Read the book: «Сказители»

Name: Сказители
Author: Лао Шэ
ISBN: 978-5-389-31648-5

Лао Шэ

Font::

Издательство Азбука®

* * *

Сказители

Глава 1

1938 год, лето. Обстановка в Ханькоу по-прежнему оставалась напряженной.

Мутные потоки полноводной Янцзы неслись на восток. В противоположную сторону, позабыв обо всем на свете, стремилась пестрая толпа беженцев, испившая сполна чашу людского горя. Аэропланы с красными кружочками на крыльях беспрерывно сбрасывали бомбы. Они летели вниз с душераздирающим воем. От взрывов к небу взлетали огромные столбы воды, смешанной с кровью.

Белый речной пароход под названием «Миньшэн» («Народное благоденствие»), до отказа забитый беженцами, поднимался вверх по реке, направляясь в Чунцин. Пароход приближался к первому из «семидесяти двух порогов». Сжимая в своих объятиях воды реки, по сторонам вздымались отвесные кручи.

В каютах и трюме теснились люди; на палубе негде было яблоку упасть. Возле трубы, из которой валил густой черный дым, тесно прижались друг к другу более полусотни ребятишек. У них больше не было ни дома, ни родителей. Чумазые от сажи и пыли, они выглядели так, будто только что выбрались из кучи угля.

Река, словно разгневанный дракон, стремительно неслась сквозь лес причудливых скал, извиваясь то в одну, то в другую сторону. За одними порогами тут же следовали другие, сбрасывая вниз воды реки. Пароход все время подбрасывало на волнах, и он скорее походил на гусеницу, которая из последних сил борется за жизнь. При каждом гудке пассажиры от испуга переставали дышать, опасаясь, что их настигнет какая-нибудь беда.

Всякий раз после очередного опасного порога люди на пароходе переводили дух, с трудом глотая воздух, как в перерыве между напряженными схватками. Кто-то глянул на пенящиеся возле берега волны и вдруг заметил человека и буйвола, которых закрутило в водоворот. Над поверхностью воды виднелась лишь копна черных волос да стремительно вращавшиеся длиннющие рога.

Иногда переполненный пароход, шедший против течения, начинало вдруг сильно раскачивать. Через борт хлестала вода, и все, кто был на палубе, вымокали до нитки.

Как только солнце скрывалось за вершинами гор, пассажиров пронизывал ледяной ветер, и они дрожали от холода. Изредка узкий луч солнца проскальзывал между скал, бросая на рокочущие волны полоску радуги удивительной красоты.

Зеленые горы и крутые утесы на берегах имели свои названия. Их очертания создавали бесконечную панораму разворачивающегося свитка. Сколько людей в прошлом, да и в настоящем, воспевали причудливые волшебные пейзажи этой реки! Сколько людей рассказывали о ней удивительные истории! Еще живы в памяти легенды о том, как встречались в уединении князь царства Чу Хуайван и прелестная богиня горы Ушань. Однако беженцам было не до красот. Когда пароход миновал ущелье Уся, проплывая мимо вершины прекрасной богини, красавицы всех времен, никого это не тронуло.

Беженцам и ступить-то было некуда, не то что, оперевшись о перила, любоваться природой. Пассажиры – будь то стар или млад, богат или беден – все как один были подавлены ощущением опасности и полной неизвестностью. Особенно досаждали людям всякие неудобства. Выбраться из кают было невозможно: палуба была забита людьми и горами пожитков. Разместившиеся на ней не могли сдвинуться с места, трудно было даже просто дышать полной грудью или сменить затекшую ногу. Тем не менее изнемогающие от усталости служащие судового буфета умудрялись приготовить кое-что для пассажиров. Их босые ноги, покрытые сплошным слоем угольной крошки и пыли, оставляли грязный след на всем, к чему они прикасались, – на чемоданах, на свертках. Они даже не ходили по палубе, а ступали на что попало, чуть ли не на самих пассажиров. Пострадавшие кричали и ругались, отчего шуму и гаму на пароходе только прибавлялось.

У всех, кто плыл на «Миньшэне», было тревожно на душе. Люди досадовали на что-нибудь, сердились или грустили. Попадавшие в поле зрения величественные горы не радовали их сердца. Жизнь была слишком безжалостна. Она несла им бесконечные беды, после которых оставались глубокие душевные раны.

Среди пассажиров лишь один человек, казалось, не горевал и не печалился. И это несмотря на то, что он, как и все пассажиры, был сыт по горло трудностями войны и порядком натерпелся в дороге.

Этого мужчину, лет сорока с небольшим, звали Фан Баоцин. Своим существованием он был обязан барабану, палочке и трехструнке, с которыми выступал в чайных, исполняя сказы под большой барабан и сказы «пиншу». Как и полагается бродячему актеру, бо́льшую часть своей жизни он колесил с семьей по стране. И теперь вся семья была с ним. Его старший брат, осыпанный угольной пылью, лежал на палубе и при каждом покачивании парохода то и дело кряхтел да постанывал. Его звали Тюфяком, что вполне соответствовало действительности. Целыми днями он только охал, вздыхал и ничего не делал. Вплотную к Тюфяку, прислонившись полной спиной к стене каюты, сидела женщина средних лет с бутылкой вина в руке – жена Фан Баоцина, – сейчас она, повысив голос, со слезами на глазах поносила кого-то.

Невдалеке от тетушки Фан не то полулежа, не то полусидя – весьма жалкая и неряшливая с виду Дафэн, родная дочь Фан Баоцина.

У борта сидела четырнадцатилетняя приемная дочь Фан Баоцина, по имени Сюлянь. Как и ее отец, она выступала в чайных. Точеным личиком излучая, казалось бы, полнейшую безмятежность, она сама с собой играла в кости. При каждом толчке парохода Тюфяк вскрикивал, а Сюлянь сердилась, оттого что кости смешивались. Голос ее при этом оставался тихим и мелодичным.

Фан Баоцину не хотелось сидеть с домочадцами. Он предпочитал двигаться. Слушать стенания брата и постоянное бурчание жены было выше его сил.

Фан Баоцину было уже за сорок; многое повидав на своем сказительском веку, он тем не менее держался весьма скромно: его манера говорить, жестикуляция и походка были отмечены какой-то особой мягкостью. Он был неглуп. Иначе вряд ли бы его столь долгая актерская жизнь была отмечена благополучием. Открытый и наивный, он вел себя очень непосредственно и был шаловлив, как десятилетний ребенок. Если он высовывал язык, наклонял плечо, корчил гримасу или хохотал, то это вовсе не было представлением или игрой. Люди ему верили. Он просто делал то, что ему хотелось. Его поступки были пронизаны искренностью и представляли собой нечто единое, как взбитое яйцо, у которого не отличишь, где желток, а где белок.

Когда японцы вошли в Бэйпин, Баоцин с семьей отправился в Шанхай. Пал Шанхай, и он подался в Ханькоу. Теперь враг оказался на подступах к городу, и он снова вместе с семьей бежал в Чунцин. Бэйпин был для Баоцина что отчий дом. Сказы, которые он исполнял, происходили оттуда. При желании он легко мог бы остаться в городе, и тогда не нужно было бы терпеть столько лишений и страданий среди многотысячной толпы беженцев. Баоцин был человеком простоватым и почти неграмотным. Однако сказителей, знавших хотя бы несколько иероглифов, в столице насчитывались единицы, и он был одним из них. Враги его бы не тронули, однако Баоцин сам решил оставить уютный дом и любимые вещи, не пожелав зарабатывать на хлеб в городе, где развевался японский флаг. Он не задумывался над тем, любит он свою страну или нет. Он лишь чувствовал, что всякий раз при виде флага своей родины горло его пересыхало, сердце сжималось и в душе будто что-то переворачивалось.

Больше всех противился отъезду из Бэйпина Тюфяк. Он был старше своего брата всего лет на пять, но считал себя главой семьи, претендуя при этом на особое отношение. Прежде всего он требовал, чтобы не нарушались тишина и покой, царившие в семье, и опасался, что, покинув дом, неминуемо умрет. Постоянными стонами и даже одним своим видом он вызывал неприязнь. На самом деле ему было не так уж плохо. Просто таким способом он давал Баоцину понять, что его позиция осталась неизменной.

Что покидать – Бэйпин, Шанхай или Ханькоу, тетушке Фан было совершенно безразлично. Она была лишь против того, чтобы муж принимал решение об отъезде в последний момент, тем самым не давая возможности упаковать все, что ей хотелось взять с собой. Она не представляла себе трудностей и неудобств, вызываемых перевозкой вещей во время войны. Время от времени прикладываясь к бутылке с вином, она думала лишь о том, как было бы здорово, если бы она сумела прихватить с собой пару старых удобных туфель и несколько пар рваных чулок. Все уезжали, и она уезжала. Но оставлять вещи было поистине жалко! Тетушка Фан любила сделать глоточек-другой, а увлекаясь, входила во вкус, и уж тогда частенько с языком ей было не совладать.

Баоцин, не в силах выносить постоянные всхлипывания брата и бормотания жены, целыми днями бродил по палубе, с трудом проталкиваясь через толпу и стараясь удержать равновесие при качке. Такое хождение было настоящим мучением. Если кто-либо из спящих пассажиров вдруг закрыл бы рот, когда через него перешагивал Баоцин, то он, пожалуй, мог бы лишиться пальца на ноге.

Баоцин совершенно не был похож на сказителя. Не красавец и не урод, он выглядел вполне заурядно и походил на служащего ломбарда или универсального магазина. Не выделяясь экстравагантностью, он совсем не стремился привлекать к себе внимание окружающих, как это часто позволяют себе представители артистического мира, без всякого нажима демонстрируя свои таланты. Иногда у него, правда, проглядывали некоторые актерские повадки, что еще больше затрудняло догадки по поводу его профессии.

Невысокий, он был коренаст и крепок. Его манера двигаться создавала порой впечатление какой-то неповоротливости и неуклюжести. Но при случае он мог бы быть ловким и быстрым, как обезьяна. Когда на пути встречалась лужа, то невозможно было предугадать, прыгнет ли он через нее или спокойно шагнет в воду, промочив напрочь свои туфли.

Круглая, гладко выбритая голова Баоцина всегда блестела. Его глаза, уши, рот были настолько большими, что как бы свободно повисали на голове. К счастью, черные и густые брови помогали его лицу сохранять важность и серьезность. С такими бровями и дрябловатая кожа не была такой приметной. Они походили на две черные тучки: как только он начинал ими шевелить, можно было ожидать, что они, столкнувшись, вот-вот высекут молнию.

Красивые ровные зубы всегда были на виду, он любил смеяться. И хотя под глазами уже появились морщинки, присущие человеку средних лет, губы, всегда алые и чуть увлажненные, делали его намного моложе.

Сейчас он сильно смахивал на служащих судового буфета, сновавших босиком по палубе. Пароход постоянно качало, и Баоцин делал невероятные усилия, чтобы не наступить на людей. Он тоже ходил босиком, сняв тяжелые ботинки, в надежде меньше причинить хлопот тем, на кого он мог ненароком наступить.

Он закатал штаны, обнажив белые крепкие икры. На нем был старый синего шелка халат, длинные полы которого приходилось придерживать рукой, чтобы не задеть ими лица спящих на палубе людей, да и ходить так было удобней.

Другой рукой он приветствовал друзей. Баоцин настолько привык к выступлениям, что все окружающие казались ему зрителями, которым нужно улыбаться и дружески махать рукой. Так, одной рукой придерживая халат, а другой приветствуя пассажиров, он совершал круги по пароходу. Ступал он так, будто прыгал через ручеек или играл в «классики».

Баоцин привык брить голову раза два в неделю. Бритая голова делала ему своеобразную рекламу. Тот, кто хоть раз слушал его сказы, надолго запоминал эту гладкую голову. Его лицо далеко не так привлекало внимание людей, как лоснившаяся голова, вызывавшая бурю восторгов. Теперь же он не брился целую неделю и, разгуливая по палубе, время от времени почесывал непривычную щетинку на макушке.

Через несколько часов после посадки на пароход Баоцин успел перезнакомиться чуть ли не со всеми попутчиками. Вскоре он так освоился с ситуацией, будто плавал на этом судне с момента пуска его на воду. Ему был хорошо знаком каждый уголок. Он знал, где достать бутылку вина жене, – выпив и заснув, она уже не тыкала в его сторону пальцем. Умел раздобыть и чашку вермишелевого супа, чтобы, насытившись, Тюфяк перестал причитать. Будто фокусник, которому нипочем прямо из воздуха выхватить зайца или птицу, Баоцин мог достать аспирин для тех, у кого болела голова или кого укачивало, а если кому-нибудь было совсем плохо, он умудрялся раздобыть эффективное лекарство.

Без особого труда он узнавал всю подноготную любого пассажира. Было похоже, что даже капитан знал о пассажирах меньше Баоцина. На глазах у всех они стали закадычными друзьями. Трехструнка да барабан (единственные сокровища Баоцина), которыми он пользовался тридцать лет, помогали ему обзаводиться приятелями. Он и Сюлянь с помощью этих инструментов, которые можно было купить только в Бэйпине, зарабатывали себе на хлеб и кормили всю семью. Повреди их или разбей – и других таких не достанешь! По этой причине, попав на пароход, Баоцин тотчас же препоручил их капитану. Тот его знать-то не знал и уж тем более не обязан был присматривать за музыкальными инструментами какого-то сказителя из чайной. И без того хватало дел. Однако Баоцин обладал чудесным даром располагать к себе людей. Будто легкий теплый весенний ветерок, он скользнул в каюту капитана, и тот почувствовал, что сохранение трехструнки и барабана просто-таки самая почетная обязанность.

Баоцин, играя в «классики», был вынужден через каждые несколько шагов останавливаться. Иногда ему самому хотелось приостановить шаг. Однако чаще всего его окликали новые друзья-пассажиры. Один просил таблеток аспирина, другой – порошков от головной боли. Некоторые, хватая за рукав, просили рассказать забавную историю. Если же совсем нечем было заняться, он вскарабкивался по узкому железному трапу на палубу, чтобы навестить чумазых беспризорных ребятишек, ютившихся под трубой.

У Баоцина не было сыновей. Мальчишек он любил больше, чем девочек, а когда видел этих несчастных детей, в основном мальчиков, сердце его сжималось и большие круглые глаза увлажнялись. Он вспоминал трогательные истории, которые сам же рассказывал, и остро чувствовал все мытарства бедных мальчуганов, потерявших в этом хаосе своих отцов и матерей. Баоцин представлял себе, как они без одежды и пищи, голодные и замерзшие добирались сюда из Шанхая через Нанкин и теперь направлялись дальше, в провинцию Сычуань.

Ему хотелось немедленно достать где-нибудь пару сотен горячих пампушек с мясной начинкой и раздать этим болезненным, черным от пыли, но милым ребятишкам. Только ничего тут не поделаешь. Достать пампушек он не мог. Его единственные сокровища – трехструнка и барабан – были поручены на хранение капитану.

Баоцин хотел было что-нибудь спеть ребятам или рассказать несколько историй. Но сердце его учащенно билось, а он не мог выговорить ни слова. Многолетний опыт улыбаться в нужный момент при первой же необходимости или способность быстро и легко заводить знакомства, приобретенные им за многие годы странствий, были бесполезны перед этими попавшими в беду детьми. Нет, с ними нельзя было общаться как на сцене. Не проронив ни слова, он стоял с каким-то тупым, оцепеневшим взглядом. Из трубы вырывались клубы дыма и сажи, которая медленно оседала на его непокрытую голову.

Глядя на этих детей, Баоцин вспомнил свою приемную дочь Сюлянь. Когда он ее купил, ей едва исполнилось семь лет. Худощавый мужчина, назвавшийся дядей, попросил двенадцать юаней серебром. Сюлянь в то время очень походила на этих детей – больных, грязных, худых, и Баоцин серьезно опасался, что она долго не протянет.

Все это происходило как вчера. А теперь ей уже четырнадцать. Помнит ли она родного отца и мать? А может, она считает Баоцина своим настоящим отцом? Станет ли она наложницей какого-нибудь богача или решит выйти замуж за того, кто придется ей по душе? Баоцин частенько наедине с собой задумывался над этим.

Его любимое дело, его имя, благополучие всей их семьи зависели от Сюлянь. Конечно, ей всего четырнадцать, и она мало что понимает, но ведь скоро она станет взрослой. Если бы с ней что-нибудь случилось, всю семью ждал бы неминуемый крах.

Вся его семья? Как только он вспоминал о ней, его лицо трогала горькая усмешка. Никчемный брат, всегда хмельная жена да эта глупая родная дочь Дафэн! Как можно запретить Сюлянь бежать из такой семьи?

Услыхав доносившийся с нижней палубы шум голосов, Баоцин очнулся от размышлений и глянул вниз. Среди пассажиров царило радостное оживление – пароход миновал последний порог. Теперь по обоим берегам проплывали невысокие холмы, река стала широкой и спокойной. Маленький белый пароход искал места, чтобы перевести дух. Похожий на слабую, вконец обессилевшую старушку, он медленно и устало направлялся к песчаной отмели. Ему в самом деле нужно было отдохнуть. Пароход встал на якорь. На берегу виднелось несколько домиков, сооруженных из тростника и бамбука.

Когда пароход причаливал к берегу, солнце в западной части небосклона стало золотисто-красным, и на какое-то мгновение люди застыли на местах, словно их покинули все силы. И капитан и лоцман, благополучно проведшие пароход через пороги, и команда и пассажиры настолько устали, что никому не хотелось двигаться. Даже сам пароход, казалось, был не в состоянии сдвинуться с места.

Баоцин отряхнул с головы сажу и громко скомандовал ребятишкам: «А ну, быстро сюда! Все, все! Купаться!»

Он растолкал толпу и провел детей по трапу на берег. Еще мгновение, и они, будто стайка утят, поднимая фонтаны брызг, очутились в воде.

Глава 2

Чунцин – город на горах. Две могучие реки – Янцзы и Цзялинцзян – встречаются у его ног. Там, на месте их встречи, царит безбрежная водная стихия. Столкнувшись друг с другом, оба потока, не желая уступать друг другу, вздымают огромный, переливающийся под лучами солнца водяной вал. Этот водяной барьер является своеобразной границей, разделяющей обе реки, и он как бы предостерегает проходящие суда: «Осторожно! Опасность!»

У берега, тихо покачиваясь на воде, стояло совершенно черное деревянное судно. На его высоких мачтах трепетали от ветра красные флажки. Голые по пояс, босые, с белыми платками на головах, люди бегали взад и вперед по сходням, перетаскивая на себе самые разные грузы.

По реке сновали убогие суденышки и паромы, всевозможные пароходы и деревянные корабли. Крохотные лодчонки усыпали водную рябь, словно опавшие листья, повсюду разнесенные ветром. Лодки были везде. Плывшие по воде и стоявшие на приколе, большие и маленькие. Здесь были как суда старых образцов, так и пароходы новых моделей. Некоторые шли прямо, по одной линии, другие, используя встречный ветер, виляли из стороны в сторону. Даже это огромное речное пространство при таком скоплении водного транспорта казалось узким и тесным.

Вдоль берега стояло несколько навесов из бамбука и тростника. Беженцы, обгоняя друг друга, бросились к ним, рассчитывая купить что-нибудь поесть. Под навесами стояли огромные тазы с рисом, от которого шел пар, лежали большие куски свежей свинины, висели толстенные колбасы, высились груды мандаринов. Люди, окружив лотки, покупали съестное и болтали о всякой всячине, восхищаясь огромными белыми свиньями и каштановыми сычуаньскими лошадками, которые были, пожалуй, побольше обычных осликов.

Стояла невыносимая жара. Ни ветерка. Река напоминала гигантский котел, над которым клубился пар. Люди, насквозь мокрые от пота, тяжело дышали и нервничали. Гребцы, пассажиры в лодках, носильщики и их клиенты, покупатели и продавцы – все были не прочь поскандалить.

Палящие лучи солнца, отражаясь от поверхности воды, слепили глаза. Желтый песок и огромные гладкие камни блестели на солнце, заставляя щуриться от яркого света. У людей уже начинала гореть опаленная солнцем кожа. Город возвышался над рекой на многие десятки метров. Он был окутан серовато-белым горячим туманом, от которого кружилась голова. Внизу – сплошная вода, вверху – сплошные скалы. Между горами и водой, отделенными друг от друга сотнями каменных ступеней, – полосы яркого, бьющего в глаза света. Вода клокотала, словно в огромном самоваре, а город над ней напоминал гигантскую печь.

Баоцин, как ребенка, прижал к груди трехструнку, Дафэн осторожно, с почтением, держала перед собой барабан, как обычно держат изображение бодисаттвы. Баоцин не спешил сходить на берег. Он не собирался толкаться в этой массе людей. Годы скитаний приучили его к необходимости экономить силы. В сторонке, обняв трехструнку, он спокойно ждал, когда пройдут другие. Несколько часов назад он приветливо распрощался со своими друзьями по пароходу, в том числе и с ребятишками.

Судя по панике, охватившей пассажиров, можно было предположить, что пароход попал в катастрофу, а не просто причалил к берегу. Толкая друг друга, каждый пытался сойти первым. Все злились, выходили из себя, кричали и ругались. Толпу качало из стороны в сторону. Какая-то женщина так толкнула ребенка, что тот упал в воду; у кого-то слетела в реку туфля на высоком каблуке.

Те, кто забыл запереть замки чемоданов, добирались до берега уже без их содержимого, которое оказывалось в воде. Карманные воры трудились в поте лица. Один из них, схватив чей-то зонтик, пустился наутек. Наименее совестливые, пользуясь давкой, прижимались к женщинам.

Баоцин больше всего опасался, как бы не затолкали Сюлянь, и время от времени сдерживал ее: «Сюлянь, не торопись, не торопись!»

Сюлянь, еще не став зрелой девушкой, тем не менее повсюду привлекала к себе внимание. Возможно, это происходило оттого, что она была всего лишь певичкой и люди считали, что из этого можно кое-что извлечь. А может быть, потому, что девственная прелесть, светившаяся на ее лице, так хорошо сочеталась со скромностью и трогательностью ее речи и движений.

Маленькое круглое личико Сюлянь отличалось изящными и правильными чертами. На нем всегда, даже сквозь пудру, проступал румянец. Черные глаза словно излучали свет. Она не блистала особой красотой, однако обладала какой-то неуловимой естественной притягательностью, при первом же взгляде привлекавшей к ней внимание. Маленький носик был чуть вздернут, отчего ноздри как бы слегка смотрели вверх. Нижняя часть лица от этого не выигрывала и придавала ей выражение капризного ребенка. Когда Сюлянь поднимала маленький подбородок и задирала носик, казалось, что все на свете ей нипочем. Ее тонкие губы можно было заметить лишь тогда, когда они были накрашены, а ослепительно белые зубы, не везде, правда, ровные, можно было считать отличительным признаком ее внешности.

Густые черные блестящие волосы она заплетала в две маленькие косички, перевязывала яркими цветными лентами и оставляла их на груди или закидывала назад.

Сюлянь еще предстояло подрасти. В туфлях из черного шелка с вышитыми на них белыми цветами она казалась еще меньше и ниже ростом. Ходила она плавно и легко, даже слишком легко, отчего походка казалась немного неуверенной. Ее лицо, косички и фигура ничем особенно не выделялись среди обыкновенных четырнадцатилетних девочек. Разве что в походке порой проглядывала особая пластичность, по которой можно было определить, что она актриса. Вот и сейчас, несмотря на используемые для выступлений вышитые туфли, она была одета в простой китайский халат темно-синего цвета.

Стояла нестерпимая жара. Ее косы были закинуты назад и даже не прихвачены бантами. Пот смыл с лица пудру, обнажив нежную кожу цвета слоновой кости. Щеки раскраснелись от жары и были ярче, чем румяна.

Огромные черные глаза с жадным любопытством разглядывали берег: зеленые мандарины, белый вареный рис, маленьких лошадок каштанового цвета и навесы из бамбука и тростника. Все эти вещи были ей в диковинку, интересны и трогательны. Так хотелось спрыгнуть на берег, купить мандаринов, поездить верхом на странного цвета лошадках! Чунцин казался ей сказочным городом. Кто бы мог подумать, что здесь лошадки меньше осликов, а мандарины продаются совершенно зелеными!

Некоторые семьи уже отдыхали под навесами. Ее внимание привлек на время пухленький голый карапуз. Она забыла о жаре, забыла все свои мелкие неприятности, хотелось лишь скорее на берег, чтобы не торчать больше на пароходе.

Сюлянь знала, что отец внимательно наблюдает за ней. Как она ни была взволнована, а все же не осмеливалась сойти с парохода одна. Она была еще подростком, да к тому же исполнительницей сказов. Ее должен был оберегать отец, вот и оставалось тихонько стоять да вовсю глазеть на зеленые мандарины и жирных белых свиней.

Тюфяк сел. Ему вовсе не хотелось этого делать, но если бы он не сел, то люди, оттиравшие друг друга локтями, могли бы наступить ему на лицо. Он продолжал стонать: от мелькавшей перед глазами беснующейся толпы у него кружилась голова.

Внешне он очень походил на брата, только был чуть выше и худощавее. Из-за худобы его глаза и нос казались особенно большими. Гладкие длинные волосы были зачесаны назад, на манер недавно побывавшего в Париже художника.

Тюфяк тоже умел исполнять песенные сказы под аккомпанемент барабана и трехструнки, причем пел даже лучше брата. Однако он относился с пренебрежением к такой малоуважаемой профессии, как исполнение сказов под барабан. И на трехструнке он умел играть. Только не хотел. Аккомпанировать своему брату и племяннице, находиться где-то на вторых ролях было для него еще более унизительным. Он ничем не занимался и фактически находился на иждивении Баоцина. Такое обстоятельство, по его словам, ничуть не ущемляло его достоинства. Он был умен и, если бы захотел, мог бы стать известным актером, но не собирался тратить на это свои силы! Он всегда с презрением относился к деньгам. А тут еще зарабатывать их игрой и пением! Стыд!

С точки зрения общечеловеческой морали Баоцин не мог не содержать Тюфяка. Все же оба рождены одной матерью, и уже одно это обстоятельство заставляло его нести на себе эту ношу. Однако Тюфяк худо ли, бедно, а некоторую пользу семье все же приносил. Лишь он один мог справиться с женой Баоцина. Характер ее напоминал летний дождик при облачном небе: проявлялся так же внезапно, как и исчезал. Если, бывало, Баоцин не мог с ней совладать, то старший брат всегда знал, как ее утихомирить. Как только она показывала свой норов, Тюфяк немедленно делал то же самое. А когда пререкаются двое, всегда кто-нибудь да уступит. Стоило ей первой засмеяться, как тут же смеялся и Тюфяк. Посмеются оба, и в доме воцарится покой. Тюфяк всегда составлял ей компанию в карты, пил с ней вино.

У Баоцина были свои причины столь бережно относиться к Сюлянь: она была для него тем деревом, с которого сыпались монеты. А если по совести, то он просто не мог не быть ей благодарным. Она ступила на подмостки и стала зарабатывать им на жизнь, когда ей исполнилось одиннадцать лет. Баоцин всегда опасался, что она может научиться чему-нибудь дурному у других девочек – исполнительниц сказов. Он чувствовал, что с возрастом эта опасность становилась реальной, и от этого волновался еще больше. На подмостках она встречалась со сверстницами, которые продавали не только свое искусство. Он обязан был оберегать ее, воспитывать, но не баловать. Именно поэтому любовь и жалость боролись часто в нем с чувством тревоги и беспокойства. Он подолгу не мог принять решения, как лучше поступить.

Отношение Тюфяка к Сюлянь было совершенно иным. Он вовсе не стремился отблагодарить ее за то, что жил на заработанные ею деньги. Его нисколько не волновало и то, что эта недостойная профессия может привести ее к падению. Он относился к Сюлянь как к родной племяннице. Если ей чего-то хотелось, а брат с женой противились этому, он мог даже объявить им войну. Однако и сам порой портил ей настроение. Если у него не было денег, он мог не удержаться и взять у нее колечко или, что еще хуже, дорогие туфли на высоком каблучке. Брал и продавал. Если Сюлянь не сердилась, он относился к ней с еще большей теплотой и становился более преданным. Если же она ненароком выказывала неудовольствие, лицо его краснело, он переставал ее замечать и успокаивался лишь тогда, когда она приходила к нему просить прощения.

Незадолго до того, как пароход причалил к берегу, тетушка Фан только-только уснула. Так у нее было постоянно. Когда ей нечего было делать, ее обуревали всевозможные идеи. Когда же вдруг появлялось дело, она всегда напивалась так, что толку от нее было мало. Если к моменту ее пробуждения удавалось все уладить, она не произносила ни слова. Если же нет, то она устраивала скандал из-за того, что все делали не так, как она этого хотела.

Отец тетушки Фан тоже был сказителем. Так уж было заведено в их среде, что никто не хотел, чтобы родная дочь занималась тем же ремеслом, и мечтали лишь о том, чтобы она выросла порядочной девушкой да вышла замуж за человека с положением. Сказители нередко предпочитали принять девочку со стороны, обучить ее мастерству сказа с тем, чтобы она могла зарабатывать деньги.

Так-то оно так. Но сама тетушка Фан выросла совсем не в обстановке добропорядочности. До замужества она занималась тем же, чем занимались девицы, зарабатывавшие хлеб исполнением сказов.

В молодости она была недурна собой. Да и теперь, когда не напивалась, считалась еще достаточно привлекательной. Но стоило выпить вина, как белая нежная кожа ее овального лица покрывалась красными пятнами и сама она становилась какой-то вульгарной. У нее были красивые глаза, а кое-как схваченные в узелок волосы порой придавали ей трогательно-наивный вид. Невысокого роста, в последние годы она стала слегка сутулиться. Иногда принаряжалась и красилась, обычно же выглядела неряшливо. Все в ней было под стать ее нраву, постоянно менявшемуся и непредсказуемому.

Баоцин не сразу стал сказителем. Он учился ремеслу и любил изредка попеть в свое удовольствие. Решение посвятить себя исполнению сказов пришло позже. Красота будущей жены вскружила ему голову в пору обучения мастерству сказа у ее отца. Позднее, женившись, он стал профессионально петь на сцене.

Тетушка Фан считала, что, раз Сюлянь поет песни под барабан, хорошим человеком ей уже не стать. Она думала так, потому что сама в молодости насмотрелась на подобных девиц. Сюлянь с возрастом становилась все красивее, и тетушка начинала к ней ревновать. Иногда, напившись, тетушка Фан выговаривала мужу за то, что он якобы не относится к дочери должным образом. Вышедшая из семьи сказителя, она, естественно, считала, что купить или продать девушку ради хоть какой-то выгоды для себя – дело обычное, не стоящее особого внимания. У нее появилось твердое намерение, пока Сюлянь еще не все понимает, срочно продать ее в наложницы какому-нибудь богатому человеку. Тетушка знала, что за нее можно было урвать приличную сумму. Тогда она могла бы, взяв часть денег, снова купить семи-восьмилетнюю девочку, обучить ее и снова продать, когда та подрастет. Это была бы неплохая торговая сделка. Не то чтобы тетушка являла собой образчик человека бессердечного, просто она, как говорится, реально смотрела на вещи. В свое время перед ее глазами прошло много девочек, которых продавали из рук в руки, и считалось это в порядке вещей. Опять-таки, если бы Сюлянь купил человек с достатком, она бы всю жизнь жила при деньгах, ни о чем не думая. Поэтому если иметь в виду Сюлянь, то выходило, что ее продажу никак нельзя было считать делом безнравственным.

Баоцин не соглашался с женой. Не будучи из семьи сказителей, он с отвращением относился к продаже людей. Он купил Сюлянь. Это факт. Но купил лишь потому, что ему было ее жаль. Первоначально он собирался вырастить из нее добропорядочную девушку. У него и в мыслях не было делать из нее актрису. Она была очень сообразительной девочкой, любила петь, и он обучил ее нескольким мелодиям. Ему казалось, что купил он не совсем то, что хотел, а снова продавать ее кому-то было совестно. Баоцин надеялся, что в течение нескольких лет она будет ему помогать, а когда достигнет определенного возраста, он найдет ей подходящего жениха и поможет обзавестись семьей. Только в этом случае совесть его была бы чиста.

Баоцин не осмеливался в открытую скандалить по этому поводу с женой. Да она никогда и не советовалась с ним насчет Сюлянь. Стоило ей напиться, как начинался крик: «Давай, бери ее! Можешь брать, но пусть это будет на твоей совести. Рано или поздно она все равно убежит с каким-нибудь вонючим прохвостом!»

Подобные слова заставляли Баоцина быть еще осмотрительнее и больше оберегать Сюлянь. А язык жены с каждым днем становился все безжалостнее…

Пароход пустел. Сюлянь хотелось сойти на берег, но она все не решалась. Она то сидела, то вставала, то теребила косички у себя на груди, то отбрасывала их за спину.

К тому же она боялась разбудить мать. Этого опасались и Баоцин, и Дафэн. Такое ответственное дело мог провернуть только Тюфяк. Однако его нужно было попросить – только таким образом выявлялась важность его персоны.

– Разбуди ее, – попросил Баоцин.

Тюфяк перестал стонать, напустил на себя важный вид, завернул рукава и разбудил сноху.

Тетушка Фан открыла глаза. Икнула пару раз. Узрев одним оком панораму города в горах, она тотчас же спросила: «Что это?»

– Чунцин, – ответил Тюфяк с апломбом.

– Вот это? – Дрожащими пальцами она указала на горы. – Мне туда не надо! Я хочу вернуться домой. – Она так схватила свой узелок, будто могла одним прыжком очутиться дома.

Все знали, что, если с ней спорить, она способна броситься головой в воду. А это вызовет такой переполох, что в течение нескольких часов вообще никто не сможет сойти на берег.

У Баоцина забегали глаза. Он никогда не признавался себе в том, что боится жены. Он еще помнил, как добивался ее руки, помнил первые два года после женитьбы. Он помнил, как всячески изощрялся, чтобы понравиться ей, чтобы завоевать ее благосклонность. Он оглядывался по сторонам, обдумывая, как бы без скандала уговорить ее спуститься на берег. В конце концов он повернулся и, обращаясь к Дафэн и Сюлянь, сказал:

– Вы хотите идти пешком или предпочитаете открытый паланкин?

– Я хочу поехать верхом на каштановой лошадке. Вот будет интересно! – ответила Сюлянь звонким голосом.

Тетушка Фан вмиг позабыла про узелок, с которым собиралась возвратиться домой, и, обернувшись к Сюлянь, завизжала:

– Не сметь! Верхом? Никто не поедет верхом!

– Ладно, ладно, – сказал Баоцин, которому только того и надо было. Он пошел вперед, прижимая к груди трехструнку. – Мы отправимся на открытых паланкинах. Давайте, садитесь.

Следуя за ним, и остальные сошли по сходням на берег. Тетушка еще продолжала говорить, что возвратится домой, но уже шла со всеми вместе. Ей было совершенно ясно: если она останется одна, ей вовек не вернуться обратно без чьей-либо помощи. К тому же она совершенно не знала, что представляет собой Чунцин.

Вся семья с трехстрункой, барабаном, большими и малыми узлами уселась на паланкинах, и носильщики двинулись вперед. Рикши, несшие носилки, медленно, шаг за шагом, с большим трудом взобрались на холм, через который шла дорога в город. Люди в паланкинах сидели тихо, озираясь по сторонам. Они боялись шелохнуться и лишь изредка потягивались, распрямляя затекшую поясницу. Впереди была опасная горная тропа, даже тетушка со страху затаила дыхание и притихла. Ей казалось, что стоит лишь пошевелиться, как она полетит в пропасть.

Лишь Сюлянь ощущала радость. Она кричала, обращаясь к Дафэн:

– Погляди, мы как будто поднимаемся прямо на небо!

Дафэн вообще предпочитала молчать, но на этот раз раскрыла рот:

– Осторожней, сестричка. Люди говорят, чем выше заберешься, тем больнее будет падать!

Глава 3

Добравшись до вершины, все сошли с паланкинов. Тетушка Фан, хоть ее и донесли сюда, все равно не в состоянии была шагу ступить и чувствовала себя более утомленной, чем кули, которые ее несли. Усевшись на ступеньки, она ворчала, что хочет вернуться домой, что этот город на горах напугал ее до смерти. Как же она будет взбираться по этим ступеням, когда ей захочется выйти из дома?

Сюлянь с любопытством глядела на городские улицы, ее волновали новые впечатления. Высокие здания, автомобили, неоновые рекламы. Кто бы мог подумать, что в далеких горах может быть столько же модных штучек, как в Шанхае и Ханькоу!

Она подбежала к отцу:

– Папа, там наверняка есть хорошие гостиницы. Пойдем выберем.

Тетушка Фан, что ей ни толковали, наотрез отказалась идти дальше. К счастью, поблизости оказалась небольшая гостиница, и вопрос был более или менее утрясен. Она велела носильщикам внести вещи. Сюлянь недовольно скривила рот, но никто не решился перечить.

Гостиница была маленькой, темной, до ужаса грязной и душной. Единственное, что могло здесь привлечь внимание, это два красных бумажных фонарика, на которых виднелись иероглифы:

«Остановись-ка на ночлег до наступления
темноты,
А утром пропоет петух, и в небо снова
глянешь ты».

Мужчины поселились в одной комнате, женщины – в другой. Комнаты были на втором этаже, узенькие, как каюты на пароходе. Тюфяк опять заохал и застонал. Он сказал, что у него такое ощущение, будто он снова очутился на пароходе.

Гостиница оказалась типично сычуаньской постройкой. Стены, тонкие и непрочные, сплетены из тростника и сверху обмазаны глиной. Их легко можно было пробить насквозь одним ударом кулака. Крыша так небрежно покрыта черепицей, что сквозь щели проглядывало небо. Кровать из бамбука, стол и стулья тоже из бамбука. Сидели вы на них, облокачивались или лежали, бамбук неизменно поскрипывал.

В комнатах всюду бегали мыши и крысы. Были также комары и клопы. Днем они прятались, но на стенах повсюду виднелись следы от них.

Здоровенная крыса со скуки принялась грызть туфли Сюлянь. Та от страха вскочила на кровать и поджала колени к подбородку. Ее маленькое круглое личико побледнело, глаза с тревогой смотрели на грязный пол.

Все, кроме тетушки, были крайне удручены. Она, впрочем, тоже не любила мышей, ей не нравилась и скрипучая бамбуковая мебель, но эта гостиница была ее идеей, и она, стиснув зубы, молчала.

– Она не так уж плоха, – сказала тетушка, обратившись к Дафэн. – Как бы там ни было, а все же лучше, чем стелить циновку прямо на палубе. – Она достала из матерчатой сумки бутылку и сделала большой глоток.

Было жарко и душно. Горячий воздух, проникая сквозь редкие черепицы и тонкие стены, волнами забивал комнаты, стены которых напоминали тонкую яичную скорлупу, таившую за собой невидимый клубок огня. Стол и стулья обжигали, к ним нельзя было прикоснуться. Ни ветерка. Все обливались потом. Двигайся или нет – тело не просыхало.

Баоцину было нестерпимо жарко, даже бритая макушка стала красной. Но он не любил сидеть сложа руки. Раскрыл чемодан, достал из него самый приличный шелковый халат, пару чистых носков, матерчатые туфли на толстой подошве и складной веер сандалового дерева. Какой бы ни была жара, а он должен быть одет опрятно, чтобы покрутиться по городу и посетить нужных ему здесь людей. Надо было навести кое-какие справки, найти помещение для выступлений. Он не мог бездельничать и держаться в стороне, как его старший брат и жена, не вмешиваться. Он должен был срочно найти место, чтобы вместе с Сюлянь выступать и зарабатывать деньги. Иначе вся семья будет голодать.

Тюфяк, увидев, что Баоцин спешит приступить к работе, забеспокоился.

– Брат, – сказал он, – мы исполняем северные мелодии, понравится ли это местной публике?

Баоцин засмеялся:

– Не бойся. Было бы помещение, где выступать, я и на острове Ява найду способ заработать чашку риса.

– Правда? – У Тюфяка было печально-угрюмое лицо. Он снял с себя куртку и стал катать по груди катышки грязи. Он не был таким оптимистом, как брат, и ему не нравился этот похожий на жаровню город в горах.

– Мой добрый братец, – сказал Баоцин. – Я пойду пройдусь, а ты присмотри тут за всеми. Не пускай Сюлянь одну на улицу. Не позволяй ее матери напиваться. Пусть будет осторожна с сигаретами. Эти дома напоминают спичечные коробки, один окурок – и сгорит целая улица.

– Но как же я смогу… – Тюфяк был крайне недоволен.

Баоцин знал, что хотел сказать Тюфяк, и засмеялся:

– Не нужно мне говорить об этом. Они тебя боятся. Они будут тебя слушаться, так ведь?

Тюфяк через силу усмехнулся.

Баоцин собрал свои вещи, завернул их в тряпку и сунул под мышку. Перед тем как надеть на себя все лучшее, следовало сначала помыться в бане и постричься.

Он тихонько вышел со свертком из комнаты, чтобы его не заметила жена.

Но она все-таки услышала.

– Э… Ты… Куда собрался?

Он не ответил, лишь покачал головой и быстро спустился по расшатанной лестнице.

Выйдя из ворот, Баоцин сделал глубокий вдох и легко зашагал вперед. Осматривая город, он вскоре начисто забыл о тревоживших его душу делах. Ему нравились широкие улицы, вдоль которых стояли дома, выкрашенные серой известкой. От неоновых реклам рябило в глазах. Вот это здорово! Столько огней! Как тут можно печалиться, что не будет работы?

Баоцин разыскал баню. Переступив порог, он не переставая кивал всем головой, не упустил даже разносчика чая, будто все были его старыми друзьями. Среди тех, кто пришел мыться, несколько человек знали его по пароходу, и он тепло поздоровался с ними за руку. После этого подошел к кассе и, ни слова не говоря, заплатил за них.

Он обратил на себя внимание. В один миг люди узнали, что вместе с ними в баню пришел мыться необычный человек. Даже ленивые сычуаньские банщики, проявив особое радушие, сбегали и принесли ему чашку горячего чая и мокрое, отжатое в горячей воде полотенце, чтобы обтереть потное лицо. Он постригся, побрился, разделся, не спеша прыгнул в бассейн, поплескал на себя горячую воду, потом уселся на край бассейна и стал тереть себе грудь, напевая какую-то мелодию. Голос его был невысокий, но густой и звучный. Он был в прекрасном состоянии духа. Дел было предостаточно, куда торопиться? Сначала надо спеть что-нибудь, а там видно будет. Он прислушивался к своему голосу, чувствовал его красоту и, конечно, еще больше радовался, когда другие им восхищались.

Смыв с себя липкий пот, он надел, как положено, длинный шелковый халат и матерчатые туфли, сдал грязную одежду, тут же у прилавка, в стирку и почувствовал себя чистым и опрятным. Он вышел из бани в полной готовности заняться делами.

Прежде всего ему нужно было выяснить, с чем выступают на местных театральных подмостках. Потратив часок-другой и обойдя несколько чайных, Баоцин узнал, что в округе, по берегу реки, исполняют местные песенные сказы под названием «сычуаньские мелодии», а также «юйгу» и «янцинь». По столичным стандартам, как ему казалось, местные штуковины ничего особенного собой не представляли. Сказы под барабан, конечно, были интересней и изысканней, но искусный мастер должен быть скромным и всегда иметь в запасе что-нибудь новенькое.

Баоцин радовался тому, что дела в чайных процветали. Если такие актеры зарабатывают деньги, то почему не могут он и Сюлянь. Возможно, жители Чунцина не поймут сказы под аккомпанемент большого барабана. Однако новые номера всегда собирают публику, и сычуаньцы непременно захотят посмотреть привезенное издалека. Чунцин временно стал столицей Китая. Сюда со всех концов страны валил народ. В крайнем случае, не придут сычуаньцы – придут беженцы. В общем, дела не так уж плохи.

Вот только нужно сколотить труппу. Они с Сюлянь не могут запросто выступать в чайных или под навесами на берегу реки. Ни в коем случае. Он артист, у него своя профессиональная гордость, он прибыл из Бэйпина. Он выступал в таких крупных городах, как Шанхай, Нанкин, Ханькоу. Он просто обязан организовать собственную театральную труппу, поместить у входа расшитые золотыми иероглифами анонсы, задрапировать стол на сцене специальной скатертью и развесить в зале подаренные его почитателями картины в свитках и декоративные панно. Ему нужны были актеры разных жанров: пара исполнителей сатирических диалогов, фокусник, имитатор-пародист. В любом случае он должен был во всем играть ведущую роль. Если такую труппу не удастся организовать сразу, ему придется подыскать себе на подмогу пару местных актеров. Как бы то ни было, надо, чтобы чунцинцы поглядели и послушали его сказы.

Баоцин ускорил шаг и снова взмок. Впрочем, потение тоже приносило облегчение – становилось прохладнее. Чем влажнее спина, тем легче переносить жару.

Как и в других крупных городах, в Чунцине было много чайных. Баоцин шел от одной чайной к другой и быстро соображал, каких людей ему следовало навестить. Имена некоторых из них он знал еще до своего приезда сюда. Перед тем как нанести им визит, он решил сначала сам посидеть в чайной и присмотреться к обстановке. Здесь можно было встретить кого угодно – торговцев, разбойников, людей ученых и просто нищих. Баоцин, завидев кого-нибудь поинтересней, обычно тут же заводил знакомство.

В одной из чайных он столкнулся со старым приятелем – Тан Сые. Баоцин работал с ним в одной труппе в таких городах, как Цзинань, Шанхай, Чжэньцзян. Его дочь, Циньчжу, тоже исполняла сказы под барабан. Голос у Циньчжу был звонким, однако ему не хватало мягкости. Баоцину ее репертуар не нравился, да и сама она не вызывала у него симпатии. Для Циньчжу деньги были важнее дружеских чувств. Ее отец, Тан Сые, был того же поля ягодкой. В прошлом обе семьи как-то крупно поссорились и с тех пор много лет не общались.

Однако сегодня Баоцин и Тан Сые встретились, как родные братья, не видевшиеся много лет. Они изо всех сил трясли друг другу руки и от нахлынувших чувств даже прослезились. Чтобы сколотить труппу, Баоцину нужен был исполнитель песенных сказов, а Тан Сые весь был в поисках работы для своей дочери, иначе, как он говорил с мрачным видом, вся семья будет вынуждена скитаться по Чунцину, не зная, что предпринять. Трудности и грозившая нищета заставили их забыть о былой ссоре. Встреча взволновала обоих. Баоцин прекрасно знал, что быть с Тан Сые в одной труппе – значит рано или поздно остаться в дураках. Но сейчас, когда так не хватало людей, он не мог упустить этот шанс. Что же касается Тан Сые, то, увидев Баоцина, он почувствовал, будто огромный жирный кусок мяса упал ему прямо в рот, и он твердо решил крепко держать его в зубах и не выпускать. Он понимал, что поймать Баоцина на крючок не так уж трудно. Как действовал в прошлом, так следует действовать и сейчас. И все-таки, когда он здоровался с Баоцином за руку, слезы в его глазах были неподдельными.

– Мой добрый Сые! – говорил Баоцин тепло. – Как? И вы тоже очутились здесь?

– Баоцин, старый приятель… – По щекам Тан Сые катились слезы. – Баоцин, вы должны мне помочь. В этих диких местах я оказался в тупике.

Тан Сые был небольшого роста, худощав, лет пятидесяти. Несмотря на щуплый вид, голос у него был звонкий. На худом, продолговатом лице выделялась высокая и узкая переносица, похожая на опасную бритву старого образца. Когда он разговаривал, голова его непрестанно раскачивалась. Маленькие глазки сидели глубоко и редко смотрели людям в лицо.

– Ваши уважаемые домочадцы все с вами? – поинтересовался Баоцин.

– Ну да. Даже Сяо Лю приехал с нами.

– Сяо Лю? – Баоцин не сразу смог вспомнить. – Это тот, который аккомпанировал вашей дочери на трехструнке?

– Он самый! – Тан Сые глянул на Баоцина и про себя отметил, что тот явно обрадовался. Он догадался, что Баоцину срочно нужен аккомпаниатор. Его старший брат, Тюфяк, прекрасно играл на трехструнке, но не желал этим заниматься. Если Баоцин не найдет себе музыканта, то окажется в трудном положении. Сяо Лю играл не так уж хорошо, но в данной ситуации он вполне бы пригодился.

– Пошли, мой добрый Сые. Я хотел бы повидать вашу семью, – сказал Баоцин с еще большим теплом. Ему не терпелось немедленно повидаться с Сяо Лю и Циньчжу и предложить им войти в его труппу.

– Баоцин, мой дорогой брат, мы уже две недели как приехали сюда, а дела у нас ни с места! – сказал Тан Сые, вздохнув. – У вас уже что-нибудь наклевывается? – Он хотел сначала выяснить, какую выгоду можно получить от Баоцина, а затем уже дать ему возможность повидать Сяо Лю и дочь. Радушие Баоцина вызывало у него беспокойство.

Баоцин многозначительно покачал пальцем:

– Мой добрый Сые, с вашей помощью я поставлю дело, как надо. Подумайте, Сяо Лю, Циньчжу, моя приемная дочь Сюлянь и я – это уже три номера. Достаточно подыскать еще несколько человек, местных актеров, и можно будет начинать представление. Пошли!

– И вы сможете все это организовать? – Энтузиазм собеседника не мог снять с его души беспокойство.

– Мой добрый Сые. – Баоцин заговорил несколько самонадеянно. – Вы думаете, что я, Баоцин, могу вас обмануть? Раз я сказал, что беру это на себя, значит это так.

Тан Сые покачал головой, а сам стал быстренько прикидывать. Поначалу он рассчитывал на помощь Баоцина. А теперь, увидев, как Баоцин торопится сколотить труппу, он почувствовал: пора повернуть дело так, чтобы о помощи просил Баоцин.

– Баоцин, – заговорил он. – Я должен вернуться домой и обмозговать это дело со своими.

Баоцин знал, какая хитрая лиса Тан Сые. С другой стороны, он понял также, что Тан Сые и не отказал ему полностью в совместной работе. Поэтому он сделал вид, будто это его совершенно не волнует.

– Добрый Сые, хотите идти домой, идите. Вместе с Циньчжу и Сяо Лю я смогу создать труппу. Однако вы должны понять, что без них я тоже смогу организовать труппу. Передавайте им привет. До свидания.

Сказав это, он собрался было уходить.

Тан Сые засмеялся:

– Не уходите, Баоцин. Если вам так хочется, поговорите с ними.

Гостиница, в которой остановилась семья Тан, была еще меньше, чем у Фанов. Чем меньше было места, тем больше ощущалась «солидность» жены Тан Сые и Циньчжу. Тетушка Тан была раза в три шире супруга, а Циньчжу – выше по меньшей мере вершка на два. Матушка походила на гору мяса, а дочь – на драгоценную пагоду. Обе изо всех сил обмахивались веерами.

Циньчжу лишь в гриме еще как-то трогала людей. Выходя на сцену, она пудрила лицо и красила губы. Брови ее были густыми и черными. Волосы завиты в локоны. Сейчас на ней не было грима, и лицо было мокрым от пота. Баоцин подумал: «А она страшненькая». Однако ее глаза, не отличаясь особой красотой, могли любого пригвоздить на месте, да так, что оторопь брала. На первый взгляд казалось, что глаза были карие, большие и блестящие, какие-то особенно лучистые. И только когда эта пара глаз начинала смотреть на вас неотрывно, они становились все черней и черней.

Голос у тетушки Тан был резким. Даже когда она молчала, слышалось ее тяжелое, с присвистом, дыхание.

– О! – вскричала тетушка. – А я-то думала, кто это пришел? Оказывается, Баоцин! – Она сидела на бамбуковом стуле, и ее зад так глубоко в нем застрял, что ей просто-напросто было его не оторвать, чтобы встретить Баоцина. Она держала в руке веер из бананового листа и исступленно им обмахивалась, продолжая кричать своим пронзительным голосом: – Вот это здорово! Теперь я могу быть спокойной. Теперь мы с голоду не умрем. Садитесь сюда, садитесь же. Сые, завари чаю!

Баоцин огляделся, сесть было некуда.

– Я постою, – сказал он вежливо. – Не беспокойтесь, Сые, я чай пить не буду. Тетушка Тан, как ваше здоровье?

– Здоровье?! – переспросила тетушка Тан сердито. – С тех пор как мы прибыли в это чертово место, я похудела на добрый десяток цзиней. – Она пощупала свои толстые руки и вздохнула.

– А вы, Циньчжу? – Баоцин улыбался, желая выразить добрые чувства.

Циньчжу сначала хихикнула и лишь потом нашлась, что ответить.

– О, дядюшка Фан, а голова у вас все так же блестит, – сказала она как бы в шутку.

Баоцин засмеялся. Циньчжу была одета очень просто, на лице не было косметики, и, возможно, подумал он, ей еще не пришлось заниматься побочным ремеслом. Баоцин никогда ее не любил и не хотел, чтобы Сюлянь с ней водилась. Если были деньги, Циньчжу могла вытворить что угодно. Баоцин не знал, какие у нее сейчас отношения с Сяо Лю. Он взял себя в руки и спросил:

– А где Сяо Лю?

– Сяо Лю! Сяо Лю! Выходи быстрее, пришел дядюшка Фан! – позвал Тан Сые.

Зевая и жмурясь от света, Сяо Лю лениво выполз из комнаты. Ему можно было дать лет тридцать. Он был настолько худ и слаб, что легкое дуновение ветерка, казалось, могло его унести.

Обычно лицо его было бледным, как полотно, и он смахивал на наркомана, но сейчас оно слегка порозовело со сна, и Сяо Лю казался моложе и проще.

Увидев Баоцина, Сяо Лю очень обрадовался. Улыбаясь, он произнес ласково:

– О, дядюшка Фан! – И, заметив, что Баоцин стоит, поспешил предложить: – Я схожу принесу вам стул?

– Не беспокойся, – сказал Баоцин вежливо. – Как живешь, Сяо Лю?

Тан Сые поторопился вставить слово:

– Давайте поговорим лучше о серьезных вещах. Что мы все вокруг да около?

– Верно. Господин Фан. – Тетушка Тан обратилась к Баоцину. – Если у вас имеются какие-то идеи, вы и начинайте. – Она изо всех сил обмахивалась веером.

Баоцин не стал кривить душой.

– Циньчжу! Сяо Лю! Я пришел просить вас о помощи. Я хочу организовать труппу.

– О чем тут говорить? – тетушка Тан засмеялась. – Раз вы хотите, чтобы мы вам помогли, выдайте нам предварительно немного денег.

Баоцин от неожиданности оторопел, но быстро совладал с собой и выдавил на лице улыбку:

– Моя добрая тетушка, вы хотите, чтобы я дал аванс? Ведь и мы и вы – беженцы, не так ли?

Тетушка Тан насупилась. Сяо Лю, вообще-то, хотел сказать, что он готов помочь, но проглотил чуть не сорвавшиеся с языка слова. Он достал пачку сигарет «Два пистолета» и решил всех угостить. Все, кроме Баоцина, взяли по одной.

– Без аванса мы работать не сможем, – сказал Тан Сые.

– Дружеские отношения и доверие ведь сильнее всего, верно? – Слова Баоцина прозвучали очень искренне и задушевно.

– А если вы не соберете труппу, а мы найдем работу где-нибудь в другом месте. Как быть тогда? – спросил Тан Сые. Он не так доверял дружеским отношениям и верности слову.

– Как же я смогу преградить вам, уважаемый, путь к богатству! – Иногда Баоцин бывал достаточно язвителен.

– Да? Прекрасно. Каждый из нас будет создавать свое благополучие на пустом месте. Ого! – Тетушка Тан наконец решила излить свой гнев и сошла на крик, уставившись глазами в потолок.

– Если говорить всерьез, – Баоцин говорил очень убедительно, – то после создания труппы разве смог бы я отнестись к вам несправедливо? Сколько получит моя приемная дочь Сюлянь, столько получит и Циньчжу. Что же касается Сяо Лю, то кому он будет аккомпанировать, от того он и будет получать свои двадцать процентов. Это старое правило. Годится?

– Я… – Сяо Лю стал заикаться и, не в силах высказать свои мысли, лишь покивал головой, выражая согласие.

Тан Сые с женой решили больше не разговаривать. Они уставились на Баоцина, надеясь тем самым поставить его в затруднительное положение и принудить к более благоприятным для них условиям. В действительности же они понимали, что и выдвинутые им условия, вообще-то, были недурны.

Наконец рот раскрыла Циньчжу:

– Дядюшка Фан, пусть будет по-вашему! – Тан Сые и тетушка вздохнули с облегчением.

– Ладно. Так и порешили. Ждите от меня весточку, – сказал Баоцин и распрощался.

Глава 4

Зал для исполнения сказов назывался «Мир и покой». Так же назывался и сам театр народного сказа, который Баоцин видел на гастролях в Бэйпине лет тридцать назад.

Он располагался на самой оживленной улице города и мог вместить человек двести. По расчетам Баоцина, сотня зрителей гарантировала ему возврат вложенных средств, сто пятьдесят человек уже давали некоторую прибыль, а полный зал позволял получить солидный доход.

Наступил день премьеры. Всю ночь Баоцину не спалось. Чуть забрезжил рассвет, как он уже был на ногах. Разыскав лист оберточной бумаги, Баоцин записал на нем все, что должен был сделать в течение дня. Затем он сложил его, спрятал в карман и вышел.

Сначала Баоцин отправился посмотреть, как был украшен вход в зал. Вывеска с названием театра была расцвечена красными, белыми и синими электрическими лампочками. В предутреннем тумане их тускловатый свет казался призрачным и волшебным. Под вывеской находилась стеклянная витрина, на которой черными иероглифами по красному фону были представлены имена исполнителей. В самом центре красовались три больших черных иероглифа: Фан Баоцин. По бокам золотом по красному были выведены имена Сюлянь и Циньчжу. А ниже – стандартный набор ярких броских эпитетов, списанных с кинематографических реклам и анонсов.

Баоцин, прищурив глаза и улыбаясь, глядел на свое имя. Не хуже, чем в былые времена! Есть чему радоваться. В прежние годы ему не раз приходилось входить в состав других трупп, да и самому их создавать. Однако по своему репертуару, по известности он не мог соперничать с коллегами. А теперь, впервые, он значился главным номером программы, и душа его была полна ликования.

Он долго с удовлетворением смотрел на рекламу и лишь затем неохотно, как бы сожалея о расставании, ушел. Он заглянул в чайную и велел подать чайник чаю.

Потом он направился к Сяо Лю, чтобы договориться о репетиции для Сюлянь. Самому ему репетиция не требовалась – он был старым, опытным актером. Если бы Сяо Лю случайно ошибся, Баоцин мог как ни в чем не бывало продолжать петь дальше. Однако с Сюлянь дело обстояло иначе. Ошибись Сяо Лю, и Сюлянь пошла бы за ним. Вот почему им нужна была репетиция – чтобы не оскандалиться в самый день премьеры.

Однако у Баоцина не хватало смелости просто так вбежать в гостиницу и вызвать Сяо Лю. Семейство Тан, заметив его, наверняка придумало бы, как помешать Сяо Лю провести репетицию.

Подойдя к конторке, он дал служащему несколько монет и попросил вызвать Сяо Лю на пару слов. Увидев его, Баоцин предупредил:

– Не бери трехструнку, я взял свою. Если брат услышит твою игру и станет что-нибудь говорить, не принимай близко к сердцу. Что бы там ни было, а кормить семью нужно.

Сяо Лю вяло усмехнулся и обещал после полудня порепетировать.

Два дня назад Баоцин посетил парикмахерскую, но сейчас снова постригся и побрился. После этого он достал из кармана тот самый листок и стал соображать. Нужно навестить всех, кто ему помогал, в особенности чиновников и главарей местных хулиганов, дать им контрамарки с просьбой посодействовать и помочь.

Он нашел время поговорить с каждым, кто имел отношение к сегодняшнему представлению: продавцами мелкой снеди, чая, сигарет и семечек, теми, кто раздает горячие полотенца, чтобы обтереть потное лицо и руки, билетерами, кассирами, смотрителями за порядком. Придя в четыре часа после полудня, все они должны были сначала совершить обряд поминовения предка-наставника и бога богатства, испрашивая у них благополучия.

Баоцин уже стал известным человеком в городе. Куда бы он ни пошел, везде его узнавали. В чайной, винной лавочке и в ресторане хозяева и служители-официанты знали, что он организовал труппу и что сегодня вечером у него премьера. Они его называли «хозяин Фан» и на все лады поздравляли, рассчитывая таким образом заполучить на сегодняшнюю премьеру пригласительный билет. Но Баоцин только складывал руки в благодарности и никак не реагировал на их намеки. Отойдя в сторону, он начинал про себя ворчать: «А когда это, интересно, я получал от вас приглашения? Когда это я не давал на чай?»

Было два часа, когда он вернулся в гостиницу. Все уже было готово. И Сяо Лю приходил репетировать с Сюлянь. Она успела одеться к представлению и сетовала на то, что у нее нет денег купить пару новых туфель.

– Сегодня уж как-нибудь сойдет, – сказал Баоцин. – Надень те атласные с вышитыми цветами. Как только у меня появятся деньги, куплю тебе новые. – (Она недовольно скривила рот, но все же вняла совету отца.)

Тетушка Фан надела на себя все самое лучшее и была трезва на удивление. Она помнила, что в четыре часа нужно совершить обряд поминовения, и все это время не смела прикасаться к вину, боясь оскорбить духов и навлечь беду. Как только закончится представление и в кассе появятся деньги, она выпьет пару бокальчиков, чтобы отметить успех.

Дафэн, казалось, не испытывала особой радости. Поминовение духов ее не очень-то трогало. К тому же, увидев, что сестра так принарядилась, она стала немножко ревновать.

Баоцин это почувствовал.

– Моя добрая Дафэн, не нужно этого ребячества! Вот я заработаю денег и куплю тебе пару новых туфель. Те красивые, что я сегодня видел в магазине.

Дафэн ничего не сказала.

– Мой добрый брат, – обратился далее Баоцин к Тюфяку. – Я хочу немного передохнуть, сегодня вечером я должен буду показать все, на что способен. Мой родной брат, сходи, пожалуйста, в театр и приготовь заранее все к церемонии поминовения. У тебя память лучше моей. Помоги мне, прошу тебя, возьми это дело в свои руки. Когда кончится представление, я приглашаю тебя выпить пару рюмочек.

Так, умоляя и похваливая, он уговорил Тюфяка помочь. Но от такого поворота дел ему пришлось выслушать бесконечные разглагольствования брата о том, как нужно обставить площадку во время ритуала поминовения. Тюфяк выказывал свою образованность.

– Ладно, мой добрый брат. – Баоцин без остановки кивал головой. – Буду слушать тебя, можно дальше не продолжать. Уже два часа, тебе пора трогаться.

Два часа пролетели как одно мгновение. Ритуал совершался за сценой. Тюфяк успел все приготовить в самом лучшем виде. На стене была наклеена красная бумага, на ней надпись: святое место – место предка всех наставников – чжоуского Чжуанвана. Перед святым местом стоял ритуальный столик, пара красных свечей и огромная оловянная чаша для благовоний. В качестве жертвоприношений стояло несколько тарелочек сухого печенья, свежие фрукты и три рюмки рисовой водки. Стол с четырех сторон был задрапирован специальной атласной скатертью с вышитыми на ней красными цветами. С трех сторон вдоль стен стояли скамьи, а посреди комнаты – длинный стол, покрытый белой скатертью, с чайником чая на нем, чашками, сладостями, семечками, сигаретами и вазочкой, в которой стояли свежесрезанные цветы.

Один за другим входили приглашенные на сегодняшнее представление местные актеры. Все они были очень бедно одеты, так как долгое время не имели работы. Одни курили длинные трубки, другие, обмахиваясь веерами из банановых листьев, потягивали сигареты.

Но вот дверь отворилась, и вошел Баоцин. Низко поклонившись и поворачивая бритую голову то влево, то вправо, он не переставая повторял: «Садитесь, пожалуйста, садитесь, пожалуйста», зная, что эта публика будет приветствовать его стоя. Он не очень-то уважал местных актеров, а те, в свою очередь, мало считались с «людьми из-за реки». Однако Баоцин не хотел, чтобы такого рода неравные отношения были слишком заметными.

Он выпрямился. Медленно вошла Сюлянь. Он с улыбкой представил ее всем:

– Это моя дочь Сюлянь.

Сюлянь лукаво улыбалась. Она слегка поклонилась, подошла к столу, сорвала цветок и приколола к одежде.

– Сюлянь, – попросил Баоцин. – Угости гостей семечками. – Он все еще оставался у входа, ожидая жену.

Сюлянь взяла блюдечко с семечками, хотела попробовать сама, но передумала.

– Это моя жена. – Баоцин стал всем представлять свою жену.

Тетушка Фан высоко держала марку; соблюдая манеры, она кивнула всем головой и села рядом с актерами, решив поболтать с ними на их сычуаньском диалекте, а те в свою очередь отвечали ей на ее родном северном диалекте. В конечном итоге никто никого не понял, но все почувствовали, что этикет был соблюден.

– Ну, брат, – поспешил Баоцин к Тюфяку. – Ты силен! Просто здорово! Я бы так все обставить не смог, – говорил он, поглядывая по сторонам.

Тюфяк не удержался и расплылся от удовольствия. Он демонстративно зевнул, потянулся, чтобы Баоцин видел, как он устал. Затем пришли и те, кто работал в театре: билетеры, кассиры, контролеры, музыканты. Они не были актерами и вообще могли не приходить. Но Баоцин пригласил всех, желая показать, что сказители соблюдают приличия и тоже имеют своего предка-наставника, который им покровительствует. Они не такие безродные и никчемные нищие, как многие полагают.

Семейство Тан пришло позже всех – того требовал престиж. Впереди всех шла тетушка Тан, за ней следовала Циньчжу, замыкал шествие Тан Сые. Где-то позади, с несчастным видом, словно сирота, плелся Сяо Лю.

Тетушка Тан была одета в широченный блестящий зеленый шелковый халат, в который можно было уместить четверых Тан Сые. Мясистое лицо с ярко накрашенными губами покрывал густой слой румян и пудры. Выглядела она роскошно: большие серьги, четыре перстня поблескивали на свету фальшивыми камнями.

Войдя в комнату, она, переваливаясь с ноги на ногу, направилась прямо к тетушке Фан и Сюлянь, приветствуя их как самых хороших друзей.

– Добрая сестрица… О, глядите-ка, какая Сюлянь красивая! – После этого она приветствовала братьев Фан. На остальных же и не взглянула. Затем она, не удостоив вниманием Баоцина, подозвала к себе Тан Сые.

– Зажгите благовония в честь предка-наставника! – Она хотела, чтобы он возглавил церемониал.

Баоцин быстро отвел Тан Сые в сторону и отрицательно покачал головой. Он хозяин труппы и не может допустить, чтобы другие возглавили церемониал. Подойдя к святому месту, он воскурил ароматные палочки. Как только заструился голубоватый дымок, Баоцин поставил их в чашу для благовоний и тут же зажег свечи. Сразу стало светло, всюду заиграли краски. Наступила тишина. Баоцин с почтением отбил земной поклон предку-наставнику, испрашивая у него благословения на процветание начатого дела, успеха у зрителей. Он стоял на коленях, повторяя про себя молитвы, в которых просил защитить Сюлянь, а его самого уберечь от козней тетушки Тан и ее мужа.

Глава 5

К половине восьмого зал был почти полон. Баоцин сиял от радости, глядя на плотные ряды зрителей. Вместе с тем его охватывало беспокойство, как бы не произошло чего у входа. Он пригласил двух местных вышибал и поставил их у дверей. Они были людьми опытными и могли отличить хорошего человека от плохого с одного взгляда. Однако Баоцину, естественно, не хотелось, чтобы им пришлось пускать в ход кулаки. Драка в день премьеры, что ни говори, а счастливым предзнаменованием служить никак не может. Если у входа разразится скандал, ничего хорошего не будет. Он должен был все учесть и все помнить, всюду побывать, не привлекая к себе внимания.

Находясь за кулисами, Баоцин следил за каждой мелочью. Делая замечания, он всякий раз вытягивал свою бритую, лоснящуюся от пота голову. Он кланялся, растягивал рот до ушей, здоровался за руку с каждым встречным. Глядя на него, никто не смог бы рассердиться, крупные проблемы становились мелкими, а мелкие разрешались сами собой.

Пудра и румяна всегда привлекают распутных парней, которые жаждут устроить какой-нибудь скандальчик. Баоцин все время отгонял таких, маячивших у входа на сцену. Они любили цепляться к девушкам. Решить эту проблему было трудно, так как кто-нибудь из них мог оказаться приятелем нужных ему людей. А коли так, ему тем более следовало пригласить их за кулисы попить чайку. И тогда наверняка появится человек, который сам выйдет на сцену и в присутствии всего зала подарит ему декоративный экран, поддерживая тем самым его начинание. Сколько же всевозможных забот у одного актера?!

К восьми часам свободных мест в зале не осталось. Зрителей было так много потому, что Баоцин раздал целую кипу пригласительных билетов и контрамарок. И все равно он был очень доволен. Полный зал – это счастливое предзнаменование. Баоцин сбегал в кассу, распорядился вывесить у входа табличку с надписью «Все билеты проданы». Ладони его увлажнились, и он поспешил за кулисы начинать представление.

Первым номером шел местный исполнитель поэтического сказа «цзиньцяньбань». Пел он пронзительным голосом, резковато и невыразительно, в общем – неважно. Слушатели не обращали на него особого внимания, продолжали разговаривать и попивать чай.

Зал для сказов был широким и коротким. Перед малюсенькой сценой стояли ряды деревянных скамеек. По обеим сторонам, вдоль стен, было расставлено множество квадратных столиков, вокруг каждого из них – четыре-пять стульев. На пологе, что прикрывал выход на сцену, были вышиты огромные красные пионы на фоне зеленых листьев и имя Баоцина. Ему этот полог сделали на заказ в Шанхае. На стенках висели декоративные экраны и свитки с картинами, подаренные Баоцину и Сюлянь знатными людьми из разных мест. Зал был хоть и маленький, а людей к себе притягивал. Перед сценой висела пара газовых ламп, которые излучали яркий белый с синевой свет, выхватывая из темного зала зрителей. Баоцин был доволен – ведь все это его достижения. На дверных пологах, на полотнище вокруг стола было вышито его имя. Каждая картина, каждый экран давали повод вспомнить эпизод из прошлого. Он бывал в Шанхае, Нанкине и многих других крупных городах страны, и повсюду у него было немало почитателей.

Он смотрел из-за кулис в зал. Первые два ряда занимали местные. Большинство же публики были «люди из-за реки». Да и местные прежде жили главным образом в других провинциях или выезжали туда по делам, работали там и вернулись в Чунцин из-за войны. Они пришли послушать Баоцина лишь для того, чтобы продемонстрировать всем, что повидали свет и разбираются в сказах под аккомпанемент большого барабана. Баоцин долго разглядывал тех, кто сидел по обеим сторонам от сцены. Это были профессионалы. С некоторыми из них он был знаком. Они пришли посмотреть программу, которую подготовил Баоцин и его труппа. Как и подобает специалистам, эти люди сидели спиной к сцене, они слушали, но не смотрели. Их не интересовали личики актрис. Баоцин, нахмурив брови, наблюдал за настроением своих коллег. Если песенные сказы сегодня прозвучат как полагается, они станут приходить часто. Постепенно слушатели приутихли. Значит, исполняемые сказы все больше вызывали у них интерес. Говорило это и о том, что слушатели уже вдоволь напились чаю и у них кончились семечки. Если уж сейчас не смотреть на сцену, то больше и делать-то нечего.

Наступил черед Сюлянь.

Сяо Лю уже настроил трехструнку и неторопливо вышел на сцену. Его маленькое лицо, худое и тонкое, казалось особенно бледным под голубоватыми лучами газовых ламп. Серый шелковый халат, как серебряные ножны, плотно облегал тело. Сяо Лю спокойно сел у стола, осторожно положил на него трехструнку и завернул рукава. Затем он взял в руки инструмент, принял исходную позу и попробовал пальцем струну. Склонив голову набок, послушал тон, после чего тупо уставился на один из висевших на стене экранов. Странное выражение лица как бы говорило о полном нежелании выступать на вторых ролях.

Возле стола на треноге стоял барабан, который Баоцин с такими трудностями привез за несколько тысяч ли. На столе – единственная барабанная палочка чуть длиннее палочек для еды и вишнево-красные кастаньеты с черными кистями. Декоративное полотнище, которое по традиции подвешивается к столу спереди, было из зеленого шелка с вышитыми на нем красными и белыми лотосами. И еще были три больших иероглифа: Фан Сюлянь.

Полог над дверью медленно приподнялся.

– Не волнуйся, не волнуйся, береги голос, – напутствовал Баоцин. Полог отвели в сторону, и спокойно вышла Сюлянь в красивом одеянии, словно прелестная фея.

Она постояла немножко, ожидая тишины. Затем подняла свое круглое личико, лукаво улыбнулась.

На ней был длинный, с разрезом, халат из черного крепа. Короткие рукава обрамлял белый орнамент. На руке блестели маленькие часики. Две косички были перевязаны красными атласными лентами и свисали на грудь. Красные ленты прекрасно гармонировали с подкрашенными губами. Каждый ее шаг был похож на танец.

С каким-то особым обаянием легко ступая по сцене, она плавно подошла к барабану, взяла палочку и сыграла вступление к сказу. Сяо Лю тут же заиграл на трехструнке. Сюлянь вслед за мелодией внезапно ударила два раза по барабану и не торопясь определила ритм и темп исполнения. Ее взгляд был направлен прямо на барабан. Улыбка еще оставалась на лице. Казалось, она только что вспомнила какую-то шутку и стремилась изо всех сил сдержаться, чтобы не засмеяться. Барабан и трехструнка заиграли вместе. Сюлянь улыбнулась и глянула на слушателей. Она застенчиво и тихо произнесла: «Хочу предложить уважаемой публике отрывок из сказа „Западный флигель“» – и вслед за этим стала энергично бить по барабану.

Как гласит крылатое выражение – «в сказах на гражданскую тему следует опасаться „Западного флигеля“, на военную тему – „Перехвата на реке“, а на полугражданскую-полувоенную тематику – „Шэньтоу закалывает Тана“». «Западный флигель» – наиболее трудный сказ из всех сказов под большой барабан. Лишь три-четыре самых известных сказителя решаются его исполнять. Историю о том, как Цуй Инин посылает свою служанку Хуннян к Чжан Шэну, чтобы рассказать ему о своей любви, знает каждый. Однако большие отрывки текста сказа и сложная мелодия зачастую пугают, и сказители не осмеливаются исполнять этот сказ. Рифма в нем основана на пекинском произношении. Если исполнитель владеет им и не лишен хорошей дикции, то сказ получится живой, чистый и прозрачный, словно росинки на листе лотоса. Но если певец не имеет этих речевых достоинств, то провал процентов на восемьдесят обеспечен.

Вступление к сказу Сюлянь начала очень тихо, так, что сидевшие по обеим сторонам зала спиной к сцене вообще ничего не услышали. Когда она спела первую строку, все они невольно обернулись, чтобы посмотреть, кто это поет такое сложное произведение. Ее голос не был сильным, однако к нему нельзя было придраться. На одном дыхании Сюлянь спела длинную-предлинную фразу, будто нанизала целую связку жемчужин – каждый слог был такой округлый, такой зримый, такой гладкий:

Красавица Инин занемогла слегка. Не нужен ей ни гребень, ни румяна. Занемогла, лежит поверх постели. Вы поглядите на нее. Она задумчива, удручена, не может думать ни о чае, ни о пище. И одинока так, совсем как сирота. И взгляд застыл, как будто в забытьи. Холодная, от всех отрешена, измученная вечною тоской, несчастная, унылая, печальная. Совсем одна. Молчит, не проронит ни слова, голову склонив, в покоях женских ароматных все томясь. И талия ее совсем иссохлась. И смотрит, словно сливами, огромными глазами, головку слабою рукою подперев.

От начала и до конца Сюлянь пела очень сдержанно, будто совсем и не думала о том, чтобы расположить к себе слушателей. Однако в каждом сложном месте она была на высоте. Она не походила на некоторых исполнителей, которые при встрече с трудным отрезком мелодии, где много переходов, старались как бы незаметно их проскочить. Она постепенно ускоряла темп, однако держалась непринужденно и легко. Сюлянь пела очень живо, полная чувства, как бы сама получая от этого удовольствие. В самом конце она взяла высокую ноту, внезапно оборвала аккомпанемент барабана и кастаньет и закончила представление. Осторожно положив барабанную палочку и кастаньеты на стол, она низко поклонилась – отчего атласные ленточки на косичках почти коснулись поверхности барабана, – повернулась и медленно направилась в сторону кулис, а у самого занавеса побежала, как школьница, дождавшаяся звонка с урока.

Лишь когда она ушла со сцены, раздались аплодисменты. Слушатели, сидевшие в передних рядах, не понимали, о чем она поет. Аплодисменты последовали с обеих сторон от людей понимающих. И хотя голос ее еще не окреп, они все же аплодировали, понимая, как нелегко такой молоденькой девушке справиться с подобным сложным отрывком.

Сяо Лю знал, что выбранный Сюлянь отрывок – самый трудный для исполнения, и был рад уже тому, что сам нигде не ошибся. Когда Сюлянь закончила петь, он глубоко вздохнул, поправил одежду и следом за ней ушел со сцены.

Некоторые слушатели встали, как бы собираясь уходить. Они испытывали разочарование – Сюлянь на них ни разу не взглянула. Хуже было то, что они вообще ничего не поняли.

К столу прикрепили новое полотнище. Теперь на нем были изображены аист, два оленя и цветным шелком вытканы два крупных иероглифа: Циньчжу. Слушатели снова уселись. Можно и подождать, поглядеть; может, Циньчжу будет получше.

Сначала на сцену вновь вышел Сяо Лю. На этот раз при настройке инструмента он особенно громко пробовал струны. Аккомпанируя Сюлянь, он больше думал о том, как бы не сбиться, а теперь решил показать все, на что способен. Настроив трехструнку, Сяо Лю с нетерпением ждал выхода Циньчжу. Глаза его не отрывались от полога двери, ведшей за сцену.

Наконец из-за полога появилась Циньчжу. Наклонив голову, она поспешила к стойке барабана, как будто торопилась быстрее спеть свой отрывок и заняться чем-то более важным.

Она и так была высокого роста, а тут еще надела туфли на высоком каблуке. С собранными на голове локонами она походила на рослую иностранку, одетую в длинный красный китайский халат. Циньчжу была слегка загримирована, в ушах, на пальцах и на кистях пошловато поблескивали украшения с фальшивыми камнями, которые она позаимствовала у матери.

Удивительное это место – сцена! Она может дурнушку превратить в красавицу. Циньчжу выглядела достаточно заурядно, однако артистические манеры плюс жеманство создавали впечатление девушки броской и шикарной. Столичные повадки и некоторая странность поведения позволили ей сорвать аплодисменты еще при выходе на сцену.

Подумаешь, что там музыка! В барабан она стучала громко, пела неуверенно, часто сбиваясь с ритма. Сяо Лю изо всех сил наигрывал на трехструнке, даже слегка откинулся назад и от напряжения закусил нижнюю губу.

Барабан, кастаньеты и трехструнка звучали одновременно, отчего у людей гудела голова. Однако слушатели внимательно следили за представлением, будто давно уже привыкли к такому шуму.

Циньчжу очень быстро почувствовала свой успех и тут же стала готовить почву для того, другого ремесла. Сначала она кокетливо глянула на одного, потом повернулась и состроила глазки другому. После первого отрывка она объявила, что теперь «преподнесет» публике особый номер под названием «Тетушка Ду Шинян в гневе бросает в реку сундук с драгоценностями». Зал оживился, и снова зазвучали аплодисменты.

Голос ее был пронзительным, сильным, но с некоторой хрипотцой на излете звука. Она скорее надрывала голос как могла, а не пела. Допусти она в тексте ошибку, никто бы этого не заметил, так же как никто не обращал внимания на то, о чем она пела. Мужчины ловили бросаемые ею взгляды, им нравилось ее кокетство. Для Циньчжу это было гораздо важнее, чем четкая дикция.

Попадал ли в лад аккомпанемент Сяо Лю, тоже было не суть важно. Он старался вовсю, высоко подняв локти. Один изо всех сил играл, другая что есть мочи кричала. Поэтому, даже если кое-где и сбивался ритм, они все равно прекрасно друг друга дополняли. Слушатели взирали на все это затаив дыхание.

Такая свистопляска длилась минут двадцать, пока Циньчжу не закончила свой номер. Опустив голову, она несколько раз пробежала взглядом по рядам. Затем, умышленно виляя задом, медленно покинула сцену. За ее спиной раздался гром аплодисментов.

Баоцин шел центральным номером программы.

На этот раз полотнище вокруг стола было из красного шевиота, без всякой вышивки. Лишь наклеены три больших иероглифа из черного атласа: Фан Баоцин. Как только появилась новая надпись, в зале открылась входная дверь и народ повалил наружу – после этих девиц в туфлях на высоких каблуках кому было охота слушать пение какого-то мужчины? Осталась лишь небольшая часть зрителей. Им тоже все надоело, однако нужно было соблюдать приличия.

Полог на двери отодвинулся, и яркий свет газовых ламп осветил гладковыбритую голову Баоцина, отливавшую зеленоватым блеском. Выйдя на сцену, он непрестанно улыбался и кланялся, отвечая на аплодисменты зрителей. Одет он был в широкий шелковый халат цвета морской волны и в черные атласные туфли на толстой подошве. Выходя на сцену, Баоцин всегда одевался со вкусом, сохранял чувство меры.

Он спокойно направился к барабану, слушатели с любопытством следили за ним. Баоцин отнесся равнодушно к тому, что кто-то покинул зал, то были люди несведущие. В себе он был уверен. Те из слушателей, кого он знал, смогут насладиться его пением. И не беда, что некоторые молодые люди ушли. Они пришли сюда лишь для того, чтобы поглядеть на исполнительниц.

На барабане Баоцин играл так же просто, как и Сюлянь. Однако он ударял по нему чуть сильнее, извлекая достаточно громкие и вместе с тем приятные на слух звуки. Барабан, попав ему в руки, становился удивительно послушным. Короткие удары определяли размер для трехструнки, на которой аккомпанировал Сяо Лю. Тот уже успел подстроиться к ритму и играл весьма благозвучно.

Спев небольшой отрывок, Баоцин поблагодарил слушателей за то, что они почтили его своим присутствием, и за замечания, которые он готов выслушать. Сегодня день премьеры, поэтому, если в чем-то к публике было проявлено недостаточно внимания, просим извинения и снисхождения. Он сказал, что через несколько дней зал станет еще удобней и краше. Баоцин готовился произнести это легко и непринужденно, но в нужный момент все приготовленные слова вылетели из головы. Он стал заикаться и, наконец, сам расхохотался, за что присутствующие великодушно простили его, наградив аплодисментами.

Он представил публике свой следующий номер. Это был сказ «Склон Чанбаньпо» из романа «Троецарствие».

Не успел он пропеть первые ноты, как слушатели сразу же притихли. Они почувствовали, что перед ними, похоже, истинный артист. Баоцин весь преобразился. В полной тишине он принял строгий вид, нахмурил брови и устремил взгляд на барабан.

Первую фразу он пропел громко и приподнято: «Древние дороги и дикие скалы переплелись в нужде, простой народ беден и обагрен кровью…» Слушатели сидели тихо, целиком обратившись в слух, боясь вздохнуть. Густой голос Баоцина звучал мощно, подобно накату морских волн. Каждый спетый им слог был полон пафоса, а само неторопливое повествование изобиловало бесконечными нюансами: и беспредельной нежностью, и пылким благородным порывом. Голос его звучал то низко и глухо, то несся стремительно и быстро. Каждое спетое слово звучало по-своему прекрасно.

В выступлении Баоцина в удивительной гармонии слились сказ и пение. «Верность и преданность во все времена были весомы, а прах, пусть даже богатыря, – легок как перышко», – пел Баоцин. Он мог изобразить печаль и горе, покорив людей своей задушевностью: «Беспутная жена таит в душе память о молодости, в студеный ветер под ущербной луной проливает слезы…» Только тот, кто довел свое мастерство до совершенства, мог так растрогать сердца людей пением.

Баоцин пел и входил в роль. Его барабанная палочка была похожа на волшебную, превращаясь то в одно, то в другое. В ровном положении она обозначала блестящий меч; в вертикальном это было поблескивающее копье длиною в несколько метров; махнет ею в воздухе – напряженное сражение с тысячами воинов и коней; нагнется – и это значит, что он вышел из дверей; поднимет ногу – сел на коня.

Сюлянь и Циньчжу тоже играли на сцене. Но Сюлянь не любила активного действия, а Циньчжу, наоборот, частенько перебарщивала. Мастерство Баоцина было отточено годами. Его жесты не только способствовали раскрытию сюжета, но и в значительной степени подчеркивали музыкальный рисунок сказа.

Внезапно Баоцин ударил по барабану, оборвался аккомпанемент, и в наступившей тишине он, на одном дыхании, будто разговаривая, произнес свыше десятка фраз речитативом. Затем внезапный удар в барабан, и вновь в прежнем темпе и ритме заиграла трехструнка.

Баоцин рассказал о самоубийстве Ми Фужэнь и о том, как Чжао Цзылун с Адоу на руках пробился через двойное окружение. Когда он пел, всем казалось, что они слышат топот коней и боевой клич преследующих их воинов.

В заключение Баоцин с большим подъемом воспел верного и храброго Чжао Цзылуна и его славное имя. Когда он исполнял этот сказ, пылкость его души, сила переживания и сам патриотический настрой всколыхнули каждого сидящего в зале. В конце он низко поклонился и удалился через дверь за сцену. Раздался гром аплодисментов и крики «браво».

Баоцин, вытирая выступившие на лбу капельки пота, вышел на сцену для поклона. Вновь овации. Он что-то сказал, но его не было слышно. Все кричали: «Браво! Браво!»

– Спасибо, уважаемые господа! Спасибо, уважаемые господа! – Лицо его сияло, и он непрерывно повторял: – До завтра! Просим вас пожаловать к нам еще, у нас в запасе много интересных сказов! Убедительно просим почтить нас своим присутствием и высказать нам свои поучительные суждения. – Говоря эти слова, Баоцин стал расправлять свой синий шелковый халат. Тот оказался насквозь мокрым и плотно прилип к спине.

Глава 6

Тан Сые поспешил получить ту часть денег, которая причиталась Циньчжу за выступление в день премьеры. Как всегда, ему казалось, что все сговорились его обмануть. С подозрением посматривал он на Баоцина и кассира, занятых подведением баланса, затем отправился за кулисы и стал там наблюдать, кто чем занимается. Наконец он снова вернулся, чтобы получить деньги прямо в руки. И пусть никто и не мечтает о том, чтобы недодать его дочери хоть один медяк.

Тетушка Тан была так толста, что не могла даже протиснуться в помещение кассы и лично контролировать подведение итогов. Но если бы ей и удалось это сделать, то остальные могли и не пытаться туда войти. Поэтому она сидела в кресле за кулисами, как будда, и зорко следила за тем, что не было видно ее мужу. При дележе денег своей энергией она превосходила всех. Сейчас она болтала с Сюлянь, слушая ее детские рассуждения. Тетушка Тан любила детей, и чем менее понятливыми были дети из чужих семей, тем больше это ее забавляло.

Контрамарок было выдано так много, что особого заработка не получилось и актеры не смогли взять свое «сполна». По старому правилу в таких случаях все получают поровну. Однако Баоцин великодушно заявил, что добровольно отказывается от своей доли, поскольку это первое представление. Пусть все получат сполна, а завтра вечером, он надеется, публика соберется снова. Что бы там ни было, он должен хотя бы так добиваться расположения людей.

Эти слова насторожили Тан Сые еще больше. Сам он никогда не оказывался внакладе и не верил, что на подобное по своей воле могут согласиться другие. Баоцин наверняка скрыл от него часть денег, а теперь изображает этакое великодушие. Я, Тан Сые, не могу позволить, чтобы он вот так просто забрал деньги. Однако выручка и счет были перед глазами, и Тан Сые не к чему было придраться. Он поспешил к супруге, и некоторое время они о чем-то шептались. Как быть? Как противостоять этому хитрому Баоцину? Оба они уже с десяток лет существовали за счет Циньчжу. И не раз оказывались обманутыми. Надо придумать что-нибудь такое, чтобы вытянуть из Баоцина денежки, хотя бы полтинник!

Они пошептались минуту-другую, и тетушка Тан решила все же принять ту часть денег, которая причиталась Циньчжу. Она должна была получить деньги и положить их во внутренний карман. Только это можно было считать надежным. Затем она велела Тан Сые отвести Циньчжу домой, а сама осталась для ведения переговоров с Баоцином. Она считала, что для женщины подобное поражение не было постыдным; а через пару дней вообще приходила к выводу, что ничего особенного и не произошло. Глубоко вздохнув, она скрестила руки на высокой груди и стала дожидаться Баоцина.

Циньчжу тоже торопилась уйти. Она думала, что у входа наверняка толпятся люди, которые ждут, чтобы посмотреть на нее. Может быть, среди них есть красивые молодые господа с деньгами. Ей нравилось, когда на нее смотрели. Когда люди внимательно ее разглядывали, ей и в самом деле казалось, что она красавица. Старательно виляя задом, она вышла на улицу. Ее отец, соблюдая такт, шел следом за ней, сохраняя определенную дистанцию.

Тетушка Тан сидела и глупо посмеивалась, как курица, только что снесшая яйцо. Внезапно лицо ее стало каменным.

– Эй, Баоцин, – крикнула она. – Идите-ка сюда, у меня тут есть что вам сказать. Важное дело!

Баоцин прекрасно знал, что ничего хорошего от нее ждать нельзя. Все же он подошел и, улыбаясь, спросил:

– Какие у вас будут указания, тетушка Тан?

– Я вот что хочу спросить. Кому сегодня вечером больше всего кричали «браво»?

– Конечно же Циньчжу! Она актриса, – откровенно признался Баоцин.

– Хорошо, Баоцин, вы на этот раз, возможно, сказали правду. И я хотела бы ответить вам не таясь. Наши семьи объединились и создали труппу. Моя дочь и лицом недурна, и сборы может обеспечить. Вот и получается, что она является главной исполнительницей. А если главной исполнительницей является она, то и деньги должна получать соответствующие. Ведь так оно получается?

Баоцин не хотел высказать ей в лицо, что Циньчжу, даже если бы она проучилась еще года три, все равно не шла бы ни в какое сравнение с Сюлянь. Не хотел он говорить и о том, что, если бы он не организовал труппу, Циньчжу вообще бы не перепало ни фыня. Баоцин лишь угодливо улыбнулся тетушке Тан.

Тетушка Тан тоже ему улыбнулась:

– Баоцин, не надо все время стоять тут да улыбаться, надо что-то делать. Если вы не собираетесь выделить больше денег для главной исполнительницы, моя дочь может и…

– Может и… что? – Густые брови Баоцина сомкнулись, он рассвирепел. В течение двух недель он пробегал до дыр с десяток пар носков для того, чтобы у всех было место, где бы они могли заработать себе на пропитание. Он думал, что ему будут за это признательны. У него и в мыслях не было, что эта вонючая тетка…

Тетушка Тан, заметив перемену в лице Баоцина, смягчила тон:

– Баоцин, не говорите мне, что вы не знаете, как устроить это дело с Циньчжу! В том, что касается представления, вы толк знаете.

– Нет, не знаю. – Баоцин больше не мог сдержать себя. – Я и не хочу знать. – Он вставал ни свет ни заря, носился целыми днями, всюду нужно было переговорить с людьми. С одними поспорить, других уговорить, третьих похвалить. И теперь он столько пел, не получив ни гроша. И поужинать не успел. Сдержаться он уже не мог и, округлив глаза, с яростью уставился на нее.

– Ладно, – пробурчала тетушка Тан, с трудом высвобождаясь из кресла. – Судя по всему, вы не намерены добавить денег, ни даже фыня?

– А чего ради я должен добавлять? Я сегодня проработал весь день бесплатно, а вы все получили полный куш. Вы просто несправедливы.

– Мой добрый друг, все-таки надо учитывать ситуацию. Циньчжу по крайней мере должна получать хотя бы на один юань больше, чем Сюлянь. Она того стоит.

Баоцин решительно покачал головой:

– Не пойдет, ни на фынь больше.

– Ладно. Ничего вы не поняли, завтра увидимся. – Тетушка Тан, переваливаясь, направилась к выходу. Дойдя до двери, она остановилась и медленно повернулась. – А может быть, мы завтра и не увидимся.

– Как вам угодно, тетушка, – почти закричал Баоцин. Лицо его стало серым от злости.

Тюфяк уже успел проводить жену Баоцина обратно в гостиницу, а Сюлянь все еще дожидалась отца в театре. После спектакля она всегда ждала отца, который отводил ее домой. Если погода была хорошей и жилье находилось поблизости, они, пользуясь вечерней прохладой, возвращались домой пешком. Эти небольшие прогулки после представления были самыми приятными минутами в жизни Баоцина.

Он всегда ходил очень медленно, чтобы Сюлянь поспевала за ним. Шел, заложив руки за спину, опустив плечи и голову. В такие редко выдававшиеся минуты, когда было и легко и радостно на душе, он ступал медленно, не торопясь. Пройдешься – можно на время забыть невыносимую усталость. Именно в эти минуты Сюлянь любила пожаловаться ему на свои маленькие неприятности. Баоцину нравилось выслушивать ее обиды. Иногда он мог успокоить ее несколькими фразами, иногда ничего не отвечал, а только причмокивал губами. Он мог взять ее с собой в ближайшую харчевню и купить чего-нибудь вкусненького. Интересно было смотреть в ее блестящие черные глаза, ожидавшие любимых лакомств. Бывало, он водил ее в торговые ряды и покупал какую-нибудь игрушку. Сюлянь было уже четырнадцать, но она по-прежнему любила куклы и игрушки.

После того как ушла тетушка Тан, Баоцин, заложив руки за спину, вымеривал шагами сцену. Если завтра тетушка и в самом деле не разрешит Циньчжу выступать, как тогда быть? Хм, Циньчжу может завлечь на представление всего лишь нескольких обывателей. Не придет, ну и что ж тут такого!

– Папа! – позвала тихонько Сюлянь. – Пошли домой!

Баоцин, увидев ее бесхитростное личико, рассмеялся. Это милое создание – и Циньчжу, воистину насколько же они различны! Как небо и земля. Эх, да не стоит из-за Циньчжу ломать голову. Семейство Тан предпочитает, чтобы она продавала свое тело, а не искусство. Тут и денег можно заработать гораздо больше. Сюлянь по-прежнему оставалась нераспустившимся бутоном. Она уже более четырех лет соприкасалась с девушками со сцены и не переняла от них ничего дурного.

– Хорошо, пошли пешком! – ответил Баоцин, в один миг забыв все свои неприятности. Он вспомнил о том радостном состоянии, когда в Бэйпине, Тяньцзине, Шанхае они пешком возвращались домой после представления.

Когда Баоцин и Сюлянь вышли на улицу, на ней почти не было прохожих. Большинство лавок закрылось, и на окнах висели ставни, погасли уличные фонари. Баоцин шел неторопливо, опустив голову и заложив руки за спину. Он чувствовал себя легко и непринужденно. На улицах было темно, и это его радовало – так никто не мог его узнать. Тишина и покой. Ему не нужно было каждые несколько шагов кого-нибудь приветствовать. Он шел все медленнее и медленнее, желая, чтобы это состояние необычайной легкости и радости продлилось как можно дольше.

– Папа, – сказала Сюлянь тихо.

– Угу? – Баоцин как раз думал о чем-то своем.

– Папа, почему ты только что рассердился на тетушку Тан? Как быть, если завтра Циньчжу в самом деле не придет? – Ее черные глаза задумчиво глядели на него. Когда Сюлянь была наедине с отцом, она любила разговаривать как взрослая. Он должен был понять, что она уже не только девчонка, которая умеет играть в куклы.

– Ничего… Ничего особенного. И с ней можно пропитаться, и без нее можно прожить. – Баоцин перед своими домочадцами всегда старался казаться несколько самоуверенным. Иногда он напускал на себя важный вид, однако все это диктовалось добрым намерением всех успокоить.

– Теперь у Циньчжу есть способ зарабатывать деньги, они голодать не будут.

Баоцин прокашлялся. Вроде и Сюлянь стала кое-что понимать. Ему давно следовало иметь это в виду. Конечно же, она ведь все время общается с девушками, исполняющими сказы под барабан. Он хитро спросил:

– А чем она еще может заниматься?

Сюлянь захихикала.

– Я и сама точно не знаю, – сказала она, как бы извиняясь за то, что не могла продолжить ею же начатый разговор. – Я не должна была так говорить, да, папа?

Баоцин ответил не сразу. В конце концов, как Циньчжу зарабатывает дополнительные деньги, Сюлянь ясного представления не имела, и это его не удивляло. Сама Сюлянь каждый день исполняла сказы о красавицах и их любовниках, однако не воспринимала исполняемое всерьез. А его заботило лишь то, чтобы его приемная дочь, когда вырастет, стала достойным человеком. Каким она станет человеком? Плечи его вновь потяжелели, будто на них легла непосильная ноша.

– Я не могу подражать Тан Сые, и тебе не стоит подражать Циньчжу, слышишь? – сказал он после длительной паузы.

– Да, папа, слышу, – ответила Сюлянь, так и не поняв, что в конечном счете имел в виду отец.

Оставшуюся часть пути они шли молча.

Лишь придя в гостиницу, Баоцин вспомнил, что они еще не ужинали. Поднимаясь по лестнице, он почувствовал голод и втайне надеялся, что дома найдется что-нибудь перекусить. Как было бы здорово посидеть всей семьей за столом и отметить сегодняшнюю премьеру!

К его изумлению, жена не только не спала, но еще и приготовила ужин.

Баоцин сразу же воспрянул духом, все неприятности, накопленные за день, растаяли, как прозрачные летние облака. Обрадовать его было нетрудно. Чуточку внимания, и он буквально на глазах приходил в восторг, даже если и находился только что в тоске и печали. А сейчас ему хотелось как-нибудь похвалить жену.

– Ужин! Вот это здорово! – воскликнул он. Жена лишь зыркнула на него.

– А больше ничего не хочешь? – спросила она зло.

У Баоцина моментально вытянулось лицо.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – сказал он, умоляя. – Я очень устал.

Тюфяк давно уже спал. Он почувствовал некоторую усталость оттого, что занимался ритуалом поклонения предку-наставнику. Баоцин разбудил его, чтобы вместе поужинать.

Сюлянь помогала отцу, желая как-то сгладить общую атмосферу. Она очень тепло назвала мачеху матерью и стала помогать старшей сестре Дафэн накрывать на стол.

Мачеха никогда не относилась к Сюлянь по-доброму. Ее материнское сердце могло быть обращено только к родной дочери.

Дафэн была старше Сюлянь всего на два года, а выглядела по крайней мере года на двадцать три – двадцать четыре. Она была чуть выше Сюлянь и намного ее полней. Овальное лицо, самое обычное, было сплошь в угрях. Дафэн всегда надевала простой холщовый халат, а волосы, не мудрствуя, заплетала в толстую косу. Казалось, что она постоянно о чем-то грустит. При нечаянной улыбке появлялись два ряда ровных красивых зубов. Когда Дафэн смеялась, она выглядела намного красивее и моложе.

Лишь в последние несколько месяцев Сюлянь узнала, что она сирота, узнала о том, что выступать на сцене и исполнять сказы – дело низкое и недостойное. Дафэн хоть и была простоватой на вид да к тому же не умела исполнять сказы, однако Сюлянь замечала, что она всегда держится с достоинством. Достаточно было Дафэн улыбнуться, и Сюлянь казалось, что та смеется над ней.

Поужинав, Тюфяк снова завалился спать. Тетушка еще не напилась всласть и потому чувствовала себя недостаточно удовлетворенной. Когда все уже поели, она стала кричать:

– А ну, уходите-ка все отсюда! Дайте мне спокойно выпить.

Баоцин, Дафэн и Сюлянь не знали, как поступить. Если и впрямь ее оставить одну, она может натворить бог знает что. Но если они останутся, она будет пить всю ночь. Баоцин устал настолько, что готов был тут же упасть замертво и заснуть. Но он боялся, что жена начнет выказывать характер, и потому не решался уйти сразу. Сегодняшний день нужно провести весело и радостно, только тогда снизойдут благополучие и процветание. Он должен во что бы то ни стало избежать ссоры.

Баоцин посмотрел на жену, изо всех сил стараясь подавить зевоту. Она же со значением подмигнула ему и серьезно сказала, что больше пить не будет.

Баоцин уже не мог совладать с собой. Он громко зевнул и упал на шезлонг. Тетушка без радости посмотрела на него.

– Ладно, спи уж, можешь и не просыпаться, – рявкнула она сердито, будто ее оскорбили.

Баоцин ничего не ответил. Он кивнул девушкам и вышел из комнаты. Войдя к себе, он с блаженством растянулся на кровати, глубоко вздохнул и тотчас же заснул. Еще один день прошел благополучно.

– Дафэн, – сказала тетушка. – Не выходи замуж за актера. Вечером после представления они всегда устают как не знаю кто. – Затем она обратилась к Сюлянь: – Хм, а девицы, которые торгуют своим пением, вообще бесстыжие дряни!

Сюлянь лишь горько вздохнула, не посмев возразить.

Глава 7

Несколько любителей столичной музыкальной драмы сняли три комнаты на втором этаже помещения, отведенного под театр сказа, и собирались здесь дважды в неделю. Когда-то они бывали в Бэйпине, выучили там несколько арий и теперь, оказавшись в Чунцине, организовали любительский кружок. В остальное время комнаты пустовали.

Знали они мало. Если сложить воедино все, что они умели, то не хватило бы и на один спектакль. После нескольких таких сборищ их интерес к пекинской музыкальной драме постепенно угас. Большинство вообще не собирались петь в дальнейшем. Они приходили лишь для того, чтобы поиграть в мацзян¹. Тем не менее арендную плату все вносили в срок, показывая таким образом, что остаются любителями сцены.

Баоцину нужно было найти новое место для жилья. Он не мог все время ютиться в маленькой гостинице. В Чунцине людей день ото дня становилось все больше. Ежедневно приходили новые пароходы. И найти жилье в этих условиях было труднее, чем взойти на небо. А тут три комнаты на втором этаже – что могло быть лучше? Нужно выпросить их для себя. Но как быть с любителями сцены?

Баоцин решил повидать управляющего. Как человек сообразительный, он в разговоре ни словом не упомянул о пустующих комнатах. Беседа шла вокруг глобальных проблем, в частности о том, какая долгая история у пекинской музыкальной драмы, как глубоки познания управляющего в этой области. Ведь когда Баоцин выступал в Бэйпине, Шанхае, Нанкине, управляющий уже был известен по всей стране, не так ли? А тогда, в Нанкине, когда выступали любители театра, местные газеты даже устроили шумную кампанию по его поводу, не так ли? (На самом деле этот управляющий никогда в жизни не интересовался театром, но ему не хотелось в этом признаваться.) От пекинской музыкальной драмы перешли к сказам под аккомпанемент барабана. Говорить Баоцин умел. Понемногу он подвел разговор к основной теме. Управляющий всячески поддакивал, заявляя, что сказы под барабан лишь немногим уступают пекинской музыкальной драме. В действительности же он за всю свою жизнь ни разу не слышал сказа под большой барабан, но Баоцин человек культурный, приехал из Бэйпина – города культуры, и он должен принимать Баоцина, как старого друга. У людей, по-настоящему понимающих искусство, родственные души. Через полчаса все три комнаты перешли к Баоцину, а еще через час он со всей семьей перебрался сюда, на второй этаж помещения театра.

В одной из комнат поселились Сюлянь и Дафэн, в другой – супружеская чета Фан, а средняя комната стала гостиной. Тюфяку не нравилось каждый день стелить себе постель, и он предпочел страдать в маленькой гостинице. Он пошел на эту жертву добровольно, ведь там его ждала отдельная комната, полная свобода и никаких беспокойств.

Баоцин был несказанно рад новому жилью. Квартплата оказалась незначительной, жилье располагалось прямо над зрительным залом. Чего тут еще говорить? Ему теперь не нужно было каждый день бегать туда-сюда, и ко всему прочему он мог урвать время для домашних дел.

Радовался он всего несколько дней. Баоцин знал, что семейство Тан просто так его не оставит. Конечно, у них были свои трудности, причем главная – заработать деньги на содержание семьи. Позволь они Циньчжу и Баоцину распустить труппу, вообще не получили бы ни гроша. Сама Циньчжу могла бы зарабатывать и побольше, да дело не пошло. Вот и было решено подстроить Баоцину неприятность. У рыхлой и крупной тетушки Тан коронным номером было выводить людей из себя. Ее муж только учился этому, и она внимательно следила за тем, чтобы он не попадал впросак.

В течение трех дней она посылала мужа к Баоцину занимать деньги для Циньчжу. У ребенка все же должна быть пара одежек, да и с пропитанием стало плохо. А если Циньчжу заболеет и не сможет выступать, придется день пропустить.

Баоцину поневоле приходилось все это терпеть. Он понимал, что не в состоянии наполнить эту бездонную бочку, однако переживал за них. Но члены семьи Тан никогда не знали меры. Они даже хотели получить аванс из условной оплаты будущих выступлений Циньчжу, с чем он не соглашался. И ничто не могло их образумить.

В тот день, когда семейство Фан переезжало на новую квартиру, чуть не произошел скандал. Только рассвело, явился Тан Сые, подобный хорьку, который пришел поздравить курицу с Новым годом. Лицо его было сердитым, а уголки рта от дурного настроения опущены вниз.

Он без обиняков стал тут же выговаривать Баоцину, что все семейство Тан не считает его человеком серьезным и что он пристроил уютненько только своих домочадцев. Семья Тан – его старые друзья, всегда были беспредельно преданы ему, а он не понимает доброго к себе отношения.

– Послушайте, – сказал он Баоцину в осуждение, – вы должны нам помочь. Найдите выход! Вы должны были подыскать нам уютное гнездышко. А вместо этого подыскали его себе.

Баоцин согласился помочь им подыскать жилье, но не дал никаких гарантий. Обещать несложно, но он не собирался этого делать. Пообещать людям и не выполнить свое обещание – значит пойти против собственной совести. Семья Тан без конца в чем-нибудь его обвиняла. Тан Сые бурчал что-то не переставая, а Баоцин спокойно его слушал, кивал головой и улыбался.

Тетушка Тан тоже выходила в свет. Каждый день она с трудом поднималась на второй этаж, чтобы навестить свою хорошую подружку тетушку Фан. Происходило это всегда одинаково. Сначала она с улыбкой во все лицо входила в гостиную и, задыхаясь, произносила:

– Наконец-то добралась. Я прошла весь этот путь пешком специально, чтобы повидать вас. Я про себя думала: что там ни говори, а мы в этой дыре все же люди со стороны и должны держаться ближе друг к другу. У меня только одни друзья – это вы. Если не повидаю вас хоть денек, я просто не нахожу себе места. Вспомнила, что сегодня еще не видела вас, и просто душа рвется на части.

После этого она выбирала самое широкое кресло, втискивала в него свой просторный зад и уж потом начинала бубнить.

– Ваш талантливый хозяин подыскал нам жилье? – спрашивала она. – Нашел или нет? Вы должны его поторопить. Некому нам помочь, мы до сих пор живем в гостинице, а плата ужасно высокая. Мы просто дальше так не протянем.

Как садилась, так на несколько часов. Подают чай – пьет, подают еду – ест.

В гостях бывали и другие: полицейский, шпик, бандит и несколько богатых молодых господ. Они приходили поглядеть на Сюлянь и сидели еще дольше, чем тетушка Тан. Баоцин, конечно же, должен был их угощать: нести чай, арбузные семечки, – сидеть с ними и вести разговоры.

Они нередко являлись так рано, что Сюлянь еще не успевала встать с постели. Сядут в гостиной и все поглядывают на пестрый полог, которым была прикрыта дверь в ее комнату. Баоцин знал, чего им было надо, но выгнать боялся. Будь он с ними покруче, во время представления могла прийти целая орава хулиганов и устроить погром: разбить несколько чайников и чашек, пару раз выстрелить в электрические лампочки, чтобы насолить ему. Разок вот так поскандалят, и можно считать, что предприятию конец.

Хуже было то, что среди молодых людей, которые приходили спозаранок, был и начальник участка. Он был приятной наружности, но, когда начинал смеяться, тут же выявлялись все его босяцкие замашки; к тому же он был большим охотником до женщин. Он приходил, плюхался тут же на стул и, держа во рту зубочистку, впивался взглядом в дверь комнаты. Однажды было так, что один из самых распущенных юнцов встал и без всяких слов вошел в спальню Сюлянь, когда та еще спала. Остальные пошли за ним.

Баоцин, увидев, что все они уставились на Сюлянь, стал складывать руки в почтении, кланяться, сопровождая это потоком самых вежливых слов. Он стал говорить, что Сюлянь очень устала. Вечером она выступает, а днем должна хорошенько выспаться. Они были недовольны, но вышли и стали дожидаться ее в гостиной. В душе у Баоцина все кипело от злости, но он улыбался вместе со всеми, с трудом сдерживая гнев. Вот это и есть человеческая жизнь, это и есть заниматься искусством.

Если бы тетушка Фан его поддержала, замолвила словечко, картина была бы совсем иной. Она по крайней мере могла бы сказать этим подонкам, что Сюлянь всего лишь актриса и не больше. Но она не делала этого нарочно. В отношении Сюлянь у нее были свои расчеты.

Сюлянь чувствовала себя ужасно неловко оттого, что мужчины пялили на нее глаза. Она знала, что у этих людей нет ничего хорошего на уме, и потому не удостаивала их вниманием. Стоило перешагнуть порог, как перед глазами появлялся весь этот сброд. Она всегда просила, чтобы ее сопровождала Дафэн, но та не соглашалась. Зачем ходить вместе с младшей сестрой, которая была красивее ее. Она понимала, что находившиеся в гостиной мужчины пришли посмотреть на сестру, а ее в упор не замечали. Поэтому Дафэн всегда велела Сюлянь выходить из комнаты одной. И это было вполне объяснимо: сестра, которая невесть откуда взялась, была лишь забавой для мужчин, а она, Дафэн, была девушкой с достоинством.

В конечном счете Сюлянь приходилось выходить одной, как на сцену. Не глядя по сторонам, она проходила через гостиную и оказывалась в комнате матери. Она не осмеливалась даже взглянуть в сторону этих мужчин, зная точно, что стоит ей так поступить, как они тут же ее окружат.

Встать рано и пройти через комнату было для Сюлянь сущим мучением. Она отлично понимала свое положение – девочки без отца и матери, обыкновенной исполнительницы сказов. Самое большое, на что она могла рассчитывать со стороны матери, это на чуть более приветливое к себе отношение. О нежности и ласке не могло быть и речи. Становясь взрослой, она нуждалась в чьей-нибудь ласке и лелеяла надежду, что появится человек, который сможет поддержать ее советом.

Сюлянь взрослела, у нее стала расти грудь, халат уже не мог скрыть мягкие линии ее фигуры. Она нуждалась в человеке, который мог бы защитить ее, утешить, повести за собой. По многим вопросам она собиралась поговорить с тетушкой, но не осмеливалась. Но кто же тогда мог с ней поговорить?

Всякий раз когда Сюлянь, проходя через полную народа гостиную, направлялась к матери, она втайне надеялась встретить ее в добром настроении, но тщетно.

– Пойди поприветствуй своих гостей, дрянь, – говорила она громко и грубо. Сюлянь стояла неподвижно и улыбалась. Ей ничего не оставалось, как вернуться в свою комнату и вспоминать то прекрасное время, когда она была десятилетним несмышленышем. Сюлянь хотелось, чтобы все приметы ее физического созревания исчезли.

Она видела, как мужчины пристают к девушкам, которые исполняют сказы, – трогают их за щеки, щиплют за ноги. Она знала, что некоторые девушки без разрешения родителей убегали с мужчинами. Она знала также, что существуют некоторые способы зарабатывать деньги, но не имела ясного представления, в чем же их суть. И немудрено, что защиту Сюлянь искала у отца. Для нее Баоцин был и отцом и матерью, да еще руководителем труппы и учителем. Если она слышала, что девушка из такой-то семьи убежала с мужчиной или с таким-то мужчиной переспала, она ощущала во всем этом некую таинственность. Если же такие новости сообщались шепотом, ей еще больше хотелось во всем разобраться.

Сюлянь обратила внимание на то, что каждый раз после представления некоторые исполнительницы сказов бывают очень милы с мужчинами и получают от них дорогие подарки. Она спросила Дафэн, почему мужчины хотят их пощупать и дарят им подарки. Сюлянь рассчитывала, что Дафэн – девушка с достоинством, должна знать. Но Дафэн только краснела и молчала. Тогда она спрашивала Циньчжу. Та зарабатывала деньги, путаясь с мужчинами. Но Циньчжу лишь похихикивала и говорила:

– Ты еще маленькая, а дети не должны обо всем расспрашивать.

Оставалось спросить у Баоцина. Задавать такие вопросы отцу было не так-то легко. Когда же она, набравшись храбрости, все же спрашивала, Баоцин начинал краснеть. Ей никогда не приходилось видеть отца в таком неловком положении. Она никогда не забудет, как однажды отец мучительно нахмурил брови, озабоченно почесал рукой свою бритую голову и, немного помолчав, сказал:

– Дочка, не спрашивай об этом. Все это очень низко, ты не должна об этом думать.

Сюлянь была недовольна. Она услышала в голосе отца нотки осуждения и тоже покраснела. Но не сдавалась.

– Папа, – выпалила она. – Если все это так низко, то, значит, и то, чем мы занимаемся, тоже низко? Я знаю многих девушек, которые этим занимаются.

– Так было раньше, – сказал Баоцин. – Раньше люди с презрением относились к исполнителям музыкальных драм и сказителям, но еще хуже было оставаться рабом или просить милостыню. Теперь же все изменилось. Если бы мы сами поступали правильно и жили достойно, то и люди не посмели бы относиться к нам с презрением. – Сюлянь на мгновение задумалась. Отец никогда не говорил ей, что общественное положение сказителей когда-то было иным. Он лишь часто повторял, что исполняемые ими сказы дошли до сегодняшнего дня через тысячелетия, передаваясь из поколения в поколение.

– Папа, отчего бы нам не заняться чем-нибудь другим? – спросила она.

Баоцин не ответил.

Сюлянь в глубине души считала, что занимается делом недостойным и никогда не сможет выйти в люди. Как-то, войдя в гостиную, где было полно мужчин, она твердо решила вести себя более раскованно и посмотреть, что из этого получится. Однако, подняв голову и увидев стоящего в дверях отца, она испугалась и, как мышка, скользнула обратно в спальню. Там она просидела до самого выхода на сцену, играя сама с собой в кости. Спускаясь вниз по лестнице, Сюлянь заметила, что в гостиной ее все еще ожидали два поклонника.

Тетушка Тан приходила, как и прежде. Она прекрасно понимала, чего ждут эти мужчины, и однажды, решив позабавиться, стала ухаживать за ними. У нее возникла идея отомстить семейству Фан. Они хоть и друзья, но в некоторых вопросах были непримиримы. Все Фаны разбойники, им лишь бы обмануть. Она посоветовала этой своре мужчин не скупиться, если они хотят заполучить в руки Сюлянь. Во-первых, терпение, во-вторых, деньги.

Она просчиталась. Баоцин на это не клюнул. Когда дело касалось Сюлянь, он не мог молчать. Однажды он так рассвирепел, что от злости лицо его побагровело и голос задрожал.

– Прошу, – сказал он. – Если вы пришли к нам, то прошу посидеть в комнате моей жены. Я не нуждаюсь в том, чтобы вы принимали гостей вместо меня.

Тетушка Тан засмеялась. Она щелкнула пальцами и закудахтала, как старая курица, снесшая яйцо с двумя желтками.

– Хе, хе, я помогаю вам принимать дорогих гостей, а меня еще и обвиняют, – сказала она громко. – Пусть я виновата, но зато им неплохо.

Баоцин с ненавистью впился в нее глазами.

– А мне не нравится, что вы так поступаете, – сказал он. – Я попрошу вас запомнить, здесь не публичный дом. Здесь театр – место, где продается искусство.

На лице у тетушки Тан появилось злодейское выражение.

– Хм, погодите же, хотела бы я посмотреть, кто может выйти чистеньким из этой профессии. – Вертя своим огромным задом, она быстро отошла от Баоцина и присоединилась к группе незваных гостей.

Несколько дней ее не было. Она велела Циньчжу не ходить за кулисы во время антракта. Захочется отдохнуть, пусть идет в комнату к Сюлянь. Тетушка Тан знала, что Баоцину это будет не по нутру.

Таким образом, Баоцину прибавилась еще одна забота. Ему меньше всего хотелось, чтобы Циньчжу и Сюлянь дружили. От Циньчжу исходил густой аромат духов; лениво прислонившись к кровати Сюлянь, она принимала надменную позу.

Циньчжу считала комнату Сюлянь своей артистической уборной. Она приходила сразу после обеда, красила губы, ногти, подрисовывала брови, вечно чем-то недовольная. Она пользовалась туалетными принадлежностями Сюлянь как своими, чем сильно ее огорчала. Дафэн возьмет, ну и пусть, а такая темная девица, как Циньчжу, не должна хватать без разбора чужие вещи. Она умеет зарабатывать деньги, пусть потратит свои деньги и купит. Сюлянь рассказала о своей обиде отцу, но тот не стал вмешиваться. Баоцин не хотел ломать копья из-за пустяков.

– Не переживай, – сказал он. – Когда пудра кончится, я тебе еще куплю.

Сюлянь знала, что отец сдержит слово, но не понимала, почему нужно оплачивать расходы на туалет Циньчжу.

Однажды она, решившись, обратилась к Циньчжу:

– Послушай, моя пудра стоит дорого.

У Циньчжу растянулся рот до ушей.

– Конечно, вот почему она мне и нравится. Я же не в состоянии себе купить. – Она вошла в раж и стала пудрить себе под мышками, где попало, а еще изо всех сил стряхивала подушечку в пудренице так, чтобы пудра летала по всей комнате. Сюлянь побелела от злости.

Как-то раз Циньчжу привела с собой мужчину. Они сразу же вошли в комнату Сюлянь и уселись на кровать. Сюлянь покраснела, встала и хотела было уйти, но не могла позволить Циньчжу оставаться в ее комнате, вдруг та что-нибудь стащит. Да и куда ей было деваться? Если она пройдет через гостиную и войдет в комнату матери, может возникнуть скандал. Не уйти. Но ей не хотелось быть свидетелем того, как Циньчжу принимает мужчину. С другой стороны, ее разбирало любопытство – что же это, в конце концов, такое? В самом деле так низко? Должен же наступить такой день, когда она все узнает. Она села и стала смотреть на них.

Циньчжу и ее гость разговаривали и смеялись, ничем в своем поведении не отличаясь от прочих людей. Ничего предосудительного не происходило. Потом они взяли друг друга за руку, но и это нельзя было считать чем-то недостойным. После того как они ушли, Сюлянь терялась в догадках, неужели мужчины тратят столько денег только для того, чтобы посидеть немного на кровати и перекинуться двумя-тремя фразами с Циньчжу? Но вот однажды, войдя в свою комнату, она увидела, как Циньчжу с каким-то мужчиной лежат на кровати и целуются.

Сюлянь пришла в бешенство. Ей очень хотелось их выгнать, но во имя дела отца она не посмела оскорбить Циньчжу. Она вбежала в комнату матери. Мама должна знать, как следует поступить в такой ситуации.

Тетушка уже была наполовину пьяна, но все же почувствовала: что-то произошло. Она стала бурчать под нос. Вот девица, ну и глупая же. Конечно, девственница стоит больше, чем проститутка, но и с девицами происходят разные шалости. Что тут такого, если Циньчжу на стороне заработает немного денег? Без кровати-то ей не обойтись! Вот бы Сюлянь так поступила, тоже было бы хорошо. Чтобы Баоцин уразумел наконец, что к чему. А то упрям, как осел. Где это слыхано, чтобы с купленной где-то девчонкой обращались как с родной дочерью? Когда тетушка искоса поглядывала на ничего не соображавшую от страха Сюлянь, в душе у нее были только эти непристойные и грязные мысли.

– Катись вон отсюда! – закричала она. – Ты ведь такая же, как и она, – певичка. А ты думала – ты кто?

Она подняла бокал с вином, рука ее задержалась на полпути, как бы в раздумье. Внезапно она бросила его в Сюлянь. Бокал пролетел мимо, но на одежде Сюлянь остались коричнево-бурые брызги.

Сюлянь остолбенела, ничего не поняла, ноги ее как будто приросли к полу. Оказывается, мама хотела, чтобы она брала пример с Циньчжу! Маме все равно, она не любит ее! Сюлянь была вне себя. Ей хотелось ударить эту женщину, расцарапать ей лицо, проклясть ее!

Она повернулась и побежала вниз искать Баоцина. Его нигде не было. Она зашла в зал, куда же он делся? Затем поднялась на темную сцену. Сюлянь стояла на сцене, топала ногами и проклинала свою приемную мать. В пустом помещении эхом раздавались ее проклятия.

Не видя ничего перед собой, она направилась к двери – в мире остался лишь один человек, к которому она еще могла обратиться, это был Тюфяк.

Сюлянь бежала по улице. Через несколько кварталов она оказалась у гостиницы, где жил Тюфяк.

– Расскажи мне все по порядку, – сказал он серьезным тоном судьи, приказывающего свидетелю подтвердить свои показания. Выслушав рассказ Сюлянь, он разразился грубой бранью в адрес Циньчжу и ее родителей.

Его идея была не ахти какой. Тюфяк хотел пойти в театр, как следует вздуть Циньчжу и поглядеть, посмеет ли она после этого вертеть задом. Он решил дать бой семье Тан и хорошенько проучить эту толстуху – тетушку Тан. Сюлянь покачала головой. Все эти способы не пройдут. Нельзя же из-за себя поставить под удар предприятие отца.

Тюфяк сидел на краешке кровати и чесал голову длинным и грязным ногтем. Как же быть? Так дальше продолжаться не может!

Выговорившись, Сюлянь почувствовала облегчение. Она знала, что Тюфяк любит ее. То, что нашелся такой человек, который готов был ее выслушать, уже можно было считать утешением. Исторгаемые им ругательства не мешали относиться к нему с уважением, ибо пользовался он исключительно словами, употреблявшимися людьми образованными.

У Тюфяка созрела идея. Если у Сюлянь есть деньги, то хорошо бы для начала пойти в лавочку и поесть, а потом уж разговаривать. А не то просто купить несколько мандаринов. Он знал место, где за пару медяков можно было купить целую кучу мандаринов, хватит на всю семью, могут и животы заболеть. А еще он знал одно хорошее место возле горы, где можно было спокойно посидеть и съесть эти мандарины.

Сюлянь попросила дядюшку проводить ее до дому, а то отец будет волноваться.

– Пусть поволнуется, – сказал Тюфяк. – Нечего возвращаться в это логово до начала спектакля! Если они посмеют тебя тронуть, я собственными руками разломаю весь театр. Пошли, купим мандаринов, насытим желудки, пройдемся, полюбуемся природой – вот идеи и появятся.

Глава 8

Военная обстановка ухудшалась. Пал Ханькоу. В провинцию Сычуань из северных районов страны и из районов, расположенных вдоль побережья, прибывали крупные партии беженцев. В городе, который и так был переполнен, людей становилось все больше и больше. Театральные дела Баоцина шли в гору. Его труппа, составленная целиком из артистов-беженцев, пользовалась большим успехом. Слушатели в основном представляли собой понаехавших отовсюду «людей из-за реки», и выступления труппы Баоцина соответствовали их вкусам. Любители сказов под барабан считали, что во всем городе только у Фан Баоцина можно отвести душу, насладиться народными сказами своих родных мест.

Провинция Сычуань – край благословенный. Здесь собирают богатые урожаи риса, сахарного тростника, фруктов, овощей, лекарственных трав, табака. Прожиточный минимум здесь ниже, чем в других местах. Вещи здесь дешевые, а заработки высокие. У Баоцина появились некоторые сбережения. Он намеревался скопить известную сумму и построить театр народного сказа. Если будет свой театр, он сможет создать школу по изучению искусства сказа, набрать несколько учеников. Театр и своя школа сказа – таково было сокровенное желание Баоцина. Если бы оно осуществилось, то исполнители наверняка могли бы гордиться тем, что ходили в школу искусства сказа Фан Баоцина и прошли у него курс обучения.

Как только Баоцин вспоминал о создании театра и школы, сердце его начинало учащенно биться. Однако, рассудив трезво, он приходил к выводу, что подобные идеи – это форменное сумасбродство, честолюбивые претензии и опасные мысли.

Он сразу становился нерешительным и начинал почесывать свою бритую голову. По правде говоря, таким честолюбивым планам не суждено было осуществиться. Еще Сюлянь… Если она… Он должен был хорошенько присматривать за ней, не расслабляясь ни на секунду. Он вздохнул. Лишь бы ничего не произошло с Сюлянь. Только в этом случае начатое им дело могло успешно развиваться.

В Чунцине наступил сезон туманов. С утра до вечера город был окутан серовато-белой мглой. Сказительские дела процветали. Представления шли ежедневно, и публика валила валом. Спасаясь от тягостного тумана, заходили послушать сказ и те, кто просто вышел погулять по улицам. Баоцин всегда остерегался воздушных налетов. Его семья уже достаточно натерпелась всякого, чтобы относиться к ним с полным безразличием. Он с тревогой думал о том, что в этой второй столице Китая более половины домов напоминают кучу сухого хвороста. Все построено из бамбуковых досок, тонких и ломких, как спичечный коробок: одна искра – и вспыхнет. Если загорится хоть один дом, через несколько часов возникнет огненное море.

Испугавшись тумана, японские самолеты перестали появляться над городом. Под защитой тумана, который иногда был настолько густым, что можно было столкнуться с идущим навстречу человеком, население города несколько успокоилось. Война как бы отошла на второй план. Жизнь возвращалась в свое русло. Можно было снова предаваться развлечениям, ходить в театры.

Благодаря туману в Сычуани очень быстро растут овощи. Ярко-зеленые, крупные и сочные. Баоцин такие видел впервые. Дела у него шли весьма успешно. Зал всегда был полон. Сюлянь становилась все более популярной, публика устраивала ей овации и вела себя пристойно. Откуда было взяться поводам для беспокойства у хозяина труппы? В сезон туманов дела шли прекрасно. Однако такой огромный спектакль, как война, продолжался непрерывно в масштабах всей страны.

У Циньчжу все было по-старому, голос ее оставался сиплым, одевалась она так же пестро и безвкусно, что по-прежнему нравилось мужчинам и влекло их на представления. Семейство Тан, как и прежде, открывало глаза только при виде денег и постоянно скандалило. Теперь они не часто ходили к Фанам, а если и приходили, то только по делу: либо за своей долей, либо желая выжать некоторую сумму сверх положенного. Баоцин видел их насквозь. Он не любил иметь неприятности, поэтому первым делом решил разобраться во всем сам, ибо взаимные подозрения рано или поздно могли привести к скандалу.

Однажды Баоцин купил немного деликатесов и лично отнес их семейству Тан. Такие дорогие яства им вряд ли приходилось часто есть. Он с радушной улыбкой окликнул полную тетушку Тан:

– Тетушка, давно не виделись, как ваше здоровье? Я тут принес вам кое-что вкусненькое. Вам наверняка понравится.

Тетушка не собиралась принимать подарки. На ее мясистом лице не было даже намека на улыбку; голос звучал язвительно и обиженно.

– Мой добрый Баоцин, вы разбогатели. Разве мы, бедняки, осмелимся вас навестить!

Баоцин удивился:

– Мы-то с вами должны быть довольны. – Ему показалось это странным. – Мы с вами всего лишь артисты. То, что у нас есть чашка риса и мы сыты, уже неплохо. Миллионы людей голодают и не могут свести концы с концами!

У тетушки Тан уголки губ поползли вниз.

– Вам повезло. Вы человек сноровистый. А вот что касается нашего, так с него толку что с козла молока. Если бы он имел такую хватку, как вы, можно было бы создать собственную труппу и самим арендовать площадку. Как знать, может, он и впрямь так поступит. – Уголки рта у нее чуть приподнялись, и на лице появилось нечто вроде холодной усмешки.

– Имея такого мудрого помощника рядом, тетушка, – сказал Баоцин в тон, – мужчина в доме может сделать все, что угодно. – Он быстро перевел разговор на какую-то мелкую и малозначащую тему. Он смеялся вместе с ней, шутил, всячески льстил, и в конце концов она сменила гнев на милость. Брови у нее распрямились, в глазах появилась улыбка. Улучив момент, Баоцин распрощался.

По пути домой он снова насупился. Огорчения следовали за ним, словно тень. Так бывало и прежде, когда ему везло. Если Тан Сые наберет несколько беженцев-актеров, то сможет благодаря Циньчжу создать собственную труппу. Она, конечно, долго не просуществует. Семейство Тан будет объегоривать своих же актеров, тетушка Тан будет на них орать, те будут страдать, и в итоге труппа распадется. Однако даже временная конкуренция была бы ударом по предприятию Баоцина.

Он обмозговал это дело со всех сторон и во всех деталях. Ему во что бы то ни стало нужна была твердая уверенность, что семейство Тан не будет ему вредить. Только тогда он сможет быть спокойным.

Однажды ночью после представления его вдруг осенило. Вопрос упирался в Сяо Лю. Вот бы сделать так, чтобы этот маленький аккомпаниатор перешел на его сторону, тогда выход был бы найден. Он оказался бы хозяином положения. Без Сяо Лю семья Тан труппу не соберет. Что же касается Циньчжу, то без аккомпаниатора и она не потянет. Связать бы крепко Сяо Лю, тогда можно будет не беспокоиться о конкуренции. Сначала он разузнал, есть ли среди беженцев музыкант-аккомпаниатор. От Чэнду до Куньмина таковых не нашлось. Таким образом, Сяо Лю и в самом деле оказался такой ценностью, которую нельзя было купить даже на золото.

Эту проблему Баоцин обдумывал несколько вечеров. Однажды ночью он сел в кровати и потер бритую голову влажной ладонью. Конечно же, дело-то ведь простое! Лучший способ привязать к себе Сяо Лю – породниться с ним. Пусть он женится на Дафэн. Но этого сам Баоцин не вынесет. Быть виноватым перед Дафэн? Нет. Несчастная девчонка. Сяо Лю хоть и талантлив и умеет зарабатывать деньги, но выдать Дафэн за аккомпаниатора – значит по-настоящему ее обидеть. Откровенно говоря, он не хотел отдавать родную дочь за актера, хотя и сам был таковым. Дафэн не следует опускать так низко. Она девочка простого и кроткого нрава. А Сяо Лю? Он тоже наивен, как ребенок. Баоцина больше беспокоила профессия мужчины, а не его характер. Хоть Сяо Лю и безупречного поведения, он все-таки оставался актером.

Однажды Баоцин пригласил Сяо Лю помыться в бане. Это была одна из самых приличных бань в городе. Такое приглашение со стороны Баоцина последовало впервые. Сяо Лю посчитал это для себя честью и сиял от радости. В бане, в клубах пара, они, как друзья, проболтали часа два. Баоцин говорил о чем угодно, только не о том, что его волновало. Он внимательно присматривался к размеру стопы Сяо Лю, а когда они расставались, у него уже созрел конкретный план.

В следующий раз, когда они снова пошли в баню, Баоцин прихватил с собой сверток. Он отдал его Сяо Лю и наблюдал за тем, как тот его разворачивает. Как и предполагалось, Сяо Лю был страшно доволен. В свертке находилась пара дорогих атласных туфель, товар высшего сорта в Чунцине, материал толстый и крепкий, фасон модный. Сяо Лю надел туфлю на свою стройную ногу, и от радости у него засветились глаза. Он выпятил грудь и высоко поднял голову. После этого аккомпаниатор и хозяин труппы стали еще ближе друг другу.

Баоцин был похож на специалиста по национальной гимнастике «тайцзицюань», который не торопясь, без спешки, спокойно дожидался своего момента. Когда речь зашла о жизни женщин и холостяков, он ласковым голосом спросил:

– Братец, а почему ты не женишься? Почему такой талантливый, такой способный человек не обзаведется семьей? Мне всегда это казалось странным. Не нашелся еще подходящий человек?

Сяо Лю почувствовал себя неловко. Его худое тонкое лицо вдруг стало застенчивым, как у школьника младших классов. Он делано улыбнулся, стремясь скрыть свою нерешительность.

– Куда торопиться, я еще молодой. Все свое время я трачу на сказы. Вы это знаете. – Он поколебался, потом подумал и сказал: – К тому же в нынешние времена содержать семью, прокормить ее не так-то легко. Кто знает, что может случиться завтра?

– Было бы хорошо найти жену, которая умеет зарабатывать. Двое зарабатывают деньги, строят семью. Это, кстати, и модно теперь, – заметил чистосердечно Баоцин.

Лицо Сяо Лю покраснело еще больше. Он не знал, куда деваться, и тоскливо смотрел на Баоцина, размышляя о том, какая добрая душа у этого человека. И большой мастер, и рассуждает как друг, почти как родной отец. Можно ли с ним поделиться тем, что на душе? Рассказать, как ему тоскливо одному и что он любит Циньчжу. Семейство Тан было готово отдать ему Циньчжу, и он знал почему. Если бы они стали парой, Циньчжу и он должны были бы всегда вместе работать на подмостках. Тут у него не было никаких возражений. Однако Сяо Лю хотелось, чтобы Циньчжу принадлежала только ему. Он знал ее грехи. Жениться и не владеть ею целиком было ему противно до тошноты. Женитьба вызывала еще большее беспокойство по следующим обстоятельствам. Здоровьем Сяо Лю не отличался, а Циньчжу, наоборот, была и здорова, и… никогда не испытывала полного удовлетворения. Чтобы стать хорошим мужем, предстояло окончательно подорвать свое здоровье. Но тогда невозможно было бы выступать. Он страдал бессонницей, по ночам ворочался с боку на бок, бесконечно обдумывал всю ситуацию и все равно не знал, как лучше поступить и с кем посоветоваться. Сейчас он тупо и вопросительно смотрел на доброе лицо Баоцина.

Сяо Лю произнес было:

– Добрый старший брат, если… – и вдруг остановился. Баоцин не любил Циньчжу. Можно ли не называть ее имени?

– Если… что? – спросил Баоцин. – Не скрывай от меня. Мы ведь друзья.

– Мои отношения с Циньчжу, – Сяо Лю внезапно проговорился. Он стал что-то показывать на руках, пытаясь объяснить. – Я с ней, ну, вы это знаете.

Баоцин тер ладонью лоб и думал, что лучше разрушить семь храмов, чем одну свадьбу. И потому сказал:

– Это прекрасная новость. Поздравляю, поздравляю! Так почему же ты еще не женился?

Сяо Лю высказал все, что наболело у него на душе. А Баоцин так ничего и не придумал. Он лишь сказал:

– Братец, я хочу тебя спросить, как, ты считаешь, я к тебе отношусь? Я не обижал тебя…

– Конечно нет! – ни на секунду не задумываясь, ответил Сяо Лю с жаром. – О чем тут говорить? У вас доброе сердце, вы щедры. В этом никто не может с вами сравниться.

– Спасибо. Но если ты женишься на Циньчжу, тебе навсегда придется быть с семьей Тан, и ты меня забудешь, так ведь?

– Что вы! – Сяо Лю даже испугался. – Я никогда не забуду ваше доброе отношение ко мне. Вы должны знать, старший брат, что я никогда не верил всяким плохим словам о вас. Вы были со мной искренни, и я вам всегда буду верен. Можете не сомневаться, я не тот человек, у которого семь пятниц на неделе.

– Хорошо, я тебе верю, – сказал Баоцин. – Я надеюсь, что ты с Циньчжу всю жизнь будешь счастлив. Я надеюсь также, что ты и впредь будешь мне как родной. Ты же знаешь, что я всегда любил тебя. Я всегда думал о том, как было бы хорошо, если бы мы с тобой перед небом и землей смогли дать обет братской дружбы. – Он громко расхохотался. – Сяо Лю, как насчет того, чтобы мы стали побратимами?

Сяо Лю широко раскрыл глаза. Он смотрел на Баоцина, и на его лице смешались испуг, радость и волнение. Он засмеялся:

– Вы известный актер, а я на второстепенных ролях. Как же я могу считать вас своим названым братом? Я не смею.

– Не говори так, – сказал Баоцин повелительным тоном. – Мы с тобой побратаемся. Император и небо наверху, будем вовеки братьями.

Распростившись с Сяо Лю, Баоцин по-прежнему испытывал какую-то неуверенность. Возможно, он уже выиграл один раунд, но до окончательной победы было еще далеко. Он, конечно, мог держать в руках Сяо Лю, но не был в этом полностью уверен. Циньчжу и ее мать – вот кто являются его истинными противниками. Если они примут твердое решение, то смогут вертеть Сяо Лю, как захотят. Сколько же у актера горестных забот!

Наступал Новый год. Баоцин собирался встретить его на широкую ногу, от души. Встретит человек весело Новый год – и не будет все время вспоминать отчий дом. Ему хотелось всех порадовать. Как это помогло бы восстановить добрые отношения в семье!

Он дал жене немного денег и велел ей вместе с Дафэн пойти и купить себе что-нибудь. Тетушка умела покупать вещи. Хоть и любила выпить, и была падкая до всего дурного, и настроение у нее менялось непредсказуемо, а покупать вещи и торговаться она была большой мастер. Даже если Баоцин сам начинал разговоры о цене, все равно ему не удавалось купить дешевле, чем ей.

Получив деньги, тетушка пришла в дикий восторг. Чтобы отметить это, она сначала выпила чарочку, следом еще одну, а затем еще одну. Когда же они вместе с Дафэн вышли на улицу, она уже была настолько хороша, что еле держалась на ногах. Заспанная, с осоловелыми глазами, она тем не менее сразу оживилась, стоило ей начать торговаться. В провинции Сычуань лавочники обожают торговаться до тех пор, пока, как говорится, уши не покраснеют. Тетушка Фан и тут была не промах, считая, что торговаться – дело весьма ответственное. Если она покупала цзинь бобов, то уж наверняка прихватывала при этом горсть лука и совала его в корзинку. Когда они вернулись домой, корзина была полным-полнехонька. Тетушка оставила часть денег себе; их было достаточно, чтобы в течение нескольких дней не бояться протрезветь.

Баоцин отправился навестить брата. Он надеялся, что тот после длительной разлуки вернется домой, чтобы всем вместе встретить Новый год.

Тюфяк холодно усмехнулся:

– Встречать в этом чертовом месте Новый год? Как его встречать? Бог с ним! – Вид у него был угрюмый. Обычно на душе у него не было никаких забот. Но в последнее время он стал тревожиться из-за своего возраста. Не хотелось умирать на чужбине…

– Не говори так, брат, – смеясь, сказал Баоцин. – Чем дальше находишься от родного дома, тем ближе нужно держаться друг к другу. Я, собственно, и принес тебе деньги только для того, чтобы ты повеселился и развеялся. Пойди купи себе что-нибудь.

Тюфяку было неловко ронять свое достоинство и протягивать руку за деньгами. Он указал на стол.

– Я не прошу денег, – сказал он. – Ты можешь оставить их там, на столе.

Баоцин ушел, Тюфяк отправился на улицу. Он пошел на рынок и купил себе масляный светильник под названием «петух в пятую стражу». Фокус в том, что на нем можно было еще и греть воду. К этой покупке он добавил маленькую водяную трубку, пару серег из поддельного нефрита и связку ароматных палочек. Вернувшись домой, он каждую вещь завернул в красную бумагу, чтобы в канун Нового года сделать всем подарки.

Баоцин ждал Нового года, как малый ребенок. Учуяв носом ароматные запахи, доносившиеся из кухни, он не мог сдержаться и причмокивал губами. Старался сделать все, чтобы увлечь домочадцев предстоящим праздником. И вот все семейство единодушно готовилось к этому радостному дню. Даже Дафэн с удовольствием помогала матери на кухне.

Надежды его не оправдались. В канун Нового года вся труппа Баоцина была приглашена для выступления в частном доме. Баоцин очень переживал по этому поводу. Он готовился к домашнему пиршеству, хотел, чтобы вся семья собралась на торжественный ужин. Но не пойти было нельзя. Он не мог не учитывать планов других актеров труппы, не мог не позволить им заработать денег в канун праздника. Как ни огорчался он по поводу семейного ужина, а все же надо было идти.

Когда кончился концерт, было уже два часа ночи. На улице шел снег. Сюлянь, Сяо Лю и Баоцин, выйдя из ворот, шли узенькой улочкой. Снежинки падали на одежду, на лица и тут же таяли. Все трое были порядком огорчены. Циньчжу не пришла. Сяо Лю был уверен, что она ушла с каким-нибудь мужчиною. Он был зол. Мало того, что он не был за новогодним семейным столом, а тут еще Циньчжу бросила его и ушла. В глазах Сюлянь тоже стояли слезы, на душе было тоскливо.

Баоцин, сложив ладони рожком, громко звал носильщиков. Его голос тонул в сплошной пелене снега. Носильщики уже разошлись по домам на свой новогодний ужин. На улицах не было ни души. Кроме Баоцина, людей его труппы и снежинок, никого не было. Шли с трудом, ноги то проваливались, то скользили. Кое-где в окнах домов за занавесками еще горел свет и слышался громкий смех за праздничным столом.

Вдруг откуда ни возьмись появился паланкин и какие-то неясные косые тени, ступавшие по снегу. Баоцин кликнул носильщиков. Не дожидаясь, когда они запросят цену, он уже успел сунуть руку в карман и вынуть оттуда горсть бумажных денег.

Но кому ехать, а кому идти пешком? Один паланкин не мог унести всех троих. Сяо Лю вдруг стало неудобно. Ему показалось, что он уж больно часто жалуется на недомогание.

– Пусть Сюлянь садится, – сказал он. – Я могу идти пешком.

– Садись ты, – приказал Баоцин. – Мы любим пройтись. Твое здоровье сейчас важнее. Садись же, я прошу тебя!

Сяо Лю влез на открытый паланкин. Он был очень рад тому, что добрый старший брат так уважает его. Улыбаясь, помахал рукой.

– Добрый брат, – сказал он, – завтра я приду вас поздравить с Новым годом, обязательно приду.

Баоцин и Сюлянь постояли немного, подождав, пока паланкин не исчез в темноте. Сюлянь устала, она подняла воротник и спрятала в него лицо.

– Пошли, дочка, – сказал Баоцин. – Ты ведь очень устала?

Она сделала несколько шагов и только тогда ответила:

– Я не устала. – Судя по голосу, силы у нее были на пределе. Баоцин тоже очень устал. Он чувствовал себя виноватым перед своими домочадцами. Все встречают Новый год, а он и дочь тем временем, как бездомные, идут по улице.

Стараясь придать голосу беззаботность, он радостно произнес:

– Сюлянь, еще один год прошел. Ты повзрослела на целый год, теперь тебе пятнадцать. Не забудешь? В этом году ты должна исполнять сказы еще лучше.

Сюлянь не поддержала разговор. Через некоторое время Баоцин снова разговорился.

– Мы с тобой теперь зарабатываем немало денег – можно как положено выдать тебя замуж.

– Зачем ты об этом, папа? – спросила она неожиданно. Она смотрела на ноги – туфли, почти новые, были безнадежно испорчены.

– Это большое дело. Каждая девушка должна найти себе хорошего жениха.

Но Сюлянь, к удивлению Баоцина, не проронила ни звука. Они продолжали идти вперед. Сюлянь не могла понять, почему отец постоянно ссылается на свое предприятие. Какое отношение имеют его высокие заработки к ее замужеству?

Наконец добрались до дома. Баоцин хлопал в ладоши и прыгал от радости, как школьник.

– Вот мы и дома, все же добрались, – повторял он, в душе надеясь, что кто-нибудь выйдет их встретить. Но никто не вышел. Они поднялись наверх, оставляя на лестнице мокрые следы.

Тетушка была пьяна. Она уже легла в постель и храпела. Тюфяк сидел в комнате Сюлянь и разговаривал с Дафэн. У них было траурное выражение лица. Тюфяк подвыпил и говорил все больше и больше.

– Деньги, деньги, деньги, – доказывал он что-то Дафэн. – Ну и что с того? Почему нужно именно в канун Нового года бежать куда-то зарабатывать деньги? Сколько лет живет человек, сколько у него может быть хороших вечеров под Новый год?

Баоцин упал в кресло, которое стояло в гостиной. Красные свечи еще горели и были похожи на желтые звезды, которые мерцали перед его затуманившимися глазами. Деньги… Деньги… Деньги… Стоит ли так себя истязать?

Сюлянь вошла в свою комнату и легла.

– Давай, племянница, – крикнул Тюфяк, – сыграем в кости, позволишь твоему дядюшке выиграть несколько раз?

– Не стоит, дядюшка, – сказала Сюлянь. Она так устала, ее неокрепший голос так ослаб, что она была не в силах отвечать. – Я хочу спать. – Она повернулась лицом к стене и заснула.

Тюфяк вздохнул. Он встал, подошел к окну и стал глядеть на плывущие за ним снежинки.

– Несчастный ребенок, несчастная Сюлянь, – сказал он тихо, покачивая седой головой.

Глава 9

К апрелю сезон туманов в Чунцине, можно считать, прошел, однако по утрам туман еще оставался достаточно плотным. Сырость, холод и все тот же туман, словно большое покрывало, окутывали город. Все постепенно рассеивалось, когда солнце стояло уже высоко. Оно поднималось багровым, жутковатым шаром. Это было дурным предзнаменованием. Ясная погода означала возобновление воздушных налетов. В Чунцине существуют два сезона: холодная зима с туманами и жаркое лето без туманов. В этом и таилась опасность. Все знали, что, как только небо прояснится, японские самолеты окажутся тут как тут.

Однажды, в конце апреля, уже завывала сирена. Самолеты тогда не прилетели, но люди понимали, что предстоят новые страдания и бедствия. Исчез туман – эта защищавшая город естественная линия обороны. Оставалось лишь покориться судьбе.

Баоцин привык к воздушным налетам и считал их делом обычным. Однако те налеты, которые он пережил лично, при одном только воспоминании заставляли его содрогаться. Он решил отправить Тюфяка в Наньвэньцюань – район южных теплых источников. Они находились в сорока ли от города, и там было относительно спокойно. Он попросил Тюфяка подыскать там пару комнат, снять гостиницу или арендовать дом – подошло бы любое. Если Чунцин разбомбят, у семьи Фан было бы место, где можно приютиться.

И вот наступил тот злополучный незабываемый майский день. На город уже опустились сумерки, солнце издали напоминало большой огненный шар. Невдалеке от дома, где жили Фаны, люди кричали, что объявлена воздушная тревога. А некоторые твердили, что никакой воздушной тревоги не было и что это болтовня. Беженцы, прибывшие из других мест, хорошо представляли себе ужасы налета и потому быстро попрятались в убежища. А местные жители продолжали заниматься каждый своим делом. Некоторые как ни в чем не бывало болтались по улицам. Эти «люди из-за реки» все такие нервные! Налет? Ни одного самолета не видно!

Внезапно послышался гул самолетов. Беженцы поспешили в укрытие. Этот гул был им хорошо знаком – летели бомбардировщики. Однако сычуаньцы глядели в небо и никуда не торопились. Может быть, это свои самолеты – только что отбомбились и возвращаются обратно? Может, у них вообще нет бомб, чего бояться?

Прошел сезон туманов, и тетушка больше не отваживалась пить вино. Ее не прельщала перспектива быть разорванной на клочки. Быть живой все же намного интересней. Она была готова нырнуть в убежище хоть днем, хоть ночью. Осторожно завернув деньги и украшения в небольшой сверток, она все время носила его с собой.

В тот день, после обеда, тетушка Фан проверяла свой сверток, прикидывая, можно ли туда положить еще что-нибудь. Лучше всего бы бутылочку вина – можно выпить пару глотков, если закружится голова. Сюлянь рассматривала коллекцию собранных ею старых марок, Дафэн занималась шитьем.

Внезапно над головой послышался чудовищный треск, будто исполинский топор разрубил небо надвое. Сюлянь вскочила. Баоцин босиком выбежал из комнаты:

– Не было слышно сигнала тревоги! – сказал он.

Тетушка сидела на стуле, хотела встать, да не смогла. Крепко сжимая в руке сверток, она еще дважды пыталась подняться, но в ногах появилась такая слабость, что они перестали ее слушаться. Баоцин подошел к жене, чтобы помочь ей, Сюлянь побежала к окну. Весь дом пронзил душераздирающий свист, который становился все громче. Внезапно он пропал.

– Ложись, – заорал Баоцин и бросился на пол.

Раздалось три оглушительных взрыва. Здание театра дрогнуло. Со стола на пол скатилась вазочка для цветов и разлетелась вдребезги. Сюлянь заткнула пальцами уши и заползла под стол, стоявший у окна. Улица была окутана клубами пыли и дыма. Вслед за этим вновь прозвучали взрывы, короткие, резкие, один за другим. Все здание театра покачнулось, будто по нему ударил кулаком великан. Послышался звон разбитых стекол.

Баоцин первым раскрыл рот:

– Кажется, улетели.

Он оставался лежать на полу и сказал так, чтобы успокоить остальных. Никто ему не ответил. Он поглядел по сторонам, не смея даже поднять головы.

– Дафэн, ты где?

Дафэн лежала под кроватью в соседней комнате.

– Мама, вы где?

Тетушка продолжала сидеть на стуле, крепко прижав к себе сверток. Под ногами у нее была целая лужа!

– Пронесло, – успокоил ее Баоцин. Она молчала. Он подошел и потрогал ее руки, они были как лед. Видя, что жена плачет, он подозвал к себе Дафэн и попросил помочь матери.

Дафэн вылезла из-под кровати вся в пыли и паутине, со слезами на глазах.

Баоцин надел носки и ботинки. Когда тетушка пришла в себя, он уже подходил к двери.

– Ты куда собрался? – закричала она.

– Пойду проведаю семейство Тан, я должен посмотреть, что с ними.

– А на меня наплевать? Я чуть не умерла от страха, а ты думаешь только о других.

Баоцин постоял в нерешительности, но все же спустился вниз. Она начала скандалить, значит с ней все в порядке. Пойти и посмотреть, что с семьей Тан, было его долгом: Циньчжу – актриса его труппы, Сяо Лю – единственный музыкант, игравший на трехструнке. Именно сейчас он обязан их навестить. Тогда, возможно, и в дальнейшем от них будет меньше хлопот.

Дома стояли на прежних местах. Он думал, что улицу разбомбили, ведь бомбы упали так близко. Всюду валялось битое стекло. Сновали пожарники и полицейские. Народу на улице было немного. Солнце уже скрылось за горой. Вдали над крышами домов, в нескольких кварталах отсюда, словно заря, сияла полоска яркого света. Но это была не заря – горели дома. Часть города уже превратилась в море огня. У Баоцина защемило сердце.

Он ускорил шаг. Огонь бушевал в том районе, где жила семья Тан. Его актриса! Его аккомпаниатор! Пройдя чуть дальше, он натолкнулся на ряды полицейских, преградивших ему путь. Собравшись с силами, он протиснулся сквозь толпу. Полыхала вся улица. Пахло горелым мясом. Ему стало дурно, и он поспешил отойти в сторону.

Наконец Баоцин взобрался на гору и пошел по направлению к гостинице, где жили Таны. Может, он доберется до них переулками? Однако всюду, куда он попадал, представала такая ужасная картина, что страшно было смотреть. Улицы под горой были объяты огнем. На Баоцина накатывались клубы едкого дыма, застилавшего небо. Он лишь слышал треск пламени, вопли людей, отрезанных огнем, и печальный звон колоколов на пожарных машинах. Появлявшееся в темноте пламя напоминало желтые цветы, которые, пробиваясь отовсюду, быстро вырастали в огромные огненные языки. Небо над головой превратилось в страшное зеркало, которое становилось то желтым, то красным; казалось, всевышний ради забавы наблюдает, как люди сгорают там, внизу, в этом пекле.

Баоцин, понурив голову, с какой-то огромной тяжестью на душе возвратился домой. Перед глазами покачивалось страшное, бесконечное море огня.

К этому времени на улицах уже было полно народу. Все стремились выехать за город. Рикши доверху были завалены вещами. Целые семьи с домашним скарбом, забыв обо всем, бежали из города. Те, кто не мог найти рикши, отчаянно ругались, некоторые плакали. Вопили дети, потерявшие родителей. Кое-кто прихватил с собой отчаянно визжавших свиней и раскудахтавшихся кур.

Какой-то человек чуть не налетел на Баоцина. Лицо его было серым. Он не только не извинился, а разразился бранью.

– Вы, «люди из-за реки», – вопил он, тыча в Баоцина пальцем. – Это вы навлекли сюда самолеты. Катитесь к себе обратно!

Баоцин не собирался ссориться с ним. Было совершенно очевидно, что тот говорит ерунду. Каким это образом беженцы могли навлечь сюда самолеты? Человек продолжал что-то кричать, но Баоцин уже про него забыл. Он шел и рассуждал. Можно про все это сочинить сказ и поведать людям, что такое война и почему нужно вести войну сопротивления?

Вдруг он оказался на земле. Какой-то сумасшедший несся как угорелый по улице и сшиб его. Он встал, отряхнулся и только тогда заметил, что прошел мимо своего дома.

Сюлянь ждала его. Она казалась такой маленькой, такой одинокой.

– Папа, все уезжают за город, – сказала она. – А почему мы не едем? Поехали в Наньвэньцюань к дядюшке?

Баоцин поколебался и ответил не сразу:

– Как мы можем уехать? В городе не найти ни рикши, ни паланкина, а об автомобиле нечего и думать. Сегодня вечером уехать не удастся. Вот завтра в городе дел будет меньше, тогда и придумаем что-нибудь.

– Я хочу ехать прямо сейчас, папа. Я, вообще-то, не боюсь умереть под бомбами, но мне страшен их свист.

Он покачал головой.

– Я собственными глазами видел, что все улицы возле реки в огне. Не пройти – полицейские перегородили улицу. Завтра утром подумаем, как быть.

Она недоверчиво посмотрела на него и спросила:

– А что с семьей Тан?

– Не знаю. – Его подбородок дрожал. – Я не мог пройти. Всюду огонь, страшно.

Ее черные глаза стали тусклыми и мрачными. Она глядела в потолок.

– Папа, а еще будет воздушный налет?

– Кто его знает?

– Я больше не могу ждать. – Она улыбнулась через силу. – Я даже готова идти к дядюшке пешком. Больше воздушных налетов мне не надо.

Тетушка хоть и прикладывалась не переставая к вину, лицо ее оставалось бледным.

– Я не могу здесь ждать смерти, – кричала она, надрываясь. – Пошевелись, придумай что-нибудь.

– Завтра с утра мы отправляемся в Наньвэньцюань, – сказал Баоцин. Он устал, нервы были на пределе. Увидев тетушку в таком состоянии, он совсем расстроился.

Никто не спал. На улицах всю ночь толпился народ, спать ложиться боялись. По городу носились слухи. Женщины, узнав что-нибудь, начинали голосить и причитать так, что буквально сердце разрывалось. Погибло четыре тысячи человек. Это были официальные данные. Если за один только раз было убито столько людей, то страшно подумать, что может произойти дальше. Каждый новый слух заставлял мечущихся в панике людей волноваться и страдать еще больше.

Было уже два часа ночи, а Баоцин все не мог уснуть. Решив вообще не спать, он оделся, спустился вниз и вошел в зал – место, куда было вложено столько сил и где он стал знаменит. Здесь Баоцину выпало счастье, здесь он стал главой труппы, здесь у него появилось множество знакомых зрителей. Однако картина, которая возникла перед глазами, ввергла его в уныние. Декоративные экраны, дарственные надписи, в которых им восхищались, по-прежнему висели на стенах. Все самое дорогое для него уже было отправлено в Наньвэньцюань. Остались столы, стулья, скамейки. Много труда ушло на то, чтобы все это достать и установить. Какая в них теперь была польза? На длинном столе, что стоял поодаль, были аккуратно расставлены двести комплектов недавно приобретенных чашек с крышками. Он схватился за голову. Эти чайные чашки достались потом и кровью! Их никак нельзя было взять с собой. Возможно, его семье еще предстоит испытать все тяготы длительной дороги до Наньвэньцюаня. Может быть, будут и налеты. Может, к завтрашнему вечеру целая улица превратится в пепел, и тогда не останется ни одной чашки. Не возмездие ли это ему за то, что он зарабатывал деньги, пользуясь трудным положением других?

На лбу у Баоцина выступил пот. Он резко поднял широкое морщинистое лицо и засмеялся. Чего, собственно, горевать, если живой? Подумаешь, несколько чашек! Он пошел за кулисы, положил барабан и трехструнку в матерчатый мешок. При виде этих драгоценностей ему стало как-то легче. Были бы они – и можно ничего не бояться. Заработать денег на пропитание можно где угодно.

Он разыскал лист красной бумаги, написал кистью объявление: «Театр закрыт на три дня», подошел к входу и приклеил его на самом видном месте. После этого он снова вернулся за кулисы. На этот раз, стоя на коленях, он стал просить защиты у великодушного и милосердного бодисаттвы и предка-наставника: «Защити и сохрани, бодисаттва! Отныне я буду еще больше воскуривать в твою честь ароматные палочки».

Когда он отправился будить домочадцев, было уже три часа. Сюлянь повернулась на другой бок и сощурила глаза.

– Опять воздушный налет? – спросила она.

Баоцин поспешил ответить «нет» и сказал, что пора трогаться в путь. Она, как зайчонок, спрыгнула с постели. Ее узелок с одеждой и коллекцией марок давно уже был увязан. Тетушка, позевывая, схватилась за свой узел. Дафэн спряталась за спину матери. Она боялась, что отец заставит ее тащить за спиной барабан.

– Моя хорошая девочка, – попросил Баоцин. – Помоги-ка мне. Трехструнка и так достаточно тяжела.

На лице у Дафэн появилось неудовольствие, однако она все же взяла барабан. Баоцин запер входную дверь, постоял немного, внимательно оглядывая свой дом. Душа его была переполнена печалью. Он резко повернулся, и все они вместе двинулись в путь.

Прозрачный туман стелился над городом. На улицах по-прежнему толпились тысячи людей, лица их были бледны и растерянны. Кто, тяжело переступая, двигался вперед, кто стоял в оцепенении и глядел по сторонам. Улицы, по которым следовала семья Баоцина, еще дымились. Ясно виднелись остовы сгоревших домов. Кое-где пробивалось пламя. Они ступали через кучи битой черепицы и обуглившихся досок. Всюду омерзительно пахло гарью. Иногда можно было увидеть труп. В одном месте, когда они проходили мимо, рухнул столб, подняв вверх клубы горячего пепла. Они ускорили шаг, зажали носы, чтобы уберечься от этого страшного смрада.

У тетушки душа ушла в пятки, теперь ей было не до ругани. Обычно она больше всего не любила торопиться. Сейчас же ей казалось, что все идет слишком медленно. Вдруг она остановилась и, закрыв лицо руками, дико закричала. Оказалось, что она наступила на мертвого ребенка. Сюлянь зацепилась за моток оборвавшегося электрического провода. Баоцин повернулся, чтобы помочь ей выпутаться. Она была страшно испугана и с трудом отцепила одежду, выдрав из нее целый клок ткани. Дафэн постоянно падала, но крепко держала барабан и не выпускала его из рук.

Так они шли несколько часов, петляя по улицам, перелезая через груды развалин и кучи трупов, и наконец добрались до берега реки, потрясенные тем, что увидели. Они обернулись и, посмотрев на только что пройденный путь, полный трудностей и опасностей, как подкошенные упали на влажный прибрежный песок. Пепелища и развалины! Клубы густого дыма и языки пламени поднимались к небу. Они напоминали гигантского черного дракона, из пасти которого исторгался огненный вихрь. И таких драконов были сотни.

Нужно было думать, как перебраться через реку. Баоцин отправился искать паром. Он услыхал гудок, значит паромная переправа по-прежнему действует? Вот это здорово! Многие люди, чтобы перебраться на другой берег на маленьких лодках, платили бешеные деньги. Плыть на пароме одно удовольствие. А на лодчонках через широкую реку – только страх на людей нагонять.

Паром был забит до отказа. Перебравшись через реку, Баоцин велел жене и девочкам сидеть в чайной и ждать, а сам побежал искать транспорт. Автобусную остановку осаждали толпы народу, и Баоцин понял, что здесь можно ждать неделю без малейшей надежды уехать. Он решил нанять носильщиков. Те заломили сумасшедшие деньги.

В конце концов Баоцин обнаружил казенный автомобиль. С улыбкой он стал обхаживать шофера, угощать его чаем. Тот приветливо отреагировал. Через некоторое время Баоцин сунул ему вполне достойную сумму и попросил довезти всю семью до Наньвэньцюаня. Шофер с радостью согласился. Это полностью соответствовало его планам!

Увидав автомобиль, Сюлянь обалдела от радости. Ну прямо как в сказке!

Тетушка снова стала жаловаться.

– Знала бы раньше, что будет автомобиль, я бы побольше прихватила вещей, – причитала она.

Баоцин промолчал. Он был рад, бодисаттва все же защитил его.

За окном автомобиля стремительно проносились пейзажи. Сюлянь очень скоро забыла про усталость. Все ей казалось необычным и красочным. В Навьвэньцюане было так интересно. Узенькие улочки, за которыми вздымались высокие зеленые хребты. Просто глаза разбегались: журчащий ручеек, стволы сосен, солнце, такое ласковое и безмятежное, совсем не так, как в Чунцине. В ущелье, между горами, разлилась темно-фиолетовая тень, везде, куда хватал глаз, виднелись зеленые террасовые поля. Ей никогда раньше не приходилось видеть такой красоты.

Тюфяк, увидав их, прослезился. Он думал, что все они погибли под бомбами. Лицо его стало желтым, с каким-то серым отливом, все в морщинах, в воспаленных глазах виднелись красные прожилки.

– Ты будто всю ночь не спал, – сказал Баоцин. – Дорогой брат, тебе надо отдохнуть.

– Я так волновался за вас, какой тут сон? – Тюфяк был не в духе. Он обнял Сюлянь за плечи, затем тепло и искренне, как-то по-детски сказал: – Пойди поспи немного, ребенок, поспи как следует. Вот проснешься завтра – и пойдем на теплые источники купаться. То-то будет интересно! – Он радостно оглядывал каждого. – Все живы, здорово! Прекрасно! Всем сейчас надо пойти помыться. Ах, как хорошо, вот здорово-то! – Он на радостях никогда не знал, с чего начать, лишь бы не закрывать рта. – Мой дорогой брат, – обратился он к Баоцину. – Ты обязательно должен лечь спать первым.

Баоцин с этим не согласился:

– Я не спешу, у меня еще есть несколько серьезных дел.

– Серьезных дел? – Тюфяк смотрел на брата, словно тот сошел с ума. – В таком красивом месте какие еще могут быть серьезные дела?

Баоцин передал Тюфяку драгоценную трехструнку.

– Я пойду сделаю кружочек по городку и посмотрю, нельзя ли здесь выступать. – Сказал и, легко ступая, удалился.

Глава 10

На следующий день после их прибытия в Наньвэньцюань японские самолеты снова бомбили Чунцин. Семья Фан вместе с жителями городка стояли на улице и прислушивались.

Ночью Баоцин не мог заснуть. Что стало с его театром? Не угодила ли в него бомба? Не превратилось ли все, что у него было, в пепел?

Дома еще спали, когда он рано поутру вышел из ворот, сел сначала в автобус, потом переправился на пароме и снова оказался в Чунцине. Он хотел посмотреть на свой театр. Он должен был разузнать, что сталось с семьей Тан. Если заняться в Наньвэньцюане сказительством, то для этого нужно разыскать Циньчжу и Сяо Лю.

В автобусе почти никого не было. Все стремились за город, и никто не ехал в обратную сторону. Люди, бежавшие второпях из Чунцина, смотрели на него как на сумасшедшего. Баоцин гордо вскинул голову и расплылся в улыбке, чувствуя себя этаким героем.

В полдень он прибыл в Чунцин. Солнце, похожее на раскаленную жаровню, высоко висело в небе. Снова целые ряды домов были разбомблены, опять появились сложенные в кучу незахороненные трупы. На улицах было пустынно. Тротуары стали черными и мокрыми, всюду следы крови. Солнце стояло прямо над головой и сжигало все, что было на земле. Баоцину казалось, что он идет по аду. В городе никогда не было так жарко и никогда не было такого ужасного запаха. Ему захотелось вернуться. Уехал зачем-то из Наньвэньцюаня, вот дурак! Для чего?

– В этом загробном мире только один я живой человек, – шел он, рассуждая сам с собой. Между уцелевших стен обгоревшего дома замяукал котенок. Баоцин подошел и погладил маленькое пушистое существо. Котенок прижался к нему и ласково замурлыкал. Он собрался было взять его с собой, но куда его девать? Несчастный. Что ждет его? Какой ему уготован конец? Когда люди начнут голодать, не кинут ли его в котел? Он испугался собственной мысли и зашагал прочь.

На одной из боковых улиц Баоцин увидел собак, которые что-то грызли. Может быть, воспользоваться этим и накормить котенка. Он резко остановился и стал рассматривать, что грызли собаки. Зло рыча, они раздирали труп человека. Ему стало дурно, он повернулся и побежал.

Снова появился запах горелого мяса, от которого мороз пробегал по коже. Его тошнило. Он хотел уйти отсюда, укрыться от ужасного запаха, однако смрад, вновь ударивший ему в лицо, был еще кошмарнее. Он посмотрел по сторонам, думая уберечься от него в каком-нибудь доме. Но от домов остались лишь голые коробки, стояли стены, зияли пустые оконные проемы, остальное уничтожил огонь. Баоцин не мог понять, где он. Его охватил ужас. Он заблудился в этом безлюдном, полном дыма и тумана аду.

Наконец он все-таки выбрался на большую улицу. На перекрестке было совершенно пусто, ни души. Посредине стоял полицейский-регулировщик, которому совершенно нечего было делать. Увидев Баоцина, он отдал ему честь, приняв, очевидно, за большого начальника. Баоцин, улыбаясь, кивнул ему, продолжая свой путь. Полицейский очень обрадовался, впрочем, как и Баоцин. В этом мире мертвых увидеть живого человека и в самом деле было радостным событием.

Баоцин ускорил шаг. Он не решался останавливаться и смотреть по сторонам, боясь увидеть то, чего так страшился. К трупам он привык, обгоревшие трупы были намного страшнее, но вида сотен обгоревших трупов он выдержать не в силах. Его приводил в трепет один лишь вид разрушенных домов. У него возникла мысль, что просто быть живым в этой бойне, имея целыми руки и ноги, уже преступление. Внезапно он ощутил всю тяжесть своей вины. Он пришел в этот город мертвых для того, чтобы позаботиться о своем имуществе, строя планы на будущее. А столько людей лежат здесь убитыми…

Баоцин стал себя успокаивать. Я положил столько трудов, чтобы заработать денег и содержать семью. Я создал театр народного сказа и, естественно, хочу посмотреть, что с ним стало. Он желал театру благополучия. Эта надежда, как маленький яркий огонек, теплилась у него в душе. Он шел быстро и все время думал про себя: «Это заработано моим потом и кровью; может быть, его не разбомбило».

Дойдя до перекрестка, откуда начиналась улица, на которой стоял театр, он невольно остановился, силы его покинули. Знакомые лавки сожжены дотла. Посреди улицы – груда досок, из которой шел дым. У одной из лавок остался лишь дверной проем. На шесте висела медная вывеска, все такая же светлая, отливающая блеском. Под лучами солнца она сияла особенно ярко. Разве это счастливое предзнаменование? Баоцин боялся посмотреть в сторону дома, где находился его зал для сказов. Он стоял не двигаясь, будто околдованный. Дом должен был находиться за его спиной, достаточно было обернуться, но у него не хватало мужества. Он нахмурил брови, струйки пота стекали по переносице. Прибежать из такой дали и вернуться, не посмотрев на то, ради чего приехал, уж очень обидно!

Огромным усилием воли он все же заставил себя обернуться. Здание по-прежнему стояло на том же месте. Сердце у него подскочило чуть ли не к горлу. Баоцин хотел было зарыдать, но не мог издать ни звука. Он быстро зашагал к зданию, но потом, не выдержав, побежал и оказался перед запертой дверью. Стены были по-прежнему целы, только место это казалось каким-то пустынным и безлюдным. Красные листки анонсов с золотыми иероглифами на них валялись прямо на земле. На одной из них, прямо возле его ног, было написано «Фан Сюлянь». Он осторожно поднял его, свернул и сунул под мышку.

Замок на дверях не был тронут, но цепочка оказалась перебитой. Баоцин отворил дверь и вошел. В лицо пахнуло сыростью. И хотя он погасил свет, перед тем как уйти, в зале казалось очень светло. Только сейчас он понял, в чем дело, – сорвало крышу. Весь пол был усыпан битой черепицей. Все дорогие ему чашки с крышками разлетелись на мелкие кусочки. Экраны и свитки, которые он не увез с собой, походили на вылинявшие обои.

Баоцин медленно прошелся по залу; больно было смотреть на то, что осталось. Он готов был буквально стать на колени и складывать, приставлять друг к другу битые черепки. Но что в этом толку? Удрученный, он сел на стул. Потом поднял голову и тихо произнес вслух: «Так, хорошо!» Зал был разрушен, но сам он был жив.

Он вышел на улицу, отыскал кирпич и, используя его вместо молотка, заколотил дверь гвоздями. Удары кирпичом действовали как успокоительные пилюли. Все-таки нашлось чем заняться. Занятие может вылечить сотни болезней. Он прикидывал в уме: «Поменяю крышу, куплю новые чашки с крышками, самые хорошие, и снова можно будет начинать дело. Столы и стулья целы». Он поглядел на руины через улицу напротив. В конечном счете ему повезло. Однако эти лавки тоже можно заново отстроить. Когда наступит сезон туманов, они откроются, и в них снова будет процветать торговля.

Баоцин уже шел некоторое время в сторону автобусной остановки, как вдруг вспомнил, что в театре остались кое-какие ценные вещи. Он обязательно должен вернуться и посмотреть. Может быть, что-то можно взять с собой в Наньвэньцюань? Через секунду он засмеялся. Это все равно что класть зерно в решето. Чем больше положишь, тем больше высыплется. И он продолжил свой путь.

Ему стало легче. По крайней мере, он уже знал, каковы в конечном счете его потери. Теперь он мог объективно взглянуть на этот полуразрушенный город. Не написать ли сказ под названием «Разбомбленный, но не сдавшийся город Чунцин»? Это ведь сущая правда, будет иметь успех.

Сам того не замечая, Баоцин направился в район, где проживала семья Тан. Гостиница, в которой они разместились, стояла на месте. Она была расположена за высокой стеной, которая не пропускала в комнаты солнечный свет, однако именно она преградила путь огненной стихии и спасла здание. Все остальные дома были полностью разрушены. Она же напоминала рубище, на котором сохранились вполне приличные пуговицы.

С семьей Тан ничего не случилось. Увидев его, Тан Сые прослезился.

– Старый друг, мы все думали, что вас убило, – сказал он срывающимся голосом.

Тетушка Тан сильно похудела и осунулась. Серая кожа на бледном лице висела толстыми складками. Однако характер ее ничуть не изменился.

– Почему вы не приходили навестить нас? – бормотала она. – Одни мы здесь остались, чуть не умерли.

– Вот я и пришел, – сказал Баоцин. – В тот раз не мог прийти, помешал огонь, горело все.

Из спальни вышла Циньчжу. У нее был болезненный вид: вокруг глаз появились черные круги, распущенные волосы спадали на бледное лицо.

– Не слушайте, что болтает мать, – сказала она Баоцину. – Возьмите нас с собой.

– Болтает? Ну хорошо! – Тетушка Тан рассердилась. Она упрямо доискивалась, почему Баоцин не пришел их навестить.

Баоцин спросил, куда девался Сяо Лю. Никто ему не ответил. Он испугался, что маленький музыкант убит, с тревогой смотрел то на одного, то на другого.

Наконец Тан Сые все же раскрыл рот:

– Ленивец, не желал идти в убежище. Когда начали сбрасывать бомбы, он продолжал лежать на кровати… а потом как сумасшедший побежал.

– Ну и грохот стоял тогда, нечистая сила, – вставила тетушка, – бомбы летели вниз с каким-то дьявольским свистом.

Баоцин широко раскрыл глаза, ему стало страшно. Несчастный Сяо Лю, его драгоценный аккомпаниатор!

– Дело было так. Стали падать бомбы, и он сломя голову побежал, – продолжал Тан Сые. – Не поглядел хорошенько под ноги, оступился и рухнул головой вниз со второго этажа. На голове вскочила шишка размером с кулак. Вот уж дурак так дурак.

– Где он? – спросил Баоцин, успокаиваясь.

– В постели, где же еще, – завизжала тетушка. – Ему никак с кроватью не расстаться.

Баоцин сообщил, что собирается в Наньвэньцюане начинать все сначала. Он рассказал, что городок очень маленький и потому заработанных денег едва хватит, чтобы не остаться голодными. К сезону туманов можно будет снова вернуться в Чунцин. Он уже прикинул, будут выступать трое: Циньчжу, Сюлянь и он сам.

Тетушка Тан снова заворчала.

Баоцин поспешил добавить:

– Это я так говорю, в общих чертах. Все будет зависеть от удачи. Может, в какой день и маковой росинки не будет во рту. Если сорвется, на меня не пеняйте. Рассказал все как есть, по совести. Может, мне и не следует звать вас с собой.

Тан Сые, не дожидаясь, когда его жена переведет дух, поспешил сказать:

– Вы наша счастливая звезда, дорогой брат. Как скажете, так и будет.

– Я готова спать где угодно, хоть в свинарнике. Это все же лучше, чем находиться здесь, – призналась тетушка.

Местечко Наньвэньцюань было уж больно маленьким и не могло прокормить труппу сказителей в полном составе. Баоцин принял решение: в этой кутерьме лето все же лучше провести здесь, а зимой возвратиться в Чунцин на заработки. Он уже прикинул, как привести в порядок и обставить зрительный зал.

Баоцин привез семью Тан в Наньвэньцюань, за что они были ему крайне благодарны. Однако продолжалось это недолго. Вскоре снова посыпались всякого рода обвинения: городок слишком мал, не нравится зал, в котором выступает Циньчжу; она слишком мало зарабатывает, жилье похоже на свинарник. Они без конца жаловались на свои беды Баоцину, считая, что во всем виноват он.

В конце концов Баоцин почувствовал, что больше он с семьей Тан иметь дела не может. Это стало невыносимым, не выдерживало сердце.

Он беспокоился о Сюлянь, не хочет ли уехать отсюда, довольна ли она? А это, в свою очередь, вызывало у нее всякие подозрения. Однажды, когда Баоцин вновь стал задавать вопросы, она не выдержала:

– Что ты все меня спрашиваешь, что случилось?

– Вот какое дело, – сказал он, расхрабрившись. – Наши с тобой предки не были артистами. Сам я иногда думаю умыть руки и больше этим не заниматься. В нашем деле, возможно, нет ничего хорошего.

Сюлянь широко раскрыла глаза и удивленно смотрела на него:

– Тебе больше не хочется исполнять сказы?

– Мне самому хочется попеть, я же хочу сказать, что… – Его охватило волнение, и он не знал, как продолжить. – Эх, став актером, нельзя не быть таким же, как другие актеры. Я хочу сказать, что легко от них набраться дурных привычек.

Сюлянь не поняла, что он имеет в виду.

– Мне здесь нравится, мне хочется жить здесь всегда, – сказала она. – Как хорошо жить в таком красивом месте. Это намного лучше, чем мыкаться туда-сюда. – Она вытянула длинную худую руку. – Посмотри, какие там красивые горы. Круглый год все кругом зелено и такая красота. Вот бы и нам быть такими!

Баоцин улыбнулся. Он любил слушать Сюлянь. Когда она начинала говорить о всяких делах, в его душе как бы открывалось маленькое окошечко. Он понимал, что она не из тех, кому нравится постоянно скитаться. Она не рождена быть сказительницей.

«Хорошая девушка», – отметил он про себя. И подумал, что надо бы скопить для нее немного денег; а еще нужно создать школу сказа. Он хочет воспитать поколение новых актеров, которые ни в коем случае не должны следовать дурным привычкам актерской среды. Как не будут этого делать и они с Сюлянь.

1.Мацзян – китайская настольная игра.

The free sample has ended.