Read the book: «Литораль»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Татьяна Почуева
Издатель: Павел Подкосов
Главный редактор: Татьяна Соловьёва
Руководитель проекта: Ирина Серёгина
Художественное оформление и макет: Юрий Буга, Денис Изотов
Ассистент редакции: Мария Короченская
Корректоры: Ольга Петрова, Лариса Татнинова
Верстка: Андрей Фоминов
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© К. Буржская, 2024
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024
* * *

Мы всегда что-нибудь придумываем, чтобы сделать вид, что мы живем.
Сэмюэль Беккет. В ожидании Годо
Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву.
Антон Чехов. Три сестры
Пролог
Ты тут? Не хочу с тобой разговаривать. Блин, так бесишь меня. Ужас прямо. Но я должен тебе рассказать. Не отвечай. Не хочу, чтобы ты отвечал. Я просто расскажу тебе историю, а ты послушай, окей?
Я ночью короткометражку смотрел. Про всякое там северное говно. Я не фанат, но залип. Там про Хульдру было. Хульдра – та, что прячется. Та, что пасет в лесу жирный, откормленный скот. Обычно хульдра выглядит как красивая баба. И волосы у нее еще длинные, и это не просто так. Это из-за того, что у нее есть коровий хвост и дыра в спине. Щель такая, рили, как дупло в платане. И все это надо прятать. Кстати, ты знал, что платаны во Франции, например, все пронумерованы? Идешь такой по улице, а там платан номер 19845, платан номер 358535, далее везде. Да пофиг.
Короче, эта хульдра красивая, и все в нее сразу влюбляются. А она в ответ может всякому научить – от бытовых ремесел до игры на… ну не знаю, типа гуслях там или баяне, а еще она может любому устроить богатую кайфовую жизнь. Но это все до тех пор, пока любопытный кто-то не заглянет ей в щель в спине, а вот когда заглянет, она сразу как будто становится не красивая, а наоборот. И если кто ее разлюбил – тому хана. Самая опасная хульдра – влюбленная или та, которую обидели. Такая может наслать на врага проказу, чесотку и раскаленный железный прут, который всегда будет жечь спину. Прикинь. И еще, говорят, они типа божества. Будто у Адама и Евы было овер до фига детей, и однажды Господь решил их навестить, а Ева испугалась, что он разозлится, что их много, и каких-то спрятала. Тогда Господь сказал: «Так пускай же они всегда прячутся от вас и от всего рода людского!» Dem ska bli huldrå1. А по другой версии, они – потомки Адама от его первого брака с Лилит. Санта-Барбара, понял?
Говорят, и сегодня можно встретить хульдр в некоторых местах. Чаще всего у водопада Кьосфоссен. Хер его знает, где это. Но я думаю, знаешь что? Это как моя мать. Потому что хульдра – та, что прячется. Ну и волосы тоже. Все время думал: зачем ей такие длинные волосы?
1
Анатолий Николаевич Василевский (так, по крайней мере, указано в его паспорте, который он предъявил) вышел из отделения полиции ближе к вечеру, солнце уже закатилось. Он то и дело задумывался и вляпывался в подмерзшую бурую грязь, та звонко чавкала под его подошвами.
«Анатолий Николаевич, – обратился к нему молодой взъерошенный лейтенант. – Идите домой, мы приняли дело и будем искать. Если до завтра не объявится, с вами свяжется следователь, он вам позвонит».
Звучало это одновременно насмешливо и сочувственно, лейтенант, который годился ему в сыновья или в лучшем случае – в младшие братья, долго сидел молча и просто наблюдал, пока старший по званию принимал у Анатолия бумагу – не с первого раза, между прочим.
Сначала ему трижды пришлось пересказывать обстоятельства того дня, когда в последний раз видел жену, потом долго не мог подцепить пальцем из-под обложки паспорта ее потрепанное фото – не очень-то свежее, положил туда по молодости еще, а когда паспорт недавно менял на «крайний», как ему сообщили в МФЦ, оставил старую обложку вместе со всеми скопившимися там потерявшими цвет чеками и поблекшими мятыми фотографиями.
Мент, который принял заявление (для Анатолия все они были «менты», он не разбирался в званиях и звездочках, а лейтенант единственный из всех представился по форме), оплывший, усталый и какой-то карикатурный даже, дыхнул на Анатолия уксусно и, мусоля в толстых пальцах мелкую карточку Анны, ухмыльнулся: «Ничего так».
Анатолия от этого немного перекосило, ему не понравился тон, вид и процесс, однако он быстро взял себя в руки: «ничего» его жена или «чего», уже принципиального значения не имело – нужно было просто ее найти.
– Сбежала, поди, от тебя? – снова криво усмехнулся мент, но Анатолий помотал головой:
– Она бы не стала.
– Все так говорят, – философски ответил тот. – А потом выясняется. Может, ты бил ее?
Анатолий удивился, как быстро все эти люди берут над ним власть и не соблюдают даже простые правила вежливости, но снова помотал головой:
– Не бил.
Дома он сразу же сунул голову под холодную воду, ибо душная жара – батареи на максимум – сразу сбила его с ног, голова закружилась. Погода скакала от минус восемнадцати до плюс четырех, третий день не могла определиться.
Третий день Анатолий не мог найти Анну.
Дома за столом перед остывшей яичницей сидел его сын – Наум Анатольевич, то же самое, Василевский, который все три дня прогуливал школу и повторял:
– Это я в-виноват. Это из-за меня.
Анатолий махнул рукой, подвинул к себе тарелку и молча доел яичницу.
– Как в ментовке п-п-прошло? – спросил сын.
– Нормально.
Но сам Анатолий не знал, нормально прошло или нет и будут ли они искать, потому что в первый день сказали «ждите три дня, может, вернется», а сегодня, так и быть, согласились «ну хорошо, примем заявление», но будут ли искать? Между бумажкой и действием разница огромная. Еще он подумал, что правильнее было бы показать ментам фото из телефона, уж точно более актуальное, чем то, из паспорта, но даже ведь не спросили, а он растерялся.
Писать заявление его отправили в коридор, где ручки привязаны к стульям веревочками. Бумагу выдали, он долго пристраивал ее на коленях, а потом сел на корточки перед стулом и начал писать – практически школьное сочинение: «Я, Василевский Анатолий Николаевич, 1979 года рождения, хочу заявить о пропаже моей жены, Василевской Анны Сергеевны, 1981 года рождения…»
Ушла из дома и не вернулась. А из дома ли она ушла?
Анатолий плохо помнил те сутки.
Сначала он ехал за сыном, летел самолетом. Анна просто позвонила ему и сказала: «Съезди». И он поехал.
– У вашей жены есть особенности?
Моя жена – особенная? Я никогда не думал о ней так. Давайте я расскажу о том, что помню. Я влюбился в нее, потому что она смеялась над моими шутками. Звучит странно, но это правда. Никогда не думал до встречи с ней, что так приятно, когда кто-то смеется над твоими шутками. В детстве мне говорили, что я зануда. Конечно, она была красивой. Все эти ее длинные волосы и ресницы. Они так смешно подрагивают, когда она спит. Впрочем, я давно не замечал этого. В смысле не смотрел на нее по утрам. Ну, годы идут. Годы проходят – и вы уже многого не замечаете. У вас есть жена? Как давно? А-а. Поймете позже. Сначала вы радуетесь каждому дню, все в этом человеке кажется вам идеальным, даже его недостатки, а потом меняется все – то, что она говорит и, главное, как говорит, и даже запах, вы перестаете замечать все то, что вас так восхищало, и вы такой: ну да, это моя жена, ничего особенного. Принимаете как данность. А потом и вовсе перестаете ее узнавать…
– Все это не пригодится. Назовите какие-то особенности, по которым ее легко… опознать. То есть узнать.
Ну… У нее длинные темные волосы. Кстати, и правда странно, что она не седая, да? Когда вообще женщины начинают седеть? У меня вот уже все белое, даже борода. Может, она красилась? Я не спрашивал. Какой именно цвет? Ну, коричневый или черный, видимо, я в этом не силен, но не совсем черный все-таки, не как у азиатов. Глаза темные. То есть карие. Как это правильно называется. Скорее худая. Хотя, возможно… Она что-то говорила, что не ест после шести. Вроде бы это значит, что худела? Я не специалист. Как по мне, она была нормальная, понимаете? Когда не кожа да кости, есть за что подержаться, но ничего лишнего. Теперь еще… Родинка или как это назвать – бородавка? Короче, что-то такое на подбородке. Но не очень заметная. В чем она была одета. Видите ли, я не очень разбираюсь в женской одежде. Она работает в школе, у нее поэтому одежда как правило… Ну, юбка, рубашка… Смогу ли я увидеть, чего не хватает в шкафу? Нет, я правда не уверен… К тому же она была дома, в домашнем… Это что – футболка, джинсы. Да, почему джинсы? Может быть, просто штаны такие, как спортивные. Серые или? Я правда не помню, простите. Нет, кольцо она не носила. Интересный, кстати, момент. Когда она сняла кольцо? Где-то полгода назад. Точно. Я еще спросил, где кольцо, я такие вещи обычно не замечаю, но тут заметил. А она сказала: пальцы отекают. Я не спрашивал, почему. Нет, она не болела. Я сам кольцо давно не ношу. Причины нет особенной, просто мне неудобно, так и не привык. А она носила. Для нее это было важно. Поэтому я удивился. О разводе мы не говорили. Почему у вас такие негативные сценарии в голове? Разве я мог ее убить за то, например, что она сняла кольцо? Бред какой-то. Да ни за что я не мог ее убить. Я не злой. Разные бывали чувства, конечно… Обида, ярость. Как у всех. Но никогда не было безразличия. Вот что мне кажется важным. Любые чувства – это терпимо, а вот безразличие – это фатально. Фаталити, как говорила ее подружка, змея подколодная. Я не люблю ее подружек, никогда не любил. А ее любил в целом. Говорю как есть. Как было.
2
Днем темно, ночью темно, невыносимо. Анна в спальне шторы по привычке распахивает с утра, а там все то же – матовая угольная мгла. Сейчас четыре утра или десять вечера – она не знает. Сколько до будильника? Просила ведь Толю починить электронные часы, но он без конца забывает. Анна нащупывает на тумбочке телефон, тот отзывается нехотя, трещина проходит прямо посередине – между цифрами ноль шесть и тридцать восемь. Через двадцать минут подъем, стоит ли ждать? Анна встает, стараясь не наступить на вздыбленную волну линолеума. На кухне тихо. Тикает плита, как бомба с часовым механизмом: таймер тоже никак не починится, потому что сломанные вещи редко приходят в норму сами. Анна крутит ручку жалюзи – темнота.
В ванной пахнет сыростью, кое-где проступили черные грядки плесени, Анна проверяет колготки на змеевике – высохли и висят плетьми. В голове сама собой возникает мысль, что на них можно было бы и повеситься. Но все-таки не сегодня.
Выйдя из ванной в густом облаке пара с запахом ванили, Анна запахивает халат, прячет в него свое бледное потяжелевшее тело. Она долго рассматривала себя в зеркале, картина неутешительная: по бедрам разошлись сеточкой фиолетовые сосудистые тропинки, живот осунулся, плечи все норовят соединиться с фасадом, подмяв под себя то, что она прячет уже по привычке, – слегка вытянутую грудь с большими, как вишня, сосками.
Анна выходит, не глядя под ноги, – читает новости в телефоне. Ничем хорошим это для нее не кончится: тяжелое предчувствие наваливается комодом, подминает под себя все. Толя выныривает из-под одеяла – всклокоченный, несвежий, знакомый до тошноты. Нащупывает на тумбочке очки, надевает их и своими близорукими глазами таращится на нее, словно кот. Кот, к слову, тоже тут и просит еды длинным гортанным мяэ-э-э. Через левую ногу стреляет судорога – скорее всего, нервное, Анна издает протяжный и тоже животный звук, идет на кухню. Линолеум лежит кусками, топорщится горками – безрукий муж ее, Толя, не в состоянии не то что сделать сам, а просто вызвать специалистов. Анна выдавливает корм из пакетика коту в миску, и он тут же начинает хватать куски, как будто не ел неделю. Она гладит кота ладонью по твердой, мохнатой голове и включает заляпанный чайник.
– Аня, – окликает ее муж. – Что у нас на завтрак?
«Ах ты боже мой, – думает Аня. – Ну что ты вечно, как будто тебе пять лет».
Но вместо упреков, которые сегодня ей не под силу, молча кидает на плиту сковородку.
– Голова не болит? – интересуется Толя.
Голова не болит.
Анна выходит на балкон и молча закуривает. Минус одиннадцать минут жизни, как написано в статье о вреде курения, которую она давеча вдалбливала детям в школе. Дети (впрочем, это уже не дети) плевать на это хотели – завтра их снова будут ловить за школьным крыльцом. На балконе срач – зимняя резина, какие-то банки, краска, санки и лыжи, все ненужное. Анна думает, что можно все это выбросить. Поставить тут столик, как в Италии. Стульчики. Цветочки. И знает, что ничего этого не будет. Да в общем, даже если поставить – кто тут будет сидеть и зачем? Вид отсюда не то чтобы привлекательный – пятиэтажки и жопа «Пятерочки», куда по утрам приезжает грузовик и начинает разгружаться: гремят ящики, орут грузчики, чаще всего матом – с акцентом.
А ночь? Как цветы переживут эту бесконечную ночь? Полярная ночь длится сорок дней, осталось два. Потом еще несколько месяцев невнятных сумерек… Анна размазывает бычок о почерневший бетон балкона и выбрасывает за борт. Где-то за верхушками деревьев накатывает на берег океан – огромный, как уныние Анны, страшный, как супружеское отвращение.
Толя сидит за столом в длинных выцветших трусах и пожелтевшей майке. На столе дымятся горячие бутерброды, нарезан заветренный сыр, колбаса накромсана, будто ее жестоко убили. Но все же это забота: Анна на миг даже чувствует благодарность – ну надо же, сделал завтрак, господи, какая прелесть. Она обнимает Толю и целует его в небритую щеку.
– Вечером мать приедет, – извиняющимся тоном говорит Толя, и Анна начинает понимать, почему вдруг был подан завтрак. – Старый Новый год праздновать.
– То есть ты только сейчас решил мне это сообщить? – воспламеняется Анна.
Свекровь приезжает, ладно, но это значит: вымыть пол, убрать бардак, приготовить ужин. Убрать с балкона окурки, прийти с работы раньше, купить продукты.
– Нет, ну правда. Ну каждый раз.
Анна вынимает пакет из пакета с пакетами, яростно встряхивает его, чтобы он обрел какую-то форму, и кидает туда все подряд – обертки, объедки, салфетки. Распахивает балкон, выворачивает пепельницу.
– Ну прости, пожалуйста, – бубнит Толя. – Давай помогу.
– Посуду помой, – фыркает на него Анна и выходит вместе с пакетом из кухни. – И елку вынеси в конце концов. Весь пол уже в иголках.
Толя молча кивает, вытирает руки о майку и встает к станку. Посуды накопилось дня за два. Толя вздыхает.
– Или Наума попроси! – кричит Анна из прихожей. – Пора его уже будить, в школу опоздает.
Вечером приедет не только свекровь, еще обещала зайти Алка: громкая, шумная, прямолинейная, локтями во все стороны машет – со стола всегда что-нибудь падает и непременно вдребезги. Водка, сканворды, караоке, дети-подростки, две собаки лохматые – нужны силы, чтобы с ними справляться, хотя бы перекричать. Так что у Алки глубокий командный голос. Ее всегда много. Толя ее не любит. Говорит, что эта женщина всегда сует свой нос куда не следует. Но Алка не сует, она принимает живое и деятельное участие. Анна привыкла: Алка ее лучшая подруга, какая ни есть. Есть и еще одна. Тонкая, почти прозрачная Еся: учительница немецкого, опера и балет, коллекция фарфора, два неудачных брака, чайлдфри (или просто не получилось, что намного скорее), маленькая тупая собачка. Алка и Еся – как день и ночь, полные противоположности, но вокруг Анны они как-то соединились и теперь ходят парой, прямо как Ахеджакова и Талызина в новогоднюю ночь.
В последнее время Анна от них устала.
Алка все время лезет с непрошеными советами: а он что? А она что? А я слышала! А ты попробуй так!
А Еся… Анна вдруг вспоминает, как взялась худеть, вычерпала из дома все – макароны, картошку, сладкое. Сын начал прятать всю запрещенку в своей прикроватной тумбочке. Худели с Толей вдвоем – вместе сподручнее и не так обидно. И ведь Толя, зараза, сбрасывал быстрее, а Анна медленно – и первым делом, конечно, ушла грудь. Но все равно старалась – ограничивала себя во всем, и подруги, само собой, знали и поддерживали. То есть поддерживала Алка, она-то сама не могла себя ограничить ни в чем, и чужое усердие ее искренне поражало. А вот Еся была не в восторге: все время рассказывала Анне, что та портит желудок и грудь совсем плоская стала, а она и раньше была не фонтан. Анна в ответ улыбалась, а что тут скажешь? Но однажды Анна устроила вечеринку – по случаю, кажется, 8 Марта. Пригласила девчонок, купила вино по акции. Алка пришла с пластиковыми ранневесенними фруктами из заграничных теплиц – все-таки праздник весны. А Еся, змея, вдруг зачем-то притащила торт – жирный, весь из себя крем. И сказала Анне с нежной улыбкой: «Это тебе». «Я же худею, Есенька», – удивилась Анна, а та обиделась как будто: «Ну я же старалась, весь день у плиты».
То есть не лень ей, сучке, было купить коржей, заварить крем и корячиться, лишь бы Анна не стала худой. Потому что на Анну мужики западали, несмотря ни на что, а Еся была одна – долго, достаточно долго для того, чтобы превратиться в злую, несносную тварь, и хотя они были знакомы уже лет пятнадцать, Анна догадывалась, что дружбе конец.
Еся все же заставила ее съесть кусок – дождалась, пока она напьется, и тут же впихнула. Анна съела, но обещала себе сразу же помнить про этот случай.
А торт был вкусный, даже очень.
Готовила Еся славно.
Толя помыл, громыхая, посуду и стоит теперь как часовой над ее душой.
Анна красит глаза, согнувшись над низким зеркалом в прихожей.
– Чего?
– Да так. Красивая сегодня.
Анна закатывает глаза – звучало неискренне.
Она и не помнит, когда в последний раз это было по-настоящему. Когда Толя ей что-нибудь такое говорил, от чего быстрее билось сердце, или когда он ей что-то такое дарил, что она хотя бы запомнила. Анна спрашивала себя: что он подарил мне на прошлый Новый год? А на день рождения? И не помнила. Хочется ли ей обнимать его? Тоже вопрос уровня «продвинутый». А можно не отвечать?
Ей было двадцать пять, когда они встретились. Не страстный роман, но приемлемый. Смущало Анну многое, в том числе – каким бы смешным это ни казалось – его нелепое имя. То-ля как приговор. Еще и мать добавила:
– Нет, – сказала она, – ну ты серьезно? Толя – это ж диагноз.
Но у Толи были красивые синие джинсы. К тому же он сильно старался: забирал Анну с работы на новенькой кредитной машине, строго раз в неделю приносил цветы – заветренные хризантемы или длинноногие розы – чаще красные или белые, а один раз даже нашел где-то тюльпаны в декабре, прямо как падчерица подснежники.
Толя работал инженером на небольшом производстве в Мурманске, получал три копейки, и мать (которая завтра приедет) активно пропихивала его на «Нерпу» – судоремонтный завод, где по сей день чинят атомные подводные лодки Северного флота. Свекровь почему-то считала, что на таком большом предприятии с историей Толя непременно заработает много денег. И заработал бы, если бы воровал, но он был кристально честен, поэтому в «Нерпе» оставался таким же нищим, как был, – только в Снежногорске. «Зато квартира своя», – любила приговаривать Антонина Борисовна, довольно осматривая их с Анной пятьдесят два квадратных метра. У самой свекрови была трешка в Мурманске, в ней наш Толенька вырос, и в ней же они с Анной жили первый год после свадьбы – до рождения Наума.
Анна тяжело переносила совместную жизнь со свекровью, тогда ей казалось, что проще переехать в маленький город, зато в отдельное жилье, тем более – ну что там езды до Мурманска – каких-то шестьдесят километров, час.
Антонина Борисовна мечтательно говорила про Снежногорск: «Край холодных снегов и горячих сердец». А Анна думала, спустя шестнадцать лет: дыра ебаная.
Алка приезжала в гости по спецпропуску, с Есей познакомились в школе – и сразу подружились, как только Анна туда устроилась.
Мать Анны переезду тоже обрадовалась: будешь, сказала она, с мужем как за каменной стеной, и Анна не поняла, что имелось в виду – что теперь она в закрытом городе, как за решеткой, или что на Толю можно положиться?
Зная мать, скорее – первое.
Анна и сама не могла ответить, можно ли на Толю положиться. Он был добрый, милый, заботливый, но решать проблемы не умел совсем – пасовал перед трудностями. Анне сначала казалось, что это не главное, потом стало раздражать.
«Ты на мужика не дави, – говорила ей мать. – Мужик давление не очень любит».
А как же тогда?
Очевидно, что решать проблемы нужно было Анне.
С вздыбленным линолеумом, очередью на путевку, разрешениями для друзей и родителей, планами на будущее, маленьким Наумом.
А Наум не был беспроблемным ребенком. В детстве он много болел, и сидела с ним Анна. Пропускала работу, вскакивала ночью, гоняла по поликлиникам – а как? Не выписывать же бабушку из соседнего города каждый месяц. Поди поищи в Снежногорске няню, а если бы и нашла – откуда деньги?
Наум не говорил до трех лет совсем, просто молчал. Все понимал, показывал пальцем – цвета, буквы. Но не говорил. Врачи разводили руками: нет объективных причин, ждите, заговорит.
Но Анна боялась, что так и останется. Что значит «нет причин»? Причина должна быть всегда.
Она таскала Наума по врачам, искала ответ, ей хотелось принять решение: лечить, искать таблетки, водить на какую-то реабилитацию? Она всматривалась в спокойного, как и Толя, Наума, пыталась найти в нем признаки того, что не давало ему произносить слова, – травмы, аутизма, психиатрического.
Свекровь подливала масла в огонь, говорила, что они внука не развивают, ну как они – она, Анна, даром что учительница.
«Вы, Аннушка, должны с ним чаще заниматься, может, на развивашки какие-то пойти, ну полно же развивашек…»
«Каких это развивашек в Снежногорске полно? – злобно спрашивала уставшая Анна. – Вот сами и сходите, вам все равно заняться нечем».
Выходило грубо, потом приходилось извиняться, приглашать в гости, накрывать на стол. И пропуск, конечно, делать – а кто его сделает?
Как будто стараясь помочь матери, Наум постепенно начал выдавать слова, они вываливались из него сначала бессмысленно, но все же связно. Он мог просто сидеть и произносить какие-то фразы, как будто где-то они у него там лежали на складе – прямо стопочками, и он их оттуда загружал в свою голову – одну за другой.
Нормально Наум заговорил в четыре. И сразу же стал заикаться. Но это уже на общем фоне казалось мелочью – Анна успокоилась. В конце концов, многие заикаются, кто-то буквы не выговаривает всю жизнь, это уже не порок. И сколько Антонина Борисовна ни клевала ее тем, что Наума нужно отвести к логопеду, психологу и лечить заикание, Анна уперлась рогом – не позволю залечивать сына.
«Вы говорили, он никогда не заговорит, а он заговорил. Теперь отстаньте от него. От нас отстаньте. С заиканием он как-нибудь справится. Или нет».
Толя в таких баталиях обычно участия не принимал – приходил домой с работы, садился за стол и просил: «Ма-а-ам, передай горчички». Причем это дурацкое «мам» у него было обращением и к своей собственной матери, и к матери Наума, как только она обрела еще и этот статус.
«Не мамкай мне, – много раз говорила ему Анна. – Иначе я чувствую, что у меня два сына». «Да ладно тебе, Нюш, – миролюбиво говорил Толя. – Горчички передай».
Эта его привычка любую еду есть «с горчичкой» раздражала Анну. Первые годы она старалась, готовила ему – по рецептам из интернета, из книг разных кулинарных (там на картинках всегда был красиво сервированный стол, и посуда для особых случаев, и прочие мелочи – салфеточки там, и приборы, украшенные вензелями, и Анна страшно всем в этих книгах завидовала, особенно авторам – не перетрудились они, поди, пока готовили свой выставочный образец).
Но Толя во все приготовленные ею блюда клал свою горчичку. «Да ты же вкуса вообще не поймешь!» – расстроенно говорила Анна, а муж отвечал: «Ты же знаешь, я не привередливый», и она вообще не могла понять, причем тут это. «Хорошо, в следующий раз тогда корм кошачий тебе подам, в миске». «Ну не обижайся, – просил Толя, быстро заталкивая в себя любую еду с горчичкой сверху. – Я все это ценю, правда. Просто я так люблю».
Постепенно уходит все, знала Анна, и любовь, и розы на длинных ногах, и обеды по учебнику. Постепенно – знала Анна – приходит усталость. Обида, неоправданные ожидания, несбывшиеся надежды. Постепенно в негодность приходит все – линолеум, плитка, брак. Вода в унитазе оставляет ржавый оранжевый след. И хочется просто вырваться. Уехать в Мурманск на один день. Не сказать никому. Потеряться в толпе. Встретить кого-то и снова почувствовать себя живой. Но только не Анна. Нет. Она никогда так не сделает. Сегодня вечером она придет домой, пропылесосит, вытрет пыль, откроет одну из старых своих кулинарных книг и что-нибудь обязательно приготовит. Надо только придумать что – от этого зависит, что взять в магазине. Хорошо бы это сделал Толя, ничего при этом не перепутав. Анна помнит, как однажды собирала Наума в лагерь. Отправила Толю купить что-то ему в дорогу, ну что там обычно берут в автобус – печенье, сушки, чипсы какие-то…
– Что тебе дать с собой? – спросила она Наума.
– Мне все равно, – отозвался бесстрастный Наум. – Главное, чтобы не п-пряники.
– Купи что угодно, только не пряники, – перевела Анна Толе, стоящему в дверях.
Толи не было долго, вернулся с набитым кульком. «Пряники еле нашел, – довольно сказал он. – Нигде не было».
…Анна стоит в прихожей с вонючим пакетом и думает, что, может быть, стоило отменить Алку или Есю, но, с другой стороны, Алка (или Еся) замкнет на себя Антонину Борисовну и можно будет не вести бессмысленных светских бесед. Ладно, один вечер. Один вечер, а потом пусть Толя сам разбирается. Две хозяйки на кухне все равно невозможны, а свекруха ее все время оттуда оттирала, готовила «своим мальчикам», и пресечь это было решительно невозможно – за этим следовала война.
– Мусор захватишь? – спрашивает Толя, стоя в дверях в своих трусах из магазина «Фамилия».
Анна путается в сумке, шарфе, пакете, ругается негромко и со всем этим скарбом вываливается на лестничную клетку.
И только там в холодном искусственном свете обнаруживает длинную уродливую стрелку на колготках.
В школьном предбаннике не протолкнуться. Утром тут всегда суета, как на вокзале: дети приходят, родители уходят, у кого-то непременно есть вопрос к учителю, а написать в ватсап почему-то нельзя, нужно толкаться. И знают же, что в школу не пустят никого, кроме детей, а все равно – позовите Анну Сергевну. Что у вас? У нас двойка. Исправляет пусть. Так он не понимает, дурак, может, поможете разобраться? Ну, занятие какое-то дополнительное, я заплачу. Уважаемые родители, у нас тут не магазин. На продленку пусть приходит, и там разберемся. Бесплатно, что ли?
А еще родительский комитет. Анна Сергевна, куда поедем в этом триместре? Мы тут собрали денежку мальчикам на двадцать третье февраля, девочкам на восьмое марта, скажите, а на девятое мая уже собирать?
Анна прорывается сквозь кордоны к гардеробу, потом к своему кабинету, на каждом шагу рискует с кем-то столкнуться – и тогда придется разговаривать, а ей, между прочим, еще восемь часов болтать, не закрывая рта.
До кабинета осталось каких-нибудь двадцать шагов, но тут дорогу ей преграждает баржа Сусанна Валерьевна, завуч.
– Вы, Анна Сергевна, почему не на линейке? Сегодня, между прочим, понедельник.
– Сусанна Валерьевна, у меня урок через пятнадцать минут, родители еще как озверели, а мне распечатки подготовить надо. Уж отстоят они как-нибудь линейку без меня.
– Нет, Анна Сергевна, так не пойдет. Отстоять-то они отстоят, но вы должны понимать, какой пример подаете детям. Сегодня вы линейку прогуливаете, завтра они.
Сусанна Валерьевна выплевывает слова ей прямо в лицо, Анна чувствует этот запах – бесконечного унижения.
– Я не прогуливаю, вы же видите, что я иду к себе на урок.
– А когда проверка придет, – гнет свою линию завуч, – вы им попробуйте объяснить, почему вы пропускаете торжественное поднятие флага.
– Да что ж в нем торжественного, объясните мне, ради бога! – вскрикивает Анна, которая начинает терять терпение. – Сегодня, может быть, праздник какой-то? Или знаменательная дата?
– Любое поднятие флага нашей и вашей, между прочим, Анна Сергевна, страны, это торжество. А что до праздника, сегодня старый Новый год. Отмечаете?
– Приходится, – уклончиво отвечает Анна, проворачивая ключ в двери кабинета. – Я вас услышала, позвольте мне приступить к работе?
Сусанна Валерьевна качает головой и дает Анне войти.
– Не нравится мне это, Анна Сергевна. Я буду за вам наблюдать. Свободны.
Вольно – как в армии. Анна заходит в кабинет и закрывает дверь. Прижимается лбом к холодной шершавой поверхности. Если бы кто-то из учеников сейчас дернул ручку, Анна вылетела бы в рекреацию головой в аквариум, но ученики, как было сказано, линейку не прогуливают. В отличие от нее.
Никаких распечаток Анна сегодня делать, конечно же, не планирует. Она просто садится в свое офисное кресло (родительский комитет в начале года сказал, что так будет меньше болеть спина) и закрывает глаза.
3
…Как твое имя? – спрашивает он.
Мое имя?
Да, скажи свое имя.
Меня зовут Хлоя.
Хм. И что это за имя такое?
Имя. А что?
Странное.
Ну.
Хочешь выпить, Хлоя?
Я вроде пью.
Хочешь еще выпить?
Почему бы и нет.
Я закажу.
Окей.
Хлоя нервно собирает свои волосы в хвост, вспоминает на минуту, как утром вытряхивала их с балкона – опаздывала на работу, за окном уже вовсю гремел гимн. По понедельникам она всегда приходила на час позже. Волосы стекали по перилам, а муж толстожопой коровы, как всегда, окликал ее, чтобы она нахрен не вывалилась. Муж толстожопой коровы – Душнила – все время нудел: перила низкие, а она оборачивалась к нему и хотела спросить: твое какое дело?
И спрашивала.
Делить жизнь с толстожопой коровой и ее мужем было делом хлопотным и неблагодарным, поэтому Хлоя – а это было ее имя, без дураков – любила вечером пойти в замызганный бар в торце дома и пропустить стаканчик, чтобы после только упасть в не заправленную с утра постель и не слышать ни шагов Душнилы, ни голоса толстожопой, которая взывала к ее совести над самым виском. Совести у нее давно уже не было, как и иллюзий.
Толстожопую звали Анной. Ну а как бы еще ее могли звать? Машей, Катей – выбора у таких женщин нет. «Простая русская баба» как приговор. Хлоя морщилась каждый раз, когда думала об этом, и Анны стыдилась. Анна тоже к Хлое относилась с презрением, как и Душнила. «Ты сейчас прямо как шваль», – говорил он иногда жене с отвращением, под швалью имея в виду никого иного, как Хлою, и Анна кривила и без того кривое лицо. Это вот выражение – застывшего уныния и безразличия – уголками рта вниз – сопровождало Душнилу все долгие годы их брака, и даже когда, казалось бы, все было хорошо, его терзали смутные сомнения, что Анна несчастна.
Иначе у Хлои. Как впервые выпила в пятнадцать с пацанами за длинным рядом вросших в землю ржавых гаражей (в особенности с одним пацаном, чьи руки она обнаружила через какое-то время у себя под футболкой), так и открыла в себе нечто удивительное: как будто тот человек, которого она знала и кем она, безусловно, являлась, буквально через один и шесть промилле стирался ластиком, обнаруживая кого-то иного – красивого, благородного и смешливого. Хлоя открыла в себе способность шутить, смеяться, отбрасывая волосы назад, смотреть исподлобья бархатным взглядом, легонько толкать кого-то в плечо. И с тех пор все чаще туда возвращалась – и к гаражам, которые все еще торчали зимой ржавыми верхушками из-под снега, и к узкому горлышку темной пивной бутылки.
Анна же в той же юности с самого утра торчала дома со своим скучающим ртом, читала подобные ей унылые романы из библиотеки иностранной литературы и с удивлением смотрела на свои исцарапанные ветками руки – не помнила, когда это случилось, возможно, намедни в малиннике на дачном участке. Красные полосы лежали поверх бледных запястий, как будто это продолжение тетради в полоску – сорок восемь листов, в которой Анна по собственному желанию тренировалась писать сочинения по прочитанному. Она решила поступать в педагогический – а чего еще ждать от человека, просиживающего лето в областной библиотеке?
Хлоя, возвращаясь под утро, тетради рвала.
…Вот, я принес. Выпьем?
Вокруг гремит гром неизвестного попсового трека.
Как тебя зовут?
Илья.
Поцелуй меня? – внезапно предлагает Хлоя, потому что один и шесть… семь… восемь… девять промилле, и бац – посмотри, в каком прекрасном мире мы живем! Она поднималась к верхней границе радости как будто в лифте.
Еще утром Анна провела с Хлоей беседу. Очень убедительную, очень трезвую, очень, как им обеим казалось, справедливую. Анна говорила, что нужно проредить. Да, говорила Хлоя. Хотя бы не каждый день. Да, говорила Хлоя. Может быть, по праздникам? Тут Хлоя засомневалась. Но потом обрадовалась вслух: скоро день всех восставших из ада, если разрешат, потом что-то народное, потом Новый год, Рождество, четырнадцатое – а чем не повод? – потом двадцать третье, восьмое, девятое, конец учебного года, и, в общем, все. Мамки-папки притащат коньяк, шампанское, вино. И шоколад. «Шоколад мне», – встряла Анна. «Давай, в общем, как-то постепенно, без фанатизма», – сказала Хлоя, и Анна сдалась. А днем Хлоя просто хлопнула у «Перекрестка», чтобы не дома. Не потому, что Анна даже, а потому, что Душнила.
Хлоя рассматривает Илью – не очень высокий, но хорошо сложен, тонкие черты лица, грубо побрит и выбрит, – про таких говорят «красивый», но Хлоя никогда не обращала внимания на внешность. У нее было немного мужчин, и все они были хороши в чем-то другом – кто-то весел, кто-то поистине добр или развит интеллектуально, но ни об одном из них нельзя было сказать «красивый».
…Прости, что?
Поцелуй меня.
Так сразу?
Нет, через полгода.
Он как-то мнется, этот Илья, Хлоя даже расстраивается.
А потом он ее целует, и становится хорошо.
Музыка в баре торчит колом – громкая и невозможно навязчивая, но они стоят, обнявшись, как на школьной дискотеке лет (сколько?) назад, и Илья держит руки на ее талии, но так, что они соскальзывают, а Хлоя положила ему голову на плечо. Они топчут заляпанный пол – как в анабиозе.
Хлоя вспоминает это чувство.
Его звали Вадик: руки у него все время были в масле, пальцы шершавые, ногти как будто расплющенные – он занимался ремонтом автомобилей, сам перегонял какие-то тачки, участвовал в странных схемах, Хлоя в подробности не вдавалась. Какие подробности в пятнадцать лет? Вечером за гаражами они с девчонками пили джин-тоник из банок, жгли зимние костры, он мимо дрифтовал по высокому снегу, фарами ей подмигивал – может быть, и не ей даже, просто выделывался, но она вцепилась.
На нем всегда была кожаная куртка – рваная, потрескавшаяся, с широкими плечами – шире, чем собственные, как у мотоциклиста, но мотика у него не было. Говорил, что копит. Тачка воняла бензином, Вадик пах умопомрачительно – кожей и сигаретами, он все время что-то смолил – синий LM или «Винстон». Она тоже не отставала, подходила к ларьку, говорила: «"Мальборо лайт", штука». Ей продавали.
Вадик не спрашивал, сколько ей лет, она не рассказывала. Он уже школу закончил, то есть вылетел из нее, и тачку водил – ну точно больше восемнадцати, значит. Взрослый чувак на тачке – все девки завидовали.
Модель машины Хлоя запомнить не могла, просто знала, что красная, вишневая даже, ну и не русская. Вадик заезжал за ней после школы, ехали сначала в стекляшку, Вадик там что-то тер с пацанами, Хлоя ошивалась рядом, ела картошку жареную и мороженое. Запивала «Балтикой – Тройкой», от этого сразу вело. Пацаны ее за глаза называли «восьмиклассница», типа аллюзия на Цоя. «Опять с восьмиклассницей» – такое вот отношение. Но Хлоя не обижалась, главное, что Вадик ее любит, так ведь? А Вадик любил. Он цветы ей дарил (нечасто, но все-таки), один раз подарил большого такого медведя – с бантиком. В полный рост.
Поцеловались они в первый раз на лестничной клетке возле ее квартиры, он ее провожал домой (обязательно), а она ему позволила (очень ждала, если честно). Она к этому моменту была давно подготовлена: читали с подружками журнал Cool, обсуждали прочитанное. Хлоя знала, что петтинг – это когда без члена.
Воплотить знания в жизнь было непросто: Вадик жил с бабкой, Хлоя – с родителями, так что ждали момента, специально не договаривались. Однажды свезло: предки уехали на рынок, Хлоя осталась дома, наврала про больное горло. Выпила припрятанный с вечера джин-тоник, дважды покурила на балконе. Вадик приехал из гаража – руки черные. Пока он мыл их в ванной (вся раковина в серых разводах), она стояла, прижавшись щекой к его спине – кожа опять, сигареты, отступать было некуда.
Вадик прямо в ванной куртку сбросил, подхватил ее на руки – легкая во всех смыслах добыча, – понес в зал. В зале диван у них был, типа места перед телевизором.
Она вся как раз на диван и поместилась – как солдат. Вадик комком снял свитер и остался в потрепанной майке, но пах все равно умопомрачительно хорошо и еще спросил: ты уверена? (Хлоя была уверена.)
Вадик осторожно просунул руку под ее футболку неопределенного размера. Хлоя зажмурилась. Когда он зазвенел ремнем на своих драных джинсах, Хлоя открыла один глаз и сказала шепотом: «Петтинг».
– Чего? – спросил Вадик и замер.
– Это без члена.
Вадик заржал.
– Ладно, – сказал он.
Застегнул штаны, одним движением стащил с нее футболку и шорты, упал на колени и развернул застывшую Хлою к себе.
– Тогда попробуем так, ага? – И Вадик положил ее ноги к себе на плечи, а потом случилось все то, чего она совсем от него (и ни от кого) не ожидала и даже не читала об этом в Cool, а когда говорила об этом с девочками, всегда стеснялась.
И пальцы у него оказались совсем не шершавые, а даже напротив.
Потом они какое-то время это практиковали, пока однажды мать с работы не пришла неожиданно – у них там зарплату задерживали, и они митинговали, поэтому в этот день не работали.
Вадик был с воплями изгнан, Хлоя лишена денег и свободы («чтоб после школы была дома»), диван мать драила прямо с хлоркой – так, что пятна остались.
«И больше чтоб я гопника этого рядом с тобой не видела. Ты несовершеннолетняя, он сразу сядет», – так сказала мать, а отец гнетуще молчал, вернувшись со смены.
Хлоя очень тогда разозлилась, прогуляла алгебру, сама пришла в гараж к Вадику и потащила его за руку в подсобку. «Давай, – сказала она. – Теперь как следует».
Вадик обрадовался, достал откуда-то водки. Хлоя накачалась знатно и помнит нечетко, но под анестезией было не больно.
Родители следили за Хлоей, как церберы, в частности за ее возлияниями и курением. Вадика однажды избил друг отца, а потом его и вовсе убили – это Хлоя знает уже из открытых источников, дворовых сплетен, но не из-за нее, а просто гнал тачку какую-то бандитам и налажал.
Но это уже все после армии, куда она писала ему письма – два года как миленькая высылала фотки свои и сигареты, и журнал «Плейбой», а когда он вернулся, прямо на следующий день сообщила, что между ними все.
И Анна ей потом еще какое-то время говорила, что это подло, но Хлоя отмахивалась.
Но этот запах – кожи и сигарет – по-прежнему вызывал у нее внутренний шторм.
Так пахнет Илья.
Он плюхается рядом с ней за барную стойку.
Хлоя помнит этот запах – как запах счастья и ожидания праздника, как запах предчувствия, волнительного, журнального будущего, и еще ощущение абсолютной свободы, когда друг про друга вы не знаете ничего, кроме этого: пальцы, шея, голос.
– Ты откуда здесь? – спрашивает Илья (из-за громкой музыки ему приходится орать ей в ухо).
– Живу недалеко, – отвечает Хлоя, неопределенно махнув рукой в сторону входной двери.
– А я по делам заехал, – начинает было Илья, и Хлоя касается пальцем его губ.
– Не надо, не рассказывай, – просит она.
Илья удивляется:
– О чем не рассказывать?
– Ни о чем не рассказывай. Я не хочу знать, кем ты работаешь, что делаешь, где живешь…
– Хорошее начало, – усмехается он.
– А взамен ты ни о чем не спросишь меня. Идет?
Хлоя смотрит серьезно, не похоже, чтобы шутила, и Илья сначала смеется, а потом осекается.
– Да я и не собирался, – обиженно говорит он.
– Собирался, – улыбается Хлоя. – Конечно же, собирался. Но я хочу сразу договориться, на берегу, понимаешь? Чтобы потом никто не расстраивался. Вот мы встретились с тобой, и я не хочу ничего о тебе знать, кроме твоего имени, и не хочу, чтобы ты что-то знал обо мне. Такие правила.
Илья смотрит на нее теперь с интересом, как на внезапно прилетевшее НЛО.
– Ага.
– И если ты с этим ок, я хочу встретиться завтра. В Мурманске. Посмотреть на тебя днем.
– Я ок, да! – заверяет ее Илья. Теперь уж ему любопытно, что это за номер и как повернется. – Я буду ждать тебя у гостиницы «Арктика», знаешь?
– Которая теперь «Азимут»?
– Которая да.
– А теперь я домой, – говорит Хлоя тоном «ставим точку и сдаем двойные листочки», и Илья сразу же подчиняется и несколько раз повторяет ей свой телефон, чтобы она записала – настойчиво, не как сопля.
И домой она приходит уже очень твердой походкой, не лунной, как водится, преисполненная какого-то тайного умысла. В дверях сталкивается с Душнилой, тот стоит, расставив ноги, и бычит: ну?
Чего ну?
Где была?
На работе.
Ночная смена?
Контрольные проверяла, – уверенно врет Хлоя.
И поэтому выпила?
А как не выпить, Толь? Ну как не выпить? Ты что, новости не читал?
Толя пятится в кухню.
И хотя новости грустные и тяжелые, отчего-то становится легко, так весело, что она смеется, а он вместе с ней, и как-то все успокаивается сразу. Тем более Толя нажарил картошки, и Хлоя ест ее прямо со сковороды, помогая хлебом.
Анна, конечно, покачала головой относительно Ильи, но не стала зудеть, как обычно, потому что все было хорошо и спокойно – впервые за долгое время. И Хлоя блаженно засыпает.
Никто из них не слышит, как хлопает входная дверь и входит длинный, как палка, Наум в надвинутой на лоб кепке. Он сбрасывает мокрые кроссовки, подцепив их носком, шлепает в ванную и там долго оттирает с лица блестки – сначала руками, потом полотенцем.
4
Наум влетел в школу за две минуты до звонка, закинул мешок с формой в раздевалку и длинными ногами стал загребать ступени, гимн пропустил, линейку пропустил, сейчас все равно влетит. Классуха расскажет матери, мать скажет: ладно, линейка, конечно, ерунда, но все-таки ответственности в тебе ноль, а в жизни ответственность пригодится, каким человеком ты хочешь стать? Наум до сих пор не знал, а недавно понял – все о нем рассказала девочка из интернета, и он поверил.
Наум затормозил носом в кабинет, сложился пополам, чтобы отдышаться, вошел уже нормально, тихо прикрыл дверь. Классуха сделала строгий вид:
– Опять переводил старушку через дорогу? – издевательским тоном спросила она, и класс заржал.
– П-п-простите, – сказал Наум.
– На место, – скомандовала классуха, как собаке, и Наум пробрался между рядами на свою камчатку.
Сосед по парте, Пикулев, ногой качая его стул, жестом показал: лови баланс. Наум сел и пригвоздил стул к полу. Пикулев дал ему подзатыльник – не сильно, но обидно:
– Здорово, пидор.
Наум медленно развернул Пикулеву «фак».
– Наум! – закричала классуха. – Это что еще за жесты?
– Это ж-ж-жест мира, – сказал Наум.
– Жесты мира сейчас не в тренде, – влез Селедка.
Класс снова заржал.
Селедка – длинный и тощий, штаны на нем болтаются, как тряпка на уличной веревке. Из-под ремня всегда торчат трусы. Он закидывает назад свои спутанные волосы и кладет ногу на ногу – обе штанины рваные, потому что он наступает на них, когда ходит. Шнурки на кедах тоже рваные и висят.
Наум смотрел на Селедку и завидовал его свободе. Дженни он тоже завидует, но иначе – как будто с нежностью.
Дженни – та девочка из интернета. Ее как будто не существует, но она есть – красивая, умная, смелая. Науму приятно, что она выбрала его, скорее всего, потому, что не видит его и не слышит. Если бы она хоть раз поговорила с ним, она бы поняла, какой он на самом деле лошара. Но Дженни считает его смешным, веселым и интересным. Науму нравится смотреть на себя ее глазами, вот и сейчас он показал Пикулеву «фак» и сразу подумал: что на это скажет Дженни? И даже представил, как он вечером ей расскажет это, и они будут ржать.
– Десятый «в», вы совсем распоясались, – подвела черту классуха и продолжила без паузы: – Готовьтесь, сейчас буду спрашивать по параграфу.
Наум ковырял ручкой учебник, от Пикулева воняло куревом – опять курил в туалете и полубычок схоронил в кармане рубашки.
Дженни – она однажды скинула ему свою фотку после долгих уговоров – в черных колготках и черном платье, с черничными волосами, густым фиолетовым и золотой россыпью блестящих капель нарисовано лицо. Дженни не улыбается. Она смотрит на Наума с экрана его телефона – вдумчиво и с вызовом, и Наум чувствует так много всего, когда смотрит на эту фотку, что забывает, где находится.
Наум смотрел на нее и не смотрел на классуху, и классуха орала поэтому:
– Что я сказала, Василевский?
А он не знал, что она сказала, и судорожно начал искать подсказки, и Пикулев ржал, а Селедка шептал: теория струн. Наум живо представил себе струны, скажем, гитары, он и сам пытался недавно совладать с ними – нашел бесплатные уроки на ютубе. Но с теорией не знаком.
Наум молчал.
– Завис, пидор? – шепнул ему Пикулев.
Наум смотрел на него с ненавистью, но сказать ничего не мог. Он хорошо помнил, как было раньше – каждый день его кто-то пинал и бил, пока в его жизни не появилась Дженни. Она сказала, что Наум крутой, ему просто нужно перестать бояться и найти свои сильные стороны.
– Сильные – это какие? – спросил он.
– Например, ты смешно шутишь, – ответила Дженни. – Я все время ржу в голосину, когда ты мне пишешь или шлешь видосы, поэтому тебе надо просто разрешить себе быть смешным по-настоящему.
– Ты говоришь, как мои школьные психологи, – написал Наум.
– А что говорят твои психологи?
– Они говорят, что я должен попробовать себя в роли комика, если хочу перестать мямлить и заикаться.
Дженни удивилась:
– А ты заикаешься? Никогда б не подумала.
И Наум даже не спросил ее, а как это вообще можно понять, если они никогда не разговаривали вживую, но Дженни сказала:
– Ты просто лучше, чем думаешь о себе. Ты мне нравишься.
И в принципе дальше Наум никакие ее слова никогда под сомнение не ставил, потому что нравиться такой девчонке – уже достаточно, чтобы поверить в себя.
Дженни была из другого теста – это он понял сразу. Она моментально взяла над ним удаленное шефство, они болтали часами, хохотали и пили пиво каждый за своим компом, а еще она спросила его, с кем он дружит в классе. И Наум сказал честно, что ни с кем, а она попросила его провести ревизию и найти себе друга. Наум долго ковырялся в одноклассниках, но никак не мог выбрать никого, кто хоть немного был бы похож на Дженни, но она сказала: а вот Селедка? С Селедкой Наум никогда не дружил, хотя они учились вместе с шестого класса, и удивился, что Дженни выбрала его «за самобытность». Селедку звали Костей, он слушал рэп и сам читал, за это его ненавидели так же, как и Наума, хотя Наум рэп не читал и вообще не отсвечивал. Селедке уже исполнилось восемнадцать, он оставался на второй год.
Ладно, сказал Наум, и позвал Селедку прокатиться вечером в Мурманск попить пива. Селедка удивился, но пришел, и они долго сидели в пабе и правда болтали, и Наум даже оценил возможность иметь реального и к тому же восемнадцатилетнего друга, которому и пиво продавали без вопросов, и с девчонками у него уже было, поэтому Наум заодно спросил его, что там и как, ведь сам он частенько представлял, как они встречаются с Дженни, и просто боялся думать о том, что будет дальше.
Когда они только начали переписываться – Наум стоял на гребаной линейке с гимном в черное полярное утро под набегающим снегом, – она сказала ему:
– Зови меня Дженни.
И хотя Наум и не думал до этого момента о том, чтобы как-то ее называть, ему понравилось имя, и фиолетовые стрелки на фотке, и тяжелые «ньюроки» с железным мыском, и то, что она сказала ему дальше. Он ответил «окей», а она продолжила:
– Тебе, наверное, кажется странным, что у меня такое имя?
Ему не казалось. Ему казалось странным, что она вообще заговорила с ним.
Директриса орала на весь двор: «Во время поднятия флага Российской Федерации стоим смир-р-р-р-рно!»
– Да нет, – написал он.
Ни то ни другое, да-нет, ни рыба ни мясо.
– Просто я не хочу быть, ну знаешь, Катей там или Сережей.
Наум не совсем понял, как это, и на уроке погуглил под партой.
Что ж, Наум удивился, с какой легкостью Дженни об этом говорит, и еще больше – что она не боится, но вопросов больше не задавал. Да и все равно ему было, если честно, главное – она с ним разговаривала.
Однажды он спросил Дженни, почему она ему написала, и она ответила – легко, как и всегда:
– Думаю, мы похожи.
Наум много думал про эту ее фразу, но ничего похожего не находил, как ни старался. Однако существование Дженни очень его волновало и меняло жизнь к лучшему, и, если для нее нужно было украсть – он украдет, а если надо к ней уехать – уедет, это он решил как-то сразу, сомнений не было.
Дженни просила говорить о ней they. «Что это значит?» – спросил Наум. «Это значит, что ты принимаешь, что я не мальчик и не девочка, я они».
Они были такие красивые, невероятно умные и крутые, Наум потерял голову.
Дженни говорила, что Наум прикольный, говорила, что у него миловидное лицо. Наум не знал значения слова «миловидный», к тому же ничего такого у него в лице нет. Он очень худой, и лицо у него вытянутое и длинное, и нос тоже длинный, наверное, от худобы. А зубы кривые. Но этого Дженни не видела – он прислал ей селфи с закрытым ртом. И волосы у него вьются, поэтому никак не лежат – просто стремятся в разные стороны. И ладно бы только это. Все это ничто по сравнению с тем, что он заикается, и вроде бы уже привык, почти не обращал внимание, но тут появились Дженни, и это вдруг стало важным. Стало важно сказать предложение целиком, не спотыкаясь о слова, твердо и сразу, как нормальный мужик.
Он уже был у психолога и у логопеда, и оба они сначала футболили его друг к другу, а потом сказали, что ему надо выступать перед публикой. «Тебе нравится выступать перед публикой?»
Наум сказал, что ему не нравится, причем совсем. Но вот, может, стендап, как сказала Дженни. И тогда оба эти специалиста (ну так себе, честно говоря, он сомневался в их компетентности) сказали, что ему нужно попробовать себя в роли комика.
И Наум сначала подумал: вы с ума, что ли, сошли?!
А потом ему показалось, что это не такая уж безумная мысль. И Дженни подтвердила, что мысль хорошая. Они сказали, что мечты должны сбываться.
И Дженни, кстати, знает одного стендапера, видела однажды в клубе (правда, в Питере), и он заикается, и это не минус, а фишка такая.
– Тебе нужна своя фишка, Наумчик, – написала Дженни.
И Наум завис сначала и попросил помощи друга, хотел с него списать, но Селедка сказал, что его фишка – рэпчик и стайл.
Наумчик стал думать, в чем его фишка, тем более что заикающийся стендапер уже есть, и решил, что его фишка будет в том, что он расскажет не про первый секс или плохую училку (и даже не про секс с училкой), а про свою мать.
– А что не так с твоей матерью? – спросили Дженни.
– Она алкоголичка.
Дженни – Женя. Это Наум знал: Дженни дала ему свой настоящий питерский адрес, чтобы он прислал ей открытку с видами Мурманска, и он с удовольствием и учащенным пульсом сбегал на почту и там самым лучшим своим почерком вывел «Жене Величко», и потом адрес, который сразу же запомнил наизусть.
Дженни мало что рассказывала ему о своей жизни, но он знал, что у нее большие глаза и жирные фиолетовые стрелки, еще она говорила, что просила училок называть ее именно «Дженни», а они как специально чеканили «Женя», прямо акцентировали на этом всеобщее внимание. «Если вы не можете звать меня моим именем, – отвечала на это Дженни, – называйте хотя бы по фамилии». Фамилия – Величко. Бесполая. «Но твое имя Женя», – сопротивлялись училки.
«Погоди, но ведь Женя тоже бесполое имя», – вбросил однажды Наум, но Дженни удивилась: «А причем тут это? Просто меня зовут Дженни».
Быть Дженни в средней школе Петербурга – очень сложно. Быть Наумом в Снежногорске тоже не очень легко. Наверное, хуже быть только Селедкой, но Наум не думал об этом.
5
Следователь позвонил после обеда в четверг и предложил приехать в отделение. Анатолий тут же сорвался с работы и подскочил в знакомое уже серое здание с решетками на окнах. В темной каморке с настольной лампой времен НКВД было накурено и тихо, в засаленной кружке, желтой по краям, дымился чай, мужчина в штатском неопределенного возраста молча указал Анатолию на стул напротив. Стул был поеден временем и чужими задницами – вся его обивка торчала рваными клочьями, а посередине зияла яма.
Поймав его взгляд, мужчина сказал:
– Пропердели.
И тихо засмеялся, довольный своей шуткой.
Анатолий кивнул, не смог заставить себя улыбнуться, но все же протянул руку перед тем, как сесть:
– Анатолий.
– Старший следователь такой-то, – пробубнил себе под нос следак, не отрывая глаз от бумаг на столе, среди которых Анатолий заметил свое заявление. – Значит, пропала жена ваша?
Анатолий кивнул.
– Когда видели крайний раз?
Анатолий подумал, что это очень гуманно – не говорить «последний», но все-таки звучало странно.
– В последний раз я видел ее в субботу, – сказал Анатолий. – Точнее в ночь с пятницы на субботу. Мы поругались, и она ушла.
– Так-так. Поругались, значит.
– Я ее не убивал, – на всякий случай сказал Анатолий – так, чтобы не тратить время на глупые версии.
– Да ну что вы, – весело откликнулся следак. – Мы не в штате Миссури. Я вас пока не подозреваю. Хотя вы правы, мужья часто бывают убийцами, я бы сказал, чаще, чем все остальные. У вас есть алиби?
– Да. Я был дома с сыном.
– Ну вот и закрыли с вами. Расскажите, почему она ушла.
– Это сложно объяснить коротко, но сначала у нас пропал сын…
– У вас что, все по очереди пропадают, как в той истории?
– В какой истории?
– Ну, в детской страшилке. Спит семья ночью. Вдруг слышат – на кухне что-то капает. Папа пошел на кухню и не вернулся. Мама пошла на кухню и не вернулась. Старший брат пошел и тоже не вернулся…
– Сын вернулся. Мы его нашли. Это не имеет отношения…
– Ну как вам сказать. Все имеет отношение. Просто так ведь люди не исчезают.
Анатолию начало казаться, что стены сжимаются, что прямо сейчас ему предстоит оправдываться, что все у них было в порядке…
– У нас все было в порядке. Нормально. Как у всех.
– У всех по-разному все-таки. Добро, вернемся к вашей жене. Почему она могла уйти?
Анатолий молчал и смотрел в стену, на ней кривыми разводами лежала краска вторым или третьим слоем. У следака были желтые пальцы с под корень обрезанными ногтями.
– Я не знаю, – наконец, выдавил Анатолий. – Я правда не знаю.
Чего у нас были за отношения… Нормальные, говорю, как есть. Мы познакомились двадцать лет назад, с моей стороны это была любовь, с ее тоже вроде бы. Потом сын, мы сюда переехали из Мурманска. Потому что у меня работа здесь, а ей ведь все равно где, школа и в Африке школа. В последние годы, конечно, не так все было безоблачно, но ведь и пятнадцать лет уже, иногда раздражение. Я не бил ее, ваши уже спрашивали, никогда не бил, и мысли такой не было. Да, бывало, кричали, скандалы были, скрывать не стану, но чтоб до рукоприкладства – нет, такого вот не было. Мы прожили столько времени вместе, я не верю, что она не сказала бы мне, если бы просто решила уйти, я думаю, что-то случилось.
Анатолий помолчал. Было слышно, как трещит в коридоре холодная лампа накаливания.
– Она была счастлива с вами?
Все время спрашиваю себя, что я сделал не так.
6
Пятьдесят оттенков серого. Нет, сто восемьдесят. Скоро закончится полярная ночь, и на несколько часов в сутки покажется низкое графитовое небо. Потянется вниз мокрый увесистый снег, и снегоуборочные ночные машины будут шаркать по бугристому асфальту, имитируя шторм в океане. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.
Анна ждет звонка с урока, урывками смотрит в окно, по нему ползут жирные, словно нефтяные, капли. За окном какое-то Макондо, Анна помнит эту цитату из «Ста лет одиночества», она думает, что и ее сто лет одиночества будут длиться вечно. Или наоборот – ни минуты покоя, ни минуты свободы, вечером приедет свекровь, даже вздрогнула, вспомнив.
Антонина Борисовна – неплохая, если подумать, простая женщина, но иногда, знаете, простота хуже воровства. Женщина прямолинейная и не замечающая ничьих границ, она не просто рассказывала Анне, как это часто случается, что та все делает неправильно, но еще и молча делала по-своему. Если Анна просила не давать Науму конфет, когда тот был маленьким, то Наум, конечно, весь был в конфетах и усыпан диатезом, если она просила не сбрасывать в стиральную машину все вещи одновременно, свекровь все равно стирала черное с белым, то есть, что бы Анна ни просила, все происходило ровно наоборот. Антонина Борисовна могла войти в комнату без стука, и входила, и любое ее вмешательство всегда имело благовидный предлог – она хотела как лучше. А уж какое это «лучше», свекровь, само собой, знает побольше твоего, жизнь прожить – не поле перейти.
На перемене после второго урока Анна пишет в ватсап список для Толи, что купить на вечер в супермаркете: фарш, овощи, колбасу и горошек на оливье, из фруктов что-нибудь, красную рыбу и сыр. Селедку – только филе, без добавок. Сок еще, может быть, и вино. Две бутылки. Потом Анна стирает «две» и пишет «четыре».
– Куда столько? – спрашивает Толя, перезванивая.
– Так и народу, – отвечает Анна.
– Мама не пьет, – удивляется Толя, и это почему-то очень, очень Анну раздражает, даже бесит.
– Ну, мир не крутится вокруг твоей мамы, – цедит сквозь зубы Анна, а Толя невидимо пожимает плечами.
– Возьми что-нибудь приличное только, – просит Анна, собравшись. – Чтоб не совсем уж рублей за триста.
И вешает трубку.
Утром Толя хотел обнять ее, когда уходила, но Анна почему-то отшатнулась, даже сама не ожидала, чуть все пальто не порушила с вешалки.
– Ты чего? – растерянно спросил Толя. – Ты в порядке?
Анна идет по школьному коридору и думает: непонятно вообще, что это и как с этим теперь жить – и с чем «этим» она тоже не совсем понимает, просто нужно какое-то время не трогать Толю руками. И заодно не видеть его мать, а она тут как тут – приезжает вечером.
– Все нормально, – ответила Анна утром, надевая шапку. – Извини.
И протянула ему руку в перчатке, как в дешевом романтическом кино, и он ее легонько сжал, и она зафиксировала против своей воли, что это единственно доступная ей сейчас степень близости с мужем – на расстоянии вытянутой руки.
Что, скажет Антонина Борисовна, вижу, Наум так и питается полуфабрикатами.
Вижу, скажет она, у вас тут обои отошли уже. Переклеить не думали?
А что я вижу! – скажет она. – Ты по-прежнему много работаешь, Анечка, а работа женщины – муж и ребенок.
И на очередное «вижу» Анечка не выдержит и гаркнет: вы что, ясновидящая? Это не вы победили в «Битве экстрасенсов» за прошлый сезон?
А Антонина Борисовна ответит, не пропустит ход: между прочим, хорошая программа, я часто смотрю. А потом отвернется к плите, где она, безусловно, тут же наведет свои порядки и Анну туда не подпустит ни на шаг, и смахнет слезу, а потом Толя скажет жене: ну Ань, ну ты опять что ли, ну я же просил тебя быть терпеливее.
Но Анна устала терпеть.
Устала терпеть и на работе: Сусанна Валерьевна (как все-таки можно жить с таким именем, Анна уже не спрашивала – скорее интересовалась, как завуч с таким характером вообще до сих пор выжила) по кличке Усатая, что не требовало особенной фантазии, а просто заставляло отводить глаза, постоянно приходила с проверками на уроки, в частности уроки о важном.
Важное нынче было такое, с чем согласиться Анне было сложно, – важным она полагала совсем другое. О визитах Сусанны предупреждали друг друга, как о гаишниках в кустах: как только она появлялась на пороге у какой-нибудь коллеги Анны, та сразу отправляла короткое сообщение в общий ватсаповский чат: «Усатая на тропе. Первый этаж». За сорок пять минут Усатая успевала навестить все классы школы, так что время ее появления на втором этаже можно было рассчитать легко – где-то в середине урока она вплывала в кабинет обществознания, а за пять минут до этого Анна заканчивала рассказывать то, что считала важным, и начинала то, что считала неважным вообще – ни сегодня, ни когда бы то ни было еще.
День в школе похож на все остальные дни в школе, как тысяча капель воды. Нефтяных черных капель. У Анны болят глаза от вереницы холодных ламп накаливания. Они звенят под потолком, пока дети пишут самостоятельную. «Достаем двойные листочки». Анна тоже смеется над этими мемами, однако это язык, на котором она говорит с людьми. Лампы звенят напряженно, внутри нее такой же отчаянный звон.
Однако тут, конечно, ничто этого не выдает – она не та женщина, которая каждое утро мечтает повеситься в ванной на колготках, она тот человек, который открывает рот, чтобы произнести слова, которые никто никогда не слышит, но обязан слушать.
На прошлом уроке она орала на одного – Синицына. Спрашивала его: «Ты вообще хочешь чему-нибудь научиться?» А он смотрел ей в лицо бесстрашно и с вызовом и спрашивал: «А вы пробовали меня научить?» Издевательски.
Анна давно не могла ответить на вопрос: хороший ли она учитель. В юности ей казалось, что хороший. Сейчас ей приходит в голову другой ответ: «А разве можно быть хорошим учителем, когда ты и сам провалил экзамен?»
Анна снова вспоминает, что вечером придет свекровь. Отправляет Толе сообщение:
– Вина купил?
– Да, – отвечает он спустя какое-то время (и Анну это тоже почему-то выбешивает – эти его затянувшиеся паузы, во время которых она успевает решить – одно за другим, что он специально молчит, треплет ей нервы или умер). – Фарш взял, помидоры и вино. Две бутылки, как ты и просила.
Идиот с пряниками.
Уроки, в общем, заканчиваются где-то к двум.
Анна проходит через школьный двор, залитый чернилами ночи, выдерживает улыбку простилищ – так она называет про себя рассыпанных по двору учеников, каждому из которых нужно сказать «до свидания», – скрывается на остановке и там, наконец, закуривает.
Внутри все как будто расширяется с первым же вдохом. Голова начинает кружиться.
Анна курила, как школьница, все время шкерилась: курить ведь на остановке у школы тоже небезопасно – сюда могут явиться дети, а то и Усатая, и тут уж не избежать нравоучений, а это было бы сегодня лишнее, то есть совсем.
На остановку является Еся.
Анна выбрасывает сигарету в урну. Не докурила.
С Есей Анна, конечно, дружит долго, так долго, что некоторые их общие ученики уже сами женились и вырастили детей, но помнит и торт, и ту фразу, брошенную однажды Есей на педсовете. Анна тогда была еще молодой – моложе, во всяком случае, чем сейчас, и воспринимала свою работу как место, где на тебя смотрят – вот ты стоишь, и они смотрят, понимаешь, – и выглядеть ей хотелось хорошо, как любой женщине.
Но вдруг словно гром среди ясного неба: «родители жалуются». Сусанна вызвала ее на педсовет, сказала прямо: «Есть информация, Анна Сергевна, что ученики не могут сосредоточиться. Отвлекаются, вы меня извините, на ваши формы. И я вот смотрю сейчас на вас, – и Усатая просканировала ее сверху вниз, как магнитно-резонансный томограф, – и вижу, что это имеет место быть».
Анна тогда возмутилась и сказала, что одета она просто нормально, как и следует одеваться женщинам в светском государстве, а Еся зачем-то вставила: «Но не женщинам вроде тебя». Анна вспыхнула и жутко обиделась, а Еся потом оправдывалась, что просто сделала ей неудачный комплимент, неуместно пошутила.
И Анна, конечно, тогда ее простила, но помнит крепко – Еся, если что, нож ей в спину воткнет и еще прокрутит. Поэтому курить у школы с ней точно не стоило. А вот на ядовитый ужин можно и позвать. Эту шутку на самом деле придумал Толя – были и у него какие-то глубоко запрятанные задатки юмориста: ядовитым ужином они называли все странные вечера, когда в одном месте собирались спорные персонажи. У каждого были такие знакомые, и все они не гнушались время от времени заходить в гости.
А уж когда за одним столом собирались Антонина Борисовна, Еся и Алка, это был настоящий серпентарий и Анне нужно было противоядие или чтобы они просто сожрали друг друга.
Но две бутылки, две бутылки, она же просила четыре.
– Заедешь вечером? – спрашивает Анна у Еси, заранее зная ответ.
Еся из тех, кто никогда не откажется поесть на халяву, а еще из тех, кому искренне нравится ее муж, кто был бы не прочь, будь Толя свободен…
– А это удобно? Толик не будет против?
– Толик будет рад тебя видеть. А также мать его.
– О! И Антонина Борисовна?
– Куда ж без нее.
– Что ж, приду, спасу тебя, друг мой, – Еся смеется своим беззлобным хорошеньким смехом, и Анна даже вспоминает, за что ее полюбила. – Что принести?
– Побольше терпения, Еся, – командует Анна и заскакивает в подъезжающий автобус. – И вина бутылку, будь другом!
Еся, махнувшая ей рукой, быстро исчезает, притворившись точкой на карте Земли.
Антонина Борисовна уже ждала ее в дверях собственного дома как в гости.
– А, вот и она, вот и она, – пропела свекровь и загребла Анну, оглушив запахом пота, лука и ядреных цветочных духов. – А что ж, не ждали вы меня? Холодильник пустой…
– Как пустой? – вскинулась Анна, тут же себя приструнив. – Я же Толю просила сходить, говорит, купил…
– Толя купил, но разве ж это еда? – Антонина Борисовна уже хлопотала на кухне: перебрасывала с руки на руку свои жирные непрошеные котлеты, а потом отправляла их на сковородку с салютом масляных брызг. – Ты очень много работаешь, Анечка, дом без тебя остыл.
The free sample has ended.