Read the book: «Дети пустыни. Нити выживания»
Глава 1 Пустыня
Её звали Ирмгард. Ей было шесть лет.В этом возрасте дети ещё не знали слов «1945 год» и «послевоенный голод», но прекрасно знали, как болит пустой живот.Детский дом в Туркмении стоял на краю пустыни. Песок был везде — в трещинах полов, в складках одежды, в волосах, между зубами. Иногда казалось, что и сама жизнь здесь состояла из песка: сухая, сыпучая, без вкуса.
В полдень взрослые уходили. Они называли это молитвой. Для детей это было просто время, когда можно бежать.Ирмгард бежала вместе с остальными — маленькой кучкой худых тел. Они знали дорогу на рынок наизусть. Бежали молча. Смех требовал сил, которых у них не было.Они не воровали — они выживали.Хлеб, лепёшка, огрызок яблока, иногда — виноград. Сладкий, почти неприличный в этом мире.В тот день виноград висел низко. Большая тёмная гроздь, тяжёлая, как обещание.
Кто-то сорвал её слишком резко — и дети бросились бежать.Топот босых ног. Хриплое дыхание. Песок уходил из-под ступней.Маленькая девочка, ей было всего пять, споткнулась и упала, уткнувшись лицом в землю.Ирмгард обернулась — и сразу поняла, что нельзя.
Продавец догнал её быстро. Он не кричал. Не бил. Просто схватил — как хватают вещь, а не ребёнка. Потом была пустыня. И яма, вырытая руками. Песок лёг сверху легко, будто всегда знал своё место.Дети не вернулись за ней.Ирмгард тоже не вернулась.Позже, много лет спустя, она будет смотреть на свои ладони и думать, что если бы была сильнее, быстрее, старше — всё могло бы быть иначе.
Это была первая мысль, с которой она научилась жить:выжить — значит успеть убежать.После рынка детский дом снова стал домом.Низкое здание, выцветшие стены, запах варёной воды и старой одежды. Здесь всегда было холодно — даже в жару. Холод шёл не от погоды, а от людей.Ирмгард знала: здесь её не любили.
Она была немкой. Этого было достаточно.Ей не нужно было что-то делать неправильно — она уже была виновата.
Взрослые говорили это по-разному.Кто-то — шёпотом.
Кто-то — громко, будто гордился.
— Немка…— Фашистка…
— Отвечать за всех будете…
Слова падали на неё, как пыль. Сначала щипали глаза, потом переставали ощущаться — просто становились частью дыхания.Каждый взрослый считал своим долгом поставить её на место.Иногда — лишний взгляд, отказ дать добавку, вытертая о её рукав рука.Иногда — нарочно, при всех.
— Стой прямо. Немцы любят порядок, — говорили с кривой усмешкой.
— Ты что, не понимаешь по-русски? Или у вас там только лаять умеют?Дети смотрели.Одни — с любопытством.Другие — с облегчением: сегодня не я.
Ирмгард быстро поняла главное правило:если тебя ненавидят — будь тише, чем тень.Она научилась ходить так, чтобы не скрипели половицы.Сидеть так, чтобы не бросаться в глаза.Есть медленно, почти незаметно, будто еды не существует.По ночам Ирмгард лежала и считала дыхания.Не свои — чужие.Так она убеждалась, что ещё жива и что утро всё-таки придёт.Она не плакала.Плач был роскошью.А роскошь — для тех, кого любят.И тогда внутри неё появилось что-то твёрдое. Не злость. Не надежда.Выносливость.
У Ирмгард была мечта.Не большая. Не громкая. Та, о которой не говорят вслух.Она хотела шить.В детском доме был швейный класс. Небольшая комната с окнами, выходящими во двор. Там стояли столы, катушки ниток, тяжёлые ножницы и несколько машинок, которые гудели, как живые. Когда двери были открыты, оттуда тянуло другим воздухом — не столовой, не пылью, не страхом. Там пахло тканью и мылом.Для Ирмгард это было окно в другой мир.Мир, в котором не было войны.Не было голода.Не было слов, которые ранят сильнее ударов.Когда дети шли туда строем, она замедляла шаг. Смотрела. Запоминала. Как двигаются руки. Как ложится ткань. Как нитка послушно входит в иглу.Казалось, если долго смотреть, можно однажды оказаться внутри.
Но ей было нельзя.— Ты — нет.— Тебе туда нельзя.— Стой здесь.Ей нельзя было входить.Нельзя было учиться.Нельзя было даже смотреть.Если она задерживала взгляд, взрослые сразу замечали.— Отойди.— Чего уставилась?— Это не для тебя.Дверь закрывалась.Иногда — прямо перед лицом.Ирмгард стояла в коридоре и слушала, как внутри гудят машинки. Этот звук был почти невыносим. Он говорил ей, что где-то рядом существует жизнь, в которой руки могут создавать, а не только прятаться.Она прижимала ладони к платью — тонкому, заштопанному, чужому. Представляла, как могла бы сделать его другим. Ровным. Тёплым. Своим.Но мечты тоже были роскошью.А роскошь — не для неё.И всё же она не переставала смотреть, когда думала, что никто не видит.Потому что если отнять и это — внутри останется только пустыня.
