происходило так стремительно, что я получала удар, как при кессонной болезни, вскипала кровь, и я просыпалась с головной болью и с телесным изнеможением.

Слоняясь без работы и тратя свои тайные запасы, что мне удалось припрятать, я встретила как-то свою бывшую хозяйку. Она выглядела на удивление довольной, что не было ей свойственно, поскольку жадность отравляла всякий её день и подогревала её куцые мысли и примитивную психику на адском огне зависти к чужим успехам, чьему-то богатству и к чьей-то красоте. Она всегда, не прямо, но в подтексты своей речи, общаясь со мною, закладывала подобные посылы. Мол, ты красива, а я успешна, ты талантлива, а я покупаю твой талант. Аристократки богаче меня, я служу их прихотям, но я свободна, а они на привязи у своих мужей и многочисленных условностей. Короче, как все ущербные личности, она была всегда лучше всех только на словах и только на показ, не имея ни дня, прожитого в подлинном человеческом счастье, не понимая даже, что это такое. Бедные люди, из которых она и происходила, вообще не присутствовали в сетке её наличного миропонимания. Бедность она считала чем-то, подобным не существованию. Мировоззрения как такового у подобных людей не бывает. Она уже не грозилась посадить меня на цепь. Но сообщила, что тот плащ пришёлся по душе весьма солидному заказчику. А многое из того, что поставлял её превосходный салон уже персонально Чапосу и его девушке – известной танцовщице, стало причиной того, что именно Чапос порекомендовал бывшую мою хозяйку для работы в закрытый «Лучший город континента», как его называли. У Чапоса везде влиятельные знакомцы. Таков уж он, успешный человек.

– Кто? – перебила я, – Чапос успешный?

– А что ты можешь сказать о нём в противовес? Может, это ты успешная? – и она продолжила поражать меня своими успехами. В ЦЭССЭИ, – так назывался тот закрытый город в лесу, предполагают открыть свой Дом Моды. Там люди хотят красиво одеваться. Один влиятельный чиновник оттуда – бывший управляющий имений Ал-Физа, а теперь работающий как раз в одной из структур ЦЭССЭи по хозяйственной части, ищет успешного модельера. А поскольку Чапос хорошо знаком с ним, то он настойчиво рекомендует её. Но меня она не возьмёт! А могла бы! Будь я поумнее. Но теперь мне придётся обшивать фабричную бедноту. В других пристойных местах меня не возьмут, поскольку я падшая, обманом вышла за старика, чтобы скрыть своё падение. Так что, приличной работы мне не увидеть вовек. Я хмыкнула и сделала шаг в сторону, чтобы навсегда забыть о ней. Но она с заметной торопливостью удержала меня за рукав. Она вовсе не теряла надежды заманить меня к себе обратно.

– В «Лучшем городе континента» полно не только небедных, но и по-настоящему уже роскошных мужчин, – подала она конфетку на закуску. – С одним из них меня познакомил Чапос. Чапос пригласил меня как-то в «Ночную Лиану», где мы с ним вместе ели вкуснейшие деликатесы. Тот человек, расплатившись со мною за мою работу, проявил щедрость в оплате.

– За твою работу? – уточнила я, – да ты уж много лет как не держала иголки в руках. Да и прежде тебе под силу было сшить разве что комплект постельного белья. Это был мой новаторский дизайн, и вся прочая работа моя!

– Ты изобретатель и редкая мастерица, – льстиво согласилась она. – Но ведь салон мой. Твои замыслы и твой исполнительский труд были бы никому не нужны, не будь меня и моих возможностей по реализации дорогих изделий. Согласись…

– Ты одна что ли тут такая уникальная? – не согласилась я.

Её заискивания опрокинула её же злая досада на меня, – Ты умерла бы от истощения в нищете, если бы одна скандальная особа не умолила меня взять тебя к себе! Я дала тебе саму возможность жить по-человечески. Вон ты до сих пор носишь изделия из моего дома «Желание…». Ты их украла? – Наглая ложь в глаза заставила меня оцепенеть. Все мои платья были пошиты мною ещё из запасов, привезённых из цветочных плантаций, из прошлой жизни.

– На минуточку остынь! – сказала я, сама воспламеняясь гневом. – Лучше вспомни, чем ты обязана Ифисе. Разве не она выручила тебя, когда ты с позором загремела в дом неволи за то, что пыталась обворовать наследников своего старого богача после его смерти?

– Ифиса? Кто это? – она не ожидала, что мне также открыто её прошлое. – А! Та дылда в безумных платьях, коими она шокирует всю столицу? Разве о ней речь? Я тебе говорю о твоей собственной глупости. Не стоит тебе обижать меня, иначе я не позову тебя в свой новый проект.

– В какой ещё проект? – не поняла я.

Она сразу же обрадовалась, что я не против опять пойти к ней в услужение, чего и быть уже не могло. Потому и не удержалась от соблазна поиздеваться надо мною. – Позову. Только после того, как ты своим подолом вытрешь пыль с моих туфель. Я как раз должна встретиться с одним важным мне человеком, а туфли мои жутко запылились… Если раскаешься, я прощу тебя.

– А на колени мне не встать ли? – спросила я и кротко нагнула голову. Я же была актриса, пусть и нереализованная, и еле-еле сдерживала смех, изображая полное раскаяние, чтобы огреть её следом ответным издевательством.

– Решила попросить меня о милости? – она возила по пыли своей подошвой, будто надеялась, что я и в самом деле буду отряхивать подолом её обувь! Поэтому пыли должно быть побольше, погуще. Конечно, это была её топорная игра, форма словесного только глумления.

Я кончиком своей туфли подбавила пыли на её дорогую обувку. Имея выучку жизни не в самых респектабельных столичных районах, я могла ответить и не смутилась ничуть, – Пожалуй, я бы и согласилась протереть твои туфли своим подолом, да уж больно стопа у тебя широка, и боюсь, моего подола не хватит для протирания таких огромных бахил. Так что ты присоединяйся. Иначе тебя не пустят в приличное заведение в грязной обуви, – я задрала подол, – ты только постарайся нижней юбкой протирать, чтобы твой друг не заметил испачканного платья.

Она застыла от изумления, взирая с нескрываемой завистью на мои умышленно оголённые ноги. Ноги у меня были что надо!

– Отдаю должное твоей дерзости, – ответила она и даже улыбнулась. – В обиду себя ты не дашь. И сразу видно, как приучена ты к обольщению мужчин. Главная проблема, где тебе, нищей красавице, найти щедрого покупателя твоих прелестей?

– Уж в этом ты точно мне не помощница. У тебя уровень знакомств не тот, что мне бы соответствовал.

– Хочешь напомнить мне, что ты родилась аристократкой? Но ты дважды изгой. Вначале твою мать изгнали, потом старый муж тебя изгнал. Так что не тебе упрекать меня прошлым старым любовником.

– Мой муж умер, – ответила я.

– Пусть так. Только что же тебя изгнали из его дома? Где богатства твоего мужа? Всем известно, как был он богат.

Я хмыкнула, но ответить мне было нечего, – Женская склока – самое отвратительное, что может быть, – только и сказала я. – Не понимаю, зачем ты лезешь ко мне? Вместо того, чтобы быть мне благодарной за то, что именно я подняла престиж твоего текстильного заурядного салона.

– Предлагаю оставить взаимное препирательство. Ты знаешь, как я ценила тебя. Не скрою, я сожалею, что ты ушла с непонятной поспешностью. Поэтому лучше перейдём к деловому обсуждению. Мне нужны толковые работницы. Думаю, скоро придётся озаботиться и этими проблемами. Я решила избавиться от всех бездельниц и неумех. Оставлю только лучших мастериц. Согласна будешь пойти ко мне? – она противоречила самой себе, забыв о произнесённых словах насчёт моей никчемности.

– Что, прямо сейчас надо приступить к облизыванию твоих туфель? – я почти смеялась ей в лицо, не веря ни единому слову. Кому она понадобилась в городе в лесу? Бездарь и лгунья. Если бы не я, она бы так и сидела в своём сарае, обшивая случайно-забредших к ней людей без особых претензий, а потом и вовсе была бы вытеснена более напористыми и талантливыми конкурентками. Не от одной лишь личной вредности она содержала пошивочный цех в подвале. Она была на грани краха, деньги прежнего благодетеля улетучивались, а тут и появилась у неё я. Поняв, что так просто меня не уговорить, что она начала не с того конца, надо было льстить и умолять, она окончательно озлилась на меня.

– Чапос дал мне понять, что я заинтересовала того человека из ЦЭССЭИ.

– Какого именно? Бюрократа, который служил когда-то Ал-Физу?

– Ты должна понимать, что я твой счастливый шанс. В том городе у тебя появится возможность изменить свою участь…

– Это ты мой счастливый шанс? – ответила я. Она же не знала, что её конкурентки уже носятся за мною наперегонки, прознав, кто именно обеспечил ей внезапное преуспеяние. А она, вылезшая на своих покровителях, бездарность на уровне заурядной швеи.

– Ну, так я от такого шанса отказываюсь, а тебе придётся шить только мутантам вечерние костюмы для выхода из джунглей, – засмеялась я ей в лицо. Она позеленела, и это буквально. Ощерилась как людоед из колючих зарослей.

– Ты, кажется, забыла о своём ничтожном положении! Ты обречена быть только швеёй в очередном месте!

– Успокойся, – я мило улыбалась, – Пусть тебя не волнует моя дальнейшая судьба. Чего ты так разволновалась?

То, что она произнесла потом, было похоже на тяжёлый бред, в который она искренне уверовала. Наверное, Чапос тому поспособствовал ради специфического чувства юмора. – Когда я была с Чапосом в «Ночной Лиане», тот человек ужинал с нами за одним столом. Сказать тебе, кто он? Бывший муж твоей погибшей подружки Гелии! Конечно, я не задирала перед ним свой подол, а всё же он не сводил глаз с моего лица! Мой опыт против твоих восхитительных ножек! – выдохнула из себя пошлейшая колючка. Зацепившаяся в своё время за похотливого старика, выжившего из ума и впавшего в эротическое безумство, как это часто бывает у тех богачей, которые таскаются всю жизнь, а в период угасания чувственности впадают в манию одержимости своей, якобы вдруг возникшей у них, «юной силой». Чего и пришлось ей перетерпеть в прошлом от маразматика, каких «юношеских» экспериментов…

– Что же, – сказала я, держа удар. – Ты обладаешь бесценным опытом по поднятию самых неподъёмных вещей. Ты выдержишь и его!

Реги-Мон – шаткая надежда на лучшее будущее

Уйдя от бывшей хозяйки, продолжая кипеть, спотыкаясь о камни и ругая их за неподвижность и неуместность валяния как раз на моей траектории движения, я брела, не зная куда. Камни ответить мне не могли, только тем, что сбили мне кончики моих туфелек. Теперь уж я расстраивалась по поводу их порчи, но как раз это отвлекло меня от переживаний из-за недавней стычки и всего того, что обрушила на меня негодная владелица пошивочного салона. Я немного успокоилась и уже не желала салону сгореть, а ей подавиться собственной злобной слюной, поскольку она давала работу женщинам из округи, а те в свою очередь кормили своих детей. Да и чего злиться на психически и умственно отсталую женщину с разлаженной судьбой? Я уже сожалела о неадекватности собственной реакции, о несдержанности. Короче, пропащий день!

Тут-то я и столкнулась у Творческого Центра, куда непонятно зачем и прибрела в Сад скульптур, с Реги-Моном. Встреча не была первой. О первой, произошедшей при довольно странных обстоятельствах, я ещё расскажу. Я не просто удивилась, а неожиданно обрадовалась встрече. Румянец гнева без всякого перехода стал румянцем приятного возбуждения. Реги-Мон же нисколько не удивился, увидев меня. Как будто он ждал моего прихода сюда, как будто и бродил тут с целью меня дождаться. Как бы ни обстояло дело, мы оказались с ним вдвоём среди обширнейшего, старого и весьма замусоренного парка. Многие из скульптур, кстати, тоже мало отличались от мусора.

Парк считался местом простонародной культуры, если можно так выразиться, поскольку доступ был свободен для любого, кто хотел приобщиться к «высокому искусству». Многие и приобщались, у скульптур иногда отбивали их части, иногда нескромно приделывали или пририсовывали то, в чём видели недостаток. Некоторые оставляли свои немногословные, но убойные рецензии на тот или иной шедевр, притулившийся в кружевных и обильных зарослях. Старый сторож не мог за всеми уследить, хотя и был ради того приставлен. Как умел он устранял следы вандалов. Мыл иные скульптуры или убирал откровенные непотребства. Так однажды он нанёс жуткое оскорбление одному творцу, посчитав многие элементы его творения за надругательство, убрав их с глиняных телес скульптурной группы. Состоятельные мастера изготавливали свои детища из материала различных пород, а те, кто был беден, то в глине или в гипсе. От этого у многих рукотворных персон были отбиты носы, руки и прочие выступающие части, так что тут больше подошло бы наименование «Сад калек». Мы как в насмешку и встретились возле такого одноногого экземпляра, слепо устремившего свой страдальческий усталый взор в купол неба. Кому могла понадобиться его вторая нога, аккуратно отпиленная и унесённая без следа и без единой крошки? Может, кто-то таким вот образом собирал себе нехитрый строительный материал для хозяйственных нужд? Поскольку в случае поимки на месте преступления отломанную часть сочли бы за акт хулиганства, а не воровства, за которое карали тюрьмой. За хулиганство же хупы – хранители уличного порядка всего лишь пороли кожаной плёткой в пункте надзора за порядком, после чего выгоняли прочь. В этом, по-видимому, и была основная причина наносимого ущерба, когда у скульптур изымали их части, удобные для отъёма. Так что в парке было довольно много безголовых или безруких видных деятелей из тех, кому и посчастливилось вдохновить художников. Иногда это были и ныне живущие, давшие заказ деятелям Творческого Центра, а уж те и выставляли тут пробные образцы, сделанные из дешёвого композита, на суд народа. Мне стало смешно и почти весело, когда мы остановились у такого вот композитного инвалида, вот-вот готового грохнуться в усохшую траву и ожидавшего помощи со стороны. И не было сомнения в том, что помощь эта близка. Время от времени всю порушенную мечту о человеческом совершенстве утаскивали прочь, чтобы выставить новые образцы новых устремлений к упорно ускользающей гармонии. Вышло же так, что я улыбаюсь Реги-Мону тоже.

У Реги-Мона была неподалёку в комплексе общественных столичных зданий культурного назначения маленькая мастерская. Вечный скиталец по своим вечно меняющимся увлечениям он обретался тут. Он оказался талантлив, и его картины, а также каменные поделки пользовались спросом у элитной публики. Может, и простым людям он нравился, да где у них были деньги на покупку его творений, да и мест в их хибарах для них бы не нашлось.

Я призналась ему, что рисую тоже. Но для себя. И картины Нэиля я храню. У меня целая комната завалена только его картинами. К сожалению, лучшие вещи остались у Тон-Ата. В цветочных плантациях. Но кое-что оставалось и в старом доме в посёлке. Их я и перевезла в своё маленькое новое жильё. Сама ютилась в одной комнатке, а его картины хранила в другой комнате.

– Зачем они тебе? – спросил Реги-Мон.

– Просто, – не нашлась я с ответом. – Они красивые, и в некотором роде это его оставленные вещественные следы в мире, который он покинул, – тут я загрустила. – Я, когда смотрю на них, не чувствую себя одинокой в мире, где у меня не осталось ни единой родной души.

– Отлично, что ты сохранила его работы, – озарился Реги-Мон. – Мы их продадим!

– Кому? – не поняла я.

– Ты не представляешь, – ответил Реги-Мон, – какие капризы порой одолевают состоятельных людей. Техника Нэиля так и осталась не разгаданной никем. То, что он когда-то продал, получило известность, и его творения пытаются разыскивать, но безрезультатно. А тут ты! Тебе зачем то, для чего у тебя нет ни дворцов, ни личной галереи, как например, у Миры. Мира когда-то знала Нэиля. Теперь её муж арендует здешние выставочные площади и на днях тут будет континентальная выставка, и ты продашь картины ценителям. Они должны радовать людей, а не пылиться и гаснуть от времени, сваленные без пользы. Главное, не стремись отдать дёшево. Это вызывает презрение, неуважение. А поставишь высокую цену и увидишь, как они будут востребованы! – У Реги-Мона были свои договорённости с этой Мирой, управляющей делами Творческого Центра, и он пояснил, что с меня за аренду выставочной площадки ничего не возьмут, – Ну, если пару шедевров из всей коллекции. В зависимости от твоей удачи. Не будет её, ничего не изымут.

Я была застигнута врасплох, но подумав, согласилась с Реги-Моном. Наследие Нэиля было тем самым обременением для меня, которое в целом мешает, а выбросить невозможно. Я вызвала к себе домой мастера по дереву, и он обрядил картины Нэиля в изукрашенные рамы, чьи заготовки привёз с собою. Особый сорт лёгкой и кружевной по узору древесины был очень дорог, и если картины заиграли в своём новейшем обрамлении, то я осталась практически без денег. После этого ко мне и прибыли потрёпанные грузчики и уволокли все картины Нэиля, заодно и мои красочные полудетские, если честно, творения, побросав их в наполовину разломанную машину подобно дровам. После чего уехали, оставив пыль и сиротскую пустоту в том помещении, где они хранились. Я одновременно была огорчена тем, что с такой поспешностью рассталась с наследием брата, а с другой была рада возможности попасть на публику после многолетнего затворничества.

Как и предполагал Реги-Мон, картины Нэиля сразу привлекли внимание. Его красочные миры были настолько необычны, настолько завораживали глаза и притягивали посетителей, что и мои рядом с ними не прошли незамеченными. И мне удалось сразу же продать несколько своих раскрашенных наивностей, если говорить совсем уж начистоту. Особенно они, красочные и сентиментальные, нравились юным девушкам, пришедшим на выставку с состоятельными мамами. Я продала их дёшево и была счастлива не меньше покупательниц. Но за картины Нэиля я выставила очень высокую цену, как и учил Реги-Мон. Одни рамы для них чего стоили. Да и жалко мне было их продавать даже дорого. Только нужда и заставила.

Я нарядилась в своё лучшее платье, сшитое ещё в плантациях Тон-Ата, где у меня было и время, и вдохновение. Свои платья в отличие от картин я не собиралась продавать по дешёвке каким-нибудь любительницам чужой роскоши, не ими сотворённой. Я ценила своё творчество, даже стоя на краю падения в нищету. Думала тогда, пусть умру, пусть беднота растащит после меня всё! А к наглым содержанкам тащить с поклоном своё творчество не пойду. И так, думала с обидой, одной такой своим рабским трудом поспособствовала пройти в мир за высокой стеной. И почти плача смотрела на исколотые руки. Одно и утешало, что её там быстро раскусят.

Поседевшие столь рано волосы я красила. На туфельки, тоже сохранённые от жизни с Тон-Атом, я прикрепила бабочки-брошки, как делала в своё время Гелия. Все её кристаллические шедевры создавал для неё Нэиль, а сами кристаллы она приносила в изобилии из лабораторий Рудольфа. Эти бабочки я нашла после гибели Нэиля у нас в том доме с лестницей на улице. Он не успел их отдать Гелии.

Я порхала из зала в зал, испытывая радость от внимания к себе людей. Впервые после возвращения в столицу я так нарядилась. Стоя возле картин Нэиля, делая вид, что я тоже посетитель и их рассматриваю, следила за реакцией людей, впитывала их впечатления и слушала замечания.

Театр теней опрокинут

Вдруг я заметила, что кто-то высокий встал рядом со мной, но чуть позади. Шагов я не услышала. Видимо, задумалась и отвлеклась. Обернувшись, я едва устояла на ногах, настолько сильно меня повело в сторону от неожиданности.

Я не могла его спутать с кем-либо ещё. И уж тем более, не могла ни узнать. Одежда удивляла своей простотой, пограничной с небрежностью. И в этом смысле он выглядел, примерно, как среднестатистический житель столицы, где-то ближе к торгово-ремесленному сословию, затесавшийся из любопытства на отнюдь не простонародную экспозицию. Если же учесть, сколько экзотически разряженных людей бродило по залам, он ничем не привлекал к себе внимания, сливаясь с теми, кто являлись лишь серым фоном для ярких аристократов. Просторная рубашка, узкие штаны, и близко не являющиеся тем, что принято считать эталонным костюмом, напомнили вдруг тот самый день на пляже, когда он и забрёл в квартал Крутой Берег с целью, известной лишь ему, или даже вовсе без таковой. Вероятно, и теперь цели у него особой и не имелось. Бродил себе, вот и забрёл, – благо деньги, чтобы заплатить за вход, не являлись для него проблемой. Не узнать его великолепную фигуру было невозможно даже в заурядном непраздничном тряпье. Именно что, тряпье, поскольку стиля как такового не просматривалось, кроме следования всё тем же не нарушаемым принципам безусловной чистоты. Он был всё также коротко острижен, но я заметила, что ёршик волос серебрился от вкраплений седины, неожиданно меня пронзившей!

Он не глядел на меня. Не замечал? Взгляд сине-зелёных немигающих глаз упёрся в картину. Я робко поздоровалась, узнав его сразу. Но он взглянул холодно и отстранённо, едва кивнул как незнакомому человеку, который здоровается по ошибке. И отвёл равнодушные глаза. Он меня не узнал! Забыл?

Я неловко пошла от него, но зачем-то обернулась и замерла. Он смотрел мне вслед, тараща глаза как ослепший, и уже не строил из себя того, кто меня не знает. Я всё равно решила уйти от него. Я шла, почти заплетаясь ногами, такую обиду я ощутила от его показного безразличия. Я торопливо подошла к группе художников, не слыша и не понимая, что они говорят.

– Госпожа Нэя-Ат! – позвал он негромко, но достаточно, чтобы я услышала. Я стояла, замерев, делая вид, что не ко мне это обращение.

– Кажется, вас окликнули, госпожа Нэя? – сказал мне один из художников. На негнущихся ногах я подошла к тому, кто и застрял у каменной колонны. Я не знала, как себя вести, растерявшись окончательно. Он улыбнулся. Но как-то так нерадостно, что скорее усмехнулся. Я не могла отвести взгляд от его усмехающихся губ, от лучистых глаз. Их выражение менялось и плохо поддавалось определению. Он продолжал играть роль равнодушного ко мне человека, встретившего давно забытую и нисколько ему не нужную женщину, с которой решил перекинуться парой фраз только из вежливости. И я стала поддерживать навязанную мне игру.

– Я хочу купить картины. Мне сказали, что они ваши. Они будут украшать большой приёмный холл в нашем исследовательском новом Центре. Знаете, где это? Да зачем вам и знать. Я так решил. Ваша цена?

Я назвала несусветную цену, чтобы не отдавать ему картины Нэиля и отбить интерес к покупке. Меня стал раздражать его пренебрежительный тон и игнорирование моего, как я думала, потрясающего вида. К тому же я вспомнила, кого хотят пригласить работать в этот «Центр», не знаю каких исследований. И кому он сам, Рудольф, посмел оказать, пусть и застольно-случайное, а внимание! Вот до кого он опустился после гибели Гелии! Но тут же до меня дошло, что никто пока ничего ей не предлагал, кроме её мечтаний, а Рудольф, приняв её за шлюху Чапоса, никогда бы ею не очаровался. Какое ему дело до каких-то там проектов пошивочных салонов? Ну, захотел новое оригинальное пальтишко, сшили и славно. Она всё выдумала! Я потом уже узнала, что оказалась права. В общем-то, он не всегда был настолько уж и безразличен к красивой экипировке, а от скуки любил иногда и принарядиться, развлечь себя пустяковым развлечением.

Организацией же модного салона загорелся один из административных чиновников «Лучшего города континента», для чего и выискивал в столице подходящих замыслу профессионалов. Тот чиновник, как позже я узнала, был также знакомцем Ифисы и бывшим управляющим имений самого Ал-Физа. Ифиса и порекомендовала ему меня. Сама она, к сожалению, шитьём и прочим текстильным творчеством не увлекалась никогда. Так что независимо от Рудольфа меня уже ожидало совсем другое будущее.

Он как бы развеселился некой своей мысли, оглянулся по сторонам, будто проверял, не подслушивает ли кто? Явно потешаясь над моей серьёзностью, – И половины много будет. Зачем вам такие деньги? Они вам скоро и нужны-то не будут.

Я ничего не поняла из его речи. Купил или нет? И почему это деньги не будут мне нужны?

– Ну что? – спросил он, усмехаясь и рассматривая мои волосы. Что было не так? Я невольно их потрогала, а он осторожно перехватил мою руку, и я замерла, внезапно переместившись в исчезнувшее прошлое от его прикосновения, показавшегося родным.

– Согласна на половину? – его голос вернул меня сюда, где я и была. – А то и одного процента от такой суммы никто не заплатит.

То, что ему не важна сумма, я поняла. Он хотел дразнить меня, – Кроме меня, кто купит у вас ваш детский мир грёз? – и глаза его продолжали вырывать меня из реального пространства, унося туда, где он меня любил. Он уже не играл в безразличие.

– Соглашайся, – перешёл он на «ты». – Мне не жаль денег. Но зачем тебе столько?

– Если не жалко, о чём спор? – спросила я.

– Жадных не люблю.

– Хочу скопить денег, выкупить домик где-нибудь в лесу. Маленький, пусть в две комнатки, но мой. И жить так, как привыкла.

– А как привыкла?

– Тихо. Спокойно. Заниматься творчеством. И чтобы никто не лез, не домогался, не унижал.

– Ну что же, – сказал он совсем спокойно, без этой его игры и колдовского мерцания в глазах. – Вполне понятное желание. Согласна на половину?

– Нет! – гордо ответила я.

– Я понял, – и отвернулся, собираясь уходить. Моё сердце сжалось от горького разочарования. Мне хотелось стоять с ним бесконечно долго.

– Я согласна, – сказала я ему, уже уходящему.

Он задержался и произнёс весьма флегматично, – Я ухожу. Мне некогда. К вам придёт один служащий и всё оформит, как тут и положено.

– Прощайте, – я протягивала ему руку, уверенная в том, что она повиснет в пустоте. Однако, он проворно схватил мою ладонь и, глядя сверху вниз так, будто только вчера мы валялись с ним в постели, и он всё ещё ждёт продолжения того, что не случилось.

– До свидания! – и ушёл очень быстро. Если не сказать стремительно. И эта его стремительность столь же неожиданная, как и все прочие перемены, от пренебрежения до ярко выраженного всплеска прежнего чувства, ввергла меня в состояние оторванности от реальности.

Мне уже давно настолько не хватало денег на жизнь, что я жила впроголодь. Непрактичная, изнеженная в прошлом, барахтающаяся сейчас в трясине без надежды выкарабкаться, получив вдруг немаленькие деньги, я совсем не обрадовалась. В пустом жилище у меня и мебели-то почти не оказалось. Все мои вещички, мне ценные, так и стояли в ящиках. Лишь красивые платья висели и валялись всюду. Я считала, что без красивых нарядов провалюсь в эту чудовищную трясину окружающей серости окончательно. А так был мизерный шанс, что заметит приличный человек и спасёт меня от мутного удушающего, но устрашающе приближающегося дна. И вдруг на меня без труда свалились такие деньги! Но главное и не это. Как мне теперь найти его. Где? Он же не спросил, где я живу. Ему неинтересно, ему не нужна я…

Я отвлекала всей этой чепухой саму себя от пугающего вала надвигающихся перемен. Я ощутила то, что невозможно человеку не почувствовать, как и жар от огня, если он рядом, – его устремление ко мне. Он ушёл, а я вся горела и светилась от его жара…

Весь остаток дня я бродила по салону. С кем-то говорила, куда-то ходила, что-то подписывала, встретившись с его агентом. Но все попытки выведать, кто он, человек купивший картины, откуда, не принесли результатов. Агент ничего не рассказал. Я всё ещё слонялась, хотя стены, где висели картины Нэиля, сиротливо опустели. И мои картиночки прихватили, хотя за них я ничего не просила и не получила, все взяли оптом.

Я даже чему-то смеялась, не слушая комплиментов приставшего ко мне посетителя, уверенного, что я сплю и вижу, как бы отхватить себе дружка, подобного ему. Я даже не смотрела ему в лицо и не видела, был он хорош собой или нет. Убежав от него, я вошла в мастерскую Реги-Мона. Художники пили там опьяняющие напитки вместе со своими женщинами, и там негде было пристроиться из-за тесноты. Я не пила опьяняющих напитков никогда. Как мышь в углу, в стороне от всех пристроилась на непонятном чурбачке вместо нормального сидения и грызла чёрствый хлебец, схваченный с края далеко не обильного стола. Я была голодна, но это оказалось всё, к чему я могла дотянуться. Никто даже и не подумал пригласить меня за стол, никто не предложил сесть. Да и негде было. И всё же я не уходила. На меня никто не обращал внимания, как будто я нанесла им личное оскорбление тем, что мои дилетантские штучки купили, а их профессиональные шедевры нет. Реги-Мон так не считал, но он где-то кокетничал с женщинами в зале выставочной экспозиции. Он был верен себе везде и всюду. Нигде не упускал шанс завести знакомство с какой-нибудь ценительницей, у которой дорогая сумочка на поясе навевала ему мечты о её возможностях. Не исключено, что мнимых. С возрастом он стал разборчивее, в том смысле, что игнорировал простолюдинок. Меркантильность же его проявлялась и в юные годы. Чего я ждала?

Перед самым закрытием выставки уже вечером вдруг вернулся тот скромный человек – агент, неприметный ничем, ни внешне, ни одеждой. Откуда он знал, что я никуда не уйду? И сделал мне головокружительное предложение. Переехать в закрытый городок в лесах, именуемый Лучшим городом континента. Закрытая, научная, почти военная структура. Там хотят создать для людей той научной элиты Дом Моды. Те люди хотят быть красивыми внешне и жить не так серо и убого, как большинство вокруг в нашем безрадостном мире.

– Мы навели справки, – сказал человек, – Вы талантливая художница и мастер своего дела. Будете там ведущий модельер, а если откровенно, то хозяйка сами себе и своим прекрасным замыслам. Вы же редкий талант. Вам не надоело кормить собою зубастое наглое охвостье из бездарей, объедающих чужое дарование? Будете облагораживать мир вокруг себя через свой талант. Будете учить их быть красивыми и утончёнными, как вы сами. Будете там жить. У вас будет пристойное жильё, свобода творчества и передвижения, хорошая еда и прекрасная природа вокруг полностью закрытого и безопасного мира. А ваша конура будет сниться вам в страшных снах.

И я вздрогнула от того, что он знал о моём жалком жилье, знал всё. Я уже всё поняла, – откуда взялась осведомлённость неизвестного человека обо мне, кто тот главный, кто скрыт за вполне практическим предложением нового места для моей работы. Знала, что за структура таится за неприступными стенами в лесу. Всё это была та самая, неважная, по сути-то, упаковочная коробка для основного сокровища. Её преподносят не ради неё самой. Я могла бы и отказать тому агенту, присланному ко мне важным чиновником из городка. Это ничего уже не значило. Я уже по любому оказалась бы там, в городе в лесу. Так странно сошлись воедино две линии, – не встреть я его на выставке, меня пригласили бы в ЦЭССЭИ всё равно. Добрая Ифиса расстаралась для меня, сама оставшись в благородной тени. А Чапос со своей стороны как раз и навязывал тому чиновнику, хорошо ему знакомому, мою прежнюю хозяйку, усиленно её восхваляя и демонстрируя мои шедевры, в которые обряжался сам, да и все прочие. Чапос яростно не хотел, чтобы я оказалась в городе в лесу. Чапос маниакально не оставлял своих надежд на сближение со мною. Весь тот расклад открылся для меня много позже. А в тот, уже склоняющийся к своему закату, день я и не подозревала, что это закат целой фазы моей жизни. Надвигалась ночь, когда невозможно ничего рассмотреть детально, наваливалась усталость после затратного дня, а я хотела петь как птица на рассвете. Я была легка и искриста, я глядела в чудесную светлеющую даль… Ни о каких деньгах я уже не думала.

Предсказание, понятое неправильно

Выйдя уже почти ночью, мы долго стояли на ступенях центрального входа выставочного зала, художники-неудачники и их более удачливые коллеги, женщины их творческого мирка. Все мы пребывали в едином воодушевлении и не расходились, решая, куда нам пойти, чтобы отметить свои удачи и приободрить неудачливых. Денег у меня оставалось настолько мало. За картины я получила лишь бумаги, в которых ничего не смыслила. Реги-Мон обещал мне всё объяснить, всю коммерческую хитрость мира, из которого я выпала начисто. Где будут меня ждать деньги и когда я смогу их получить. Я была как ребёнок и ничего не соображала. Но надо было к кому-то и притулиться, чтобы всё объяснил. Я обещала ему дать денег, он тоже был абсолютно нищ.

Отступая немного назад, не могу ни описать странного случая, который произошёл со мною незадолго до встречи с Реги-Моном. Оставшись без работы, о которой не жалела, хотя сердце и сдавливало по утрам отчаянием и беспомощностью, я из экономии стала посещать рынки для бедняков. К моему удивлению там было и хорошо. Большой выбор снеди по дешёвой цене, дары природы, привозимые провинциалами, хотя, конечно, без этих заманчивых упаковок. Овощи были неказисты и в земле, не то что те, которые блестели как игрушечные и поражали своей красочностью в дорогих лавках, но отменно вкусны. На фрукты я и смотреть себе запрещала.

Я остановилась у одного импровизированного самодельного прилавка. За ним прямо на земле, на охапке срезанной и ещё не увядшей травы, на подстилке из грубой, но чистой ткани сидел странный человечек. Я приняла его вначале за больного подростка, которого оставила тут мать караулить своё добро, пока отлучилась сама. Но присмотревшись, поняла, что он старик. В детской жалкой хламиде пряталось маленькое сгорбленное тело, но глаза сияли первозданной небесной чистотой и приветливостью. Он будто куда-то звал в свой бескрайний и неизвестный здесь никому мир. Простая глиняная ёмкость, не обработанная глазурью, вмещала в себя диковинный букет из лиловых колосьев, от которых шёл сильный и почти кондитерский сладкий аромат.

И я замерла, остановилась. Было как в детстве, когда бабушка из неведомых мест приносила такие метёлочки-колоски и ставила их в ярко-синюю вазу рядом с той фарфоровой красавицей, а она как будто оживала под розовато – лиловой тенью невероятного букета. Яркий свет из нашего главного окна-эркера заливал их сиянием, я сама непонятным образом перевоплощалась в красочную куколку, живущую в столь ослепительном мире, ничуть не похожем на тот, куда было открыто само окно. Другие окошки в нашем жилье, располагающиеся в спальнях мамы, моей и Нэиля были крошечные, круглые, под самым потолком…

И сердце моё заболело внезапно. Стало трудно сделать вдох. Я ощутила внезапную панику от острого приступа. Старик, похожий на подростка, привстал и сунул мне в лицо охапку лиловых растений, и мне стало сразу легче, боль отступила. Он участливо заглядывал мне в глаза, – Бери! Тебе принёс. Тебя ждал, – он подвинулся и дал мне место рядом с собою, знаком приглашая присесть. Я плюхнулась на свежескошенный сноп, нормализуя собственное дыхание. От него шёл запах речных лугов, над которыми пролетает рассветный ветер. Колыхались созревающими семенами метёлочки туманных и сонных трав, от реки шёл насыщенный влагой животворный дух. Видения входили в меня извне, и становилось хорошо и спокойно на, прищемлённом вдруг страхом внезапной смерти, сердце. – Береги своё сердечко, милочка! Оно у тебя очень уж нежное. А так, это невроз. Не бойся. Ты меня не помнишь?

Я и не боялась уже. Боли не было и следа. Я абсолютно не помнила старичка, поскольку была уверена, что не видела его никогда прежде. Где? У него много чего лежало на его убогом прилавке. Коренья, пучки трав, какие-то плетённые из соломы ёмкости-тарелочки с ягодами и плодами из лесов и неведомых тут мест. Дешёвые пузатые стаканы с солью разных цветовых оттенков чередовались с блестящими, будто отполированными кусочками неизвестных минералов. Аккуратно были сложены ровные брикетики разноцветной глины, если судить по внешней мягкости странного вещества. И, конечно, я не поверила, что он меня ждал, поняла, что так он меня утешает, поняв мою внезапную боль. Я достала деньги и положила их ему, и он не отказался, хотя и не обратил на них особого внимания. Не дала бы, так и не спросил.

Наконец я встала, чувствуя себя лишней рядом с ним. Потоптавшись, я стала рассматривать то, что у него лежало. Но все эти растительные диковинки, камушки, ноздреватые какие-то кубики и прочий его товар, ни о чём мне не говорили. Между тем к нему подходили люди и покупали то, что им было известно и зачем-то нужно. Он был занят ими и вроде забыл обо мне. Хламида сползла с его тощей грудки, и я увидела то, что повергло меня в остолбенение. На его коже, тонкой, влажной, какой она бывает у детей, не достигших половозрелого возраста, росла трава – редкая, странно-зелёная, иногда завиваясь в нежный листик! Мне стало почти плохо от потрясения. Уже повторного. Он ловкой рукой поправил ткань и весело глянул зелёными глазами, но более яркими, чем цвет небес.

– Твой муж тут бродил, – сказал он, несколько обиженный моим бестактным вниманием, переходящим в испуг. А кто не испугался бы, видя, как трава растёт из кожного эпителия? – Чего рот разинула? Не туда и смотришь. Смотри, не разминись с ним опять. Сейчас самый момент – ты у него в сердце. И тоска твоя не так тяжела тебе, потому что на двоих она поделена. Тебе некого и обвинить, ведь это с самого начала был только твой выбор.

Я смутилась, ничего не поняв. На что он обиделся? И какой муж? Если Тон-Ат погиб. Он же был в том самом Телецентре, где у него была собственная телепрограмма «Неизвестное рядом с нами». Её считали псевдонаучной галиматьей, но позволяли ему «одурачивать», как они говорили, простонародье. Тогда и упало то небесное тело в самый центр столицы и всё уничтожило, уничтожившись и само полностью, так что не смогли определить, а что это было? Псевдонаучная «галиматья» явила себя в самой что ни на есть торжествующей смертоносности. Но загадочный маленький мутант, замаскированный под ребёнка, а иначе его бы и не пустили в столицу, сказал мне, – Не погиб тот, кто сумрачной тенью мелькнул в твоих представлениях. Да и не о лжеце этом старом я тебе говорю. Разве он был муж? Он и не создан им быть. Он был поглотитель твоего страдания, энтропия твоих горячих юных излучений в пустоту. О другом человеке я говорю тебе! Эх ты, забыла меня! Не буду и напоминать. – И отвернулся от меня, увлечённо занявшись пожилой женщиной, которая перебирала его коренья и плоды леса, нюхала загадочные кубики, закатывая при этом глаза и ахая от непонятного восторга. Лично мне и прикоснуться к ним было бы мерзко, поскольку едва она к такому кубику прикоснулась, как он задышал, будто был живым, и покрылся непонятной слизью.

– Не тебе предназначено! Не морщься! Чего наблюдаешь как любопытная старуха или малое дитё! – прикрикнул на меня старик. – Не теряй своё время, ступай! Итак уж, утратила столько лет в бессмысленных сновидениях. Ступай! – повторил он довольно сердито. Понимая его неудовольствие, что я застряла с ним рядом, не собираясь покупать его товар, да ещё исподтишка изучаю его самого, кому ж такое приятно? Я не могла вспомнить, что связывало меня с ним в прошлом? Какое-то время я стояла, оглушённая воркующим тембром его тихих речей. Даже сердясь, он как бы и шутил, не повышая голоса. Я не двигалась, не умея вместить в себя краткую, но парадоксальную информацию. Попросить разъяснений я не осмелилась, поскольку старик уже не обращал на меня внимания и вёл себя так, как будто и не разговаривал со мной только что. В нём было нечто, что препятствовало запросто обратиться к нему, будто он сидел в незримом, но неприступном колпаке, и только он сам мог заметить или не заметить того, кто подходил. Подобное загадочное качество присуще было лишь одному человеку, кого я знала, – Тон-Ату. Как было понять слова гнома о том, что Тон-Ат жив, и что он был лжец?

– Паутина забвения, та оплётка, какой запутал твою память Тон-Ат, скоро растворится без следа. Ты всё вспомнишь и сама. Не думай уже обо мне. Ступай! – повторил он уже мягче. Я не удивилась упоминанию им имени Тон-Ата. Тон-Ата знали очень многие люди в столице. Особенно это касалось травников, поскольку прежде он занимался как раз изучением и окультуриванием лекарственных растений. А расшифровывать полоумные речи удивительного по любому старичка не хотелось. Когда к травнику подходили из любопытства, он резко и властно произносил: – Иди! Тебе ничего тут не надо!

И женщина или мужчина покорно отходили, не произнося ни звука в ответ, ни единой протестной или обиженной фразы. И я видела, как они долго потом оборачивались на старика с удивлением на него ли, на себя ли, было неясно. Но никто не ответил ему грубостью или неподчинением.

– Он кто? – спросила я у мужичка, торговавшего неподалёку корнеплодами, которые я и купила у него себе на обед.

– Это же Знахарь! Он привозит сюда исцеляющие травы и коренья, неведомые тут плоды и минералы. Настойки из них делают знающие люди по его указаниям. У него своя клиентура.

Я облегчённо вздохнула, найдя подтверждения своим догадкам. Конечно, старичок прежде знал Тон-Ата. А болтливый продавец уже ухватился за меня как за свою добычу, – Старик всегда видит по лицу человека, кому и что надо. Кому лекарство, кому слово доброе, кому совет строгий. С бедняков денег не берёт, если их нет, а с богатых дерёт три шкуры. Но они не ропщут, рады всё равно. Эта, видишь, старая подошла? Служанка из дома правителя, лечит того от болезни ног. Много лет тот аристократ не ходил, а сейчас двигает на своих двоих, даже на службу прибывает, как ни в чём. Поэтому Знахаря тут и не трогает никто. Не гонит. А так выволокли бы в пустыни давно.

Уйти, не дослушав, было невежливо, и я продолжала стоять возле рыночного болтуна. А тот не унимался, вводя меня в курс всех подробностей, – Как распродаст то, что у него тут лежит, ему новую партию поднесёт старушка-помощница. Так и торгует тут, пока всё не реализует. Но быстро управляется. Он же на свои деньги от распродажи покупает разные продукты, ещё какие надобности. У него есть один человек с небольшой грузовой машиной, так он и отвозит его, куда надо этому Знахарю – к границе пустынь. Человека этого он вытащил из пасти неумолимой смерти, так что он теперь служит ему как жрецу Надмирного Света, правда, насчет Храма не знаю, есть он там у них в Пустынях или нет. А там, у границы лесов, их уже ждут изгои, когда он к ним возвращается с дарами цивилизации. Этот же человек и встречает Знахаря в назначенное время с его растительным и прочим богатством для исцеления недужных и привозит в столицу. Так что он, Знахарь, получается, себе ничего не берёт, всё отдает изгоям из Пустынь. Думаю даже, что и не в травах дело или порошках, что-то он с ними делает, что они меняют свои свойства. Даст человеку обычную на вид каменную соль, растворит её человек в воде и выпьет, скажем, а уж на другой день душа и обрела свет и воздух. До этого же жила и билась, как в трубу ржавую закованная. – Поскольку говорливому мужичку было скучно сидеть на торговом месте, покупателей было не густо, он вцепился в меня и мог бы повествовать бесконечно. Я же из деликатности всё никак не могла уйти прочь, изнемогая от утомления. Знахарь, оставшись один, а сидел он совсем рядом, обратил вдруг на меня повторное внимание.

– Иди, красавица, а то цветы поникнут от пустой его болтовни. Да и ножки твои затекли совсем. Сколько можно топтаться на одном месте. А ты, – обратился он к болтуну, – продавай своё, пока не увяло окончательно, и тоже ступай отсюда. – И как только он это произнёс, продавец овощей, не успевший и рта закрыть, не договорив мне ещё что-то, был окружён двумя женщинами. Они купили у него все его овощи, объясняя ему по ходу дела, что их послал хозяин дешёвой харчевни затовариться для овощных супов. У продавца же овощи всегда и дёшевы, и вкусны, хотя и в комьях земли, так что и не рассмотришь.

– Корнеплоды они не девушки, чего им мыться? – и он подмигнул мне, – У них красота под корявой шкурой внутри схоронена. А как отмоете перед готовкой, как почистите, так и ахнете! Ароматом насытиться можно! Вот они у меня какие! Видите, девушка стоит? Отчего думаете, она такая пригожая? От того, что плоды моих трудов кушает…

Пока женщины с улыбкой меня оглядывали, я с облегчением буквально отбежала от его прилавка. Благодарно я кивнула Знахарю напоследок, на что он вдруг сделал характерный жест рукой, обратив ко мне открытую ладонь и просияв яркими нездешними глазами. Так делал только Рудольф, больше никто. И пока я приходила в себя от охватившего меня изумления, Знахарь был уже плотно окружен группой покупателей, закрывших его от меня. Я ушла, прижимая к лицу лиловую душистую охапку, от одного запаха которой я ощущала в себе детскую лёгкость и очищение от всей той копоти, которая уже налипла на меня в столице. О каком муже говорил явно не безумный, но неправдоподобный старик? Старик-видение из какой-то детской бабушкиной выдумки, подаривший (ведь деньги я сунула сама) бабушкины любимые колосья из горных долин, дикие, но съедобные. Выдумка, не выдумка, а что он такое? – вертелось у меня в голове некое прозрение на счёт Знахаря, а не желало проясниться.

Едва выйдя за пределы рынка, я и встретила Реги-Мона. Я его сразу не узнала, так он изменился. Лицо, одну половину его, стягивал шрам, волосы поседели, и он их коротко стриг, так что от былой шевелюры осталась лишь колючая стерня, утратившая свой великолепный торжествующе-юный цвет, как, впрочем, и у меня. Реги-Мон тоже долго изучал мой непривычный ему цвет ярко окрашенных волос, но ничего не спросил. Может, и догадался. Тогда я решила, что старичок -«лесовичок» говорил мне о Реги-Моне, имея в виду нашу разминку на том мосту, поскольку мечтать о Рудольфе в моём жалком положении и через столько уже лет казалось безумием. За короткое время одиночества, особенно в считанные месяцы обитания в столице, я растеряла всю свою былую уверенность в собственных чарах, став скованной, хронически-усталой и тяжёлой внутри самой себя. В этот момент я не успела ещё понять, что сковывающая внутренняя эта тяжесть, как серая паутина, была стёрта незримым прикосновением руки маленького чародея, и чистый воздушный поток беспрепятственно вошёл в мои лёгкие. Я глубоко вздохнула полной грудью, просияв от беспричинного счастья, а вышло так, что навстречу Реги-Мону. Во мне возникла смутная надежда прислониться к нему. И хотя он явно был неустроен после тюрьмы, куда попал за драку с «благородным» влиятельным негодяем, я подумала, а где у меня и выбор? И вдвоём нам будет сложнее пойти на дно, чем поодиночке.

Реги-Мон был ответно рад, но вовсе не проявил ко мне чувства как к женщине, возможно, постеснялся сделать это сразу. Я же потянулась к нему из-за странного монолога старика, отчего-то связав его слова с Реги-Моном, что так внезапно вынырнул из водоворота пёстрой толпы. Уже потом я думала, что, если бы Реги-Мон схватил меня в охапку и расцеловал, явив ожидаемый порыв навстречу, я с той самой минуты была бы его полностью, искренне отбросив все воспоминания о Рудольфе. Да и что мне было помнить? Грандиозный мир-мираж, выстроенный совместно с пришельцем в результате нескольких лишь встреч, но рухнувший в одночасье. А оставшиеся во мне, реально ранившие и продолжающие переливаться нездешней радугой в сотрясённой мякоти моей души, остро-игольчатые и глубоко застрявшие осколки рано или поздно будут вымыты окончательно потоком повседневности и унесены в безбрежный океан вселенской и безличной памяти – в вечность.

Только Реги-Мон не обнял, не схватил в горячую охапку, не прижался губами. Он заметно отпрянул от моего рывка навстречу ему, сохраняя улыбку, но создав ощутимую дистанцию. И мой глупый открытый порыв, не встретив поддержки, свалился в рыночную пыль под нашими ногами. Вместе с шелухой и разбросанными затоптанными листьями, разным сором порывом ветра его унесло за видимые пределы. Этим же порывом сдунуло с меня лёгкий шарфик из паутинного кружева, подняло вверх мои волосы, и рука Реги-Мона потянулась к ним, чтобы их пригладить. Тут уж я сама отпрянула от его искреннего порыва, чем укрепила обозначенную дистанцию.

Вот так просто сдунуло прочь едва обозначившуюся и возможную завязь другой, будущей моей жизни. И его тоже. Как и тогда в глухом заброшенном парке после перепалки с Чапосом. Могла бы подойти, мог бы он тихо и проникновенно позвать, если бы уловил ту самую завязь возможного и не случившегося… Ну уж! В случае с Чапосом это было благом, моим уж точно. Чапос уже тогда слишком был отягощён своей кромешной жизнью, чтобы рассчитывать на тихие и чистые дары личного счастья. Тёмная силовая линия мира, подчинившая себе его преступную душу, уже не могла быть так просто преодолена. Да. Я не могла ни думать о Чапосе, поскольку он сам напоминал мне о себе в то время. Удивительно, насколько робким и всегда прячущимся было его наблюдение за мною, если учесть его бандитскую натуру, заматеревшую в нём бесповоротно. А то, что он ходил за мною по пятам, я чувствовала всегда. Только он чего-то боялся. Уж ясно, что не меня. Кого, если Тон-Ата уже не было рядом?

Мы проговорили с Реги-Моном какое-то время о пустяках, а разве нам было о чём говорить? О Нэиле ни он, ни я не произнесли и слова. Он всё порывался куда-то убежать от меня, и мне стало безрадостно от его внешнего равнодушия, которое, как я поняла потом, было наигранным. Он стеснялся своего теперешнего облика, своей неустроенности, но, всё же, назначил мне свидание в том самом Саду Скульптур у Творческого Центра. Я и не думала туда приходить. И пришла едва ли не бессознательно, начисто забыв о самом Реги-Моне на последующие несколько дней. А он ждал каждый вечер, и когда увидел меня в окно своей мастерской, выскочил в парк и неожиданно для меня возник позади, напугав своим прикосновением. Безразличие он уже не изображал. Безразличной была я сама, вежливо изображая радость по поводу нашей встречи.

В тающем свете среди лиловой и серебристой растительности, поглощаемой близким уже вечером, он выглядел осунувшимся и посеревшим. Я рассматривала его и не верила в то, что этот человек впервые разбудил в моём детском тогда сердце чувства женщины, и насколько же мучительными они оказались! Ведь Реги-Мон никогда не отзывался на моё влечение к себе. Я была влюблена безответно. И стоя в том парке среди старых и почти поголовно засыхающих от старости и вредителей деревьев, я не могла поверить в то, что те страдания розовощёкой девушки были мои собственные.

– Почему так заброшен этот парк? – вот что я спросила у него.

– Кому тут ухаживать? На новые посадки нет средств.

– Что же вы, творческая община, не поедете в леса и не привезёте саженцев? Даже моя бабушка нанимала работяг на свои гроши, и они привозили ей молодые деревца из леса. Мы украшали наш двор, ты помнишь это?

– Заняться, что ли, посадкой деревьев? – засмеялся он, поняв моё отчуждение и приняв его как заслуженное для такого человека, каким он стал. Былая самоуверенность исчезла навсегда из него. И это совсем не радовало меня. Смех преобразил его, он стал прежним и прекрасным. И некая глубинная, давно умолкнувшая струна зазвучала во мне, вызвав слабую вибрацию как надежду на возврат чего-то столь же прекрасного, но вряд ли и возможного. Он попытался поцеловать меня, моментально уловив слабое звучание прошлого во мне своим тонким чутьём, но я отшатнулась… Он опять засмеялся, всё превратив в шутку. Тогда же он и перешёл к сугубо деловой части нашего свидания, – к предложению выставить картины Нэиля, а ему в случае успеха будет достаточно небольшого процента за оказанную помощь в устройстве экспозиции…

Философия пессимизма от Ифисы для женского пользования

Вот так это и произошло, – невероятное стечение обстоятельств, приведшее к невероятной нашей встрече с Рудольфом. Слишком занятый собственной суетой Реги-Мон этот момент пропустил и ничего не видел, узнав только о моём счастливом везении, то есть о продаже картин Нэиля оптом, от других творцов. Предвкушая получить от меня денег и, вероятно, при случае и обмануть, таков уж он был, Реги-Мон радостно обнимал мои полуголые плечи, стоя на ступенях Творческого Центра.

– И сказал он; хорошо! – произнёс он свою дурацкую присказку. Реги-Мон в течение целого суетного дня выставки-продажи тоже продал кое-что и совсем не мелочишку. Он получил весьма неплохую прибыль, от чего и веселился. Он довольно пересчитал свои купюры, полученные наличными. Их было довольно много, а всё же такой огромной прибыли, как я, не получил никто. Реги-Мон после того, как запрятал деньги во внутренний карман своих узких штанов, – при этом карман раздулся, и одно его бедро стало казаться шире, чем другое, – громко хлопнул одной ладонью о другую и радостно оскалился. Шутовски замер в неподвижной позе, изображая декоративную фигуру из тех, какими аристократы украшали свои рощи и ажурные павильоны в них, явив своё незабытое актёрское мастерство. Он был хорош! Шрам на лице ничего не значил, поскольку никак не умалял его очевидную мужественность в том самом смысле, в каком её жаждут многие женщины. Свою нарядную рубашку он завязал вокруг стройной талии узлом, поскольку успел край рубашки где-то вымазать краской, слоняясь весь день по чужим мастерским, а отчего-то не переоделся. Или ему и не во что было, – вся остальная одежда была старьём. Меня сотрясал глупый смех – от дневного переутомления, перевозбуждения, потрясения – от всего сразу. И Реги-Мон отзывчиво и зычно вторил мне, заливаясь на всю округу, так что все прочие, кто с неуважительной усмешкой, кто вполне солидарно и весело наблюдали наш внезапный хохочущий дуэт.

– Твоя девушка-счастливица принесла везение и тебе. Давненько ты не сбывал свои, порядком уж и запылённые, нелепицы, – сказала Реги-Мону одна из женщин с высокой башней из волос на голове. Звали её Мира. Она была впечатляюще нарядна, но именно вычурность внешнего оформления делала её витринным пугалом, на которое хозяин навесил всё своё возможное богатство. Чем-то Мира напоминала Азиру. Поведенческой наглостью и броскостью на грани того, что принято считать шиком, – а то, что за эту грань вылезает, обычно воспринимают за чудачество обезумевших модников. – Даже мой муж продал меньше.

Пренебрежение её абсолютно не задело Реги-Мона. Он даже не взглянул в её сторону, и Мира вынуждена была обращаться ко мне. – А мой муж самый востребованный в последнее время оформитель усадеб и павильонов отдыха для аристократов. Мы даже купили себе дом на берегу «Узкого рукава Матери Воды»! Возле лодочной пристани, где самый живописный вид!

– На самом окончании этой улицы, рядом с тем местом, где раньше была старица реки, самое заболоченная низина для элитного мусора, – неожиданно борзо отозвался Реги-Мон.

– Улицу продлили, и мы живём уже не на её окраине. А всю пустующую территорию привели в такой блистательный вид, – посадили элитные сорта деревьев, разбили цветники и даже выкопали пруд, придав ему форму многоугольника и сделав облицовку берегов из камня, – вступила в пояснения задетая Мира.

– Никто этот пруд не выкапывал. Это и есть остаток бывшей старицы, и после того, как там слишком часто стали находить утопленников – жертв криминальных разборок, само место и превратили в свалку отбросов. А поскольку улицу облюбовали криминальные скоробогачи, все приличные люди оттуда убежали, распродав свои дома за бесценок.

– А тебе в таком месте не то, что дома, а и сарая для горючих брикетов не купить! Ты жалкий эпигон! Мой муж терпит тебя в нашем Центре только из-за собственного милосердия к твоей искалеченной судьбе!

Башня на голове Миры качалась от её эмоциональной бури, вызванной загадочной причиной. Но насколько она была загадкой для Реги-Мона, этого я не знала. Перебранка стала привлекать всеобщее внимание, и мне было стыдно за них, но не им за безобразное поведение.

– Ей-то что за дело до твоего оформителя. У неё нет роскошных павильонов, – и Реги-Мон наигранно спокойно развернул меня в свою сторону.

– Если он такой изысканный оформитель, что же он не сумел оформить своё живое сокровище? – полушёпотом сказал мне Реги-Мон, мстя ей за насмешку над своим творчеством. – Более смехотворной ходячей экспозиции и представить себе трудно. Её огромная грудь, если она снимет корсет, обвиснет до живота, а сам живот отвис от такого количества родов, что их никто и не считал. Детишки же почти все умирают в младенчестве. Вот она и злая такая.

Сказано было чрезмерно грубо и недостойно для воспитанного человека. Я покоробилась. Но творческая среда вообще-то беспощадна в смысле характеристик, которыми они наделяют друг друга, в отличие от оплаченных и заказных восхвалений, на которые они также щедры. Что тоже разновидность искусства публичного лицедейства, если учесть их профессиональную перенасыщенность словами и чужими мыслями. Существуют ли у них свои мысли, как и свои чувства? К чему они, если все они целиком заполнены тем, что впитали и продолжают впитывать извне? Художники, скульпторы входят в ту же сферу, созданную для наслаждения толп, питающихся яркими образами. Актёры создают их через слова и пантомиму, художники в красках и прочем неодушевлённом материале, при посредстве чего сами люди оживляют в самих себе то, что и впитывают их глаза, уши и души. Вечный голод на образы, вечное их перетекание от одного ко многим. Но ведь и тот, кто их продуцирует, тоже питается тем, что создано до него и другими. Среди живописных и прочих рукотворных форм не так уж и просто найти неподражаемые шедевры, созданные всегда редким гением. Прочие лишь более или менее удачливые подражатели однажды сотворённых образцов с разной степенью тщательности и старательности. А то и вовсе откровенные халтурщики и эстетические неряхи. К какому роду отнесла бы я Реги-Мона? Он был, несомненно, одарён не масштабным, но искристым и многогранным талантом, и если бы не разболтанность и вечное бегство от самого себя, как и жадные поиски впечатлений с попутной жаждой обогатиться без особого труда, его личностное развитие было бы куда как выше. А так, он лениво колыхался где-то ближе ко дну, чем по-настоящему стремился выплыть на неоглядный простор подлинного творчества. И он абсолютно не понимал того, как дряхлеют день ото дня его душевные мышцы. Хотя и ощущал собственное неумолимое опускание в мутный ил. Поэтому не корысть толкала его ко мне и не любовь, какая уж тут корысть, а ещё и любовь! Он на уровне инстинкта стремился использовать меня как своеобразный эликсир молодости, открыть портал в прошлое, туда, где утратил большую часть своих блистательных возможностей. Вернуть собственную разбитую целостность. Словно бы я была волшебницей из более высоких измерений, имеющая власть над низким миром, где он пропадал. Без Нэиля…

Реги-Мон всегда восхищался Нэилем, подражал ему и даже смутно верил в его способность творить чудеса. Он прилепился к нему так, будто Нэиль был его глазами. Он чуял в нём какого-то пришельца, способного и его вывести в неведомые дали из его социального, а также духовного ограничения. Однажды Ифиса, всегда неравнодушная к Реги-Мону, рассказала мне, как остро переживал он гибель Нэиля. В то время он даже впал в некое умственное помрачение, – устраивал драки, пил, нарушал дисциплину в военной школе, шатался в какие-то бродяжьи притоны. А после того, как ранил в ногу какого-то мнимого соперника из оружия, то попал в тюрьму и утратил все пути-дороги, ведущие в желаемое будущее. Именно стараниями Ифисы Реги-Мон и был довольно быстро освобождён из неволи. Порой возможности Ифисы просто потрясали, она имела доступ в самые немыслимые верхи. А всё же способность к глубоким переживаниям, как и наличие таланта, не отменяли его очевидной пошлости и никчемности, – или он настолько опустился, или всегда был таким двойственным.

– Разве ты видел Миру без её ширмы? – усмехнулась я, возвращаясь из собственных размышлений на ступени Творческого Центра. Реги-Мон запнулся. Платье Миры напоминало изукрашенную ширму жреца из Храма Надмирного Света, переливающуюся имитацией бесчисленных звёзд. Сама женщина была полна и приглядна, и низкое суждение Реги-Мона было только местью ей.

– Да я любую женщину способен увидеть через любой наряд такой, какова она и есть. Дар у меня такой.

– Почему у тебя к ней настолько враждебное отношение? Может, ты завидуешь успеху её мужа?

– К ней? У меня к ней такое же отношение, как к одной из неохватных неодушевлённых колонн, украшающих выставочный зал. Я воспоминаю о них только тогда, когда они торчат на моём пути, и я всегда удивляюсь их помпезному безвкусию. А вот почему её волнуют мои дела, я не знаю. Или не хочу знать. И никогда ничьим успехам я не завидую.

У моего платья были воздушные ажурные рукава, а плечи были почти открыты, и мне было уже холодно от приближающегося ночного перепада температуры. Я дрожала, прячась от холода в горячие объятия Реги-Мона. Насколько сильно я хотела таких вот объятий там, при первой встрече на рыночной замусоренной площади, настолько же они были мне, увы, безразличны в данный момент. Мысли мои пребывали совсем не рядом с ним. И кто угодно мог бы вот так тискать меня и нежно обмирать, возомнив о себе, что он искомое блаженство для приговорённой, несправедливо – кто же спорит? к одиночеству потерянной бродяжки. Если бы не он и его, всеохватная до всех на свете женщин, обширная душа. А то, что он так считал, об этом говорило его откровенное, выразительное и милое, нет слов, лицо. И действительно, шрам его не портил особо-то. Если только чуть-чуть убавлял от его прежней победоносной магии. Мне-то что до этого? Он физически согревал меня, и большего мне не требовалось.

Другой вопрос, кто же приговорил меня к моей несправедливой обездоленности? Да разве ж бывает обездоленность справедлива? А то, что таких во все времена и на любых, в том числе и благоустроенных этажах полным-полно, нисколько не утешает конкретную женскую душу. Я вспомнила как пример своим собственным размышлениям рассказы Ифисы. Её неиссякаемые истории о судьбах женщин Паралеи. Особенно впечатлил меня рассказ об унизительном одиночестве некой блистающей аристократки – соперницы самой Ифисы в годы юности и нынешней приёмной матери детей, порождённых Ифисой с мужем этой самой аристократки. Даже редкие визиты простолюдина Чапоса с его впечатляющим ликом – живым булыжником, были той за редкие световые проблески во всегдашнем сумраке и холоде её личных покоев.

«Но как выглядит»! – восхищалась Ифиса, так что могло показаться, что она взяла её себе за образец. Если не знать, какую ненависть к этой особе она таила, как радовалась её ненастной жизни. И ненависть эта обитала в их душах, поделенная пополам! Или же взаимно удвоенная. Бывает любовь взаимная, бывает и ненависть, также взаимно питающая. Они обе следили за жизнью друг друга, имея для этой цели, как ни покажется это забавным, одного и того же осведомителя. Чапос. Он общался с той, и с другой. С аристократкой очень близко, с Ифисой от случая к случаю, когда ему требовалась её поддержка во властных бюрократических структурах. За что Чапос ей платил немалые деньги.

«Не знающие её думают, что она живёт как богиня, и её следы целует толпа обожателей. А муж пылает к ней страстью, не остывающей с дней их юности. Тот ещё лицедей! А она, как каменная и начисто лишенная женской радости, просидела всю молодость в заточении, и только дети от любовниц мужа не позволили ей сойти с ума. Всё же к детям привыкаешь, пусть и не родным, а их чистые души и привязанность всегда дают исцеление любой женской душе, если женщина не выродок, понятно».

Неутомимый интерес Ифисы к людям и в этом случае питал её творческое воображение и позволял сохранять внешнюю видимость милосердного отношения ко всем, кто того стоил. Соперница и законная жена появилась в жизни давнего возлюбленного Ифисы раньше, чем сама юная танцовщица и была буквально втащена им в его роскошную усадьбу. Обе женщины не отнимали его друг у друга, – всё решал он сам. Все издержки такого вот положения дел он сбрасывал на их плечи. Сам наслаждался жизнью без угрызений совести и желания вникать в переживания юной любовницы. Уж тем более заброшенная жена была для него всё равно, что выключена из окружающей реальности как одушевлённое существо. Хочешь страдать, так и страдай, а он не предлагал ничего, кроме наслаждений и щедрых подарков. Опять же исключая жену. Той отдавались на воспитание дети, рождённые в таком вот порочном союзе. И статус законной жены из влиятельного рода, имеющей законного мужа также из знатного рода. Брак как этикетка для окружающих, не имеющая обратной стороны и прямой связи с тем, что на ней и обозначено.

«Почему же он не любил её? За что»?

«Он был патологический гордец. И не мог простить ей того, что женился на ней из корысти и расчётов на высокое положение во власти. Отец жены был глуп настолько, что не раз напоминал Ал-Физу о его везении и подчёркивал ничтожество его личности. Возносил свою дочь при всех, а мужа дочери унижал, вот и добился. Ал-Физ любил её, не одна корысть им двигала. И в его пренебрежении ею вначале была месть, адресованная вовсе не ей, поскольку он не мог нанести ответный удар её отцу. А потом уж, когда он сплёл заговор против старого дурака, в результате которого погибли его приближённые и невиновные люди, а сам отец умер от потрясения, она долго не могла простить Ал-Физа. Так они отдалились по-настоящему и навсегда. Сколько я знаю этих горестных историй, где при разных слагаемых и вычитаемых и прочих сложных действиях умножение на ноль всегда дает один результат – пустоту одиночества. Где ноль, этот всемогущий ликвидатор счастья, есть метафора некоего бездушного фактора, влезающего в иные человеческие судьбы. А уж через кого он себя проявит, уже и неважно для несчастливцев». «Считаешь, что мою долю тоже обнулили? Навсегда»?

«Я же не провидица. Но поверь мне, счастье всегда дар свыше, как и личное невезение не всегда соотносится с усилиями или их отсутствием со стороны самого человека. Возьми, к примеру, красоту или роскошные условия появления одного человека на свет. А у другого ни того, ни другого. Нищета плюс безобразие тела. И где тут активная гениальная заслуга одних и осмысленно проявленная ущербность других? Или скажем, увечья человек приобретает по щедрости того, кого именуют Надмирным Светом? Хотя я думаю, Он в наших житейских лабиринтах не гостит. Темно у нас и грязно. Вонюче, одним словом. А Он обитает только в чистейшей атмосфере Добра и Справедливости. И вот устроить эту справедливость можем только мы сами своей добротой и человечностью. Или не можем, поскольку захлёбываемся в кромешном зле и своекорыстии. Надежда только на то, что кто-то свыше вытянет нас за волосы из омута. Если же надежда – это изобретение слабых и бедных, то захлебнёмся и утонем, как утонул один из материков в океане, расколотый страшным оружием древней цивилизации, о чём поведал мне однажды Ал-Физ. А он вычитал это из книг, скрытых в тайном книгохранилище».

«Какой же горечью полны твои рассуждения, Ифиса»

«Поскольку это только моя личная философия, предоставляю тебе выстрадать собственную».

Повозка счастья

– Сейчас Нэя сделала нам предложение! – Опекающий меня Реги-Мон вёл себя так, что он мне за счастье, а я окончательно поселилась в его кармане, хотя сам он вряд ли и испытывал ко мне нечто большее, чем привязанность, идущую из детства. – Она всех угощает! И это будет дар Нэи всем нам. Она же сегодня одна из всех на подъёме. Деньги теперь не проблема. Пусть и на время, а время это наше! И сказал он; хорошо!

Я стояла обескураженная его выходкой, деньги у меня в сумочке были, но накормив приличную толпу голодных творцов, я останусь без всего. А мне ещё жить и жить. А те, что должны прибыть за увезённые куда-то картины, их не сразу и получишь. Не завтра, это точно. Свои же деньги он тратить и не собирался, что было мне ясно. Он так и сказал, что денег хватит только на то, чтобы расплатиться за аренду мастерской и жилья в Творческом Центре, со старыми неотложными долгами, а там, как обычно. Где удача улыбнётся, а где… «Милые женские губы», – добавила я мысленно. А губы он любил целовать только у небедных вдовиц или у разбогатевших внезапно и на короткий срок актрис. Не брезговал он и мелким мошенничеством, имея непонятные тёмные связи с уголовниками по прошлой своей жизни. Реги-Мон – бравый и талантливый красавец ничуть не стеснялся такого вот бездарного существования и не боялся непредсказуемого будущего. Или же давно не думал о нём.

И все принялись оживлённо обсуждать, куда нам лучше пойти. Кто-то пошёл искать частные, обслуживающие солидных пешеходов машины, у кого-то имелись и свои личные средства передвижения, но они как более благополучные были обособлены от прочих и нищих. Хотя на приглашение отозвались все без исключения. Меня никто не позвал к себе, так как я была схвачена Реги-Моном, который всех щедро угощал за мой счёт, даже не поинтересовавшись, хочу ли этого я? Я их никого и не знала. И они до той покупки смотрели на меня как на выскочку, невесть что о себе возомнившую. Во всяком случае, картины Нэиля они одарили, в лучшем случае, хмыканьем себе под нос, а мои и вовсе проигнорировали. Ну, затесалась тётка не в свой огород, бывает, мы добрые, мы потерпим. Это не было справедливо, но они тоже боролись за свой жизненный ресурс как умели. Возможно, Реги-Мон и был им обязан отплатить за меня.

Ко мне опять подошла Мира – «помпезная колонна» по определению Реги-Мона, счастливая жена преуспевающего художника и несчастная мать одновременно. Обдав меня чрезмерно-насыщенным запахом дорогущих духов, почти прижавшись ко мне горячим и грандиозным туловищем, – даже атласная ткань её ширмы излучала обильное тепло в окружающее и остывающее пространство, – она сказала почти на ухо, – Реги-Мон хитрец. Не верьте ему. Он пасётся на сдобных хлебах Ифисы. Она его практически содержит. Вы ему не нужна. Он всё из вас высосет, да и будет таков. – Трудно было не уловить обиду в её словах. Мира не могла слышать отзывов немилосердного Реги-Мона о себе, значит, обида была вызвана чем-то иным. И неисправимый гуляка лгал о том, что она для него нечто вроде неодушевлённой колонны. Удивительный был вечер, Мира и сама вдруг открылась мне или отлично понимала случайность и сиюминутность моего появления здесь. – Бросьте его! Я открою вам тайну. У меня один из моих детей от него, – тут она пошатнулась, едва не загремев со ступеней, и я, наконец, поняла, что она сильно пьяна. Я быстро и ловко схватила её за руку в пышном рукаве, и Мира удержалась, навалившись на меня душистым распаренным телом. Какое-то время мы вместе покачались в попытке сохранить равновесие, удержались и дружно рассмеялись.

– Милочка, вы не только талантливы, но и добры!

– Как же муж? – полюбопытствовала я, возвращая её к теме детей и понимая её полную открытость в данный момент. Не она интересовала меня, а Реги-Мон, понятно.

– Что муж? Он обожает меня и наших детей. Что ему за разница? Он глух и слеп, как и все мужья на свете. Я же вышла за него абсолютно нищего, будучи сама единственной наследницей состояния своей матери. А на что, по-вашему, мы и купили Творческий Центр? На мои средства. Я сделала ему имя и сотворила известность. Вы же не думаете, что он талантливее всех прочих?

Я ничего о нём не думала вообще, не знала его работ, как и его самого не видела ни разу. Мира продолжала, уверенная, что нет человека в столице, не наслышанного о талантах и преуспеянии её мужа. – Да тот же Реги-Мон или ваш брат гораздо более были одарены Надмирным Светом. Были, поскольку ваш брат погиб, а Реги-Мон, в настоящем халтурщик и мошенник, закопал свой талант в куче мусора. Я же знала его и Нэиля ещё в нашей совместной юности. Впрочем, Нэиль так и не сможет постареть уже никогда. Я тоже была так хороша в те времена! Я была стройной, длинноволосой, и если бы не выскочка Гелия, кто знает, какой была бы моя жизнь теперь… Как сестре незабываемого Нэиля я вам открою, что вынуждена была срочно пройти обряд в Храме Надмирного Света с первым встречным и неказистым человечком, чтобы прикрыть своё падение… Моя первая дочь-крошка была воплощённым синеглазым чудом. Она с первого дня смотрела осмысленно и серьёзно. Все акушеры сбегались на неё посмотреть в том родильном доме, где я и родила. А уж они-то всякого насмотрелись за свою практику. И кто-то из них выкрал мою крошку, пока я валялась там, приходя в себя. Конечно, кто-то из того нищего отродья имел заказ на здорового и уникально-красивого младенца. Похитителя так и не выявили. А кто бы и стал этим заниматься? Я? Или моя мать, которая была только рада такому повороту событий. Мужу сказали, что ребёнок умер от инфекции. А он и не расстроился особо-то. Как будто и догадывался о том, что малышка не имела к нему никакого отношения. Да знал, наверняка! Такие кругом нравы – донесли до его ушей всю правду, уж расстарались. В чём другом они и не шелохнутся, а уж как дело доходит до причинения вреда ближнему, тут каждый третий – бескорыстный активист. Я знаю, о чём я говорю. Я познала жизнь! – Мира затряслась от рыданий, как только что сотрясалась от смеха. Я ощутила влагу чужих и горючих слёз пополам с её слюнями на своих голых плечах, но отстранить подвыпившую женщину не могла, проникаясь жалостью к ней и к похищенному младенцу, рождённому непонятно от кого. Кто был её первым и давним возлюбленным? Нэиль? Могло ли такое быть?

– Как только Реги-Мон заикнулся о том, чтобы выставить картины Нэиля, пусть и любительские, я сразу дала разрешение. Я будто прикоснулась к живому Нэилю опять. Поэтому я и взяла себе две его картины… я проплакала весь вчерашний день, пока устраивали выставку… И вот результат, сегодня утром встала вся опухшая и разбитая. А вы подумали, что я пьяница? Я и выпила-то со всеми, чтобы развеселиться и забыться…

Я не имела ни одной мысли на её счёт, да и рассмотрела детально только тогда, когда она приблизилась к Реги-Мону и заговорила. А так, не отделяла её от толпы прочих разряженных женщин в Творческом Центре. Мира заметно вдыхала меня, едва не воткнув свой крупный, но вполне себе красивый нос в мои волосы. – Что за уникальные духи у вас? Где вы их приобрели? Какой поэтический образ им дан при названии?

Тут я должна пояснить, что духи на Паралее имели всегда сложное и зарифмованное наименование. – «Сновидения цветов об утраченной звёздной прародине», – сказала я. – Мой бывший муж, а он был химиком и фармацевтом, разработал когда-то эксклюзивную формулу специально для моей мамы. Моя мама была его воспитанницей. А уж мама оставила мне свой запас. У духов такая особенность, что в течение многих лет ингредиенты не разлагаются на свои составляющие, а запах не улетучивается, как свойственно обычным отдушкам и эфирным маслам. Фиксатор запаха засекречен. Такими духами обладала ещё одна женщина. Гелия Хагор.

– О-о! – протянула Мира, – так вот откуда у Гелии были такие потрясающие ароматы. А что, ваш бывший муж тоже был когда-то под влиянием чар Гелии?

Я хмыкнула. Настолько личность Тон-Ата плохо увязывалась с тем, чтобы представить его кем-то очарованным. Он всегда пребывал где-то в такой высоте над всеми, что ценил людей по критериям, понятным лишь ему самому. И женщин он воспринимал точно так же, как взрослые воспринимают детей. Он их жалел, снисходил, защищал, умилялся ими, если они того стоили, лечил, но никогда их не любил в том смысле, в каком мужчина и любит женщину. – Нет. Он всегда был равнодушен к зрелищному массовому искусству, считая его чепухой, но чепухой очень вредной по своему воздействию на человека. Поскольку искусство всегда отражение самого человека, а человек уж очень несовершенен. Он считал, что человеческие пороки заразны точно также, как все инфекции. Поэтому он, скорее, презирал актёров и прочих творцов всяческих искусств. Мы жили с ним в огромном, но абсолютно пустом, в смысле, ничем не украшенном, доме. Даже мне для моего творчества он выделил особый домик, чтобы я там не мозолила ему глаза своими «творческими побрякушками», как он выражался. Он разрешал мне это, баловал меня, но никогда, ни разу не похвалил, не удостоил даже взглядом ни одну из моих картин. Также и творчество Нэиля он осмеивал. Но он любил Нэиля как сына, потому и снисходил к его забавам.

– Как интересно! – воскликнула Мира. – Нэя, вы удивительная женщина! Так выходит, Гелию он тоже любил, пусть и по-своему? А ведь она была негодной женщиной! Пустой, лживой! Простите меня, но я никогда не искажаю свои мысли ложью. Что думаю, то и говорю! Выходит, он тоже был пленён её красотой? И где же в таком случае его мудрость?

Даже после гибели Гелии мне гораздо чаще приходилось сталкиваться с негативной оценкой её качеств, чем с похвалой. А ведь она вовсе не была такой, какой её до сих пор вспоминают очень многие люди. Даже после исчезновения она продолжает вызывать зависть. Меня больно задело упоминание Гелии в негативном ключе. Возможно, у меня больше, чем у посторонних, была причина для неприязни к ней. Но это была уж очень личная причина. Объективно же Гелия с её потрясающе обаятельным обликом, с её абсолютно безвредным, потому что добрым, хотя и непростым, характером, с её несомненным умом была как никто. Я почти высокомерно ответила Мире, – Мой бывший муж очень ценил её человеческие качества и был её другом. К тому же он хорошо знал мать Гелии. И не исключено, что любил ту в молодости. Но эта история мне не открыта. Так что таких духов ни у кого уже нет. Только у меня они сохранились. И запас их, увы, истощается день ото дня.

– А-а, – протянула она, явно преисполняясь ко мне уважением. – Ваш муж был богат? Что же вы так бедствуете, что вынуждены торговать собственным творчеством? Вы, кажется, и живёте где-то на рабочей окраине? Хотя по вашему внешнему виду этого невозможно и предположить. Вы задали нам всем загадку. А Реги-Мон ничего не захотел о вас рассказать. И какая изумительная краска у вас на волосах. Она блестит как натуральное золото. Этот краситель тоже разработка вашего прежнего мужа?

– Нет. Это мне подарок от Ифисы. Она покупает только очень дорогие красители в одной правительственной парфюмерно-косметической лаборатории… – тут я неизвестно зачем солгала про щедрость Ифисы, которая за последние разработки косметической индустрии Паралеи брала с меня моим трудом во благо её роскошного тела. Я шила ей платья и нижнее бельё, чтобы у неё всё было как ни у кого.

– Я так и знала! Что эта толстуха красит волосы, а всем врёт о своём природном необычном цвете волос! Она и лицо чем-то мазюкает, что оно имеет вид подлинной молодости и буквально светится. Но кто не знает о её возрасте? Её и молодой никто уже не помнит! – Упоминание имени Ифисы вызвало эмоциональный взрыв, так что Мира почти кричала. Ясно, что Ифиса не была в числе её приятельниц. Ясно было и то, что Мира – жена знаменитого владельца Творческого Центра не имела о себе адекватного представления. Ифиса объективно была гораздо соразмернее, изысканнее и не просто краше её, а человеком совершенно другой и тончайшей фактуры, – не безупречная, увы, но добрая, умная. Не успев выплеснуть и половины заготовленных оскорблений в адрес Ифисы, Мира умолкла и поспешно отскочила, как только отвлекшийся на беседу с одним из художников Реги-Мон вернулся, довольный собою и предстоящим пиром. Похоже, она чего-то боялась, – или возможного скандала на виду у всех, или же окончательно потерять своего неверного, а дорогого ей любовника Реги-Мона. Он опять схватил меня за голые плечи, презрев её пьяно-выразительное лицо, ставшее страдальческим. Кто-то из подруг увлёк её в сторону, заманивая в добротную машину, где их ожидал личный водитель отсутствующего владельца Творческого Центра.

– Чего она орала? Ругала меня?

– С чего бы ей тебя ругать? Да и нужен ты ей! Колонна всегда атрибут только для солидных интерьеров. У тебя в отличие от её преуспевающего мужа нет не только заказов от статусных клиентов и дома в элитном посёлке, но и персональной жестяной повозки.

– Сейчас прибудет повозка нашего счастья! – сказал он.

– После застолья я поеду к себе, – честно предупредила его я.

– Почему? – спросил он, – или у тебя где-то припасён тот, кто заказал тебе изумрудное платье для ритуала в Храме Надмирного Света? Вдруг я его опережу? Вдруг я это платье уже берегу для тебя, давно готовое?

– Ты шутишь? – я не принимала всерьёз его слов.

– Вовсе нет, – ответил он серьёзно. – Ради тебя я полезу и в шахты, чтобы кормить своих будущих детей. От других мне дети не нужны. Только от тебя.

Было ли это правдой? Я замерла в его объятиях, растроганная, но не веря ему до конца. Он же был соблазнитель. Это все знали. И опять вспомнила старика, поросшего травой, казалось бы, способного вызвать лишь ужас, но вызвавшего тогда доверие и благодарность за прекрасные колосья. Они до сих пор стояли у меня, правда, не в той синей бабушкиной и любимой мною вазе, и не думали вянуть, даря надежду на, казалось бы, несбыточное счастье, поскольку ключи к нему были утрачены. И был ли Реги-Мон ключом к возможному счастью? Сейчас я чётко знала, что нет. И мне были ни к чему откровения Миры о ней самой, об Ифисе и её связи с Реги-Моном. Не нужны и признания самого Реги-Мона. Всё это было важно, но вчера, а не сегодня и, уж тем более, завтра.

Внизу, у самого начала лестницы, я вдруг увидела старика в чёрном бесформенном одеянии, похожем на балахон до колен. Волосы скрывала чёрная же, аристократическая шапочка. Его можно было принять за задержавшегося здесь посетителя выставки, поскольку все прочие уже разошлись, если бы он не поднял вверх свою голову и не воззрился прямо на меня. Синий сполох его ярких, печальных и пронзительных глаз сразу же поразил меня его узнаванием. Это был тот самый человек, который когда-то стоял в арке дома Гелии! Замкнув свой взгляд с моим, он тотчас же отвернулся и, сгорбившись, быстро скрылся в полумраке улиц.

– Знаешь его? – спросил с интересом Реги, тоже заметивший старика.

– Откуда бы мне его знать? – ответила я и вздрогнула, будто волна холода накрыла меня. Но так лишь показалось. – Может, он на тебя смотрел. Твой ценитель или будущий заказчик.

– Лицо будто знакомое. Но где я его видел, не помню, – сказал Реги-Мон, – Колоритный тип…

Рядом затормозила машина. Но настолько дорогая и блестящая, что уж никак не могла быть нашей с Реги-Моном «повозкой счастья». Это было чьё-то чужое счастье. Не его. Но, может быть… моё? Открылась дверца, мелькнули те самые золотистые стёкла, показавшиеся в вечернем освещении заколдованными зеркалами. В них отражалось то, что было скорее из мира тех самых грёз, в которых я и растворялась, вдыхая аромат лилового букета. Не привычная моему зрению столица, нет, а мир, составленный из бесчисленных звёздных искр – отсвет далёкой Галактики. Я увидела Рудольфа. Он молчаливо ждал, и я подошла к нему под удивлённые и любопытные взгляды оставшихся на ступенях творческих гуляк. Не придётся им сегодня вкусить за мой счёт! Так подумала я мимолётно – злорадно. Пусть сами и раскошеливаются, пусть трясут своими тощими кошельками. А уж от Реги-Мона они не дождутся ничего. Он и не обещал им угощения за свой счёт. Вот будет сцена, когда, объевшись, они будут не в состоянии заплатить за бесплатное, как они радовались, пиршество. И я засмеялась. Почему? Я же не была злорадной.

Я засмеялась от счастья, и смех не имел к ним никакого отношения. Они с удивлением взирали на меня, будто только что увидели, как будто мой смех заворожил их, на Рудольфа, но его плохо было видно в глубине салона загадочной машины. Я увидела своё отражение в стёклах и поразилась, увидев воздушную красотку вместо себя. Те самые звёздные искры усыпали моё платье и мои волосы. Тончайшую талию, а я сильно похудела во время жизни в столице, обвил переливчатый пояс, а на груди сияли кристаллы Гелии – её единственный мне подарок. Я подняла руки, и они выскользнули из рукавов-крыльев. А я поправила свои выкрашенные в золото волосы выверенным театральным жестом, усвоенным ещё во времена своего прошлого обучения в школе актёрского мастерства. Так же изящно поправила платье на плечах, любуясь собою в зеркальных стёклах и зная, что за мною наблюдают не только художники, в чьих лицах я обрела своих восхищённых зрителей, но и тот, главный мой и единственный зритель. Прочие были лишь неважной размытой массовкой. Могли быть, могли и исчезнуть, я бы не заметила.

– Садись, – сказал он просто и любезно, и я как во сне залезла в его салон, забыв о незнакомых ещё вчера друзьях, жаждущих пиршества за мой счёт.

Куда завезла повозка счастья

Он сорвался с места, и мы поехали в темноту столицы, слабо освещённую лишь фонарями центральных проспектов.

– Куда мы? – словно просыпаясь, спросила я.

– А где ты живёшь? – спросил он в ответ, не глядя на меня и следя за тёмной дорогой, почти пустой в ночной час. Я ответила, и он с лёгкой улыбкой взглянул на меня, – Ну, и местечко ты себе выбрала для проживания. – Он прекрасно разбирался в городских лабиринтах, но, видимо, плохо понимал, что не из любви к тесноте люди селятся в трущобах.

– Вы и сами любите разъезжать по рабочим кварталам. Нет? Неделю назад вы же были на простонародном рынке, – уточнила я, – вы любите экзотику бедности? – В сущности, я ловила его, пытаясь объяснить себе непонятные слова Знахаря о моём муже, который обо мне тоскует, надеясь в душе, что это Рудольф и есть.

– Ты меня видела? – он не собирался уже переходить на отчужденное «вы». – Чего не подошла? Боялась, что я тебя не узнаю?

– Я сильно изменилась? Неузнаваемо?

– В темноте плохо это вижу, – сказал он вовсе уж нелепицу, будто и не покупал у меня картин днём. Я замолчала, и он тоже всю оставшуюся дорогу как бы игнорировал меня. Я любовалась его руками, незабываемыми никогда, лежащими на панели управления машины.

– Какая необычная у вас машина.

– Эта? – переспросил он презрительно, – карета для местных феодалов? – и довольный засмеялся, – она мне не принадлежит. Собственность корпорации, где я работаю. По статусу положено. А так, нужна она мне, как птичий хвост. Пошлость невероятная, хотя и быстрая.

Тут я поняла, почему тогда из машины вылез чужой человек. Машина была «собственностью корпорации», и ездили на ней и другие служащие загадочной корпорации, кто заслужил такую почесть. – Странно, что у вас там работают настолько неотёсанные и грубые люди, – я вспомнила обиду, причинённую грубияном, что я «сухое дерево».

– Всяких там хватает. Я же не главный модератор вашей планеты. У меня вообще тут нет ничего своего. Да и нигде в целой Вселенной. Только я сам себе и принадлежу, а уж насколько полностью, судить трудно. Есть некое подозрение, что некто время от времени использует мой аватар в своих целях, мне перпендикулярных. Да и работа моя мне навязана всем ходом предыдущих событий. А уж вот их-то, события то есть, я сам себе и устроил, выбирая из скудного и предложенного свыше ассортимента именно те, что и забросили меня сюда. Это правда.

Я с радостью узнавала его прежнюю говорливость. Не знаю, кто как, а я люблю велеречивых мужчин и опасаюсь молчунов. Недостаток речевого развития напрямую связан с общим недоразвитием тончайших эмоциональных сфер человека. Так я считаю. Мы остановились в тёмном дворе, не освещённым ни единым фонарём из-за бедности простонародного квартала. Он зажёг мягкий свет в салоне и, развернувшись, стал рассматривать меня. Будто впервые увидел и вообще не знает меня, но неприятно и давяще.

– Выключите свет, – попросила я. Язык не поворачивался обращаться к нему на приветливое и близкое «ты». Глаза постепенно привыкли к темноте. Она не была же абсолютной. Светилось небо, светились окна и не настолько уж и далёкие отсюда улицы центра города.

Он стал вдруг грубо и непристойно ощупывать меня через платье, и я оскорблённо отпихнула его руки.

– Вы меня не за ту принимаете! Я по машинам с посторонними не отираюсь!

– Ну, так пригласи, – пробормотал он. Эта внезапная грубость без единого слова настолько потрясла меня, что он перестал даже нравиться мне. Будто это чужой человек, которого я никогда не знала.

– К себе? – уточнила я, – но у меня не прибрано, я не ждала гостей. – Я не знала, что ему говорить, как себя вести с таким неприязненным человеком, который, тем ни менее, столь нахально лезет. – Да и соседи следят. Будут считать непристойной женщиной.

– А ты пристойная? – спросил он насмешливо и без всякой любви ко мне.

– Да, – ответила я гордо, – я пытаюсь жить чисто и достойно.

– Ничего этого невозможно тут, – сказал он презрительно.

– Что же я грязная, по-вашему, недостойная? И если этот мир наш, то где тогда благоухает «ваш мир»?

Он ничего не ответил, щуря глаза и вглядываясь в темень мало приглядного и днём двора, будто не желая уже меня видеть.

– А к вам я не пойду, конечно. У вас там и насекомые, верно, кишат какие-нибудь.

Это было чересчур, и я попыталась выйти, но не знала, как открывается дверь. Его поведение было умышленно и намеренно оскорбительным. Я это поняла.

– В машине у меня удобнее, – и он неожиданно опрокинул сидение. Я оказалась унизительно и беспомощно лежащей на сидении, не умея встать. Что было делать в такой вот ситуации? Орать благим матом? Драться с ним? Я же была этим парализована. Он наклонил надо мною своё лицо, я плохо различала его черты в темноте, и только глаза мерцали, отражая редкие и рассеянные во мраке улицы крупицы света.

– Ну что, достойная? – сказал он тихо, – мы всё же с тобой дождались нашего отложенного счастья, – и задрал мой подол выше колен. Как и все его действия до этого, всё было напитано насмешкой надо мною.

– За те деньги, что ты получила, я вполне могу рассчитывать и на скромный от тебя презент. Ведь картины твоего брата всего лишь красочный бред, ничего не стоящая мазня.

И тут я сильно стукнула его коленом в живот. Не знаю, что он почувствовал, но я ощутила лишь твёрдые мышцы под его рубахой. Он столь же внезапно вернул кресло в прежнее положение и сказал:

– Да я же шутил. Зачем ты мне? Поверила, что я тебя по-прежнему желаю? Да я тебя едва узнал там. Это я так. Проверяю тебя на предмет твоего достоинства.

– У меня есть редкие и чудесные напитки из ночных цветов. Они не только вкусны, но и целебны, – сказала я, не желая с ним так ужасно расставаться. Забыв об убожестве своего жилья, я всё ещё продолжала по инерции пребывать мысленно в удобном и просторном доме в лесу, где жила последнее время перед тем, как окончательно перебралась в столицу.

– Я вас приглашаю, – я с трудом держалась в рамках этикета в дикой ситуации. Голос мой дрожал от обиды, от страха внезапно расстаться навсегда, от ничуть не покинувшей меня любви к нему, от многих прочих несовместимых между собою чувств и их оттенков.

– Я не пчела и не шмель, и цветов я не жру, вернее, не пью. И если бы ты мне была нужна, я нашёл бы тебя ещё в то время, как ты шила мне одежду, не разгибаясь, в сыром подвале сияющего лишь сверху сарая, да и не мне одному. И тому бандиту-мутанту и его отстойным «особым девам». И самой хозяюшке, тупой и бездарной бабе, зарабатывающей на тебе не только деньги, но и славу себе как талантливой мастерице. Я-то сразу по её плоскому и недоразвитому личику определил, что не она. Но кто?

Довольный моим стремлением его удержать, несмотря ни на что, а моё волнение и даже потрясение были ему очевидны, – он развалился на своём сидении, повернувшись ко мне вполоборота и положив руку на моё плечо. В отличие от развязных слов, его пальцы слегка и искусно ласкали меня. Он осторожно поглаживал мою обнажённую кожу, и я дрожала, не умея запретить своим кожным рецепторам испытывать наслаждение от мягких осторожных прикосновений любимой руки. Я уже простила ему грубую выходку, тая от предвкушения ласк и желая их, но он уже не спешил прикасаться ко мне плотнее, умело держа на нужной дистанции. На него нашёл тот самый, как он выражался, «приступ говорения», когда высказаться ему было важнее всего прочего.

– Чапос не хотел тебя выдавать, решил приберечь для себя, для ценителя выдержанной и уже настоянной на зрелости ума красоты. Его же это определение. А то подумаешь, что моё. Но он проболтался. Спесь бывшего нищего его и выдала. «Как же», – говорит, – «отрадно носить одежду, к которой прикасались те же самые ручки, что…». И заглох, шкура шершавая. Понял, что выперло наружу не то, что хотел. Когда он пьяный, то становится худым мешком, из которого сыплются все его тайны. Я умышленно его подпаиваю при случае, а он скупой и никогда не отказывается. Я бы рассказал тебе одну смешную деталь, да… Ты знала, что в твоих шедеврах ходит он сам и его приближённые рабы-подстилки? Тебе платили мизер как фабричной чернорабочей, а каждое твоё изделие стоило состояние у этих, в их салонах тряпья. Но я, всё же, тебе расскажу об откровениях Чапоса. Это для меня они смешны, а тебе было бы не до смеха, реализуй он свой замысел в отношении тебя. А он умеет добиваться своего любой ценой. По его скудоумию у него мало желаний, а уж если появятся, он ради них прёт как вездеход, не исключая и затей преступных…

Иногда Рудольф использовал в своей речи непонятные слова и даже целые фразы, но так было и прежде. Пояснений он никогда не давал, но в целом речь его была безупречной и сильно отличалась от простонародной. Простаки считали его чрезмерно образованным, а образованные люди чудаковатым, каковых повсюду хватает.

– От Чапки сбежала жена. Так вот, он как раз и притащил на встречу со мной громоздкую коробку, бережно так поставил у стола, боялся оставить её в салоне машины. Вор всегда боится других воров. Я, плюя на его протесты, открыл и посмотрел, что это за сокровище он боится утратить. А там кукла какая-то из хрупкого материала, вроде фарфора.

«Кому это»? – спрашиваю.

«Я», – отвечает, – «устраиваю новый интерьер в усадьбе для новой жены».

«Опять куклы покупаешь»? – спрашиваю. – «Ещё один малолетний шедевр нашёл. На вырост»?

«Не нужны мне юные и глупые. Она вполне уже зрелая женщина, она после своих скитаний и одиночества начнёт ценить такого как я. Эта дорогая вещичка была украдена из её скудного имущества, оставленного одной пропойце для сохранности, когда сама она оставила старую арендованную квартиру, но за хламом, всегда ценным для бедноты, попросила присмотреть до времени. Как чувствовала, что вернётся назад в ту же неустроенность. Так и вышло. Но та баба – сторож при чужом добре как-то и притащила сокровище из былого аристократического дворца на барахолку. Азира увидела и выкупила за бутыль «Матери Воды». Азира падкая на всё, что блестит. Радовалась, что теперь у неё в жилье вещичка из прошлого настоящих аристократов. Ходила и любовалась. Пыль вытирала и гладила как живую. «Память моя жалящая, память о прошлом»! – так говорила.

«Какое прошлое могло у тебя быть в твоей гнилой норе»?

«Ах! Это была моя детская мечта»! – отвечает. А я украл у Азиры её мечту. Без мечты обойдётся. Я сам мечта для неё. Пусть с меня пылинки сдувает. Я своей будущей жене спальню этой фамильной диковинкой украшу. И как тонко сотворена! И ручки, и ножки, и милое личико, даже платьице – полное, хотя и крошечное подобие моему живому сокровищу. Она войдёт и ахнет»!

«Причём же тут аристократическое сокровище из дворца»? – спрашиваю, – «если твоя будущая жена, как и Азира, тоже жила в бедности»? Я даже растрогался на его удивительную для такого ящера нежность чувств, их, не побоюсь этого слова, святость и стойкость. Так я и догадался о тебе. Но он сразу прикрыл свою чавкающую пасть: «Не знаю, где живёт. Сбежала от «благодетельницы»…

Он взял в свои руки мою сумочку и зачем-то открыл её, рассматривая, что там лежит, после чего извлёк оттуда тонкий лоскут, взятый мной на всякий случай, но так и не использованный. Ведь меня никто и ничем не угостил. Я лишь облизнула свои сухие и голодные губы, вдруг запоздало обидевшись на то, что меня настолько откровенно игнорировали все законные обитатели, в том числе и хозяева Творческого Центра. Ведь и Мира, восседавшая за столом, взглядом меня не удостоила и места не предложила. А стол ломился от угощений. Так ещё и после застолья намеревались пойти обжираться за мой счёт!

Рудольф прижал к носу этот лоскуток и сделал заметный вдох, – Чудесный аромат, – признал он, после чего закрыл сумочку и вернул мне. Лоскут же впитывающей ткани оставил себе, запихав его в карман рубашки, – Буду доставать его и вспоминать тебя…

– Кажется, мы не настолько близки, чтобы сметь шарить в моей сумочке! – возмутилась я больше для видимости.

– Ты настолько обеднела? – спросил он, намекая на мизерное количество денег в моей сумочке.

– С чего взял? У меня достаточно средств. Не всё же я должна таскать с собой.

– Да нет у тебя ничего, – усмехнулся он. – И это после жизни в роскошном имении старика. А где, кстати, оно находилось?

– Где-то, куда дороги не найти. Да я и не ищу.

– А я искал, но не нашёл…

– Ты меня искал? – спросила я тихо, благодарная ему за признание.

Он какое-то время молчал, потом сказал, – Прошло слишком много времени. Даже девять лет назад, то есть природных циклов, как вы говорите, ты годилась лишь для баловства. А сейчас зачем ты мне, чудо вселенское?

– Ну, так и отвези Чапосу! – выпалила я, вспыхнув от негодования. – Чего ты как собака, стерегущая сено? – вдруг вспомнила я его забавную фразу, сказанную некогда Гелии. – Ты тоже мне без надобности! Я и забыла о тебе совершенно. Сам же возник! Чего издеваешься? – Я готова была вцепиться ногтями в его лицо, к которому всего лишь минуту назад мне хотелось прикасаться пересохшими от внезапного счастья губами. И зря я этого не сделала. Может, тогда он пришёл бы в чувство, адекватное нашей встрече, искомой столько лет… во всяком случае, с моей стороны, – Я тебе не прежняя кукла для баловства! Я была замужем за достойнейшим человеком! Я вдова, и о себе научилась заботиться…

– Выходи! – прервал он меня и открыл дверцу машины, а поскольку ему пришлось для этого нагнуться и прижаться ко мне впритык, он застыл, а потом… положил голову мне на колени! Я также застыла, не зная, как себя вести. Надо было молчать, а я пробормотала, – С радостью уйду от тебя! – хотя и была охвачена настолько сильным, вовсе не забытым чувством, что не могла пошевелиться. – Я и забыла о тебе давно! Я ни за что не подошла бы к тебе, если бы ты сам… – и стала пихать его вместо того, чтобы ласково и бережно прикасаться…

– Сколько вы берёте за свои услуги по доставке клиентов домой? Если вы настолько обеднели, что занимаетесь частным извозом по ночам, как же вы сможете расплатиться за покупку картин?

Он поднял голову, резко отодвинулся, – Корпорация заплатит, не беспокойся. Выходи!

Я продолжала сидеть без движения. И тогда он подтолкнул меня наружу. Я вынуждена была подчиниться, плохо соображая, что произошло. Оказавшись в полной темноте, ничего не видя под ногами, я зацепилась оборкой платья за проволоку, ограждающую какие-то насаждения, сделала попытку аккуратно освободиться, чтобы не порвать дорогое мне платье и утратила равновесие. Под ногами к тому же валялся какой-то незримый булыжник, туфелька моя скользнула по нему, опереться было не на что, и я упала плашмя. «Повозки счастья» рядом уже не было. Всё напомнило вдруг тот сырой день, когда он поймал меня с Кристаллом Хагора, хотя сейчас меня окружала кромешная ночь. Хорошо, что было сухо, и цветники окружал декоративный песок, чтобы предотвратить расползание на них сорных трав. Я даже не ушиблась, и платье моё не испачкалось.

Голодная, оскорблённая, потрясённая таким финалом встречи, я отряхнула руки от песка и побрела к себе. На непроглядном небе уже не мерцали искристые и безмерно далёкие Галактики, в чьих отсветах я возомнила себя звёздным ангелом. Всё захлопнулось, как и не было ничего.

Возобновление работы театра теней

Мрачный спутник Лаброн воспалённым глазом красновато отсвечивал за кромкой крыши низкого соседнего дома. Неровная крыша казалась старым веком, из-под которого и целился в меня недобрый зрак небесного спутника. Второй спутник, чистейшего голубоватого цвета, нежный и любимый мною Корби-Эл появлялся позже, когда Лаброн уже западал за горизонт, скрываясь за далёкими силуэтами центральных башен мегаполиса. Сооружения окраин были низки, часто и приземисты как в глухой провинции. И грязь, скука тут царили вовсе не столичные. Но тут было дешевле обитать, чем в центре. Да и не привыкать мне к подобной жизни. От чего ушла, к тому и вернулась.

Из окна высунулась любопытная тётка, давно наблюдающая диковинный ей бесплатный вечерний спектакль, а именно, меня в расшитом кристаллами платье, и машину аристократа, только что умчавшуюся отсюда из нашего глухого бедняцкого двора. Что же, теперь и здесь я дала повод для досужих пересудов скучающим обитательницам, возможно, и для тайной слежки за мною тем, кто из «любви к ближнему» служили бесплатными информаторами Департаменту нравственности. А у меня не имелось никаких документов, что я была замужем. Ведь Тон-Ат не проходил со мною совместного ритуала в Храме Надмирного Света. Тон-Ат не являлся верующим в том смысле, как большинство обывателей, и жрец не давал нам жетон о бракосочетании. Пока я жила незаметно, кому и было до меня дело? Но если привяжутся, то могут и изгнать из столицы. Короче, повезло мне. Подвезла «повозка счастья». С шиком и блеском.

Вот с этим самым шиком и блеском своего наряда, неподходящего месту проживания, я и поднималась по расшатанной тёмной лестнице в свою, пусть и бедняцкую, но очень уютную и чистую квартирку. Я не умела жить грязно и опущено, где бы ни селила меня причудница – судьба. И не было у меня никаких насекомых, а только мои невостребованные платья искристо переливались в свете спутника, наполняющего мой дом. Они аккуратно висели на плечиках по стенам. А несколько платьев валялись, потому что я примеряла их для предстоящего выхода на публику. На полках в шкафу хранились дорогие ткани для моего творчества, оставшиеся от той, уже потерянной роскошной, как мне теперь представлялось, жизни. Неужели я ещё буду способна что-то изобретать, шить? Настолько опротивело мне шитьё, а душа казалась пустой от всяких переливчатых замыслов. Пуста от всего. Пуста, как стало пустым и тёмным небо, когда крыша – веко закрыло усталый глаз Лаброна.

Я легла в платье, забыв о голоде, и тоже закрыла утомлённые веки, а когда открыла их, то была поражена красотой открывшейся мне картины. Взошёл второй спутник Корби – Эл. Его далёкие синие океаны, не проливаясь, залили своим мягким и волнующим светом моё обиталище. Я опять ощущала себя звёздным ангелом, лишь на время замурованным в печальную келью. Что-то или кто-то давал мне утешение и обещание близкой и прекрасной перемены. Утешающее прикосновение надежды отменило все мои взбаламученные мысли, переживания сумбурного дня. Я уснула, накрывшись простынёй поверх так и не снятого платья. Я настолько устала, да и перед выставкой я не спала всю ночь, переживая и волнуясь неведомо чему.

И мне чудились шаги, но усталость не давала прервать чуткий сон. И мысль поверх сна, или была мысль также сновидением, что это Нэиль бродит в пустом помещении, недовольный тем, что я продала картины его прошлому сопернику и возможному убийце. Кто-то дышал совсем рядом, едва прикасаясь губами к моему виску и уху, бережно расправляя моё сбитое в ком платье.

– Люблю тебя, – сказал мне Рудольф из моей юности, снимая с меня узорчатый пояс, и мне стало легче дышать. Он просунул руку под ткань платья и провёл по спине вполне себе ощутимой рукой, – Как будет нам прекрасно, когда я возьму тебя к себе.

– Куда это? В свою разбитую стекляшку? – пробормотала я, нисколько не боясь его, и отлично помня тот сон, где его пирамида разбилась. – Сам там спи на осколках, без меня, пожалуйста. Как я жалею, что отдала тебе картины Нэиля. Он приходил только что и сердился на меня.

– Не болтай ерунды, – отозвался призрак, сотканный своеволием сновидения, которое, как известно, не подчиняется дневному разуму.– Никто ещё не приходил с того света. Это твои фантазии. До чего же ты впечатлительная…

Я отвернулась, натягивая на себя пелерину, висящую на спинке дивана, чтобы согреться. Стало зябко, а вставать, чтобы застелить постель, для этого требовалось выйти из полусна, на что сил не нашлось. Какое-то время я ничего не видела, не ощущала, пребывая уже в той стадии сна, который подобен сну смертному, наверное? Пока чьё-то прикосновение заставило меня всплыть из бессознательного состояния. Не окончательно, но я просыпалась. Кто-то стоял на коленях возле моего бедняцкого, но чистого ложа, прижавшись к его краю своей головой, словно от неодолимой усталости.

– Кто ты? – спросила я без всякого страха, решив, что это всего лишь продолжение сна. Никто и никоим образом не мог сюда войти. Окна закрыты. Для двери, укреплённой вызванным мастером сразу же при заселении, я приобрела новейшие замки. И никогда не забывала их проверять перед сном, заперты ли они изнутри? Отдавая себе отчёт, в каком районе я поселилась. К тому же никого вокруг не знала.

– Твой страж. А ты думала? – существо, созданное из материи сна, то есть бесплотное, дышало столь ощутимо, что моим голым ступням стало щекотно от его дыхания. Я боязливо поджимала ноги, – вдруг он окажется кем-то и реальным? Вообще же, сказалась закалка – моя привычка к посещению призраков. Я нащупала бархатистую шапочку на его голове, а ниже довольно длинные и ощутимо редкие волосы. Этот призрак не мог быть прекрасным пришельцем Рудольфом!

Я попыталась вглядеться в его лицо, но он прятал его, как бы ускользал, и тогда я успокоилась. Ведь во сне так и бывает. Лишь только делаешь попытку вглядеться во что-то или в кого-то, как всё и расплывается, вплоть до исчезновения. Но это существо, определиться с полом которого я не могла, не исчезало. И когда оно заговорило, я поняла, что это всё же мужчина. Голос обладал низким регистром. Говорил же он полушёпотом.

– Если бы не я, Чапос давно уволок бы тебя в свою скверную усадьбу и держал бы в глубоком подземелье в отместку за всё. Я сделал так, что он на некоторое время впал в забвение реальности и не смог отправиться в квартал «Крутой Берег», где ты жила в то время. Я подсел к нему в «Ночной Лиане» и подлил в его бокал с Мать Водой настоящий эликсир той же Мать Воды. А то, что продают в «Ночной Лиане», это сильно разбавленная настойкой из экзотических фруктов малая доза настоящей Мать Воды. Секрет её изготовления открыт лишь жрецам Чёрного Владыки и пьют этот эликсир лишь жрицы Матери Воды. И ты немедленно выбрось тот флакончик, что отдала тебе старая Ласкира перед своей смертью! Если ты пригубишь этот эликсир, то прямиком попадёшь к Чёрному Владыке и станешь его пленницей. Всякая девушка, кто испытает на себе его прикосновение, никогда уже не обретёт прочного личного счастья.

– Откуда же ты знаешь про отданный мне эликсир Ласкиры? – спросила я без всякого удивления, ибо чему удивляться во сне?

– Знаю. Я ведь приходил в тот дом, куда сослал тебя немилосердный Тон-Ат. И я сразу учуял аромат волшебного эликсира, ибо я тоже невольник здешней Богини, каковой была и твоя старшая мамушка. Ибо свободы от своей Богини она получить не могла уже никак. А я стал таковым из-за своих неисцелимых болезней. Есть на просторах Паралеи один недобрый человек по имени Сэт-Мон, скиталец и проходимец, щедрый даритель несчастий и безжалостный губитель тех, кто и встаёт на его пути. Ради сокровищ, которые я и открыл ему в одной из подземных пещер, он и дал мне это сомнительной силы лекарство. Исцеления оно так и не смогло мне принести, поскольку я тут пришелец, а вот облегчение – да! Я и стал охранять тебя от Чапоса в заброшенном пустынном доме Тон-Ата, поскольку Инар Цульф слишком редко там появлялся, занятый своей карьерой и прочими сугубо личными глупостями. А уж когда Тон-Ат почуял моё присутствие в его бывшем доме, он там и появился. А он, надо тебе сказать, имеет со мной особую, как бы внепространственную связь, хотя ни он, ни я того и не желаем. Это уж природа у нас такая, а мы против неё бессильны. Я дал понимание Инару Цульфу, что его могущественный хозяин появился в том загородном доме для проверки его службы. И что он там обнаружил? Полное пренебрежение возложенными на того обязанностями по охране твоей безопасности. Он испугался и поселился там.

– Отчего же я никогда не видела тебя там?

– Зачем же мне было пугать тебя, душа моя драгоценная? Я могу оставаться и невидимым, если так надо. А в ту давнюю уже ночь, когда ты была настолько и юной девушкой, играющей в куклы и не ведающей уготованной ей участи стать такой же куклой Чапоса, я активировал свой Кристалл-преобразователь и наслал бурю на город. А ведь он хотел утащить тебя именно в тот вечер. Ты спросишь, а что же Рудольф? Ведь он же был в ту ночь рядом с Чапосом и не зря опасался его коварной затеи похитить тебя. А он в те времена так и не решил окончательно, стоит ли вмешиваться ему в твою здешнюю судьбу, поскольку не мог предложить тебе разделить с ним его земную жизнь. Он и сейчас так ничего и не решил… Ничего-то ты не понимаешь в мире, в котором родилась. А мутант мечтал держать тебя в тайной пещере, закрыв звериной шкурой тот угол, где ты бы спала. А саму шкуру хотел усыпать кристаллами, чтобы ты думала, что это звёздное небо. Ну не идиот? И только чудо, стоившее мне немалых затрат, спасло тебя от подобной участи. Да ведь любящее сердце и не ждёт оплаты за своё бескорыстие. Ты сама по себе награда, ибо спасаешь меня от той пустоты, что осталась после бедняжки Гелии…

Поскольку это всего лишь сон, успокаивала я себя, от него и не требовалось сопряжения с реальностью. Смысл речей, хотя и доходил отчётливо, не казался имеющим отношение к чему-то действительному и некогда происходящему. Чапос, украшающий драгоценностями некую пещеру в подготовке к брачному соединению со мной, выглядел абсурдом. Откуда бы он взял такое их количество, чтобы создать на какой-то шкуре инсталляцию звёздного неба? Я засмеялась столь странной фантазии существа, созданного моим же собственным и очень странным духом творчества, проявляющим себя и во сне. Ифиса сказала бы: «Книги бы тебе писать».

– Мутантом ты называешь Чапоса? – тут я вошла в азарт общения, – Не считаю, что он мутант. Он по-своему и ничего себе. Мужественный и яркий. Только странный, поскольку таких мужчин редко где и встретишь. Да, я видела, он следил за мной, но не подошёл ни разу.

– Решила пересмотреть своё прежнее отношение к нему? Он уже и яркий, он мужественный. Короче, мужчина – мечта. После любимого мужа из Островной империи все вокруг теперь красавцы. Попробовал бы он тебя тронуть. Он боится, потому и держит дистанцию.

– А Рудольф? Кого боялся он? Зачем следил, а так и не подошёл?

– Кого боялся? Он боится полюбить тебя. Для него это несвобода. А сегодня…

– Не надо мне такого «сегодня»! Лучше бы этого дня и не было! Не надо мне ничего уже…

Последнюю фразу я еле пробормотала, губы не слушались меня, настолько я устала. И не ела ничего весь день, кроме чёрствого хлебца, схваченного с негостеприимного стола в мастерской художников. Даже во сне я хотела есть, а ещё больше спать, и крепко уснула, провалившись в его более глубокий уровень.

Когда я встала утром, то ясно увидела, что пояс от платья аккуратно висит на спинке дивана. Я не помнила, что снимала его перед тем, как свалилась в постель от утомления. Или я проделала это в полусне? После уборки помещения и своих разбросанных вещей я, наводя порядок и в своей сумочке, обнаружила там намного больше денег, чем у себя помнила. Это было удивительно! Уж что-что, а деньги я считать научилась. Поразмыслив, я решила, что тут не обошлось без Реги – Мона. Его проделка! Когда мы стояли, обнявшись с ним у Творческого Центра, он, видимо, боялся, что мне не хватит денег на угощение для всех, и незаметно подложил мне свои. Он теребил меня без церемоний и трогал мою сумочку на поясе, пытаясь зачем-то её открыть. Но я не давала ему так сделать. Мы с ним играли, дурачились. И отчасти он меня раздражал. Ведь память о моей девической любви к нему давно истаяла до полупрозрачного состояния, – наполовину выцветшая, давно мне ненужная. Я и прикасалась к ней редко-редко, не испытывая ни трепета, ни сожаления, ни былых уже чувств.

Благодарная его щедрости, я мысленно приласкала его изменившееся, но всё равно родное лицо. Погладила его шрам, тоже мысленно. Пусть будет рядом, если уж никого… Рудольф был посажен в мой мысленный карцер без окон, без дверей, и я приказала себе забыть о нём повторно.

После незаслуженного оскорбления что-то произошло в моей душе. Я ведь уже не была той наивной девочкой, которую он также вышвырнул на дорогу. Тогда, по крайней мере, я украла у него кольцо Хагора. Этот же случай воздействовал болезненно. Моё чувство к нему внезапно покрылось как бы кракелюрами времени. Долго хранимое в тиши и благополучии жизни с Тон-Атом, сохраняемое и в неблагополучии первого времени жизни в беспомощном одиночестве, оно вдруг едва не посыпалось от нанесённого незаслуженного удара, как красочный слой со старого холста. Я уже не хотела его любить.

– Нэя, – обратилась ко мне моя соседка по этажу, встретив меня на скрипучей лестнице. Она была женщина не старая и не молодая, не стёртая в плане своей внешности, вполне ещё приглядная, но безразличная ко всему, кто не был её очередным мужчиной. – Твоё счастье, что это была я, а то бы пёсьи дочери – наши соседушки затравили бы тебя.

Я с досадой ждала её пояснений, посчитав, что она тоже видела меня вчера вышедшей, вернее выпавшей, из богатой машины. Но она зачастила совсем уж несуразицу. Быстрая речь не способствовала пониманию того, что она и озвучила, – Если у тебя такой, пусть и старый, а всё таки непростой любовник, то чего ради он бродит к тебе по ночам, а не ты остаёшься у него? Надо же было так испугать меня! Ночь, лестница тёмная, шаткая, а я иду себе спокойно, радуюсь, что все спят и меня не видят. И вдруг кто-то сверху навстречу скрипит ступенями. Как ветер прошелестел, промелькнул, только его и видели. Точнее и не видно было ни хрена. Только чёрный плащ и мелькнул. То ли тень, то ли человек… – она смачно выругалась.

– Как же заметила, что непростой? – растерялась я, уверенная, что она напилась где-то, и ей привиделось нечто в темноте.

– Зрение тренированное, работа у меня такая, что я и насекомое, ползущее по земле ночью, различить могу. Поэтому я детали, всё же, рассмотрела. Не наш человек, не ремесленник точно! А кто? Бюрократ какой или кто и повыше? Да не пугайся, мне что за дело до тебя?

Я и понятия не имела, что за работа у неё, и не было мне такое знание надобно. Хотелось только от неё отвязаться, – Ты что-то путаешь. Ко мне никто по ночам не ходит. Быть такого не может!

– Ну да. Правильно. Никому не сознавайся. Агент же по слежению за нравственностью тебя не застукал. Никто же пока на тебя его не натравил. Поэтому и говорю тебе. Будь осмотрительнее. А ты девочка тихая и не любопытная, сама никогда не донесёшь ни на кого. И я такая же. Мне что? Я только предупреждаю. Ты молодая, хорошенькая как свежий и не оборванный плод. Тебя в случае чего и в «дом любви» могут запихать, а меня-то уж точно в пустыни выкинут. Давай, девочка, беги ты отсюда! Я и сама скоро сбегу, тут следопытов слишком много. На каждое окно по любопытному носу, даже по мою душу, а ты слишком уж…

Она не договорила. Протиснулась вдоль стены, лестница была невозможно узкая, и ушла к себе. Посчитала, что я дура кромешная и не стою её внимания, а уж тем более заботы. Я ничего не понимала из её, показавшихся мне бредовыми, речей. Кроме одного, в каком ужасе мне приходится жить и среди кого. Местный люд и вообще-то не блистал словесными перлами.

Решив забыть о столкновении с не проспавшейся подвыпившей шлюхой, над которой и впрямь нависали далёкие, но вплотную к ней приблизившиеся пустыни, я всё же не могла ни соотнести её странный и пугающий рассказ с тем призраком, с которым беседовала во сне. Внезапная встреча с глазастым и странным стариком возле Творческого Центра и последующая встреча с Рудольфом, окончившаяся столь шокирующим расставанием, сплелись в моём сновидении в одно целое. Определённо, я душевно расстраивалась, и соседка на лестнице была продолжением моего сна.

Я пощипала себя за руку, было больно, не сон. А что? Идти к ней за подробностями в её жилище, означало дать ей повод к сближению со мной, что немыслимо. С людьми окружающего квартала я не сближалась. Здесь лишь моё временное пристанище, в чём я никогда не сомневалась.

Судьба старых вещей

Вспомнив о сокровище в своей сумочке, о найденной там прибыли, я поехала к Эле. Раздумывая о том, что не мог Реги подсунуть мне деньги, – ведь при исследовании содержимого сумочки Рудольфом, там их бы мизер! – мне пришлось признать, чья это проделка. Но и раскрытие этой загадки ничуть не примирило меня с ним. Конечно, заметь я его фокус с очередным подарком сразу же, я бы возмутилась. А так… чего уж. Деньги уж точно не лишние.

Мы объедались с Элей в любимой кондитерской «Сладкое прибежище», и она набрала полную коробку пирожных для своих детей. Потом мы гуляли с нею по центру столицы, зашли в игрушечную лавку, чтобы купить детям подарок. Элю я решила взять к себе помощницей. Мне нужен свой штат работниц и мастеров. Тот человек дал мне разрешение на то, что профессиональных мастеровых людей я наберу в столице, поскольку хорошо знала из кого выбирать. А уж он проверит их по своим каналам, и если не все подойдут, я должна буду это принять. Счастью Эли не было границ. Она буквально опьянела от наплыва эмоций, благодарности, обнимала меня и повизгивала от радости. Она уверяла меня, что сможет пройти все проверки в высоких инстанциях, поскольку никогда не была замешана ни в каких нелестных или тёмных приключениях.

– Так ты не мне будешь это доказывать. Я тебе верю и так. Но предупреждаю, твою кандидатуру могут и не пропустить туда, где мне без тебя будет очень тоскливо, – и я обняла её.

– А этот глава чего-то там из Администрации города, что тебя и выбрал, он тебе что сказал?

– Что там есть особые проверяющие структуры, а я должна буду принять их решение. И всё.

Эля заметно сникла, – Он каков из себя? Наверное, важный и высокомерный до жути?

– Со мною разговаривал один из помощников главы хозуправления из Администрации этого города. Он никакой. Невнятного облика, хотя и безупречно вежливый.

Эля взмахнула руками, но понять сам по себе её жест было бы трудно, – Я уж обрадовалась, что ты всё решаешь…

– Как только мы с тобою окажемся за теми стенами, я и буду всё решать! – ответила я, заранее наполняясь значительностью. Жизнь Эли трудно было назвать не то, что счастливой, но даже сносно сложившейся. А мне настолько проще начинать новую жизнь в чужом и незнакомом окружении вместе со своей подругой детства и юности, вместе с близкой мне помощницей.

Я с лёгкостью простила её матери утрату многих наших вещей, оставленных той на сохранение. Чего там и помнить о старье! О безвозвратно исчезнувшем прошлом. Картины брата хранились в доме Тон-Ата, как и место для его творчества было всегда там. Не у нас же в убогой тесноте, где мы и сами-то еле протискивались вдоль необходимой мебели и коробов с остатками былой роскоши. Крылатых людей из коллекции Нэиля мне по любому видеть было невероятно больно. Пусть в них играют и радуются дети Эли. Бабушкина уникальная машинка сохранилась. Да что в ней теперь, если у меня будет целый цех с необходимым оборудованием на те средства, которые мне будут выделены для Дома текстильного творчества, как сказал человек из ЦЭССЭИ. Магические гадательные таблицы в перламутровом футляре с их странными вызолоченными символами – картинками? В них невозможно ничего понять. А сам вожделенный в детстве футляр смешная древняя нелепица, ни на что не годная. Как и побитые наполовину фамильное стекло и тончайшая посуда, из которой загульная мать Эли потчевала своих друзей, уверяя их в своём непростом происхождении. Как жалкая уже ветошь спрессованного тряпья в коробах. Все эти скатерти, вышитые панно, аристократические платья, за порчу которых так жестоко наказывала меня бабушка, драла за волосы. И я жалела сейчас не себя, а бабушку – охранительницу того, что никто ей так и не вернул. Не в тряпье было дело, а в том символе, который они собою являли для её страдающей, несомненно, души.

Эх, люди, с их привязанностью к барахлу, которое часто переживает их самих. Старея, разрушаясь, исчезая сами, как много значения они придают неодушевлённым изделиям собственных рук. Я забрала себе только голубые чашки, те, что остались. Сделанные в форме наполовину распустившихся бутонов, они были особенные, напоминали о маме. Мама всегда дорожила ими, поскольку сбоку каждой чашечки имелся белый овал, в каждом из которых был изображён золотом профиль мамы. Очень дорогой для мамы подарок отца, изготовленный на заказ. Но у людей, живущих в своих обособленных рощах, имеющих свои озёра и свои острова на них, все вещи обихода были неповторимы и эксклюзивны.

Возможно, мать Эли и спрятала часть добра, чтобы не отдавать. Она нервозно суетилась, боясь, что я войду в комнаты, закрытые ею. Каждый раз вставала на моём пути, если подозревала меня в намерении войти туда. Начинала болтать, хватать за руки, уводить в сторону. Рядом с виноватым видом бродил постаревший отец Эли, вздыхая и шаркая, порываясь, видимо, отдать и то, что утаила жёнушка.