Read the book: «Я больше, чем моя ошибка. История о том, как вновь обрести внутренний свет, находясь во тьме»

Лара Лав Хардин

Font::

Моим сыновьям – Дилану, Коди, Таю и Кейдену – моя вечная любовь сквозь все эти многочисленные жизни

Серия «Книга-опора. Вдохновляющие истории удивительных людей»

Перевод с английского Э. И. Мельник

Simon & Schuster Paperbacks An Imprint of Simon & Schuster, LLC 1230 Avenue of the Americas New York, NY 10020

Глава 1
Принимать при болях по мере необходимости

Моей первой зависимостью было чтение. Когда я сегодня говорю об этом, люди смеются и кивают; как будто понимают, как будто тоже входят в тайное общество книгоманов, чье главное преступление – лежать до первых петухов с фонариком под одеялом, компульсивно глотая страницу за страницей.

И вот что самое странное: никто ни разу не спросил, какова моя вторая зависимость. В смысле, человек, обожающий читать, никак не мог бы стать настоящим зависимым, правда? Таким зависимым, который ворует у собственных родственников, предает тех, кого любит, совершает тяжкие преступления, уничтожает свою жизнь, потому что поиск дозы, ее употребление и новый поиск сжирают без остатка все, чем он был раньше. Никто не лишается работы из-за того, что слишком много читает. По книжным клубам не проводят рейды. Тюрьмы не полнятся людьми, которые пошли воровать, чтобы финансировать свою страсть к электронным книгам.

По правде говоря, зависимость у меня всегда была только одна. Самая заветная цель всех зависимостей – спасаться бегством. Сколько я себя помню, всегда существовало какое-то лучшее место, чем то, в котором в данный момент была я. И лучшая версия меня – по сравнению с той, что существовала в данный момент. В детстве и юности книги помогали мне спасаться. Дело было не только в моих рано начавшихся душевных метаниях и экзистенциальных кризисах: они были буквальным спасением.

Бо́льшая часть моих воспоминаний о раннем детстве – это просто истории, которые рассказывали мне десятки лет спустя. Истории о насилии, голоде и покинутости.

Однако я помню каждого своего учителя – от детского сада и до окончания средней школы. Помню первое многосложное слово, которое я прочла в школе: полицейский. Я так гордилась собой, произнося вслух все его буквы. В первом классе я прочла «Унесенных ветром» – дважды. В этой книге было больше тысячи страниц. Я не понимала ни Ретта Батлера, ни Скарлетт О'Хару, ни Гражданскую войну, но слово за словом смаковала бесконечные страницы, испещренные мелким шрифтом. Смаковала спасение. Чем длиннее была книга, тем лучше.

Моими единственными отчетливыми воспоминаниями после того, как мне исполнилось десять (если не считать связанных со школой), были кризисные моменты. Как мои братья угнали «Пинто» отчима и утопили его в Уолденском пруду. Как сестру привела домой полиция, задержав ее за пьянство в общественном месте. Как среди ночи приехала из Сан-Франциско моя тетка Дженис с распухшим и неузнаваемым лицом, на котором смешались все оттенки багрового, черного и синего. Как братья и сестра плясали вокруг пальца отчима, найденного на лужайке перед домом после того, как мама спешно повезла его, истекавшего кровью, в больницу. Произошел какой-то несчастный случай с газонокосилкой, и это единственный отложившийся в памяти момент, когда мои сестра и братья чему-то радовались. Я не знала, почему они так ненавидели отчима и что побудило его однажды собрать вещички и уехать навсегда.

У меня не осталось ни единого воспоминания о том, как я ужинаю с семьей. В памяти не сохранилось никаких отпусков и каникул. Когда я пытаюсь вспомнить свое детство, появляется лишь смутное ощущение страха, тревоги. Не могу четко представить себе ничего конкретного или хотя бы символического, что обозначало бы дом, а поскольку один из моих братьев и сестра умерли молодыми, у меня не осталось никого, способного заполнить эти пробелы. Я вижу только себя – одинокую, в комнате, читающую. И это вовсе не «любовь с первого взгляда», не «с фонариком под одеялом», не «тайный роман с книжками».

Когда я говорю о своей детской книжной зависимости, я говорю о том, как отчаянно вцеплялась в страницы, снова и снова перечитывая одни и те же книги, и этих страниц никогда не хватало, чтобы заполнить пустоту. Читая, я могла представлять себя кем-то другим. Я была шпионкой Гарриет, Нэнси Дрю, Люси в Нарнии. Я была Скарлетт О'Харой, заявляющей, что больше никогда не будет голодать. Я была девочкой-подростком, впервые приехавшей в Калифорнию, встретившей парня из своих грез и всю ночь боровшейся за то, чтобы апельсиновая роща дальних родственников не погибла во время сильных морозов. Я была дерзкой женщиной, которой не нужен мужчина, – до тех пор, пока не становится отчаянно нужен, – из всех до единого романов, написанных Норой Робертс. Поскольку мы переехали из Мейнарда в Конкорд, я также читала Олкотта, Торо, Хоторна и Эмерсона. Я читала Толстого и Достоевского, но обнаружила, что отношения у русских гораздо более непонятные и запутанные, чем в мирах Норы Робертс. Я обожала счастливые концовки, героев, у поступков которых были четкие мотивы. Я читала книги, как вуайеристка, пристально следя за всеми этими не-моими жизнями. Даже у невеселых книжных персонажей бывали моменты радости и искупления, которым я молча завидовала.

Шло время, и страсть к чтению плавно перетекла в страсть к писательству. В старших классах школы я начала писать рассказы, и они привлекли ко мне то внимание, которого я так жаждала. Я всегда любила учебу. Играла в университетских командах в лакросс и хоккей на траве. Я умела сдружиться и с крутыми ребятами, и с умниками, и даже с любителями наркоты, хоть мне самой и не нравилось употреблять. Я умела незаметно пересекать социальные барьеры и быть той, кем люди хотели меня видеть. Хотелось бы мне сослаться на свой врожденный дар интереса к людям, но, по правде говоря, это была скорее реакция на травму. Я хотела, чтобы меня любили. Я хотела чувствовать себя в безопасности. Поэтому мне было необходимо нравиться каждому встречному, а если удастся заставить его полюбить меня и нуждаться во мне, так это даже еще лучше. После уроков я ходила домой к разным друзьям, и делала домашнее задание за их кухонными столами, и ужинала вместе с их семьями. В каждом доме я могла притвориться именно той, кем меня считали. И все родители любили меня, кроме моих собственных.

Я первой из всего нашего семейства поступила в колледж. Я взяла студенческие кредиты и окончила подготовительный и основной курс за три тысячи миль от дома. В Калифорнии я создала совершенно новую себя. Я поселилась в общежитии Калифорнийского университета в Санта-Крусе, носила футболки с принтом тай-дай и играла в алтимат – командную игру с фрисби. Я развесила в общежитской комнате гобелены и переспала со своим резидентом-консультантом. А потом переспала с его лучшим другом. Видя мои длинные, выбеленные солнцем волосы и развевающиеся хипповские шарфы, никто не верил, что я выросла в Массачусетсе. В первую же неделю университетской жизни я попробовала вещества. Во время ознакомительной недели их несложно было достать. Та я, которой я была до колледжа, отправилась пылиться на дальнюю полку. С той Ларой было покончено, и я официально стала беззаботной калифорнийкой, серфингисткой, вся такая «мир и любовь».

Я выбрала специализацией литературное творчество, поскольку это означало, что я смогу продолжать читать, продолжать писать и продолжать спасаться бегством. Я думала, что смогу убежать от всего, что навлекло страдания на мою семью, и поклялась: я ни за что не буду похожей ни на кого из родственников. Я думала, что образование равносильно прививке от всякого зла, и если я просто буду оставаться хорошей девочкой с хорошими оценками, которая говорит правильные вещи и играет правильные роли, то моя жизнь не закончится трагедией в духе Анны Карениной.

Но от себя спастись бегством невозможно, и в итоге ни книги, ни писательство не стали для меня спасением, которого я по-прежнему жаждала. Тогда я переключилась на секс, и еду, и деньги, когда они у меня появлялись, и снова на секс, когда их не было. А появились вещества: сперва более легкие – надолго, пока еще было терпимо, – а потом тяжелые вещества. Я приобрела зависимость от всего, что употребляла, – и ни от чего конкретного.

Спасение бегством всегда оставалось моей истинной зависимостью, моим единственным истинным кайфом. Книги были всего лишь стартовым наркотиком. От секса я всего лишь забеременела. От еды – всего лишь располнела. А вот тяжелый наркотик, как поначалу казалось, дарил мне все, чего я когда-либо хотела: мир, радость, спасение.

А потом перестал.

И все, что я знала, и все, кого я любила, пропали бесследно.

The free sample has ended.