Read the book: «Мой парень – мёртвый миллиардер. И он скалка»

Глава 1. Скалка с характером

В тот вечер я собиралась сделать три вещи: дописать макет для курсовой, испечь яблочный пирог и не отвечать маме.

С первым всё шло плохо. Со вторым – терпимо. Третье удавалось великолепно.

Телефон уже второй раз прополз по столу от вибрации. Я поймала его локтем, не отрывая рук от миски с мукой, посмотрела на имя на экране и перевернула дисплеем вниз.

– Завтра, – сказала я телефону.

Телефон ничего не ответил. В отличие от некоторых предметов в моей квартире, как выяснилось позже, он вообще был воспитан замечательно.

Я жила одна чуть больше двух лет и за это время освоила очень полезную взрослую привычку: если день окончательно испорчен, можно объявить ужином что угодно. Например, яблочный пирог. Там яблоки. Значит, витамины. Там яйца. Значит, белок. Вопрос закрыт.

Кухня была маленькой, с жёлтыми шкафчиками, которые давно следовало заменить, но у меня не поднималась рука.

Скалка тоже была бабушкина.

Тяжёлая, буковая, с чуть более тёмными ручками и двумя неглубокими зарубками на боку. Одну оставила я лет в десять, когда решила, что скалкой удобно раскалывать грецкие орехи. Вторую – бабушка, когда отбирала её у меня.

– Ничему жизнь не учит, – пробормотала я, доставая скалку из ящика.

За окном прошёл трамвай. По стеклу пополз отсвет красных огней. Я посыпала стол мукой, положила тесто и взялась за ручки.

И услышала мужской голос.

– Чёрт.

Я замерла.

В квартире работал холодильник, тикали часы и где-то у соседей сверху двигали мебель. Мужского голоса в списке бытовых шумов не было.

Я отпустила скалку.

Тишина.

– Отлично, – сказала я. – Двадцать лет. Галлюцинации. Очень своевременно.

Потянулась к телефону. В этот момент голос произнёс уже отчётливее:

– Эй. Вы меня слышите?

Я медленно повернулась.

На кухне никого.

Проверила дверь. Закрыта. Заглянула под стол. Если бы там сидел человек, это было бы гораздо тревожнее, но хотя бы объяснимо.

– Кто здесь?

Молчание.

Я постояла, чувствуя себя героиней дешёвого ужастика, которая сейчас обязательно полезет в тёмный подвал вместо того, чтобы выбежать на улицу.

Потом снова взяла скалку.

– Да наконец-то. Где я?

Я уронила её на тесто.

Скалка прокатилась сантиметров на двадцать и остановилась.

– Осторожнее! – возмутился голос.

Я смотрела на неё.

– Нет.

– Что – нет?

– Этого нет.

– Меня?

– Говорящей скалки.

Несколько секунд он молчал.

– Скалки?

– Именно.

– Вы сейчас шутите?

Мне очень хотелось, чтобы шутил кто-нибудь другой.

Я ткнула скалку пальцем.

Ничего.

Взялась за ручку.

– Не делайте так.

Я отдёрнула руку.

– Почему?

– Потому что это… странно ощущается.

– А разговаривать из куска дерева нормально?

– Я не разговариваю из куска дерева.

– Прекрасно. Тогда откуда вы разговариваете?

Пауза стала длиннее.

– Не знаю.

В голосе впервые исчезло раздражение. На его месте появилось то, чего я не ожидала услышать: растерянность.

До этой секунды я воспринимала происходящее как какую-то идиотскую техническую шутку. Динамик. Розыгрыш. Скрытая камера. Что угодно.

Но человек на другом конце – если там был человек – сам не понимал, что происходит.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Тимур.

– Просто Тимур?

– Сафиуллин.

Фамилия показалась знакомой, но я не сразу поняла, откуда.

– А меня Ангелина. И если вы сейчас скажете, что застряли в моей скалке, я пойду спать.

– Я не застрял в вашей скалке. Я…

Он оборвался.

– Что последнее вы помните? – спросила я.

Молчание.

На этот раз долгое.

– Машину.

– Какую машину?

– Мою. Я ехал по Кремлёвской набережной. Нет. Уже дальше. После моста. Я говорил по телефону с Романом. Потом… фары слева.

Он замолчал.

– И?

– Удар.

Мне стало не смешно.

– Вы сейчас где-нибудь лежите? В больнице, например? Может, вы подключились к колонке по блютусу?

– К какой колонке?

– Не знаю. Я пытаюсь придумать нормальное объяснение.

– У меня в машине был модуль.

– Какой ещё модуль?

– Неважно. Возьмите телефон.

– Зачем?

– Позвоните в скорую.

– И что я им скажу?

– Скажите, что произошла авария.

– Где?

Он назвал улицу.

Я всё ещё держала скалку одной рукой, а второй открыла новости. На главной странице местного канала первой строкой шло: «В центре Казани в ДТП погиб известный предприниматель».

Фотография загрузилась не сразу.

Когда загрузилась, я села.

На экране был мужчина лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, серый костюм, спокойное лицо человека, которому фотограф не смеет сказать «улыбнитесь». Под снимком: «Тимур Сафиуллин, 31 год».

Я увеличила фотографию.

Потом посмотрела на скалку.

– Что? – спросил голос.

– Ничего.

– Ангелина.

– Подождите.

Я открыла вторую новость. Потом третью.

Авария произошла сорок минут назад. Автомобиль вылетел на встречную полосу после столкновения. Водитель погиб на месте до приезда медиков.

В горле стало сухо.

– Там написано, что вы умерли.

На кухне стало очень тихо.

– Прочитайте.

Я прочитала вслух две сухие строчки. Он не перебивал.

– Есть фотография?

– Есть.

– Опишите.

– Зачем?

– Просто опишите.

Я ещё раз посмотрела на экран.

– Вы в сером костюме. Белая рубашка. Без галстука. Смотрите так, будто человек за камерой должен вам денег.

Тишина.

Потом он неожиданно хмыкнул.

– Это я.

У меня по спине прошёл холодок.

– Может, вы знали его.

– На левой руке часы?

– На фото не видно.

– В подписи должно быть про компанию «НордСофт» или фонд «Сафиуллин Капитал».

Я прокрутила страницу.

– Есть.

– Мать зовут Лилия Рашидовна. Отец умер четыре года назад. Компания зарегистрирована на Петербургской. В моём кабинете за картиной с Волгой сейф, код…

– Стоп.

– Что?

– Не надо мне код от сейфа.

– Почему?

– Потому что я всё ещё надеюсь проснуться.

– Я тоже.

Это прозвучало тихо.

Я посмотрела на тесто. В нём лежала скалка, чуть присыпанная мукой. Самая обычная. Старая. С двумя знакомыми зарубками.

Внутри неё, по словам самой скалки, находился недавно погибший миллионер.

– Хорошо, – сказала я. – Допустим, на пять минут я поверю, что вы – Тимур Сафиуллин.

– Наконец-то.

– Не радуйтесь. Это самая маленькая проблема.

– Какая тогда большая?

Я взяла скалку двумя пальцами и подняла на уровень глаз.

– Вы деревянный.

Он помолчал.

– Кажется, я начинаю это понимать.

Глава 2. Нет, я не буду вызывать скалке скорую

Спать я не пошла.

Это было первое неправильное решение за ночь и, как выяснилось позже, далеко не последнее.

Вместо сна я два часа ставила опыты над умершим предпринимателем.

– Ещё раз, – сказала я, поставив телефон так, чтобы камера смотрела на стол.

– Я уже двадцать раз повторил.

– Восемь.

– Мне показалось, двадцать.

– Потому что вы драматизируете.

– Ангелина, я умер и оказался в кухонном предмете. Мне кажется, я получил право немного драматизировать.

Я нажала запись и взялась за скалку.

– Говорите.

– Что?

– Всё равно.

– Это научный подход?

– Да. Метод «говорите что угодно, пока я не пойму, схожу ли я с ума».

Он вздохнул.

И вот это было особенно неприятно. Вздох звучал совершенно по-человечески: без металлических искажений, без ощущения, что голос идёт из динамика. Чуть хрипловато, словно мужчина долго молчал и только сейчас решил заговорить.

– Меня зовут Тимур Сафиуллин. Мне тридцать один год. Сегодня вечером я погиб в автомобильной аварии. Сейчас, если верить Ангелине, моё сознание каким-то образом связано с её скалкой.

– Спасибо.

Я отпустила дерево и закончила запись.

Воспроизвела.

На видео было видно мою руку и скалку. Из динамика телефона звучал голос Тимура.

Я выключила.

– Ну?

– Записался.

– Отлично. Значит, вы не сумасшедшая.

– Почему вы так быстро исключили вариант, что сумасшедший телефон тоже мой?

– Потому что мне сейчас нужен хотя бы один психически здоровый человек.

Я снова взялась за скалку.

– А без касания вы меня слышите?

– Да.

– Видите?

– Нет.

– Вообще ничего?

– Вообще. Я даже не могу объяснить, что значит «ничего». Не темнота. Темнота – это когда ты видишь чёрное. Здесь просто нет зрения.

Я перестала улыбаться.

– А когда держу?

– Иногда… что-то появляется.

– Что?

– Сейчас вашу руку. Стол. Очень размыто.

– Моими глазами?

– Похоже.

Я инстинктивно посмотрела вниз на себя и тут же положила скалку обратно.

– Так. Новое правило.

– Какое?

– Не смотреть без разрешения.

– Я не управляю этим.

– Научитесь.

– Обязательно. Как только найду инструкцию к посмертной жизни в буковой древесине.

Я прищурилась.

– Вы были таким же неприятным при жизни?

– Только с людьми, которые медленно выполняли очевидные просьбы.

– Тогда понимаю, почему вас никто не спас.

Он замолчал.

Я сама услышала, как это прозвучало.

– Чёрт. Извините.

– Ничего.

– Я не хотела…

– Я понял.

Тишина потянулась между нами, и я впервые почувствовала не абсурд происходящего, а его вес.

Ещё несколько часов назад этот человек был жив. Ехал куда-то. Разговаривал по телефону. Наверное, строил планы на завтра. А теперь всё его существование помещалось на моём кухонном столе между сахарницей и миской с тестом.

– Вы правда хотите вызвать скорую? – спросила я мягче.

– Хочу понять, что произошло с телом.

– В новости написано…

– Новости ошибаются.

– Иногда.

– Иногда достаточно.

Я набрала номер больницы, куда, судя по новости, доставили погибшего. Полторы минуты слушала автоответчик, потом объяснила дежурной, что я «знакомая семьи».

– Фамилия?

– Сафиуллин.

– Имя?

– Тимур.

Пауза.

– Девушка, информация родственникам предоставляется лично.

– Я понимаю. Просто скажите, он…

– Мне очень жаль. Обращайтесь к родственникам.

Гудки.

Я положила телефон.

– Слышали?

– Да.

– Тимур…

– Позвоните Роману.

– Кому?

– Роману Белову. Найдите в контактах компании.

– А ему я что скажу?

– Что вы от меня.

Я уставилась на скалку.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– «Здравствуйте, Роман. Ваш покойный деловой партнёр просит передать, что временно живёт у меня на кухне»?

– Не надо говорить про кухню.

– А про скалку можно?

– Ангелина.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Значит, я не буду звонить незнакомому человеку в час ночи и рассказывать, что разговариваю с его мёртвым партнёром.

– Тогда моему адвокату.

– Нет.

– Матери.

– Тем более нет.

– Почему?

Я даже растерялась.

– Потому что женщина несколько часов назад потеряла сына. Вы хотите, чтобы какая-то студентка позвонила ей ночью и сказала: «Здравствуйте, ваш сын не совсем умер, просто теперь его удобно хранить в ящике для кухонных принадлежностей»?

– Не надо так формулировать.

– А как?

Он не ответил.

– Вот именно.

– Мне нужно связаться хоть с кем-то.

– Завтра.

– Сейчас.

– Завтра.

– Вы не понимаете срочности.

– Вы не понимаете, что я не ваш секретарь.

– Я и не говорил, что вы мой секретарь.

– Тон говорит.

– Какой тон?

– Тот самый. «Позвоните. Найдите. Сделайте». Вы всегда так разговариваете?

– Когда ситуация требует быстрых действий – да.

– А если человек вам отказывает?

– Обычно я предлагаю условия, на которых он соглашается.

– Деньги?

– Иногда.

– А если деньги не помогают?

– Деньги помогают чаще, чем люди любят признавать.

– Отлично. Платите.

– Что?

– За звонок адвокату. Миллион рублей.

Он мгновенно насторожился.

– Вы издеваетесь.

– Нет. Вы же сказали, деньги помогают.

– Хорошо.

Теперь насторожилась я.

– В смысле «хорошо»?

– Миллион. После того как мы восстановим мой доступ к счетам.

– Вы сейчас серьёзно согласились?

– Да.

– За один звонок?

– Если он приблизит меня к решению проблемы.

Я несколько секунд смотрела на скалку, потом рассмеялась.

– Что смешного?

– Вы. Господи, вы правда думаете, что можете купить что угодно.

– Не что угодно.

– Просто всё, что встречалось до сих пор?

– Почти.

– Понятно.

Я взяла полотенце и накрыла им скалку.

– Что вы делаете?

– Закрываю переговоры.

– Уберите это.

– Нет.

– Ангелина.

– Спокойной ночи, Тимур.

– Мы не закончили.

– Вы – возможно. Я – да.

Я выключила свет и вышла из кухни.

До спальни было шесть шагов.

На третьем я услышала из кухни, уже без всякого касания:

– Ангелина.

Я остановилась.

– Что?

Пауза.

– Если я перестану говорить… проверьте утром, что я ещё здесь.

Все язвительные ответы, которые уже собрались на языке, исчезли.

Я вернулась. Сняла полотенце. Переложила скалку со стола на сухую разделочную доску – почему-то мне показалось неправильным оставлять её рядом с липким тестом.

– Проверю.

– Спасибо.

– Но адвокату ночью не звоню.

– Хорошо.

Я пошла к двери.

– И миллион мне не нужен.

– Посмотрим.

Я обернулась.

– Вот сейчас вы опять всё испортили.

В темноте кухни тихо прозвучал его смех.

Глава 3. Миллионер без банковского приложения

Утром первое, что я сделала, – проверила скалку.

Не зубы. Не сообщения. Не чайник.

Скалку.

Я вошла на кухню в футболке и шортах, остановилась у стола и вдруг поняла, что не знаю, как проверить наличие сознания в деревяшке, не выглядя окончательно ненормальной.

– Тимур?

Тишина.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами.

Я взялась за ручку.

– Если вы собирались меня добить инфарктом, доброе утро.

Я выдохнула так резко, что сама на себя разозлилась.

– Вы не отвечали.

– Я спал.

– Вы можете спать?

– Оказывается.

– Как?

– Ангелина, если бы я знал, как вообще функционирую без организма, наша жизнь была бы проще.

– Наша жизнь?

– Фигура речи.

– Надеюсь.

Он помолчал.

– Вы пришли меня проверить.

– Я пришла делать кофе.

– Сначала сказали моё имя.

– Потому что скалка лежит рядом с кофеваркой.

– Конечно.

Я с силой нажала кнопку чайника.

– Вы раздражаете даже до завтрака.

– Это взаимно.

– Прекрасно. Значит, всё стабильно.

Я приготовила кофе и овсянку, села за стол и открыла ноутбук. Ночью я всё-таки отправила преподавателю макет, но вместо сна почти до четырёх читала про Тимура.

Интернет любил его гораздо больше, чем я.

«Один из самых молодых инвесторов Татарстана». «Основатель фонда». «Человек, который превратил сто тысяч рублей в…» Я перестала читать на цифре с восемью нулями. В одном интервью он стоял в идеально белом офисе и говорил о дисциплине так, будто лично придумал понедельник.

– Я видела ваше интервью.

– Какое?

– Где вы рассказываете, что человек сам определяет уровень своей жизни ежедневными решениями.

– И?

– Теперь вы живёте в скалке.

Пауза.

– Это, вероятно, снижает убедительность тезиса.

Я подавилась кофе.

– Вы умеете шутить?

– Иногда.

– А по видео не скажешь.

– По видео я обычно работал.

Я повернула ноутбук к скалке, потом вспомнила, что это бессмысленно.

– Тут пишут, ваше состояние оценивают в несколько миллиардов.

– Было.

– Очень бодрое отношение к нескольким миллиардам.

– Деньги принадлежат живым.

– Философия пошла.

– Факт.

Он произнёс это спокойнее, чем я ожидала. Я снова посмотрела на фотографию. Вчера этот человек казался мне тем, кто вообще не умеет терять. Сегодня голос звучал усталым.

– Так что с вашим адвокатом?

– Позвоните после девяти.

– Вежливое слово забыли.

– Пожалуйста.

– Уже лучше.

– У меня есть предложение.

– Если опять миллион – нет.

– Два.

Я опустила ложку.

– Вы издеваетесь?

– Нет. Вы можете помочь мне восстановить доступ к части активов. Я оплачу ваше время.

– Тимур, я не собираюсь брать деньги у мёртвого человека.

– Это дискриминация.

– Это здравый смысл.

– Вы учитесь платно?

Я нахмурилась.

– Какая разница?

– Большая.

– Не ваше дело.

– Значит, платно.

– И что?

– Сколько осталось за год?

– Я сказала: не ваше дело.

– Сто восемьдесят? Двести?

Я молча ела овсянку.

– Двести сорок?

– Господи, заткнитесь.

– Я могу закрыть весь остаток обучения.

– Не можете. Вы умерли.

Это прозвучало жестче, чем я хотела.

Он не ответил сразу.

– У меня есть резервный кошелёк.

– Где?

– Неважно. Мне нужен компьютер.

Я посмотрела на ноутбук.

– И пальцы.

– У вас есть.

– Нет.

– Ангелина…

– Нет. Моими пальцами вы деньги переводить не будете.

– Почему?

– Потому что я вас знаю двенадцать часов.

– Вы знаете, кто я.

– Это не одно и то же.

Он замолчал.

Я допила кофе и начала собираться в университет. Скалка лежала на столе. Через десять минут голос спросил:

– Вы меня оставите здесь?

– А куда вас брать?

– С собой.

– На пары?

– Да.

– Я учусь на дизайнера. Скалка там не входит в список оборудования.

– Положите в сумку.

– Вы тяжёлый.

– Я вешу меньше килограмма.

– Для мужчины с вашим самомнением подозрительно мало.

– Сколько вы будете это использовать?

– До старости. Моей, очевидно.

Я оставила его дома.

И уже в автобусе поняла, что думаю о том, что он там один.

Это раздражало.

На первой паре я дважды открывала новости об аварии. На второй получила от мамы «Ангелина, ты жива?» и ответила одним сердечком, что в нашей семье считалось полноценным разговором. На третьей Кирилл наклонился ко мне через проход и прошептал:

– Ты сегодня какая-то убитая.

– Спасибо. Очень приятно.

– Я в хорошем смысле.

– В каком хорошем смысле можно выглядеть убитой?

– Ну… загадочно.

Я посмотрела на него.

– Никогда больше не делай комплименты женщинам.

Он кивнул.

– Справедливо.

Кирилл был нормальным. Симпатичным. Правда, чуть слишком уверенным в собственных шутках, но рядом с ним не хотелось сбежать через окно.

После занятий я купила яблоки, потому что вчерашнее тесто пришлось выбросить, и по дороге домой впервые поймала себя на странном желании поскорее открыть дверь.

Я сказала себе, что хочу проверить эксперимент.

Не человека.

Эксперимент.

– Я дома, – произнесла я, едва вошла на кухню.

Тишина.

Я подошла к столу.

– Тимур?

– Наконец-то.

– Вы могли ответить сразу.

– Вы тоже могли взять меня с собой.

– Вы обиделись?

– Нет.

– Обиделись.

– Мне было скучно.

Это прозвучало настолько просто, что я перестала поддразнивать.

– Что вы делали?

– Слушал холодильник.

– И как?

– Наши отношения развиваются стремительно.

Я засмеялась и начала выкладывать продукты.

– Ладно. Давайте вашего адвоката.

– Правда?

– Один звонок. Никаких миллионов.

Я нашла номер на сайте фирмы. Мужчина на том конце представился помощником и после моих слов, что у меня личный вопрос по поводу Тимура Сафиуллина, стал очень настороженным.

– Тимур Ринатович погиб вчера.

Я посмотрела на скалку.

– Я знаю.

– Тогда поясните характер вопроса.

– У меня есть… информация, которую он хотел бы передать.

Скалка тихо сказала:

– Парольная фраза: «зелёная папка остаётся у Ильдара».

Я повторила.

На том конце наступила пауза.

– Откуда вы это знаете?

– Не могу объяснить по телефону.

– Кто вы?

– Ангелина Ветрова.

– Подождите.

Через минуту ответил другой мужчина. Голос старше, низкий.

– Ангелина, меня зовут Сергей Алексеевич. Вы сказали фразу, которую знали три человека. Один из них погиб. Второй – я. Третий – Тимур. Объясните.

Я закрыла глаза.

Тимур произнёс:

– Скажите, что завтра встретимся в «Татмаке» на Баумана. В десять. Пусть приходит один.

Я открыла глаза.

– Почему в «Татмаке»?

– Что?

– Простите, – сказала я в телефон. – Не вам.

Сергей Алексеевич молчал.

– Завтра в десять, кафе на Баумана. Один.

– Ангелина, если это шантаж…

– Это не шантаж.

– Тогда что?

Я посмотрела на скалку.

– Поверьте, вам лучше услышать лично.

После звонка я упала на стул.

– Почему именно там?

– Там людно. Камеры. И я любил их эчпочмаки.

– Вы сейчас не можете есть.

– Я помню вкус.

В этих трёх словах было что-то такое, что я не стала шутить.

– Хорошо. Завтра пойдём.

– Спасибо.

– Но сначала объясните про резервный кошелёк.

– Передумали насчёт денег?

– Нет. Мне интересно, насколько сильно вы попытаетесь мной командовать, когда получите доступ.

– Я не командую.

Я подняла скалку.

– Серьёзно?

– Я… формулирую задачи.

– Вот. Именно поэтому я не дам вам компьютер.

Он рассмеялся.

– Вы невыносимая.

– А вы в ящике живёте.

– Это временно.

– Надеюсь. Потому что место для венчика мне ещё пригодится.

Я снова замесила тесто.

Когда дошло до скалки, мы оба замолчали.

– Ну? – спросила я.

– Что?

– Можно?

Он понял не сразу.

– Использовать меня?

– Для теста. По прямому назначению. Я же не буду всю жизнь пироги бутылкой раскатывать.

– Я ничего не чувствую, пока вы меня не держите.

– А когда держу?

– Давление. Тепло. Иногда движение.

– Больно?

– Нет.

– Тогда?

Он вздохнул.

– Давайте попробуем.

Я положила его на тесто и очень осторожно провела вперёд.

– Ну?

– Странно.

– Плохо?

– Нет.

Я раскатала ещё раз.

– Если кому-нибудь расскажу, что после смерти работал скалкой, уничтожьте меня.

– Вы и так скалка.

– Ангелина.

– Молчу.

Через пять минут я уже раскатывала тесто нормально, а Тимур язвительно комментировал толщину.

– Тоньше.

– Не командуйте.

– Это не приказ. Совет.

– Непрошеный.

– Вы хотите хороший пирог или свободу?

– И то и другое.

– Так не бывает.

– Поэтому вы и умерли одиноким миллионером.

Он притих.

Я остановилась.

– Опять лишнее?

– Немного.

– Извините.

– Ничего.

И через секунду добавил:

– Но пирог всё равно будет слишком толстым.

Я расхохоталась.

Так закончился первый день моей совместной жизни с покойным мужчиной.

Тогда я ещё не знала, что через несколько месяцев буду помнить почти каждую его реплику из этой кухни.

И уж точно не знала, что самым страшным окажется не то, что скалка однажды заговорила.

Самым страшным будет день, когда она замолчит.

Глава 4. Как жить с мужчиной, который помещается в ящик

На следующее утро я проснулась раньше будильника и минуту лежала, глядя в потолок.

В квартире было тихо.

Я успела подумать, что всё мне приснилось, и испытала почти детское облегчение. Потом вспомнила встречу с адвокатом, назначенную на десять, и увидела на стуле сумку, из которой торчал конец кухонного полотенца.

Под полотенцем лежал Тимур.

Я решила, что если сейчас встану и начну разговаривать со скалкой до кофе, обратной дороги к нормальной жизни уже точно не будет.

Поэтому сначала умылась.

Почистила зубы.

Сделала кофе.

И только потом сказала:

– Доброе утро.

– Семь двадцать три, – отозвался он.

– И вам доброе.

– Будильник у вас на семь тридцать.

– Вы следили?

– Я не могу не слышать ваши часы.

– Вы спали?

– До шести.

Я села за стол.

– А потом?

– Слушал, как сосед сверху ходит в туалет.

Я подавилась кофе.

– Зато умереть теперь не страшно, да?

– Напротив. Я начал понимать ценность стен.

Мы выехали заранее. Я завернула скалку в полотенце, положила в длинную спортивную сумку и сверху бросила блокнот.

– Почему полотенце?

– Чтобы вы не стучали о молнию.

– Я не чувствую ударов без контакта с вами.

– А я чувствую ответственность за имущество.

– Уже имущество?

– Не начинайте.

В автобусе было тесно. Я стояла у двери, прижимая сумку к бедру. Через три остановки поймала себя на том, что ладонь лежит поверх ткани ровно там, где находилась ручка скалки.

– Вы видите? – едва слышно спросила я.

– Немного.

Я вздрогнула и убрала руку.

Женщина рядом посмотрела на меня.

– Всё нормально, – сказала я ей.

– Я ничего не спрашивала.

– Тем более.

Когда мы вышли, Тимур заговорил только в переулке.

– Когда вы держите меня через ткань, изображение слабее.

– Какое изображение?

– Ваше поле зрения. Я не вижу глазами. Скорее понимаю, что вы видите.

– Очень успокаивает.

– Я предупреждал, что не управляю этим.

– А если я закрою глаза?

Я остановилась и закрыла.

– Сейчас?

– Ничего.

– То есть точно через меня.

– Похоже.

Я открыла глаза.

– Тогда устанавливаем правила.

– Мы уже устанавливали.

– Это были предварительные правила. Сейчас будет конституция.

– Звучит угрожающе.

Я уселась на лавку у закрытого ещё магазина и достала блокнот.

– Первое. Вы не подключаетесь к моему зрению специально без разрешения.

– Я не знаю, как подключаться специально.

– Научитесь – не делайте.

– Логично.

– Второе. В ванную я вас не беру.

– Даже не собирался просить.

– Хорошо. Третье. В спальню тоже.

Пауза.

– Почему тут вы замолчали?

– Я пытаюсь понять, зачем мне спальня, если я не сплю рядом с вами.

– Отлично. Записываю: «Тимур задаёт меньше уточняющих вопросов».

– Это диктатура.

– Это квартира.

Я записала ещё несколько пунктов: не комментировать мою одежду, не комментировать количество сахара, не требовать немедленного выполнения просьб, если дом не горит.

– «Не требовать» – субъективная формулировка, – заметил он.

– Нет. Если вы начинаете предложение с «вам нужно», это требование.

– Иногда вам действительно нужно.

– Например?

– Купить нормальную зубную пасту.

– Что не так с моей?

– Я видел тюбик. Она детская.

– Арбузная.

– Вам двадцать.

– Именно. Я взрослая и могу выбирать вкус зубной пасты.

– Тогда почему на ней динозавр?

– Он мне нравится.

Тимур тихо рассмеялся.

Я остановила ручку.

Мне нравилось, когда он смеялся. Это было неприятное открытие, поэтому я сразу добавила:

Я уже различала его смех: короткий насмешливый, редкий настоящий и тот, почти беззвучный, которым он отвечал только мне. Последний почему-то ощущался слишком личным. Голос вообще становился проблемой. Рядом не было его лица, рук, привычной дистанции; всё, что в другом мужчине я считывала бы по жестам и взгляду, здесь приходилось слышать в одной интонации.

Иногда он произносил моё имя чуть тише обычного – и я неожиданно хорошо понимала, почему голос может нравиться физически.

– И последнее. Не смеяться над динозавром.

– Не подпишу.

– Ваше мнение не требуется.

Кафе открылось в девять. Мы выбрали столик у стены. Я положила сумку рядом на стул. В десять ровно вошёл мужчина лет пятидесяти в тёмном пальто. Он оглядел зал и подошёл ко мне.

– Ангелина?

– Да.

– Сергей Алексеевич.

Он не сел сразу.

– Вы одна?

Я посмотрела на сумку.

– В некотором смысле.

Он проследил за взглядом и нахмурился.

– Я бы предпочёл объяснение без загадок.

– Я тоже.

Мы сели. Я заказала чай. Сергей Алексеевич ничего не заказал.

– Итак?

Я достала скалку.

Он уставился на неё.

– Это что?

– Вот с этого места всё обычно становится хуже.

Я положила ладонь на ручку.

– Тимур, говорите.

– Сергей, если ты сейчас встанешь и уйдёшь, я расскажу твоей жене, почему в две тысячи девятнадцатом ты на три дня «задержался в Самаре».

Адвокат побледнел.

Потом медленно сел глубже в кресло.

– Кто это?

– Я только что сказал.

– Кто вас нанял?

– Сергей, у тебя в левом нижнем ящике стола лежит пачка сигарет, хотя ты обещал Алле бросить. Код от второго телефона – день рождения Лизы наоборот. А зелёная папка действительно у Ильдара, потому что ты опять забыл, куда её положил.

Сергей Алексеевич смотрел на скалку так, будто она собиралась предъявить удостоверение личности.

– Тимур?

– Наконец-то.

– Это невозможно.

– Я в курсе.

– Ты…

Адвокат провёл рукой по лицу.

– Ты умер.

– Тоже в курсе.

– Господи.

– Сергей, соберись.

– Не командуйте человеком, – тихо сказала я.

– Сейчас не время.

– Именно сейчас.

Сергей Алексеевич посмотрел на меня.

– Вы давно с ним?

– Со вчера.

– И уже спорите?

– Он быстро располагает.

– Ангелина.

– Молчу.

Адвокат неожиданно рассмеялся. Сначала один раз, нервно, потом ещё. Сжал переносицу.

– Нет. Я сейчас сижу в кафе и разговариваю со скалкой. Алла была права, мне надо было уйти в отпуск.

– Сначала помоги, – сказал Тимур.

– Что нужно?

– Доступ к моим резервам. И информация об аварии. Кто первым был на месте, куда увезли машину, кто получит материалы следствия.

Сергей Алексеевич быстро вернул деловое выражение лица. Я увидела, как легко эти двое входят в привычный ритм: короткие вопросы, точные ответы, никакого лишнего.

Мне стало немного не по себе. Здесь Тимур был другим. Не голосом, который спорил со мной о пироге. Передо мной возникал человек из интервью – тот, которого слушались.

– По наследству начнётся процедура, – сказал адвокат. – Лилия Рашидовна пока ничего не хочет решать. Роман уже звонил трижды.

– Ему ничего не давать.

– Я и не собирался.

– Заблокируй доступ к системам компании.

– Уже.

– Резервный счёт в Сингапуре…

– Стоп, – вмешалась я.

Оба замолчали.

– Что? – спросил Тимур.

– Вы собираетесь переводить деньги через меня?

– Часть.

– Нет.

Сергей Алексеевич медленно перевёл взгляд со скалки на меня.

– Я чего-то не знаю?

– Она отказывается от оплаты.

– За что?

– За помощь.

– Я не отказываюсь от оплаты. Я отказываюсь от двух миллионов за то, что не бросила человека в шкафу.

– Вы бросили меня в шкафу.

– Потом достала.

Адвокат снова засмеялся.

– Тимур, кажется, впервые в жизни ты не можешь никого купить.

– Очень смешно.

– Чрезвычайно.

Тимур не ответил.

Через десять минут разговор вернулся к аварии. Сергей Алексеевич обещал добыть копии материалов и связать нас с человеком из лаборатории «ЭХО».

Когда он ушёл, я убрала скалку в сумку и направилась к выходу.

– Вы злитесь? – спросила я на улице.

– На Сергея.

– За то, что смеялся?

– За удовольствие, которое получил.

– А на меня?

– Нет.

– Врёте.

– Немного.

Мы дошли до остановки.

– Я не хочу ваших денег, Тимур.

– Я понял.

– Правда?

– Нет. Но принял к сведению.

– Уже прогресс.

В автобусе я села у окна. Сумку положила на колени. Через ткань почувствовала твёрдую форму скалки и вдруг подумала: если она действительно единственное, что осталось от человека, мне стоило купить чехол.

Мысль была настолько нелепой, что я улыбнулась.

– Что? – спросил Тимур.

– Ничего.

– Вы улыбнулись.

– Откуда знаете?

– Вижу немного.

Я тут же убрала руку с сумки.

– Конституцию перечитайте.

– Не подключался специально.

– Тогда тренируйтесь не видеть.

– Вы очень требовательны к человеку, который вчера умер.

– А вы очень живой для человека, который вчера умер.

На этот раз он ничего не ответил.

Я смотрела в окно на знакомые улицы и пыталась понять, почему собственная фраза вдруг показалась мне важной.

Глава 5. Проект «ЭХО»

Человека из лаборатории звали Антон Владиславович Крайнов. В переписке Сергей Алексеевич называл его просто Крайновым и три раза предупредил, что тот «нервный, но не идиот».

Мы встретились вечером в мастерской на территории бывшего завода. Я ожидала секретную лабораторию, белые стены и людей в защитных костюмах. Вместо этого увидела бетонный пол, старый диван, три стойки с серверами и кофейный автомат с бумажкой «НЕ БИТЬ. ОН СТАРАЕТСЯ».

Крайнов оказался худым мужчиной лет сорока с красными глазами человека, который давно живёт в часовом поясе собственного дедлайна.

– Где он? – спросил вместо приветствия.

Я показала сумку.

– Вы серьёзно?

– Я тоже так сказала.

– Давайте.

– Сначала объясните, что собираетесь делать.

Он посмотрел на меня так, словно только сейчас заметил, что у скалки есть охрана.

– Сканировать.

– Чем?

– Датчиками.

– Не сломаете?

– Нет.

– Не нагреете?

– Нет.

– Не разрежете?

– Нет!

– Хорошо.

Я достала Тимура.

– Мне нравится, как быстро вы превратились в мою бабушку, – сказал он.

Крайнов застыл.

– Тимур Ринатович?

– Здравствуй, Антон.

– Мать твою.

– Вполне вероятная реакция.

Крайнов сел на край стола.

– Скажи что-нибудь, что знаю только я.

– Ты три года подделывал отчёты по неудачным тестам, потому что боялся, что я закрою проект.

Антон побледнел.

– Можно было выбрать другое.

– Ты попросил.

– А я теперь жалею.

Я поставила скалку на стол и оставила пальцы на ручке – после опытов с записью мы уже знали, что иначе Антон моего собеседника не услышит.

– Что такое «ЭХО»?

Крайнов посмотрел на меня.

– Тимур не рассказал?

– Рассказал в жанре «есть модуль, всё сложно».

– Мне хотелось сначала самому понять, – сказал Тимур.

– Конечно. Информацию тоже контролируем.

– Ангелина…

– Я молчу.

Антон провёл ладонью по волосам.

– Ладно. Очень грубо: мозг – электрическая и химическая система. Память не лежит в одном месте как файл на диске, но определённые паттерны активности можно фиксировать. «ЭХО» начинался как медицинский проект. Мы хотели сохранять краткий нейронный снимок пациента во время сложных операций.

– Зачем?

– Чтобы сравнивать состояние до и после вмешательства. Потом появилась идея реконструировать фрагменты памяти. Потом Тимур дал нам слишком много денег.

– Это проблема?

– Для учёных иногда да.

– Антон, – предупредил Тимур.

– Ты мёртвый инвестор в скалке. Сейчас у меня редкая возможность говорить честно.

Я прикрыла рот рукой, но поздно. Тимур услышал смешок.

– Продолжай, – сухо сказал он.

– Мы построили экспериментальный блок. Он мог фиксировать огромный объём активности мозга, если датчики находились достаточно близко. Но никакого «сознания» он переносить не должен. Даже теоретически.

– А модуль в машине?

Крайнов нахмурился.

– Это прототип мобильного регистратора. Зачем ты его забрал?

– Потому что Роман собирался закрыть лабораторию после совета директоров.

– Ты говорил, что договорился.

– Я соврал.

– Отлично.

Я посмотрела на скалку.

– Очень неожиданно.

– Не начинайте.

Крайнов включил компьютер и подключил несколько приборов. Потом долго рассматривал скалку.

– Она обычная?

– Буковая, – сказала я. – Бабушкина.

– Ручки снимаются?

– Нет.

– Когда-нибудь ремонтировали?

– Кажется, да. В детстве я слышала, что дед вставил внутрь металлический стержень, потому что она треснула.

Антон поднял голову.

– Металлический?

– Наверное.

Он взял ручной сканер и провёл вдоль дерева.

Экран пискнул.

– Вот это уже интересно.

– Что?

– Внутри действительно стержень. Не просто сталь. Никель-железный сплав с очень выраженными магнитострикционными свойствами. Такие вещи в старой измерительной аппаратуре встречались. Ваш дед мог взять пруток где угодно и даже не знать, что именно вставляет.

– И это объясняет, почему там Тимур?

– Не объясняет сознание. Но объясняет, почему предмет вообще мог принять и удержать сложную электромагнитную модуляцию. И, возможно, почему вы оказались с ним связаны.

– Я?

Антон посмотрел на мои руки.

– В момент выброса вы держали скалку?

– Да.

– Тогда ваш нервный сигнал был частью контура. Очень грубо: носитель «сцепился» не только с паттерном Тимура, но и с вашим. Поэтому без касания голос воспринимаете только вы – напрямую, как навязанный слуховой сигнал. Но связь не бесконечная: в лаборатории она уже заметно проседала через две стены, а дальше нескольких десятков метров практически исчезала. Когда касаетесь дерева, микротоки тела подпитывают стержень, он начинает вибрировать на речевой частоте, и голос уже можно записать микрофоном или услышать рядом.

– То есть я ещё и колонка?

– Биологически крайне дорогая колонка.

– Ненавижу науку.

– Пока это гипотеза, – сказал Антон. – Но она объясняет ваши первые записи и то, почему без вас скалка для остальных почти немая.

– А питание? Она же не батарейка.

– Основная структура, похоже, держится в метастабильном состоянии сплава и питается от фоновых полей и вашей связи. Звучит ужасно, я знаю. Если бы видел это в чужом отчёте, сам бы выкинул.

– И это делает ситуацию на сколько процентов менее невозможной?

– На два. Не наглейте.

– Уже обнадёживает.

Он прикрепил к скалке датчики. Я сидела рядом и наблюдала, как на мониторе появляются линии.

– Скажите что-нибудь, – попросил Антон.

– Мне не нравится слово «что-нибудь» в научном эксперименте.

На экране вспыхнул импульс.

Антон замер.

– Ещё.

– Ангелина сегодня опять ела растворимую лапшу.

– Это была одна порция.

Импульс повторился.

Крайнов придвинулся к экрану.

– Чёрт.

– Что?

– Сигнал структурированный.

– Насколько?

– Очень.

– Я же разговариваю, – заметил Тимур.

– Голос может быть генерацией устройства. Но здесь… – Антон быстро набрал команды. – Здесь активность меняется в ответ на смысловые стимулы. Попробуем.

Он посмотрел на меня.

– Задайте ему вопрос, ответ на который я не знаю.

– Какой?

– Любой личный.

Я задумалась.

– Тимур, какой вкус мороженого вы любите?

– Это личный вопрос?

– Отвечайте.

– Фисташковое.

На экране прошла сложная волна.

– А ненавидите?

– Банановое.

– Почему?

– В детстве отравился.

– Очень драматично.

– Мне было восемь.

– Ладно. Любимое женское имя?

– Ангелина, – сказал он мгновенно.

Я подняла голову.

Тишина продержалась ровно секунду.

– Потому что других сейчас опасно называть, – добавил он.

– Вот и выкрутились.

Антон посмотрел на график и улыбнулся.

– Не знаю, что это. Но там действительно кто-то есть.

Эта фраза почему-то ударила сильнее всех новостей, фотографий и признаний.

До неё можно было оставлять лазейку: странная запись, программа, совпадение, хорошо устроенный розыгрыш.

Теперь человек, который создавал систему, смотрел на сигналы и говорил: там кто-то есть.

– Можно его вернуть? – спросила я.

Антон сразу перестал улыбаться.

– Куда?

– В тело.

– Его тело погибло.

– В другое.

Тимур заговорил одновременно со мной:

– Это возможно?

Крайнов откинулся на спинку стула.

– Я не знаю.

– Теоретически.

– Теоретически мы вчера считали невозможным всё, что сейчас стоит у меня на столе.

– Значит, ищи способ.

– Тимур…

– Ищи.

Я постучала ногтем по столу.

– Конституция.

– Что?

– «Ищи» – приказ.

– Ангелина, не сейчас.

Крайнов переводил взгляд между мной и скалкой.

– Вы давно знакомы?

– Третий день.

– Я бы дал месяц.

– Спасибо, – сказала я.

– Это не комплимент.

Антон снял датчики.

– Мне нужны записи модуля из машины. Если он уцелел. И полное обследование носителя. Потом можно говорить о гипотезах.

– Сколько времени? – спросил Тимур.

– Не знаю.

– Неделя?

– Не знаю.

– Месяц?

– Тимур, ты всегда был невыносим, когда хотел определённости.

– Определённость экономит время.

– Наука так не работает.

– Бизнес тоже, но прогнозы ты мне делал.

– И половина была враньём.

– Я знал.

Крайнов уставился на скалку.

– Тогда зачем платил?

– Мне нравилось твоё лицо, когда ты защищал бюджет.

Антон расхохотался.

Я тоже.

– Замечательно, – сказал Тимур. – Очень рад, что моя смерть всех сблизила.

Мы вышли из мастерской около девяти. На улице шёл мелкий дождь. Я положила скалку в сумку, но руку не убрала.

– Ангелина.

– Мм?

– Зачем вы спросили, можно ли меня вернуть?

Я пожала плечами.

– Логичный вопрос.

– Антон мог сам к нему прийти.

– Мог.

– Тогда?

Я остановилась под козырьком магазина.

– Не знаю. Наверное, потому что вариант «вы останетесь скалкой навсегда» кажется мне плохим.

– Вы знакомы со мной третий день.

– Именно. И уже устала вас носить.

– Понятно.

Мы пошли дальше.

Через полквартала он тихо сказал:

– Спасибо.

Я сделала вид, что не услышала, потому что не знала, что ответить.

Глава 6. Первый нормальный разговор

В четверг вечером в доме отключили свет.

Без предупреждения. Без объявления. Без уважения к моему дедлайну.

Ноутбук продержался сорок минут, потом показал восемь процентов и начал смотреть на меня так же осуждающе, как преподаватель.

– Всё, – сказала я. – Цивилизация закончилась.

– На восемь процентов можно ещё работать.

– Нельзя.

– Можно снизить яркость.

– Тимур.

– Что?

– Иногда я понимаю, почему люди не отвечали вам на звонки.

– Мне всегда отвечали.

– Это ещё хуже.

Я закрыла ноутбук и зажгла свечу. На кухне стало неожиданно уютно. За окном горели окна соседнего дома, у нас же темнота собиралась по углам, оставляя жёлтый круг света на столе.

Скалка лежала рядом с сахарницей.

– Вы боитесь темноты? – спросил Тимур.

– Нет.

– Тогда почему две свечи?

– Чтобы видеть.

– Вы ответили слишком быстро.

– А вы теперь психолог?

– Нет. Просто у вас второй раз за пять минут дрогнул голос.

Я посмотрела на него.

– Это раздражает.

– Что именно?

– Что вы меня слышите.

– Обычно это считается преимуществом разговора.

– Нет. Не слова. Всё остальное.

Он не ответил.

Я достала из холодильника сыр, хлеб и помидор.

– Сегодня ужин богатой женщины.

– Вы опять не ели днём?

– Ела.

– Что?

– Еду.

– Ангелина.

– Пирожок.

– Один?

– Две чашки кофе.

– Кофе не считается едой.

– Не командуйте.

– Я беспокоюсь.

Я замерла с ножом в руке.

Он произнёс это так буднично, словно сказал: «там дождь».

– Не надо, – ответила я.

– Почему?

– Потому что потом начнёте составлять меню.

– Уже составил мысленно.

– Вот видите.

Я села и съела половину бутерброда, пока он молчал. Это тоже было новым. Раньше Тимур делал паузу разве что перед следующим указанием.

– Расскажите что-нибудь, – сказала я.

– Что?

– Всё равно.

– Вы ругали меня за этот вопрос у Антона.

– Теперь моя очередь задавать плохие вопросы.

– О чём?

– О себе.

Он замолчал.

– Очень широкая тема.

– Начните с чего-нибудь не из интервью.

– Например?

– Не знаю. Что вы делали в двадцать лет?

– Работал.

– Это как раз из интервью.

– Учился и работал.

– Уже две вещи. Прогресс.

– Снимал комнату с двумя парнями. Один постоянно крал моё молоко.

Я улыбнулась.

– И что вы сделали?

– Начал покупать кефир.

– Всё?

– Он ненавидел кефир.

– Я ожидала финансовой ловушки.

– Мне было двадцать. У меня не было денег на финансовые ловушки.

– А на что были?

– На проезд, гречку и дешёвый кофе. Иногда на кино.

– С девушкой?

– Иногда.

– Ага.

– Что «ага»?

– Ничего. Значит, вы всё-таки были обычным человеком.

– Я и сейчас обычный человек.

Я посмотрела на скалку.

– Не уверена, что слово «обычный» пережило эту неделю.

Он хмыкнул.

– А вы что делали в восемнадцать?

– Съехала сюда.

– От родителей?

– От бабушки. Она умерла за полгода до этого. Квартира осталась мне.

– А родители?

Я откусила помидор прямо с вилки.

– Папа живёт в Самаре. У него жена и две дочки. Мы созваниваемся на праздники. Мама в Москве.

– Вы с ней не общаетесь?

– Общаемся.

– Судя по тому, как вы вчера перевернули телефон, не очень.

Я подняла глаза.

– Вот это и раздражает.

– Я не спрашивал ничего страшного.

– Пока.

– Можете не отвечать.

Я ожидала продолжения. Его не было.

Всё происходило так постепенно, что вроде бы даже нельзя сказать, что она меня бросила.

Тимур молчал.

– Бабушка сказала, что мне лучше закончить школу здесь. Я согласилась. Мама звонила, приезжала. Деньги присылала. В общем, формально всё нормально.

– А неформально?

Я пожала плечами.

– Неформально я ненавижу, когда люди говорят, что обязательно будут рядом.

Это выскочило само.

Я хотела сразу превратить признание в шутку, но Тимур не дал удобной возможности. Он не сказал «понимаю», не начал рассказывать, что всё будет хорошо. Просто спросил:

– Поэтому вы живёте одна?

– Отчасти.

– И поэтому не берёте деньги?

– Это вообще другое.

– Не совсем.

– Не анализируйте меня.

– Хорошо.

Я нахмурилась.

– И всё?

– Вы попросили не анализировать.

– Обычно люди после этого продолжают.

– Вы плохо знакомы с людьми.

– Я живу со скалкой. Уже поздно спорить.

Мы рассмеялись.

Потом я спросила:

– А ваш отец?

Тимур ответил не сразу.

– Что отец?

– Вы упоминали его. В новости написано, что он умер несколько лет назад.

– Четыре года.

– Вы были близки?

– Нет.

Он ответил слишком быстро.

Я взяла скалку за ручку, не думая. На секунду меня накрыло чужим воспоминанием: тесный коридор, запах мокрой куртки, тяжёлая мужская ладонь на плече. Не картинка даже – обрывок памяти, прорвавшийся в моё восприятие.

Я отпустила.

– Что это было?

В голосе Тимура тоже слышалась растерянность.

– Вы видели?

– Что?

– Коридор.

Он долго молчал.

– Да.

– Это ваше?

– Дом родителей.

Я смотрела на скалку.

– Мы теперь ещё и воспоминаниями обмениваемся?

– Надеюсь, нет.

– Я тоже.

– Ангелина…

– Что?

– Вы ничего больше не увидели?

– Нет.

– Хорошо.

– Там было что-то плохое?

– Нет.

– Врёте.

– Вы просили не анализировать вас. Будет честно, если и вы не будете меня.

Я хотела возразить, но он был прав.

– Ладно.

Свет дали через двадцать минут. Лампа вспыхнула слишком ярко, холодильник загудел, роутер замигал зелёными лампочками.

Уют исчез мгновенно.

Я убрала тарелку и собиралась идти работать, когда Тимур сказал:

– Ангелина.

– Да?

– У меня есть брат.

Я остановилась.

– В новостях не было.

– Он сводный. Мы почти не общаемся. Отец ушёл к его матери, когда мне было двенадцать.

Я снова села.

– Тот коридор?

Хотел убедить его вернуться.

Тимур говорил ровно. Именно поэтому история звучала хуже.

– И вы ушли?

– Конечно.

– Вам было двенадцать.

– Я умел пользоваться автобусом.

– Я не про это.

– Знаю.

Я провела пальцем по тёмной зарубке на дереве.

– Вы потом общались?

– Формально. День рождения. Новый год. Деньги на учёбу я у него не взял.

– Почему?

– Не хотел быть обязан.

Я усмехнулась.

– Вот теперь многое понятно.

– Не анализируйте.

– Уже поздно.

– Вы невыносимая.

– Вы это говорили.

– Значит, факт устойчивый.

Я встала.

– Мне надо закончить проект.

– Идите.

– Вы останетесь здесь?

– А куда я денусь?

Я взяла скалку и понесла в комнату.

– Что вы делаете?

– Не знаю. На кухне скучно.

– Конституция запрещала спальню.

– Это комната. Я работаю за столом.

– Вы нарушаете собственные правила.

– Я их написала. Мне можно.

– Диктатура.

– Квартира.

Я поставила его рядом с ноутбуком.

Часа два мы почти не разговаривали. Я рисовала, он иногда спрашивал, что на экране. Потом начал давать советы по презентации, и я дважды велела замолчать. На третий раз совет оказался хорошим.

Около полуночи я закончила.

– Всё, – сказала я и откинулась на стуле. – Если преподаватель поставит меньше восьмидесяти, я уйду в монастырь.

– Вас не возьмут.

– Почему?

– Слишком конфликтная.

– А вас бы взяли?

– Я мёртв.

– Это не ответ.

– Тогда нет. Я плохо подчиняюсь.

– Кто бы мог подумать.

Я выключила ноутбук.

– Спокойной ночи, Тимур.

– Спокойной ночи, Ангелина.

Я дошла до двери.

– Оставить вас здесь или на кухне?

Он помолчал.

– Здесь, если можно.

– Почему?

– Здесь тише.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть без контакта.

– Хорошо.

Легла в кровать и почти сразу уснула.

А утром обнаружила, что впервые за несколько дней не включала белый шум, без которого обычно не могла заснуть в пустой квартире.

Наверное, потому что она уже не казалась пустой.

Глава 7. Его похороны

На похороны Тимура я собиралась дольше, чем на собственный выпускной.

Не потому, что хотела выглядеть хорошо.

Я просто не могла решить, куда положить покойника.

В рюкзак – неуважительно. В спортивную сумку – подозрительно. Нести скалку в руках на кладбище – способ попасть во все местные новости раньше, чем я успею объясниться.

В итоге я достала из шкафа длинный чёрный чехол от штатива, которым не пользовалась со школы.

– Это что? – спросил Тимур.

– Гроб эконом-класса.

– Очень смешно.

– Чехол.

– Для чего?

– Для штатива.

– А штатив где?

– Сломался.

– Хороший знак.

Я застегнула молнию наполовину, оставив ручку скалки ближе к отверстию.

– Дышать вам не надо.

– Но слышать хотелось бы.

– Слышать будете.

Перед зеркалом я поправила чёрный свитер и вдруг встретилась с собственным взглядом. Лицо было бледнее обычного. Под глазами тени. На шее маленькое пятно от тонального крема, который я размазала пальцем.

– Вы готовы? – спросила я.

– Нет.

Я опустила руку.

Это было первое честное «нет», которое я от него слышала.

– Можем не ехать.

– Поехали.

На улице стоял влажный холод. Небо висело низко, без дождя, но обещая его в любую секунду.

У кладбища было столько дорогих машин, что первое время я думала, будто мы ошиблись местом и приехали на презентацию нового жилого комплекса.

Люди выходили в чёрном. Мужчины говорили вполголоса по телефонам. Женщины поправляли шарфы и держали цветы. У ворот стояли фотографы.

– Здесь журналисты, – прошептала я.

– Не трогайте меня руками.

– Я и не собиралась.

– Тогда я ничего не увижу.

– Может, это к лучшему.

Он не ответил.

Я пошла вместе с потоком людей.

Я чувствовала себя неловче, чем на чужой свадьбе. Я никого здесь не знала. Ни один человек не знал меня. Но в чехле у меня лежало что-то, что, возможно, было ближе к Тимуру, чем все собравшиеся.

Эта мысль казалась такой неправильной, что хотелось её оттолкнуть.

У входа в траурный зал стояла женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая, в чёрном пальто, с платком на волосах. Люди подходили, обнимали её, говорили слова, которые я не слышала.

– Ваша мама? – очень тихо спросила я.

Тимур ответил не сразу.

– Да.

Голос изменился. Не сильно. Просто в нём исчезла привычная твёрдость.

Я пошла медленнее.

– Хотите ближе?

– Нет.

– Уверены?

– Да.

Через минуту он сказал:

– Да. Ближе.

Я подошла к стене, будто ждала кого-то, и положила ладонь на чехол.

– Видите?

– Да.

Лилия Рашидовна принимала соболезнования. Я ожидала слёз, но она почти не плакала. Только держала руки сцепленными перед собой и каждому отвечала одинаковым кивком.

– Она всегда так делает, – сказал Тимур.

– Как?

– Когда ей плохо. Становится очень вежливой.

Я ничего не ответила.

В зал внесли закрытый гроб.

Тимур замолчал.

Я почувствовала, как рука на чехле стала холодной – не физически. По коже пробежало что-то вроде слабого электрического тока, как уже бывало при нашей связи.

– Могу убрать руку, – прошептала я.

– Нет.

Мы стояли у стены.

Я видела людей. Он видел через меня.

Когда открыли крышку, я сначала хотела отвернуться.

– Смотрите, – сказал Тимур.

– Вам точно надо?

– Да.

Я посмотрела.

Лицо в гробу было похоже на фотографию из интернета и совсем не похоже на голос, который жил у меня на кухне.

Бледное. Чужое. Спокойное.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы принять простую вещь: Тимур действительно умер.

Не «вроде умер». Не «по документам». Передо мной лежало его тело.

В чехле под моей ладонью он спросил:

– Сильно?

– Что?

– Повреждено.

Я сглотнула.

– Нет. Почти не видно.

– Хорошо.

Я поняла, что он думает о матери.

Лилия Рашидовна подошла к гробу последней.

Она провела пальцами по волосам сына. Что-то сказала ему по-татарски, так тихо, что даже я не разобрала.

Под моей ладонью Тимур перестал говорить.

Я смотрела прямо перед собой, потому что если бы отвела взгляд, он тоже перестал бы видеть.

В какой-то момент мне захотелось убрать руку. Не из страха. Просто казалось, что я нахожусь внутри чужого горя, где мне не место.

Но Тимур не попросил.

Я осталась.

После церемонии люди вышли наружу. Кто-то закурил, кто-то снова взялся за телефоны. Через пять минут вокруг смерти уже начиналась жизнь: машины выстраивались в колонну, водители ругались из-за выезда, кто-то искал перчатку.

Именно там я впервые увидела Романа Белова.

Он стоял возле чёрного внедорожника, разговаривая с двумя мужчинами. Высокий, светловолосый, лет тридцати пяти. На фотографиях компании он почти всегда был рядом с Тимуром, но на похоронах выглядел скорее усталым, чем убитым.

– Это Роман? – спросила я.

– Да.

– Он не очень похож на человека, потерявшего лучшего друга.

– Мы не были лучшими друзьями.

– А кем?

– Партнёрами двенадцать лет.

– Это дольше некоторых браков.

– И обычно заканчивается так же.

Роман взглянул в нашу сторону. Я инстинктивно убрала руку с чехла.

Он прошёл мимо, не узнав меня, и остановился рядом с Сергеем Алексеевичем.

– Когда можно начать процедуру по доле? – услышала я.

Адвокат посмотрел на него так, что даже мне стало холодно.

– Роман, мы на кладбище.

– Я понимаю. Но совет директоров уже в понедельник.

– Тогда в понедельник и поговорим.

– Компания не может зависнуть из-за эмоций.

Я почувствовала, как пальцы сами сжали ремень чехла.

Тимур услышал.

– Не вмешивайтесь, – тихо сказал он.

– Я ничего не делаю.

– Вы сейчас пойдёте к нему.

– С чего вы взяли?

– Вы так дышите перед дракой.

– Я не дерусь.

– Врёте.

– Иногда.

Роман ушёл.

Сергей Алексеевич заметил меня и коротко кивнул. Подходить не стал.

На поминки я не поехала.

Мы вернулись домой около четырёх. Я сняла пальто, поставила чехол на кухонный стол и расстегнула.

– Всё.

Тимур молчал.

– Тимур?

– Я здесь.

– Хотите кофе?

– Очень смешно.

– Не шучу. Я могу выпить, а вы будете вспоминать вкус.

– Не хочу.

Я села напротив.

– Хотите побыть один?

– Куда вы уйдёте?

– В комнату.

– Нет.

Снова это короткое честное слово.

Я достала телефон, но не стала ничего включать. Просто сидела.

Минут через десять он сказал:

– Она постарела.

Я поняла сразу.

– Мама?

– За два дня.

– Так бывает.

– Она просила не покупать новую машину.

Я посмотрела на скалку.

– Ту, в которой вы разбились?

– Да. Говорила, слишком быстрая. Я сказал, что статистически безопаснее ездить на новой машине, чем на её старой «Тойоте».

– Это было правдой?

– Наверное.

– Очень полезно сейчас.

– Именно.

Он засмеялся один раз, без веселья.

– Последний разговор с ней был про машину. Представляете?

– Большинство последних разговоров скучные.

– Это должно помочь?

– Нет.

– Хорошо.

– Если бы люди знали, что разговор последний, они бы говорили совсем иначе. Но тогда это был бы уже не обычный разговор.

Он молчал.

– Вы с бабушкой о чём говорили в последний раз?

Я не ожидала вопроса.

– О носках.

– Что?

– Она лежала в больнице. Я принесла вещи, а носки взяла тонкие. Она сказала, что я вообще не умею думать головой и зимой в таких замёрзну даже в помещении.

– И?

– Я пообещала принести другие на следующий день. Она умерла ночью.

Тимур тихо сказал:

– Простите.

– Вот. Последняя фраза человека, который меня вырастил: «Лина, ты когда-нибудь начнёшь нормально одеваться?» Не очень литературно.

Он неожиданно рассмеялся.

По-настоящему. Сначала тихо, потом сильнее.

– Что?

– Моя мать сказала мне: «Тимур, пристегнись хотя бы сегодня, у меня сердце болит».

Я тоже начала смеяться. Не потому, что было смешно. Наверное, именно потому, что не было.

Через минуту мы оба замолчали.

– Вы пристегнулись? – спросила я.

– Да.

– Значит, послушались.

– Один раз.

– Хороший сын.

– Не преувеличивайте.

Он притих.

Я сделала чай, положила рядом печенье и почти час читала книгу с телефона. Тимур не разговаривал. Я не спрашивала, всё ли в порядке.

Поздно вечером он сказал:

– Спасибо, что были там.

– Не за что.

– Нет. Есть за что.

Я закрыла книгу.

– Тогда пожалуйста.

– И за то, что не говорите, что всё будет хорошо.

– Я не знаю, будет ли.

– Именно.

Перед сном я отнесла скалку в комнату и поставила на стол.

Он не просил.

Я не объясняла.

Глава 8. Ты вообще когда-нибудь был счастлив?

Через неделю я знала о Тимуре Сафиуллине больше, чем о половине своих родственников.

Большую часть я узнала не от него. Интернет никогда ничего не забывает, особенно если человек богат, молод и хотя бы однажды сказал на камеру слово «эффективность».

В субботу я устроилась на диване с ноутбуком, скалка лежала рядом на пледе.

– «Успех – это способность принимать решения раньше, чем другие увидят необходимость», – прочитала я вслух.

– Вы это уже читали.

– Мне нравится.

– Почему?

– Представляю, как вы тренировались перед зеркалом.

– Я не тренировался.

– Тем хуже.

На экране двадцативосьмилетний Тимур сидел в студии бизнес-канала. Хороший костюм, спокойный голос, часы на запястье дороже моей квартиры. Ведущая задавала вопросы, он отвечал коротко и уверенно.

Я нажала паузу.

– Вы здесь выглядите старше.

– Комплимент?

– Нет. Уставшим.

– Тогда я спал по четыре часа.

– Зачем?

– Работал.

– Это я уже знаю. Зачем так много?

– Компания росла.

– Она бы умерла, если бы вы поспали пять?

– Возможно.

– Серьёзно?

– Нет.

Я повернула голову к скалке.

– Вы вообще когда-нибудь были счастливы?

– Отличный переход от режима сна.

– Я серьёзно.

– Что вы называете счастьем?

– Нормальный человек сейчас бы сказал «да» или «нет».

– Нормальный человек соврал бы.

Я закрыла ноутбук.

– Хорошо. Когда вы последний раз просыпались и думали: мне нравится моя жизнь?

Пауза.

– Я так не формулирую мысли.

– Значит, никогда.

– Ангелина.

– Что?

– Не упрощайте.

– А вы не уходите от ответа.

Он молчал так долго, что я уже решила, что ответа не будет.

– В две тысячи двадцать втором, наверное.

– Что было?

– Мы закрыли сделку. Я купил матери квартиру, которую она хотела.

– И вы были счастливы?

– Да.

– Из-за сделки или квартиры?

– Из-за того, что она плакала.

– Странная причина.

– От радости.

– Я поняла.

Он замолчал.

– Ещё?

– Зачем вам это?

– Не знаю. Мне интересно.

– Я съездил в Исландию.

– Один?

– С девушкой.

– Ага.

– Что опять значит ваше «ага»?

– Ничего.

– Её звали Марина.

Я сразу пожалела, что заинтересовалась.

– И?

– Что «и»?

– Вы же начали.

– Мы встречались два года.

– Почему расстались?

– Она хотела семью.

– А вы?

– Хотел позже.

– Классика.

– Это не было так просто.

– Никогда не бывает.

– Она сказала, что устала быть пунктом между советом директоров и тренировкой.

Я представила женщину, которая произносит это человеку с экрана, и неожиданно почувствовала к ней симпатию.

– Справедливо.

– Я знаю.

– Тогда почему не изменились?

– Потому что в тот момент считал, что она преувеличивает.

– А сейчас?

– Сейчас я скалка на вашем диване. Некоторые выводы приходят с задержкой.

Я засмеялась.

– Вы её любили?

Он ответил спокойно:

– Да.

Почему-то мне не понравилось.

Это было глупо. Я знала Тимура меньше двух недель. Он был на одиннадцать лет старше, мёртв, деревянный и совершенно не подходил под категорию людей, к которым стоило ревновать.

Но слово «да» задело.

Я открыла ноутбук снова.

– А потом?

– Что потом?

– После Марины.

– Были отношения.

– Сколько?

– Не считал.

– Очень романтично.

– Вы спрашиваете как следователь.

– Мне же интересно, что скрывалось за великим бизнесменом.

– Женщины. Еда. Спорт. Иногда плохое кино.

– Невероятно.

– Я предупреждал, что обычный человек.

– Не убеждает.

Он помолчал.

– Теперь моя очередь.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не участвую в интервью.

– Вы задали мне десять вопросов о личной жизни.

– Я журналист.

– Вы дизайнер.

– Сегодня журналист.

– Сколько у вас было мужчин?

Я медленно опустила экран ноутбука.

– У вас вообще чувство самосохранения не сохранилось?

– Мне любопытно.

– Переживёте.

– Значит, мало.

– Значит, не ваше дело.

– Один?

– Тимур.

– Два?

Я схватила подушку и накрыла ею скалку.

– Это не помогает. Я всё слышу.

– Зато мне помогает.

– Ангелина.

– Всё. Интервью окончено.

– Вы покраснели?

Я сняла подушку.

– Вы не видите.

– По голосу слышно.

– Ненавижу вас.

– Это не ответ.

– Два.

Он замолчал.

Я сама удивилась, что сказала.

– Довольны?

– Да.

– Что «да»?

– Ответом.

– И больше ничего не спросите?

– А хотите?

– Нет.

– Тогда нет.

Я подозрительно смотрела на скалку.

– Вы какой-то неправильный мужчина.

– Почему?

– Должны были спросить детали.

– Зачем?

– Не знаю. Мужчины спрашивают.

– Плохие мужчины.

– О, теперь у нас эксперт.

– У меня было достаточно разговоров в раздевалках.

– Вы ходили в раздевалки?

– До смерти – регулярно.

Я фыркнула.

Мы вернулись к интервью. На экране Тимур говорил о том, что слабые управленцы боятся увольнять людей.

– Вы правда так думали?

– Частично.

– А сейчас?

– Сейчас понимаю, что формулировка идиотская.

– Почему?

– Потому что человек на сцене любит простые ответы. Они хорошо звучат. В жизни их почти нет.

Я посмотрела на его молодое лицо на экране.

– Вот таким вы мне нравитесь меньше.

– Этот я богаче.

– Вот видите. Деньги не всё.

– Не используйте это против меня.

– Уже записала.

За окном пошёл снег. Первый настоящий в этом году. Крупные хлопья прилипали к стеклу и сразу таяли.

– Откройте окно, – сказал Тимур.

– Холодно.

– На минуту.

Я открыла форточку. В комнату ворвался сырой воздух.

– Зачем?

– Хотел услышать город.

Я замолчала.

С улицы доносились шум шин по мокрому асфальту, чей-то смех, сигнал машины, лай собаки.

– Слышите?

– Да.

– Скучаете?

– По чему?

– По улице. Машине. Телу.

Он усмехнулся.

– По чесанию носа.

– Что?

– Вы спросили.

Я рассмеялась.

– Серьёзно?

– Вы даже не представляете, сколько человеческих действий кажутся ненужными, пока не исчезнут. Потянуться. Зевнуть. Ноги затекают. Тёплая вода. Есть руками.

Я перестала улыбаться.

– Секс?

Вопрос вылетел быстрее, чем я успела остановить.

Тишина.

– Простите, – сказала я. – Это было…

– Да.

– Что?

– Скучаю.

Ответ был слишком прямым. Я сама спросила, но всё равно почувствовала, как по телу проходит жар – не романтический, не милый. Обычная взрослая реакция на мужской голос, который вдруг перестал быть просто голосом из странного устройства.

В голове совершенно некстати всплыло его лицо с интервью. Потом – мысль о том, что этот мужчина помнит прикосновения, поцелуи, секс и всё то, чего теперь лишён. Я поспешно посмотрела в окно.

Теперь уже я молчала.

– Вы спросили, – добавил он.

– Я знаю.

– Покраснели?

– Закройте рот.

– У меня его нет.

– Очень удобно.

Я закрыла окно и вернулась на диван.

После этого смотреть интервью стало невозможно. Я слишком хорошо слышала голос рядом и слишком ясно видела мужчину на экране. Они начали соединяться в голове, и мне это не нравилось.

Я выключила ноутбук.

– Так вы были счастливы? – спросила я снова.

Тимур долго не отвечал.

– Иногда, – сказал наконец. – Но слишком часто понимал это уже после.

– Наверное, все так.

– А вы?

– Что я?

– Счастливы?

Я хотела ответить автоматически: нормально. Потом вспомнила, что вопрос был другой.

– Иногда.

– Сейчас?

Я посмотрела на снег за окном, на недопитый чай и скалку на пледе.

– Не наглейте.

Он рассмеялся.

И этого ответа оказалось достаточно.

Глава 9. Невыносимая привычка

К концу ноября я перестала замечать, что разговариваю вслух.

Это было опасно.

Однажды я стояла в очереди в магазине и сказала:

– Нет, сыр за девятьсот рублей мы не покупаем.

Женщина впереди обернулась.

– Я не вам, – объяснила я.

Она посмотрела на мою сумку.

– А кому?

– Себе.

После этого я перестала брать Тимура в супермаркет.

Он возмутился.

– Я просто сказал, что этот сыр лучше.

– А меня у кассы чуть не приняли за ненормальную.

– Можно использовать наушник.

– Если я начну спорить с вами через наушник, буду выглядеть ещё хуже.

– Сейчас все разговаривают по гарнитуре.

– У меня нет гарнитуры.

На следующий день курьер принёс дорогие беспроводные наушники.

Я чувствовала, как начинаю закипать.

– Тимур.

Тишина.

– Тимур!

– Что?

– Это вы?

– Что именно?

– Наушники.

– Да.

– Как?

– Сергей помог с резервной картой.

– Мы договаривались.

– Это не деньги, а вещь для удобства.

– Это вещь за… – я посмотрела чек. – Вы совсем больной?

– Технически да.

– Я серьёзно.

– Они нужны для удобства.

– Мне не нужны наушники за тридцать пять тысяч.

– Теперь нужны.

Я взяла коробку и понесла обратно к двери.

– Что вы делаете?

– Возвращаю.

– Нельзя. Они оплачены.

– Можно оформить возврат.

– Ангелина, это глупо.

– Глупо – тратить такие деньги без спроса.

– Для меня это не такие деньги.

Я остановилась.

– Вот. Именно.

– Что?

– Для вас. А живу с последствиями я.

Он не понял. Я услышала это по паузе.

– Это наушники, не ипотека.

– Я знаю.

– Тогда в чём проблема?

Я вернула коробку на стол.

– В том, что вы постоянно решаете, что другим будет лучше, не спрашивая.

– Я хотел сделать удобно.

– Спросили бы.

– Вы бы отказались.

– Конечно.

– Поэтому не спросил.

Я закрыла глаза.

– Невероятно.

– Что?

– Вы только что идеально объяснили проблему и всё равно её не увидели.

Мы поругались минут на десять. Наушники в итоге остались в коробке, а вечером я надела старые проводные из ящика и демонстративно слушала музыку.

Через два дня новые всё-таки распаковала.

Тимуру не сказала.

Он услышал звук включения.

– Нравятся?

– Не разговариваю с вами.

– Значит, нравятся.

– Ненавижу.

– Меня или наушники?

– Да.

Так выглядела наша жизнь.

Утром он будил меня, если я пропускала третий сигнал будильника.

– Ангелина.

– Мм.

– Восемь десять.

– Пять минут.

– Пара в девять.

– Я умерла.

– Это моя роль.

– Забирайте назад.

Вечером я рассказывала, что произошло в университете. Он почему-то запоминал имена всех преподавателей, хотя постоянно путал двух моих подруг – Леру и Лизу.

– Лера – рыжая?

– Лера – брюнетка.

– Тогда рыжая Лиза.

– Лиза тоже брюнетка.

– Зачем вам две одинаковые подруги?

– Они не одинаковые!

– По вашим описаниям обе пьют латте и ненавидят типографику.

– Лера ненавидит типографику. Лиза ненавидит преподавателя по типографике.

– Существенная разница.

Я помогала ему изучать документы компании. Сергей присылал обезличенные копии, и я вслух зачитывала отчёты.

– Роман убрал финансирование лаборатории, – сказала я однажды.

– Ожидаемо.

– И продал долю в сервисе доставки.

– Зачем?

– Тут написано: «оптимизация непрофильных активов».

– Идиот.

– Хорошо, что конструктивно.

– Через год этот сервис будет стоить вдвое больше.

– Вы всё ещё говорите о компании как о своей.

– Она была моей две недели назад.

– Знаю.

Он притих.

Я закрыла документ.

– Хотите продолжить?

– Нет.

Мы переключались на мою учёбу. Я рисовала айдентику для вымышленной кофейни, а Тимур почему-то оказался полезнее половины преподавателей.

– Логотип хороший, – сказал он.

– А «но» где?

– Но упаковка дорогая.

– Она вымышленная.

– Это не повод проектировать убыточный бизнес.

– Я проектирую красивую коробку.

– Которая съест маржу.

– Тимур, у кофейни нет маржи. Она не существует.

– Тогда зачем делать вид, что проект реальный?

Я хотела послать его, потом пересчитала материалы и поняла, что он прав.

На защите преподаватель отдельно похвалил реалистичную экономику упаковки.

Домой я вернулась злая.

– Восемьдесят семь, – сообщила с порога.

– Поздравляю.

– Это из-за вас.

– Почему звучит как обвинение?

– Потому что я не люблю, когда вы правы.

– Привыкайте.

– Никогда.

В пятницу ко мне пришла Лера.

Я забыла, что обещала ей вино и сериал, пока она не позвонила в дверь.

– Чёрт.

– Что? – спросил Тимур.

– Лера.

– Которая рыжая?

– Я вас когда-нибудь сломаю.

Звонок повторился.

Я схватила скалку.

– Куда вы меня?

– Молчать.

– Я спрашиваю…

– Тимур, пожалуйста.

Он замолчал.

Я сунула его в нижний ящик комода в комнате и закрыла.

– Прости! – крикнула Лере, открывая дверь. – Я была в душе.

Она посмотрела на мои сухие волосы.

– Конечно.

Лера пришла не одна. За ней стоял Кирилл с пакетом чипсов.

– А он зачем?

– Ты писала, что можно брать людей.

– Я писала «бери что-нибудь к вину».

– Он принёс чипсы. Считай, выполнил функцию.

Кирилл поднял пакет.

– Я согласен быть вещью.

– Заходите.

Следующие два часа мне удавалось не думать о Тимуре дольше нескольких минут подряд.

Мы смотрели фильм, спорили о плохой графике, пили дешёвое красное. Кирилл сидел рядом, иногда касаясь моего плеча. Раньше я бы заметила это сразу. Теперь замечала и думала, что в соседней комнате скалка слышит каждое слово.

Это было ненормально.

– Ты вообще здесь? – спросила Лера.

– Да.

– Тогда почему пять минут смотришь на выключенный коридор?

– Думаю.

– О чём?

– Курсовая.

– Врёшь.

Я бросила в неё подушку.

Около полуночи Лера вызвала такси. Кирилл задержался у двери.

– Слушай, – сказал он. – Ты завтра свободна?

– Зачем?

– Можно кофе.

– Мы сегодня пили вино.

– Поэтому завтра кофе.

Я улыбнулась.

– Напишу.

– Это отказ?

– Это «напишу».

– У женщин «напишу» обычно отказ.

– Тогда живи в неопределённости.

Он ушёл.

Я закрыла дверь и несколько секунд стояла в тишине.

Потом вспомнила.

– Господи.

Открыла ящик.

– Тимур?

– Жив.

– Простите.

– За что?

– Я вас на три часа закрыла.

– Четыре двадцать семь.

– Вы считали?

– Мне было нечего делать.

Я достала скалку и положила на кровать.

– Я правда забыла.

– Я понял.

– Вы злитесь?

– Нет.

Я взялась за ручку.

– Врёте.

– Немного.

– Потому что я забыла?

– Потому что ваш Кирилл разговаривает так, будто каждое предложение репетировал перед зеркалом.

Я медленно улыбнулась.

– Мой Кирилл?

– Ваш одногруппник.

– Вы его даже не видели.

– Слышал достаточно.

– Он вам не понравился?

– Не имеет значения.

– Почему?

– Потому что встречаться с ним будете вы, а не я.

– Встречаться?

– Он вас пригласил.

– На кофе.

– Я слышал.

– Тимур.

– Что?

– Вы ревнуете?

Пауза была идеальной.

– Нет.

– Ой.

– Что «ой»?

– Вы ревнуете.

– Я анализирую.

Я согнулась от смеха.

– Тише, соседи спят.

– «Анализирую»! Господи.

– Мне совершенно всё равно, с кем вы пьёте кофе.

– Конечно.

– Абсолютно.

– Верю.

– Ангелина.

– Что?

– У вас на кровати крошки.

– Не меняйте тему.

– Это антисанитария.

– Вы ревнуете.

– Я деревянный предмет. Это физиологически бессмысленно.

Я перестала смеяться чуть раньше, чем следовало.

Фраза напомнила простую реальность, о которой в последние дни я всё чаще забывала.

Он был голосом.

Скалкой.

Человеком без тела.

А мне вдруг очень захотелось, чтобы он действительно ревновал.

Хуже было признать продолжение мысли: мне хотелось, чтобы он ревновал не как друг и не как сосед по кухне. Хотелось нравиться ему именно женщиной. Чтобы Кирилл раздражал его не самим существованием, а тем, что может сделать то, чего Тимур сейчас не может: подойти ближе, коснуться, поцеловать.

Я тут же решила, что думать об этом – плохая идея. Разумеется, после этого думала только об этом.

– Ладно, – сказала я. – Не ревнуете так не ревнуете.

Тимур тоже замолчал.

Через минуту спросил:

– Вы пойдёте?

– Куда?

– С Кириллом.

Я улыбнулась в темноте.

– Я подумаю.

Глава 10. Деньги не решают всё

В понедельник утром на моём счёте появилось два миллиона рублей.

Я увидела уведомление, пока чистила зубы.

Сначала решила, что плохо проснулась.

Потом решила, что банк сошёл с ума.

Потом вспомнила одного человека, который уже неделю методично пытался доказать мне, что словом «нет» я пользуюсь неправильно.

Я выплюнула пасту, даже не прополоскав рот, и пошла в комнату.

– Тимур.

– Мм?

– Вы что сделали?

– Доброе утро.

– Два миллиона.

Пауза.

– Уже пришли?

– Вы совсем больной?

– Этот вопрос мы обсуждали.

Я схватила скалку, вернулась в ванную, сполоснула рот и снова поставила его на стол перед собой.

– Объясняйтесь.

– Сергей восстановил доступ к одному резервному счёту. Я попросил перевести вам оплату.

– За что?

– За время.

– Какое время?

– Ваше.

– Я вам его не продавала.

– Вы ездите со мной по лабораториям, встречаетесь с адвокатами, читаете документы, носите меня повсюду.

– Я сама согласилась.

– И?

– И это не работа.

– Любая деятельность, которая занимает время и приносит пользу другому человеку, может оплачиваться.

– Вы сейчас объясняете мне капитализм?

– Судя по реакции, да.

Я открыла банковское приложение.

– Куда вернуть?

– Никуда.

– Тимур.

– Ангелина.

– Я серьёзно.

– И я. Деньги ваши.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я их не брала.

– Теперь взяли.

Я замерла.

– Ещё раз так скажете, и я выкину вас с балкона.

– Это угроза физической расправы.

– Да.

– И после этого вы называете меня контролирующим.

Я схватила телефон и набрала Сергея Алексеевича. Он ответил на четвёртом гудке.

– Доброе утро, Ангелина.

– Нет, не доброе. У вас есть две минуты?

– По тону понимаю, что выбора нет.

– Тимур заставил вас перевести мне деньги?

– «Заставил» – громкое слово.

– Значит, да.

– Он попросил.

Скалка на столе сказала:

– Именно попросил.

– Молчите.

Сергей Алексеевич услышал.

– Он рядом?

– К сожалению.

– Передайте, что я предупреждал.

– О чём?

– Что вы разозлитесь.

Я посмотрела на скалку.

– Вы знали?

– Предполагал.

– И всё равно перевели?

– Да.

– Почему?

– Потому что считаю это правильным.

– Спасибо, Сергей Алексеевич. Куда вернуть?

– Ангелина…

– Куда?

Он продиктовал реквизиты своего доверительного счёта после минутного спора. Я перевела всю сумму обратно.

Тимур молчал до тех пор, пока на экране не появилось «Операция выполнена».

– Вы закончили?

– Да.

– Отлично. Тогда теперь я.

Голос стал холодным.

Я уже знала этот тон. Не домашний Тимур. Не тот, который спорил о сыре. Тот из переговорных комнат.

– Вы ведёте себя безответственно.

– Простите?

– У вас долги за обучение. Вы работаете по вечерам. Иногда экономите на еде. И при этом возвращаете сумму, которая для меня не имеет значения.

– Для вас сейчас вообще ни одна сумма не имеет значения, потому что у вас нет карманов.

– Не переводите в шутку.

– А вы не лезьте в мои деньги.

– Я пытаюсь решить очевидную проблему.

– Которую вас никто не просил решать.

– Именно потому, что вы не просите.

– А должна?

– Нормальный человек принимает помощь, когда она ему нужна.

– Нормальный человек сначала спрашивает, нужна ли помощь.

– Я спросил. Вы отказались из упрямства.

– Нет, Тимур. Я отказалась, потому что не хочу быть вам должна.

– Должна что?

– Вот это вы и не понимаете.

– Объясните.

Я ходила по комнате, держа руки на груди.

– Вы привыкли, что деньги делают всё простым. Заплатили человеку – и у вас есть право требовать. От водителя, сотрудника, официанта, кого угодно. Даже когда вы говорите «это подарок», внутри всё равно появляется счёт.

– Это ваша фантазия.

– Нет. Вы уже ведёте его.

– Когда?

– «Я оплачиваю ваше время». «Вы ездите со мной». «Вы читаете документы». Вы уже посчитали, сколько я для вас сделала, и решили назначить цену.

– Потому что ваше время стоит денег!

– То, что я трачу на вас время, не значит, что вы можете сами назначить ему цену!

Он замолчал.

Я тоже.

Сердце стучало так сильно, что я ненавидела себя за это. Спор был о деньгах, а ощущался так, будто он залез куда-то гораздо глубже.

– Хорошо, – сказал Тимур. – Если не хотите два миллиона, назовите сумму.

Я рассмеялась от неверия.

– Вы вообще слушаете?

– Я пытаюсь найти компромисс.

– Нет. Вы пытаетесь добиться своего другой цифрой.

– Потому что ваша позиция нелогична.

– А ваша – хамская.

– Хамская?

– Да. Вы решили, что лучше знаете, что мне нужно.

– Я вижу факты.

– Нет. Вы видите таблицу. Учёба – столько. Аренда – ноль. Работа – столько. Значит, надо положить денег. Я вам не проект.

– Я никогда этого не говорил.

– Но постоянно так со мной обращаетесь.

Тишина.

Я схватила скалку и пошла к кладовке.

– Куда вы меня несёте?

– Подальше.

– Ангелина, не надо устраивать детский сад.

Я остановилась.

– Что?

– Вы сейчас уберёте меня в шкаф, потому что вам не нравится разговор. Это инфантильно.

Я открыла дверь кладовки.

– Знаете что? Зато бесплатно.

– Ангелина.

Я поставила скалку на верхнюю полку между коробкой с новогодними игрушками и старым утюгом.

– Когда научитесь разговаривать со мной не как с человеком, которого можно купить, позовёте.

– Я не могу позвать, если дверь закрыта.

– Тогда подумайте громко.

Я захлопнула дверь.

Первые десять минут было прекрасно.

Я оделась, сделала кофе, открыла ноутбук.

Через двадцать минут стало тихо.

Через сорок – слишком тихо.

Я увеличила музыку.

Через час поймала себя на том, что слушаю не её.

Никакого «Ангелина». Никакого комментария про кофе. Никакого замечания, что я опять сижу криво.

Я разозлилась ещё сильнее.

На него.

На себя.

На то, что мужчина, которого две недели назад не существовало в моей жизни, уже умудрился занять в квартире слишком много места, не имея тела.

Я ушла в университет.

Не взяла его.

На лекции профессор объяснял композицию печатного разворота. Я записала две строчки и нарисовала на полях скалку с галстуком.

Потом пририсовала ей знак «запрещено».

– У тебя новый персонаж? – спросила Лера.

Я закрыла блокнот.

– Нет.

– Тогда почему он уже на трёх страницах?

Я перелистнула назад.

Скалка действительно была на трёх страницах.

– Это символ капитализма.

Лера посмотрела на меня.

– Я боюсь спрашивать.

После занятий я специально пошла пешком. Купила самый дешёвый кофе. Села на скамейку. Открыла банковское приложение, убедилась, что деньги действительно ушли обратно.

Обычно после ссоры мне становилось легче, когда человек исчезал из поля зрения. Я привыкла к дистанции. Она давала чувство контроля.

С Тимуром дистанция ощущалась иначе.

Он и так существовал на расстоянии вытянутой руки от исчезновения.

Эта мысль заставила меня подняться.

Домой я вернулась около семи.

Сначала сняла куртку. Потом специально вымыла руки. Потом поставила чайник.

Только потом открыла кладовку.

– Тимур?

Молчание.

Я потянулась к скалке.

– Я здесь, – сказал он раньше, чем я коснулась.

Я выдохнула.

– Вы могли ответить сразу.

– Вы сказали позвать, когда научусь разговаривать.

– И?

– Я решил сначала подумать.

Я взяла его и отнесла на кухню.

– Долго думали?

– Очень.

– Как холодильник?

– Я был с утюгом.

– Простите.

– Не уверен, что смогу простить.

Я улыбнулась, но он не продолжил шутку.

– Ангелина, я был неправ.

Простая фраза.

Без «но».

Я ждала продолжения.

– Всё? – спросила наконец.

– Вам мало?

– Просто обычно после этого идёт объяснение, почему человек на самом деле всё равно прав.

– Я умею извиняться.

– Пока статистика слабая.

Он вздохнул.

– Я действительно считаю, что вам было бы легче с этими деньгами. Но это не даёт мне права переводить их без вашего согласия.

– Да.

– И я не хотел покупать вас.

– Я знаю.

– Правда?

– Правда. Но вы умеете делать это даже не замечая.

Он помолчал.

– Наверное.

Это «наверное» было честнее уверенного отрицания.

Я села.

– Почему вам так важно платить?

– Потому что иначе я ничего не могу дать.

Я подняла глаза.

– Что?

– Я не могу сам доехать до лаборатории. Не могу открыть дверь. Не могу позвонить. Не могу принести вам кофе. Не могу даже убрать за собой, хотя, с другой стороны, я почти не создаю мусора.

Я не улыбнулась.

– И деньги – единственное, что осталось от прежних возможностей. Когда вы их не принимаете, я…

Он остановился.

– Что?

– Чувствую себя бесполезным.

Я провела пальцем по столу.

– Вы помогли мне с проектом.

– Это мелочь.

– Мне поставили восемьдесят семь.

– Могли девяносто два, если бы послушали про шрифт.

– Вот. Уже снова полезный и раздражающий.

Он тихо рассмеялся.

– Я не хочу быть вам должна, – сказала я. – Но это не значит, что вы мне ничего не можете дать.

– Например?

Я пожала плечами.

– Совет. Если я прошу. Разговор. Иногда честный ответ. Можете сказать, что мой логотип плохой.

– Он действительно был слабоват.

– Я передумала. Молчите.

– Поздно.

Мы договорились, как обращаться с деньгами.

– А наушники? – спросил Тимур.

– Что наушники?

– Вы пользуетесь.

Я замерла.

– Откуда знаете?

– Они каждый раз говорят «connected».

– Предательская техника.

– Значит, подарок принят?

– Нет. Это временная конфискация.

– Конечно.

Я приготовила ужин. Тимур рассказывал, как однажды купил дорогущий велосипед и через неделю понял, что ненавидит кататься.

– Зачем покупали?

– Все партнёры ездили.

– Миллионеры тоже подвержены стадному чувству?

– Особенно. Только стадо дороже.

Я засмеялась.

Перед сном отнесла скалку в комнату.

– Ангелина.

– Что?

– Спасибо, что вернули.

Я поняла, что он не про деньги.

– Не привыкайте к кладовке.

– Не планирую.

– И два миллиона мне больше не переводите.

– Два – нет.

Я остановилась в дверях.

– Тимур.

– Шучу.

– Плохо.

– Но вы улыбнулись.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

Глава 11. Слишком личное

Синхронизация началась с чеснока.

Это был совершенно недостойный способ обнаружить новую фазу невозможного явления, но моя жизнь в целом перестала заботиться о достоинстве.

Я резала чеснок на кухне, Тимур спорил с Сергеем Алексеевичем по громкой связи, а Крайнов одновременно писал мне в мессенджере, чтобы завтра я привезла скалку на повторное обследование.

– Роман не имеет права подписывать это соглашение без одобрения совета, – говорил Тимур.

– Формально имеет, – отвечал Сергей. – Временные полномочия…

Я порезала палец.

– Ай!

Тимур резко замолчал.

– Что?

– Палец.

– Что с ним?

– Я порезалась.

– Я почувствовал.

Я прижала палец салфеткой.

– Что почувствовали?

– Боль.

– Где?

Пауза.

– Не знаю. У меня нет «где».

Сергей на телефоне спросил:

– Мне повесить трубку?

– Да, – одновременно сказали мы.

Я отключила звонок и взяла скалку другой рукой.

– Сейчас?

– Тепло. Ваши пальцы. И… пульс.

– Вы раньше чувствовали давление.

– Не так.

Я специально ущипнула себя за предплечье.

– А сейчас?

– Не делайте этого.

– Почувствовали?

– Да.

– Сильно?

– Как будто издалека. Но да.

Мне стало неуютно.

– Это плохая новость.

– Почему?

– Потому что я не собиралась делиться нервной системой.

– Я тоже.

– Крайнову позвоню.

Антон выслушал, задал двенадцать вопросов и велел ничего больше не проверять.

– Особенно не причиняйте себе боль, – сказал он.

– Я один раз ущипнула.

– Я знаю вас десять дней и уже понимаю, что надо проговаривать очевидное.

– Вас Тимур научил?

– Нет, вы оба талантливы.

На следующий день в мастерской меня подключили к датчикам вместе со скалкой. Половину времени я чувствовала себя участницей дешёвого фантастического сериала.

Антон указывал на два графика.

– Видите эти пики?

– Нет. Для меня это лапша.

– Они совпадают.

– И?

– Когда у вас меняется эмоциональное состояние, активность носителя меняется почти одновременно.

– Он чувствует мои эмоции?

– Не сами эмоции. Скорее физиологический паттерн.

– Разница?

– Если у вас учащается пульс от страха, он может получить сигнал, связанный с учащением пульса. Но интерпретировать как страх будет его мозг… ну, условный мозг.

– Очень успокаивает.

Тимур вмешался:

– А обратная связь?

– Есть.

– Ангелина может чувствовать меня?

– Похоже.

Я вспомнила похороны. Холод под ладонью, которого физически не было.

– Уже чувствовала.

Антон посмотрел на меня.

– Когда?

Я рассказала.

Он записал.

– Это может усилиться.

– А можно выключить?

– Не знаю.

– Вы часто это говорите.

– Я работаю с сознанием в скалке. Мне приходится.

По дороге домой я почти не касалась Тимура.

Он заметил.

– Вы теперь боитесь меня брать?

– Немного.

– Я не делаю это специально.

– Знаю.

– Тогда чего боитесь?

Я остановилась у перехода.

– Что вы будете чувствовать то, что я не хочу показывать.

– Я и раньше слышал голос.

– Не одно и то же.

Загорелся зелёный. Я пошла вместе с толпой.

– Мы можем установить правило, – сказал он.

– Какое?

– Если я понимаю что-то, о чём вы не говорите, я не спрашиваю.

– Вы сможете?

– Постараюсь.

– Очень расплывчато.

– Вы хотите контракт?

– Желательно с печатью.

– Сергей составит.

Я улыбнулась.

Вечером мама позвонила снова.

На этот раз я ответила.

– Привет.

– Господи, ты жива.

– Я тебе писала.

– Сердечко – не сообщение, Лина.

– Для моего поколения почти письмо.

– Я три дня звоню.

– У меня учёба.

– У тебя всегда учёба, когда не хочешь разговаривать.

Я поставила телефон на громкую связь и начала мыть чашку. Тимур лежал на столе. Я специально не касалась.

– Мам, всё нормально.

– Я видела новости про эту аварию в Казани. Там недалеко от тебя?

Рука с чашкой замерла.

– Относительно.

– Ты по вечерам не ходи одна.

– ДТП произошло не потому, что человек ходил один.

– Я вообще говорю.

– Я знаю.

Мама вздохнула.

– Ты на Новый год приедешь?

– Не знаю.

– Опять.

– У меня сессия.

– Сессия заканчивается двадцать восьмого.

– Я посмотрю билеты.

– Мы тебя год не видели.

– Ты была в Казани весной.

– На один день.

– Мам…

– Что «мам»? Макс спрашивает, почему ты не приезжаешь. Я ему что должна говорить?

Макс был её мужем. Хорошим, в общем-то, человеком, который всегда слишком старательно пытался быть мне не отчимом, а «другом». Его сыну было двенадцать, и он искренне считал меня старшей сестрой, что делало ситуацию ещё неудобнее.

– Скажи, что у меня дела.

– Какие такие дела, что нельзя приехать на три дня?

– Мои.

– Лина, ну сколько можно вот это…

В груди сжалось.

Тимур молчал.

Я знала, что он слышит.

– Что – это?

– Ты всё время держишь нас на расстоянии. Я понимаю, ты на меня обижалась…

– Обижалась?

– Хорошо. Обижаешься.

– Я не обижаюсь.

– Вот. Опять. Ты вообще никогда ничего не говоришь.

– Потому что каждый разговор превращается в этот.

– Какой?

– Где ты объясняешь мне, что со мной не так.

Мама замолчала.

Я поняла, что говорю громче.

– Я просто хочу, чтобы мы были семьёй.

– Мы семья.

– Тогда почему я должна выпрашивать у тебя три дня?

Я закрыла глаза.

И в этот момент почувствовала чужой страх.

Не мамин.

Тимура.

Резкий, ледяной, совершенно не связанный с разговором. Он словно ворвался под кожу и заставил меня открыть глаза.

Я посмотрела на скалку.

– Мам, я перезвоню.

– Лина…

– Правда перезвоню. Пока.

Я отключилась.

– Что с вами?

– Ничего.

– Врёте.

– Ангелина…

– Я почувствовала.

Пауза.

– Что?

– Вы испугались.

– Нет.

– Не врите мне, когда у нас теперь один чёртов датчик на двоих.

Он молчал.

Я взяла скалку.

Страх снова отозвался, слабее. Под ним было что-то ещё – напряжение, злость, память.

– Отпустите, – сказал Тимур.

Я отпустила сразу.

– Простите.

– Ничего.

– Что случилось?

– Вы говорили с матерью.

– И?

– Ничего.

– Тимур.

– Вы сами просили правило: не лезть в эмоции, которые другой не хочет показывать.

Я стиснула зубы.

Он был прав. Это ужасно бесило.

– Хорошо.

Я начала убирать кухню.

Через минуту он сказал:

– Отец звонил мне в день, когда умер.

Я остановилась.

– Я не ответил.

Я медленно села.

– Почему?

– Мы были в ссоре. Он хотел поговорить о брате. Я видел звонок и решил перезвонить вечером.

Тимур говорил ровно.

– Вечером мне позвонила его жена.

Я не знала, что сказать.

– После этого, когда люди не отвечают близким, у меня иногда… реакция.

– Поэтому вы испугались, когда я сбросила маму?

– Да.

– Я ей перезвоню.

– Не из-за меня.

– Знаю.

Я действительно перезвонила. Не сразу. Через час. Разговор снова был неловким, но я купила билеты на три дня после сессии.

Когда закончила, Тимур ничего не сказал.

– Можете похвалить, – предложила я.

– Я обещал не анализировать.

– Сейчас разрешаю.

– Тогда вы молодец.

– Ужасно звучит.

– Я не психолог.

– Это мы выяснили.

Позже мы смотрели сериал. Я лежала на диване, скалка – на подлокотнике. В какой-то момент положила ладонь на дерево.

Не специально.

Тимур ничего не сказал.

Через несколько минут я почувствовала спокойствие. Не своё. Его.

Оно было странно узнаваемым – не как отдельная эмоция, а как тихий фон рядом.

Я не убрала руку.

Глава 12. Свидание, которого не было

Кирилл пригласил меня на свидание в среду.

Не на кофе.

На свидание.

Он подошёл после пары, сунул руки в карманы и сказал:

– Я решил изменить формулировку, потому что в прошлый раз ты ушла от ответа.

– Какая серьёзность.

– Ангелина, пойдём со мной на свидание в пятницу.

Я посмотрела на него.

Кирилл был симпатичным. Высокий, тёмно-русый, с ямочкой на щеке и хорошей привычкой не обижаться, когда над ним смеются. Мы знали друг друга почти два года. Иногда вместе делали задания. Один раз целовались на вечеринке после первого курса и оба потом решили, что это не считается.

– Куда?

– Уже лучше. В маленький грузинский ресторан возле Чёрного озера.

– Почему туда?

– Там вкусно.

– Весомый аргумент.

– В пятницу в семь?

Я должна была сказать «нет». Само свидание меня не пугало; неприятно было другое – ощущение, будто я собираюсь кому-то изменить.

Это было настолько абсурдно, что я разозлилась.

– Хорошо.

Кирилл улыбнулся.

– Это точно «хорошо», а не женское «посмотрим»?

– Уйди, пока не передумала.

Дома я сообщила Тимуру об этом только вечером.

Я не специально откладывала.

Просто сначала поела. Потом помыла посуду. Потом позвонила Лере. Потом двадцать минут выбирала музыку.

– Вы сегодня странная, – заметил он.

– Нормальная.

– Уже четвёртый раз переставляете кружку.

Я посмотрела на кружку в руке.

– Кирилл пригласил меня на свидание.

Пауза.

– Понятно.

– Я согласилась.

– Понятно.

– И всё?

– А что я должен сказать?

– Ничего.

– Тогда всё.

Я поставила кружку.

– Вы раздражены.

– Нет.

– Чувствую.

– Это может быть что угодно.

– Вы сами объясняли, что я узнаю ваш эмоциональный фон.

– Антон объяснял.

– Неважно.

– Я не раздражён.

– Хорошо.

– Хорошо.

Мы молчали минуту.

– Ресторан нормальный? – спросил он.

Я медленно повернулась.

– Какой?

– Куда он вас ведёт.

– Откуда знаете, куда?

– Вы сказали Лере по телефону.

– Подслушивали?

– Я физически не могу закрыть уши.

– Удобное оправдание.

– Ресторан хороший. Закажите хачапури по-аджарски.

– Спасибо.

– И не берите их домашнее вино.

– Почему?

– Плохое.

– Вы там были?

– Да.

– С Мариной?

Я произнесла это раньше, чем подумала.

Тимур замолчал.

– Один раз, – сказал он.

– Ясно.

– Вы ревнуете?

– Я анализирую.

Он рассмеялся так громко, что я схватила полотенце и бросила в скалку.

– Это было нечестно.

– Это было идеально.

– Ненавижу вас.

– Взаимно.

В пятницу я начала собираться за два часа.

Это тоже меня злило. Я не собиралась впечатлять Кирилла. Но три раза меняла платье и дважды переделывала макияж.

Тимур лежал на комоде в комнате. Я сама принесла его туда, а теперь жалела.

– Чёрное, – сказал он.

Я обернулась.

– Что?

– Чёрное платье лучше.

– Я не спрашивала.

– Вы уже пятнадцать минут смотрите на два платья.

– И?

– Решил помочь.

– Почему чёрное?

– Вам идёт.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Платье было простое, с открытыми плечами и длиной чуть выше колена.

– Слишком короткое?

– Нет.

– Тогда почему голос такой?

– Какой?

– Будто вы собираетесь запретить мне выходить.

– Я ничего не собираюсь запрещать.

– Но?

Пауза.

– Просто он идиот.

Я улыбнулась отражению.

– Вы его почти не знаете.

– Достаточно.

– Ревнуете.

– Нет.

– Хорошо. Анализируете.

– Именно.

Я надела чёрное платье.

Перед выходом подошла к комоду.

– Я вас оставляю здесь.

– Я понял.

– Телевизор включить?

– Не надо.

– Музыку?

– Ангелина, я не собака.

– С собакой проще. Ей можно оставить игрушку.

– Идите уже.

Я взялась за ручку скалки.

Сразу почувствовала напряжение.

– Не сердитесь.

– Я не сержусь.

– Вот сейчас точно врёте.

– Хорошего вечера.

– Спасибо.

Я отпустила.

У двери задержалась.

– Тимур.

– Что?

– Я вернусь.

Не знаю, зачем сказала.

Он ответил после короткой паузы:

– Я знаю.

Свидание началось хорошо.

Кирилл пришёл вовремя, принёс одну белую герберу – «потому что букет на первом нормальном свидании выглядит как взятка», – и не стал смеяться, когда я десять минут рассказывала, как преподаватель заставил нас переделывать макет из-за двух миллиметров.

Еда была вкусной.

Хачапури действительно оказалось отличным.

Домашнее вино я не взяла.

И в этом была первая проблема.

– Почему не вино? – спросил Кирилл. – Ты же любишь красное.

– Говорят, здесь плохое.

– Кто говорит?

– Один знакомый.

– Гурман?

Я представила скалку на комоде.

– Можно сказать.

Мы смеялись. Потом гуляли. Кирилл рассказывал про стажировку, на которую подался. Я рассказывала про курсовую.

Но каждую историю в голове сопровождал второй разговор.

Тимур бы сказал, что Кирилл неправильно считает зарплату.

Тимур бы высмеял рекламу на витрине.

Тимур бы заметил, что я замёрзла, и начал требовать вызвать такси.

Я постоянно ловила себя на желании запомнить фразу, чтобы потом рассказать.

Это становилось смешно.

Потом не смешно.

Кирилл остановился у набережной.

– Лин.

– Мм?

– Можно личный вопрос?

– Уже страшно.

– У тебя кто-то есть?

Я слишком долго молчала.

– Нет.

Технически правда.

– Просто ты сегодня…

– Какая?

– Как будто половиной головы не здесь.

Я опустила взгляд.

– Прости.

– Всё нормально. Просто если тебе не хотелось идти, можно было сказать.

– Хотелось.

– А сейчас?

Я посмотрела на него.

Кирилл был живым, тёплым и стоял в полуметре. Если я протяну руку, коснусь его пальцев. Если захочу – поцелую. Никаких лабораторий, аварий, деревянных носителей.

Нормальный мужчина.

Нормальное свидание.

И мне вдруг ужасно захотелось домой.

– Я, наверное, устала.

Он кивнул. Без обиды.

– Пойдём вызову тебе машину.

– Кирилл…

– Всё нормально. Правда.

Он довёз меня до дома. У подъезда не попытался поцеловать.

– Напишешь? – спросил.

Я не стала обещать.

– Завтра.

– Хорошо.

В квартире было темно.

Я сняла туфли в коридоре и прошла в комнату босиком.

– Тимур?

– Вы рано.

Я включила маленькую лампу.

Скалка лежала там же.

– Вы считали время?

– Нет.

– Врёте.

– Немного.

Я села на край кровати.

– Как прошло? – спросил он слишком нейтрально.

– Нормально.

– Хорошо.

– Хачапури отличный.

– Я говорил.

– Вино не брала.

– Разумно.

Тишина.

– И всё? – спросил он.

– Что всё?

– Свидание.

– Вы же не интересуетесь.

– Не интересуюсь.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Поддерживаю разговор.

Я улыбнулась.

– Он меня не поцеловал.

– Я не спрашивал.

– Но напряглись.

– Нет.

– Тимур.

– Что?

– У нас синхронизация. Вы помните?

Он тихо выругался.

Я рассмеялась и взяла скалку.

Напряжение действительно было. И облегчение. Такое отчётливое, что сомнений не оставалось.

– Всё-таки ревнуете.

– Отпустите.

– Скажите.

– Ангелина.

– Один раз.

– Вы ведёте себя как ребёнок.

– А вы как мужчина, которого поймали.

Он замолчал.

Я перестала смеяться.

– Тимур?

– Да.

– Что «да»?

– Ревную.

Слово осталось между нами.

Я ожидала победного удовольствия. Вместо него внутри стало горячо и очень тихо.

– Почему? – спросила я.

– Не знаю.

– Это плохой ответ.

– Другого нет.

Я провела большим пальцем по деревянной ручке.

– Я тоже, кажется, ревновала к Марине.

Он не ответил.

– Это совсем ненормально, да?

– Ангелина.

– Что?

– Я скалка.

Я рассмеялась, но голос дрогнул.

– Очень вовремя напомнили.

– Простите.

– Нет. Надо помнить.

Мы ещё долго разговаривали о Кирилле, о ресторане, о том, что свидание не было плохим. Именно это почему-то беспокоило больше всего.

Перед сном я положила скалку на стол возле кровати.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

– Тимур?

– Да?

– Если бы у вас было тело, вы бы сейчас сделали что-нибудь глупое?

Он не ответил сразу.

– Наверное.

– Например?

– Поцеловал бы вас. И, думаю, мне было бы трудно убедить себя остановиться на одном поцелуе.

Я перестала улыбаться. Слова были совершенно безопасны именно потому, что выполнить их он не мог. От этого они почему-то действовали сильнее.

– Вот теперь точно спать не буду, – сказала я.

– Вы спросили.

– И уже жалею.

– Врёте.

Я натянула одеяло до носа, хотя он не видел.

– Немного.

Я улыбнулась в темноте.

– Трус.

– Очень разумный мёртвый мужчина.

– Скалка.

– Спите, Ангелина.

Я повернулась к стене.

Заснула не сразу.

Глава 13. Кто ты без денег?

Роман Белов продал «Вектор» в среду.

Я не знала, что такое «Вектор», пока Тимур не объяснил, что это маленький сервис аналитики, в который он вложился четыре года назад. Маленький – в его понимании. В моём понимании компания, где работали сорок семь человек и где только фонд оплаты труда за месяц был больше стоимости всего моего дома, маленькой не выглядела.

Новость пришла от Сергея Алексеевича в девять утра.

Я ещё лежала в кровати.

– Плохое? – спросила, услышав голос Тимура.

Он разговаривал с адвокатом через мой телефон, лежавший на столе.

– Насколько быстро можно оспорить? – спросил Тимур.

– Ты не можешь ничего оспорить, – устало сказал Сергей. – Юридически тебя нет.

– Моя доля входит в наследственную массу.

– Да. И до оформления наследства голосуют оставшиеся участники. Сделка законная.

– Цена?

Адвокат назвал цифру.

Тимур выругался.

Я натянула одеяло на голову.

– Это утро, – сообщила я из-под него.

– Ангелина, пять минут.

– Вы уже пятнадцать минут мёртвый директор.

Сергей Алексеевич кашлянул, скрывая смех.

– Что ещё продали? – спросил Тимур.

– Долю в доставке. Пакет в рекламной платформе. И совет сегодня голосует по «ЭХО».

– Роман хочет закрыть лабораторию.

– Да.

– Заблокируй.

– Чем?

– Найди основание.

– Я не волшебник.

– Тогда найди юриста, который волшебник.

Я высунула голову.

– Тимур.

– Что?

– Это не ваша компания.

На несколько секунд стало тихо.

Сергей Алексеевич сказал:

– Мне перезвонить позже.

– Нет, – ответил Тимур. – Продолжай.

– Нет, – повторила я громче. – Сначала завтрак.

– Ангелина, это важно.

– Для кого?

– Для сорока семи сотрудников «Вектора», например.

– Они не потеряли работу.

– Пока.

– И вы не знаете, потеряют.

– Я знаю покупателя.

– Тогда скажите Сергею, что именно можно сделать, а не приказывайте «найти волшебника».

Тимур замолчал.

Адвокат неожиданно сказал:

– Она права.

– Сергей.

– Что? Ты меня всё равно больше не уволишь.

– Очень смешно.

– Невероятно удобно работать с клиентом, который умер. Никаких угроз расторгнуть договор.

Я прыснула.

Тимур отключил звонок.

– Это было грубо, – сказала я.

– Что именно?

– Сбросить.

– Он привык.

– Вот в этом и проблема.

Он не ответил.

Я встала, пошла варить кашу. За эти недели у меня появилась странная система: если Тимур начинал говорить голосом из бизнес-интервью, я занималась чем-нибудь бытовым. Резала хлеб. Мыла посуду. Ставила чайник. Это почему-то возвращало его на землю. Или, учитывая обстоятельства, к столу.

– Роман разваливает то, что мы строили двенадцать лет, – сказал он, когда я налила молоко.

– Вы строили вместе.

– И поэтому я знаю, где он ошибается.

– Возможно.

– Не «возможно». Знаю.

– Хорошо.

– Вы не понимаете.

– Тогда объясните.

Он начал.

Сначала про активы. Потом про людей. Про команды, которые собирал лично. Про продукт, в который никто не верил. Про первых программистов, которые работали за половину рынка и долю. Про офис, где зимой дуло из окна и они заклеивали щели скотчем. Про ночь, когда сервер упал перед запуском и Тимур с Романом спали по очереди по сорок минут на старом диване.

Я слушала.

И постепенно понимала: дело не в деньгах.

Компания была его биографией. Только вместо фотографий – проекты, сделки, люди, цифры.

– А теперь он это продаёт, – закончил Тимур.

Я помешала кашу.

– Да.

– И вы всё равно считаете, что мне надо просто смотреть?

– Нет.

– Тогда?

– Я считаю, что вам надо решить, что вы реально можете изменить.

– Через вас могу многое.

Я выключила плиту.

– Вот это и не будет.

– Почему?

– Потому что я не стану ходить на ваши заседания, подписывать что-то чужим именем и пугать людей сведениями, которые знает мёртвый владелец.

– Я не прошу подписывать чужим именем.

– Пока.

– Ангелина.

– Нет. Вы меня услышите.

Я поставила тарелку на стол, села напротив скалки.

– У вас закончились руки. Это ужасно. Я понимаю. Но мои руки не стали автоматически вашими.

– Я никогда так не говорил.

– Вы именно так действуете. Позвоните. Напишите. Прочитайте. Отправьте. Поезжайте. Если я не остановлю, скоро буду ходить вместо вас на встречи.

– Мне нужно защитить своё.

– А где заканчивается ваше?

– Что?

– Компания – ваша. Деньги – ваши. Проекты – ваши. Сергей – ваш адвокат. Я тоже ваша?

– Нет.

Ответ был мгновенным.

– Тогда перестаньте обращаться со мной как с ресурсом.

Он замолчал.

Я взяла ложку.

– Каша остывает.

– Мне всё равно.

– Мне нет.

Ела я в тишине.

Тимур не разговаривал до вечера.

На следующий день тоже почти не разговаривал.

Не демонстративно. Не как человек, который наказывает молчанием. Он отвечал, если я спрашивала. Просил включить новости. Благодарил, когда я переносила его в комнату. Но прежний поток комментариев исчез.

И оказалось, что мне от этого плохо.

Я думала, что мечтаю о тишине. Оказалось, тишина была хороша только тогда, когда я сама её выбирала.

В пятницу вечером я делала салат и не выдержала.

– Вы долго будете молчать?

– Я не молчу.

– Вы знаете, о чём я.

– Думаю.

– Вторые сутки?

– Мне есть о чём.

– Хорошо.

Я продолжила резать огурец.

– Ангелина.

– Да?

– Если не компания, то что у меня вообще осталось?