Read the book: «Иророномикон»

Глава 1. Два генезиса

Величайшими открытиями в начале второй эры среди людей Равахейма были два небесных гиганта, обнаруженных в глубинах мироздания Инэкт. Фарадонские технологии и магия были способны на великие открытия, едва ли сравнимые с временами третьей эры.

Иророномикон — волшебный том небесных знаний, с подробными древними записями о прошлых эпохах и небесных явлениях во всём обозримом сущем. Произведение стало заслугой многих древних династий, о которых уже и названий не вспоминают. Миори и Небесный путь — два народа, упорно занимавшиеся вопросом происхождения, — продолжали записи. Иророномикон создали древние маги, первые из первых. Люди, овладевшие настоящими чарами — без выдумки и с выдумкой тоже.

Спустя пару столетий от так называемого Судного дня, произошедшего примерно сто сорок тысяч лет назад. Целую вечность по меркам смертных.

Книга древних знаний имела безграничный запас страниц, она словно была создана и не людьми вовсе. Буквы могли придавать форму любого языка, когда разум читающего смотрит на страницы, — в редких случаях. А во всех остальных строки были на Вечнаречии, которое было доступно для понимания некоторым волшебникам. Особые места на страницах занимали два небесных нечто.

Великий горизонт событий — Агантюа. Время на периферии тёмной дыры не имело никакой власти. Если где-то и были сверкающие звёзды неподалёку, то со временем они высасывались досуха, а после и всё, что осталось, трескалось и погружалось в тёмную непостижимость. Все образованные люди своего времени, глядя на рассвет, знали, что это такое.

Второе чудо — Катарсис, колоссальная белоснежная звезда. Великий свет был настолько ослепителен, что его источник едва ли возможно было понять. Поблизости от Катарсиса жар испепелял даже другие звёзды. Его было видно лучше всего на закате.

В сравнении с обоими космо-гигантами Равахейм был лишь крохотным зёрнышком. Два генезиса, парящие в центре мироздания, были обоими хранителями как мира людей, так и вселенной в целом. Величайшей из загадок, над которой бились лучшие умы всех времён: соприкасались ли два бога неба когда-нибудь? Ибо если да, то это и было бы ответом на извечный вопрос о рождении сущего, — или же, наоборот, возможно, они были единым целым.

В ту пору между обоими генезисами пробудились четверо небожителей, словно спящие реликты: Харон, Данте, Юнона и Фобос. Четыре эфирных, разумных сущности были настоящими; их присутствие древние маги ощущали, и об их приходе было сказано в Иророномиконе — поверхностно, но тем не менее. Небожители не требовали поклонения и не вмешивались в дела людей долгое время, лишь наблюдая.

Глава 2. Откровение клинка

О том, как появились первые люди и сама планета, не ведал ни Эларсель, ни даже Иророномикон. Но пока Ятма, сын Фобоса, им владел, клинок поведал своему держателю откровение о пробуждении и невежестве.

«Всего нас было четверо… Мы парили в пустоте, не понимая, кто мы… Четыре бесформенных конструкта, которые вместе образовывали квадрат. Каждый из четверых смотрел на остальных троих, пытаясь осознать смысл, разгадать этот странный кошмар… Мы бы парили в ничто целую вечность, размышляя, если бы не тот, кем я был… Люди дали нам имена, у нас никогда их не было, ни лиц, ни форм, — всё это стало возможно лишь потом… Но когда мы стали быть, Фобос увидел свет, на который мы устремились как мотыльки. И он опалил нас. Первое чувство после интереса — стала боль. И мы погрузились в уныние, отдалившись от великолепия красоты. И тогда другой… Данте. Он почувствовал притягательную любовь в ином месте, и тогда мы вновь поддались интересу. Тёмная колыбель, которая медленно отдалялась от великолепия света, манила нас в себя, но Юнона удержала троих от искушения, ибо та колыбель исполнена любви, настолько великой, что мы не покинем её объятия. Не по своей воле, не вопреки ей. И тогда мудрость всех сотворила первые четыре формулы, которые стали основой новорождённого бытия: красота, желание, знание и сотворение. Данте всегда следовал строгой последовательности. Что являлось губительным для многих произведений в будущем. Даже если она была неприменима в парадоксальных шедеврах, в которых правят совсем иные формулы, и в совсем другом порядке, — Фобос понял это первым. Осознал сразу после принятия жестокости вселенной, сжигающей красоты, и притяжения невозврата. Противоположности породили четверых — на мнение Фобоса, вероятность этого крайне высока, — и чтобы помочь четверым в решении загадки.

В ту древнюю пору Фобос задумался о том, что за энергия от него исходит, — фиолетовые раскаты. Применив свои первые ощущения, он смог рассечь реальность, словно открыв иной слой, брешь в измерение хаоса. Тогда-то Фобос и понял своё предназначение и своё место: иная, непонятная и великолепная реальность, где нет абсолютно тёмных небес и белых. Аквамариновое, фиолетовое и тёмно-белое полотно, разрастающееся в безграничность, симфония невероятных красок и материала сотворения для реальных вещей — как в самом пространстве Хаоса, так и в реальности Инэкта. Фобос стал пилигримом меж двумя вселенными.

Харон взял Равахейм под свою опеку, дабы новорождённые умы не распадались и не утратили рост. Харон скрепил себя с миром смертных, став владыкой душ. Второй, кто нашёл своё место и цель бытия, став кем-то вроде первого садовника.

Дух пустоты Данте не знал, чего хочет, но ощущал влечение к Агантюа, ушёл к колыбели вечности, признав её матерью. Безмолвно и неподвижно парил на её периферии в абсолютном покое, не ощущая течения времени. Он не желал уходить в поиски смыслов — это и был смысл, который Данте признал. Даже желал пойти в глубины Агантюа, куда бы они ни вели, но всё же он познал любовь и к собратьям, и лишь наблюдал за колыбелью тьмы, находя в этом покой.

Юнона парила возле великой белой звезды. Со временем звёздная дева впитала достаточно света, чтобы не истлеть при приближении и иметь возможность прикоснуться к Утопии. И когда это произошло, небожительница обрела дар голоса. Единожды ощутив любовь Агантюа, но находясь возле Катарсиса, звёздная сущность девы начала петь, и лучи белоснежного света тянулись к небожительнице как к любимой дочери и матери в едином лице. Божественная песнь белой звезды ещё со времён предтеч была отображена на Миорийском наречии в летописи Иророномикон. Юноне поклонялись несколько десятков тысяч лет как воплощению звёздной добродетели — существо света, даровавшее людям самое важное: любовь. Но исполнить великую песнь было дано лишь некоторым смертным девам. Песнь была записана не в словах, а в тональных волнах, которые подходили под их чуткий слух и голос. А те самые Фарадонские звуковые символы отображались на пергаментах.

Фобос изучал материю сотворения в реальности хаоса. Чем бы оно ни было, но один из четверых предполагал, что хаос связан с обоими великими нечто в той или иной мере. Четверо рано или поздно вновь сходились вместе, как единая семья. Харон стал неотделим от Равахейма, точкой пересечения четверых стал мир людей — со всеми будущими событиями, вплоть до идеи Фобоса родиться смертным и познать маленькое бытие.

Глава 3. Замысел

Замысел немыслимого познания изначально был хрупок, и Фобос это понимал. Смертные обладают частицей хаоса, а значит порой совершают нелогичные поступки.

Помимо четверых были и другие сущности на просторах неба. Одни из таких назывались Анам-Кара, обитающие непосредственно рядом со смертными, дабы записывать важнейшие открытия людей в Апокрифы. Неразрушимые книги, которые являлись в мир людей чистыми. Они были признаны четверыми как чужие, но полезные, не угрожающие никому. Апокрифы создавались ими же, из силы хаоса, но пропитанные вечностью Агантюа. Фобос и Данте, наблюдая за их деятельностью, пришли к мнению, что Анам-Кара хотят обеспечить сохранность людских знаний.

А когда четверым стало известно об Иророномиконе, то они не поверили, что люди знают об их присутствии. Было очевидно, что Анам-Кара отдают апокрифы в руки людей, наделяют их умом и знаниями. И тогда четверых озарила новая вспышка интереса, и тут выяснилось, что люди не так глупы и примитивны, какими казались изначально.

Однако Харон разглядел угрозу в этом произведении. Он предложил уничтожить это странное творение, но Фобос тогда возразил. Мастер хаоса уже тогда был убеждён, что люди смогут помочь четверым выяснить тайну собственного происхождения. Юнона и Данте воздержались при тех опасениях, воспринимая Иророномикон как очередной этап прогресса в мире людей. Харон не разделял позицию остальных, видя, как сильные мира сего пытаются возвыситься за счёт слабых, видел, как нарушается хрупкое равновесие.

И всё же, к изумлению владыки душ, Мастер над хаосом позднее разделил его опасения. Фобос тоже видел нарастающее неравенство, которое губительно для всей человеческой цивилизации. И именно тогда, на закате первой эры, у него родилась идея стать смертным человеком, узнать, каково быть ими, и что ими движет на самом деле. Никто из остальных не ведал о его замысле, ибо он понимал, что его попытаются остановить. Идея с каждым циклом лишь набирала мощь, пока однажды Фобос не предложил Юноне сотворить величайшее из произведений неба — созвездие Небесный пилигрим.

Данте однажды прервал свою гармонию и задумался о том, что находится там, где нет никакого света, и отправился за пределы творения. Нет, дух пустоты отправился не в глубины Агантюа, он отправился сквозь небо Инэкта, пока не достигнет горизонта всего. Едва тот переступил границу пространства и времени, шагнув в абсолютную темноту и тишину, как узрел нечто, ужаснувшее его. Пустота Ничто не такая пустая: там обитают полчища непонятных тварей, которые пожирают друг друга, а после плодятся и снова пожирают друг друга. А когда те узрели небожителя, от которого парило вечностью, притягательной любовью, то немедля кинулись на него, желая разорвать и поглотить. Данте рассекал тварей своим произведением, называемым Вечный Горн, — оружие, сотканное из частицы Агантюа. Твари пустоты не прекращали своё существование: куски их сущностей переплетались в нечто сверхновое, громадное и кошмарное. И лишь явление Юноны спасло его от поглощения. Песнь, которую Юнона принесла с собой, озарила пустоту светом Катарсиса, а бесчисленные твари отступили в глубины Ничто. Всё, находящееся за известным творением, — непостижимость, отныне называлась границей отчуждения. Данте погрузился в уныние на несколько циклов. Юнона пыталась утешить своего брата.

«Я желаю забыть, и не знать этого. Это же воплощение каннибализма. И когда я смотрю на людей, то понимаю схожесть повадок… Почему нас четверо? Почему мы не сожрали друг друга? В нас нет этой жажды…»

«Дети не похожи на своих родителей. Не ходи туда. Они не идут к нам, а мы к ним.»

«Фобосу такое было бы куда интереснее, чем мне.»

И спустя мгновение, или бесконечность… Фобос исполнил его желание. Повелитель хаоса извлёк знание о Ничто из брата, но не полностью. Фобос тоже не смог избавиться от капли Ничто: оно прицеплялось как вирус среди людей. Запретное знание стало частью обоих. Фобос неспроста назвался Мастером хаоса — лишь он мог уместить в себе любое знание и не поддаться его влиянию против своей воли. Фобос начал изучать немыслимое видение, словно пытаясь понять.

«Это же невообразимо, этому нужно дать название. Тёмная материя, не иначе. Это не существа, это энергия пустоты, которая не имеет разума. Или… Имеет? Может, это единственный её способ познания — поглощение; энергия поглощает сама себя. Бесконечный цикл самопознания, но… Нет. Не бесконечный, должна быть точка роста. Это не длится вечно, судя по всему. Однажды появляется Альфа-особь, назовём так. Особый сгусток энергии, который невозможно познать, и тогда оно начинает великое познание, а когда насытится, то происходит нечто. Данте и Юнона запустили этот процесс сами. Если я прав, то скоро что-то произойдёт. Думаю, никто из троих не удивился бы, если бы это открытие сделал я, но Данте… А ты… Как там это у людей называется… Шалун. И Юнона туда полезла, вынимать тебя из недостижимости. Пустота и Свет вмешались в естественный процесс роста вселенной… Глядя на ту громадную тварь, которая сплеталась из кусков материи, становится не по себе. Надеюсь, мы не будем познаны. На крайний случай измерение хаоса станет убежищем, моя мастерская, мой дом, моя крепость. Но как же остальные? Энтропия не распылила меня и признала, но насчёт них я не уверен. Я видел, как происходит распад всего и вся, даже время там искажается, как металл в горниле кузницы. Они могут не выжить при пересечении энтропии, если оно их отвергнет, они станут материалом сотворения, чего бы мне не хотелось. Я успел полюбить их всех, и я не желаю им небытия. Нас четверо, и мы прекрасны такие, какими нас создало самопознание…»

И спустя пару смертных веков, или же мгновение на периферии Агантюа, случилась вспышка сверхновой. Данте и Юнона заметили это первыми, почувствовали всплеск своих начал. Все внезапно получили новую точку интереса, устремились на новое знание.

Глава 4. Пятеро

В ту пору из глубин мироздания явилась сверхновая. Данте и Юнона заметили её первыми — почувствовали всплеск своих начал. Все внезапно получили новую точку интереса и устремились к новому знанию.

Смертные глаза первой эры не могли видеть это событие, но четверо творцов не просто видели — они почувствовали знакомый импульс жизни, пронёсшийся волной через мироздание. Область пустоты за той чертой больше не была пустотой. В центре новых просторов парил кристалл, источающий странный свет, словно свет, обёрнутый во тьму. И то место не было пустынным пространством: там были твари, похожие на тех, с которыми бился Данте. Они медленно парили вокруг кристалла, не подавая признаков голода и агрессии.

Юнона: Мы создали.

Данте: Ненамеренно.

Фобос: Эти существа отличаются от тех, что были раньше.

Данте: Это ошибка.

Фобос: Что?

Данте: Пока не поздно, вернём естественный ход познания.

Фобос: Ты их отец. Разве не видишь? Они творения вас обоих. Они пытаются понять себя. Так же как и мы когда-то — никто не отбирал у нас это право. По какому праву ты желаешь сделать это?

Данте: По какому? По какому праву ты хочешь дать его им? Посмотри на них: это монстры, которые сожрут звёзды, когда обретут разум. Они не похожи на нас.

Фобос: На кого мы были похожи? Явись к людям сейчас ты или я — они бы признали нас чудовищами.

Данте: Если желаешь пустить это на самотёк, то знай: это угроза всему и всем.

Фобос: Знаю. Знания — это благо, и это даст новое понимание. Ты просил помощи, избавить тебя от капли Ничто, и я помог. Оно почти бесполезно, понять его невозможно, лишь в теории. Но вот это... это совсем другое.

Все же посланник вечности уступил идее Фобоса о многообразии. Сам Фобос стал много времени проводить на периферии творения: в том месте у кристалла не было видно звёзд, кроме одной — далёкий свет Катарсиса был маяком.

«Он хотел уничтожить это великолепие. Воистину порой творец недостоин своего произведения. Вне всяких сомнений, свет белой звезды и колыбели повлияли на рост. Раньше оно бурлило энергией, а теперь всё иначе: теперь в океане тёмной материи кристаллизован островок сознания. Разум новых существ примитивен, но он есть, бесспорно. Они чувствуют этот кристалл так же, как мы отреагировали на свет Катарсиса, а после и на Агантюа. Однако они парят вокруг обоих сил одновременно. Мы получили опыт боли, которая подтолкнула к развитию. Они не могут творить, как мы, на данном этапе эволюции. Что, если они застрянут в этом цикле навечно? Стагнация... благо ли это? Вечная гармония или боль роста? Хм, интересно. Надо дать им шанс осознать.»

Фобос не ведал, как текло время, да и было ли оно вообще вдали от творения четверых. Он позабыл о делах людей, всецело и увлечённо занимаясь изучением внезапного произведения, которое немного расширило границы сущего. Сущность хаотического небожителя была сопоставима с Равахеймом, как и любого иного из четверых. Существа, медленно парящие вокруг кристалла, были в три раза массивнее любого из четверых. Всего была дюжина существ пустоты, и один из них выделялся на фоне прочих. Крылатое существо — дракон пустоты. Со временем он начал трескаться, хоть и продолжал парить вокруг кристалла, а вибрации, которые тот издавал, сигнализировали об агонии: он умирал по непонятным небожителю причинам.

«Нет... Как же так? Почему ты? Что тебя терзает? Этот кристалл? Или ты хочешь есть, но не можешь? Дай мне знак, как помочь тебе. Ты прекрасен, и я хочу, чтобы ты жил. Позволь помочь. Он разрушается, бесспорно. Всему виной его размеры и этот кристалл. Он задыхается в этом месте: здесь он родился, но теперь оно душит его. Есть лишь один способ. Брешь к энтропии: если он её преодолеет и достигнет сердца хаоса, то выживет, а если нет... Это ужасно. Но если ничего не делать — ему точно конец.»

Фобос решился на опасный эксперимент. Он открыл врата к чистой энтропии прямо перед драконом, а когда тот погрузился в фиолетовые раскаты хаоса, Фобос отправился следом и закрыл за собой брешь. Разрыв пространства и отчуждение от кристалла вызывали агонию у дракона пустоты. Фобос оседлал его и старался сделать всё, чтобы предотвратить распад. По итогу дракон преодолел энтропию и достиг сердца хаоса, которое было похоже на пурпурную туманность с тусклыми звёздами внешнего мироздания. Дракон преобразился: трещины, ранее образовавшиеся на его поверхности, стали реками энергии энтропии, а сам дракон издавал протяжный и мирный клич, подобный китам, плывущим под водой. Фобос восхвалил своё детище.

«Тархаон... Моё любимое дитя. Ты — целый мир. Моё детище, никто не заберёт тебя. Теперь мой дом — твой дом. Безграничное развитие или вечный покой.»

Размер дракона пустоты после слияния с измерением энтропии увеличился по меньшей мере в пять раз. Это уже без преувеличения был целый мир, парящий на крыльях по просторам хаотических туманностей. Некоторые знания ускользнули от Фобоса. Хозяин хаоса выяснил, что дракон содержит костную и органическую системы. Каким был дракон пустоты до слияния? Имел ли он строение смертного существа до или после слияния с энтропией? Об этом повелитель хаоса почти не думал: его заботило лишь выживание существа.

Фобос вернулся спустя несколько циклов к кристаллу пустоты и обнаружил новую точку интереса. Все существа перестали парить вокруг кристалла: они трескались и разрушались. Фобос, наблюдая за их деградацией и саморазрушением, думал, что в том далёком месте останется лишь кристалл, но... Как оказалось, не все существа раскололись на осколки мёртвой материи: некоторые освободились от внешних оболочек, подобно тому как птенцы вылупляются из яйца. А то, что было внутри, заставило творца хаоса устрашиться. Сущности, похожие на Данте, — один в один, только объятые светом внешней оболочки. Сущности, похожие на Данте и Юнону одновременно; они вылупились из грубых форм монстров — пятеро.

Пятеро сущностей пустоты, в оболочке света, во всём были схожи с Агантюа и со светом, который их окружал. Приближаться к ним Фобос не рискнул, но продолжал заворожённо наблюдать за сверхновыми сущностями — небожителями пустоты. Пятеро окружили кристалл и в абсолютном неподвижном покое парили, глядя в его глубины.

«Нас было четверо, когда мы явились. Мы пытались разгадать загадку из трёх элементов, которую видели перед собой. Но они... они всё равно смотрят в кристалл. Не кружат вокруг него, а просто смотрят. Они думают, бесспорно. И всё же я был прав: теперь они похожи на нас. Данте должен видеть это.»

Данте: Немыслимо... Они во всём походят на нас. Фобос: Ты хотел их уничтожить. Данте: Что они делают? Они созерцают кристалл? Фобос: Я надеялся, ты скажешь. Я к ним не приближусь: это же пять небольших Агантюа и белой звезды вместе.

Посланник вечности осторожно и неторопливо приближался к пятерым и кристаллу, начиная вслушиваться в резонанс света и тьмы. Это была словно симфония песни, подобная той, что пела Юнона.

Данте: Оно разговаривает, и они тоже. Словно тихий хор Юноны и глубин Агантюа вместе... Этот кристалл обладает разумом, но я не понимаю его. Это будто и не слова вовсе. Фобос: Думаю, их нужно оставить в покое. И больше не вмешиваться. Они походят на вас, но они не вы. Посмотри на них: они точные копии друг друга, мы же были наделены уникальностью. Этот кристалл учит их мыслить. Не все из них выжили, больше половины рассыпалось. Ты удивишься, но чудовища, которых ты хотел уничтожить, были лишь сосудами, по большей части пустыми, а эти пятеро — как птенцы.