Read the book: «Подруга, ты украла моё имя!»

Глава 1. Награда для одной

Пар от ручного отпаривателя поднимался к чёрным перекрытиям сцены, смешивался с запахом нагретой ткани, лака для волос и пудры, которой визажисты припорашивали блестящие от волнения лица моделей. За плотной кулисой звучала музыка, пока ещё негромкая, проверочная, но от низких ударов дрожал металлический каркас стойки с одеждой. Маргарита Арсеньева провела ладонью вдоль бокового шва тёмно-зелёного платья и недовольно поджала губы. На неподвижном манекене ткань ложилась правильно, а на живом теле потянулась к левому бедру, едва заметно нарушив линию, ради которой три недели назад переделывали всю основу. Девушка перед ней стояла, приподняв руки и стараясь не дышать, словно боялась, что даже воздух способен испортить дорогую вещь.

— Опусти плечи, Лена, — попросила Маргарита, присев перед моделью и нащупывая пальцами натяжение под подкладкой. — Не так, будто тебя сейчас будут судить, а как стоишь дома перед зеркалом. Вот, уже лучше. Алина, дай мне тонкую иглу и зелёную нить, только не ту, что лежит сверху: она светлее и на сцене покажется почти серой.

Алина, державшая на запястье подушечку с булавками, сразу потянулась к небольшой коробке на столе. Она работала в RITA третий год, умела не задавать вопросов в неподходящий момент и всё чаще получала от Жанны поручения, о которых Маргарита узнавала последней. Пока это раздражало, но не тревожило: Жанна всегда любила ускорять работу, обходя установленный порядок, а потом уверяла, что спасает всех от лишних разговоров. Маргарита собиралась после премии наконец усадить её в кабинете и договориться, чтобы любые изменения в мастерской снова проходили через неё. В последние месяцы слишком многое решалось на ходу, а признание за коллекцию, о котором Жанна говорила с утра до вечера, будто бы лишало её способности думать о чём-то ещё.

— Здесь? — спросила Алина, протягивая катушку и наклоняясь ближе. — Я тоже увидела, что бок ушёл, но на репетиции всё было ровно. Может, она просто иначе встала?

— Поэтому мы шьём на женщин, а не на манекены, — ответила Маргарита без раздражения и коротким движением распорола несколько стежков. — Встанет иначе, сядет, поднимет руку, обнимет кого-нибудь — платье всё равно должно остаться платьем. Если вещь требует от человека не двигаться, ошибся не человек.

Лена чуть слышно выдохнула и наконец опустила плечи. Маргарита поправила подкладку, забрала лишние полсантиметра, закрепила ткань и попросила девушку пройти несколько шагов между стойками. Та послушно развернулась, едва не столкнулась с визажистом, который пятился, рассматривая чужое лицо, затем вернулась и подняла руки уже без прежнего страха. Шов остался на месте. Маргарита кивнула Алине, и та быстро записала что-то в блокнот, хотя для одной вечерней примерки запись была уже не нужна. После сегодняшнего показа платье отправлялось в салон, где его собирались выставить рядом с фотографией Жанны и табличкой о коллекции, удостоенной премии.

За кулисой кто-то позвал моделей на построение, и тесное пространство пришло в движение. Девушки подхватили подолы, помощницы начали проверять номера выходов, а координатор с гарнитурой на голове пробежала вдоль стойки и потребовала убрать всё лишнее с прохода. Маргарита отступила к столу, машинально складывая иглы в футляр, и посмотрела на ряд готовых вещей. Половину этой коллекции она придумала прошлой осенью, когда ранний снег превратил город в серо-белое пятно, и Маргарите вдруг захотелось цвета, который не выглядел бы нарядным вызовом. Так появились приглушённый зелёный, густой синий, винный и тёплый серый, а затем — мягкие линии плеч, глубокие карманы и складки, не увеличивавшие фигуру при движении. Жанна сначала называла коллекцию слишком спокойной, потом увидела первые заказы и объявила её самым зрелым высказыванием RITA.

— Рита, ты здесь? — раздался голос Жанны, уверенный и чуть нетерпеливый даже в тот момент, когда она звала человека, стоявшего в трёх шагах от неё. — Посмотри, пожалуйста, сзади. Мне кажется, застёжка цепляет волосы.

Жанна появилась между двумя стойками в длинном синем платье, которое Маргарита закончила специально для церемонии. Цвет делал её светлую кожу почти фарфоровой, а узкий вырез на спине оставлял открытой ровно ту часть, которую можно было показать без нарочитости. Жанна умела носить одежду так, словно вещь была придумана уже после того, как она вошла в комнату. Она выпрямлялась перед камерой, чуть поворачивала подбородок, находила свет без подсказки фотографа и никогда не задавала вопроса, хорошо ли выглядит. В свои сорок восемь она нравилась себе достаточно, чтобы убедить в этом остальных, и Маргарита много лет считала такое качество редким даром, необходимым им обеим.

— Волосы не при чём, — сказала Маргарита, отводя прядь от шеи подруги и проверяя маленький крючок над молнией. — Ты его погнула. Наверное, когда переодевалась. Стой спокойно, сейчас заменю.

— Только быстрее, меня через пять минут ждут у пресс-стены, — попросила Жанна, но осталась неподвижной и убрала телефон в ладонь, чтобы не мешал. — И не смотри на меня так строго. Я сегодня имею право что-нибудь сломать от волнения.

— Ты от волнения только говоришь вдвое больше обычного, — заметила Маргарита, доставая из футляра запасной крючок. — Ломаешь ты всегда потому, что торопишься и тянешь всё сразу.

Жанна улыбнулась их старой шутке, однако улыбка быстро исчезла, стоило телефону снова завибрировать. На экране вспыхнуло имя женщины, занимавшейся рекламой RITA, и Жанна отклонила звонок, не прочитав сообщение при Маргарите. Она вообще весь вечер держалась странно: проверяла время, несколько раз уходила разговаривать в коридор, а перед началом репетиции попросила Алину показать ей папку с последовательностью моделей, хотя прежде никогда не интересовалась подобными мелочами. Маргарита списывала это на премию. За семнадцать лет RITA получала благодарности, участвовала в городских показах и дважды побеждала в небольших профессиональных конкурсах, но сегодняшнюю награду Жанна считала переходом в другой круг, где их марку наконец перестанут воспринимать как хороший местный салон.

Маргарита закрепила новый крючок и разгладила ткань вдоль спины. Под пальцами попалась вшитая у горловины этикетка — четыре белые буквы на тёмно-синем фоне, ровные, давно знакомые. Первые такие этикетки они заказывали семнадцать лет назад сотней штук, а потом сами вырезали из длинной ленты на кухне Жанны. Название тогда появилось почти случайно. Одна из первых покупательниц, не запомнив фамилии Маргариты, спросила у Жанны, остались ли ещё «Ритины платья», и та вечером принесла бутылку дешёвого шампанского, поставила её между тарелками с остывшими макаронами и заявила, что лучшего имени им не придумать.

«Ты же Рита, а платья твои, — сказала она тогда, смеясь и подталкивая к Маргарите лист бумаги. — Пусть так и называются. Коротко, понятно и про тебя». Маргарита возражала, что имя слишком обычное, что покупателям понадобится что-нибудь красивее и загадочнее, но Жанна нарисовала четыре большие буквы и обвела их прямоугольником. Потом они выпили шампанское из чайных чашек, потому что бокалов у Жанны не нашлось, и до полуночи спорили, какой должна быть первая вывеска. Маргарита помнила тот вечер яснее, чем многие семейные праздники.

— Всё, готово, — произнесла она, отпуская ткань и слегка поворачивая Жанну за плечи. — Можешь идти. Только не проси никого потом затянуть молнию сильнее, здесь уже ничего не нужно утягивать.

— Я всегда тебя слушаю, — ответила Жанна с той лёгкостью, которая прежде казалась Маргарите обаятельной, а сегодня почему-то прозвучала как торопливая попытка закончить разговор. Она уже сделала шаг к проходу, но вернулась и коснулась пальцами локтя подруги. — После показа сядешь в зале. Я оставила тебе место рядом с командой. Это и твой вечер тоже, Рита, даже если тебя опять придётся силой вытаскивать из-за кулис.

— Не придётся, — заверила Маргарита, убирая иглу. — Я хочу посмотреть, как всё выглядит из зала. Только сначала проверю последний выход.

Жанна кивнула, задержала на ней взгляд и словно собиралась добавить что-то ещё, но координатор уже звала её к фотографам. Через несколько секунд синее платье исчезло за кулисой, а впереди вспыхнули камеры и послышались приветственные возгласы. Маргарита накрыла ладонью футляр с иглами и несколько мгновений смотрела туда, где только что стояла подруга. Волнение Жанны она знала во всех видах: громкое, деятельное, раздражительное, иногда почти детское. Сегодня к нему примешивалось нечто другое, но у Маргариты не было времени подбирать этому название.

Проверив последние вещи, она прошла к краю сцены, где Олег Грачёв снимал выходы с репетиции. Он стоял, опустившись на одно колено, и ждал, пока модель в светлом брючном костюме повернётся под нужным углом. Маргарита показала девушке ладонью, что следует замедлиться, и Олег успел сделать несколько кадров до того, как она скрылась за ширмой. Он поднялся, посмотрел на экран камеры и удовлетворённо кивнул.

— Если бы ты разрешала снимать себя так же часто, как поправляешь остальных, у RITA давно был бы отдельный альбом про настоящую хозяйку мастерской, — сказал Олег, переводя взгляд с фотографии на Маргариту. — Здесь опять только твоя рука попала в кадр. Скоро люди решат, что одежду перед выходом исправляет какое-то местное привидение.

— Показывать нужно платье, а не женщину с булавками во рту, — возразила Маргарита и вынула из кармана две забытые булавки, словно поймала себя на подтверждении его слов. — Ты лучше проверь синий костюм на третьем выходе. На репетиции свет съел весь оттенок.

— Уже попросил немного изменить его сверху, — ответил Олег, не продолжая спор. — А Жанну сегодня лучше снимать только справа. Она сама так сказала, хотя обычно требует оба профиля и ещё один, которого у человека быть не может.

Маргарита усмехнулась и пошла к моделям. Олег работал с ними последние пять лет и успел привыкнуть к порядку, при котором Жанна появлялась перед камерой, когда всё было готово, а Маргарита покидала кадр за мгновение до первого щелчка. Он иногда пытался оставить её на общих фотографиях, но она отмахивалась, ссылаясь на растрёпанные волосы, рабочую одежду или срочное дело. Маргарита не считала это уступкой. Ей действительно было спокойнее среди столов, ткани и людей, которые спрашивали не о вдохновении, а о конкретной складке или длине рукава.

Когда модели выстроились для первого выхода, Маргарита отошла в зал. На её нагрудной карточке значилось: «Маргарита Арсеньева, руководитель мастерской RITA». Жанна получила карточку с более крупной надписью: «Основатель и дизайнер RITA». Маргарита заметила это ещё на регистрации и хотела спросить, почему организаторы назвали подругу дизайнером, но их сразу развели в разные стороны. Теперь она снова вспомнила о карточках и решила поговорить после вручения, когда Жанна перестанет отвечать на три сообщения одновременно и торопить всех вокруг.

Место Маргариты находилось в конце ряда рядом с двумя сотрудницами салона. Перед ними сидели владельцы городских магазинов, журналисты и организаторы, а ближе к сцене оставалось свободное кресло для Жанны. Свет погас, и на большом экране появился короткий ролик о номинантах. В отрывке, посвящённом RITA, Жанна проходила между рядами одежды, касалась ткани и улыбалась в камеру. Затем показали несколько эскизов без подписи и готовые модели на улицах города. Маргарита узнала собственную руку по маленькой пометке возле воротника, но в следующую секунду рисунок сменился крупным планом Жанны, и зрителям могло показаться, что именно она только что отложила карандаш.

Аплодисменты начались раньше, чем погас экран. Сотрудница салона справа от Маргариты наклонилась к ней и прошептала, что ролик получился прекрасным, хотя на последних кадрах зелёное платье выглядело темнее, чем в жизни. Маргарита согласилась и заставила себя не возвращаться мысленно к чужой руке над своими эскизами. Рекламные съёмки всегда упрощали настоящее устройство работы. Жанна не раз объясняла, что покупателю нужен один человек, с которым легко связать марку, а Маргарита сама отказывалась от интервью и просила не ставить её перед камерой. Нечестным это начало казаться только сегодня, когда упрощение вдруг стало слишком похожим на замену.

Церемония шла почти час. Награждали владельцев небольших производств, молодых дизайнеров, организаторов городских мероприятий. Жанна несколько раз возвращалась на своё место, но почти сразу снова уходила к знакомым и фотографам. Однажды она оглянулась на Маргариту, встретилась с ней глазами и подняла большой палец, словно всё происходило именно так, как должно. Маргарита ответила коротким кивком. Рядом зашептались сотрудницы: ведущая объявила главную номинацию вечера.

На экране снова появилась надпись RITA, и зал встретил её тёплыми аплодисментами. Маргарита почувствовала, как сидевшая рядом женщина схватила её за руку, радуясь общей победе, а сама посмотрела на вещи, появившиеся на сцене. Зелёное платье двигалось теперь без малейшего перекоса. Винный костюм не потерял глубины под ярким светом, а светлая накидка раскрылась во время поворота именно так, как Маргарита рассчитывала ещё на первом рисунке. На несколько секунд ей стало легко. Всё, над чем они работали долгие месяцы, выдержало свет, движение и чужие взгляды.

Ведущая объявила RITA победителем, и Жанна поднялась на сцену. Она шла медленно, успевая улыбнуться людям по обе стороны прохода, и синее платье скользило за ней ровной тяжёлой волной. Получив прозрачную статуэтку, Жанна прижала её к груди, дождалась, пока утихнут аплодисменты, и подошла к микрофону. Маргарита знала, что речь готовилась заранее: последние два дня Жанна несколько раз закрывалась в кабинете с женщиной из рекламного агентства и просила никого не входить. Подруга не любила полагаться на вдохновение там, где на неё смотрело больше десяти человек.

— Семнадцать лет назад у меня не было ни салона, ни известного имени, ни людей, готовых поверить в мою идею, — начала Жанна, обводя зал спокойным взглядом. — Была маленькая комната, старая машинка и уверенность, что женщинам нужна одежда, в которой они не обязаны выбирать между красотой и собственной жизнью. Я нашла первую швею, уговорила её помочь мне, и с нескольких платьев началась история RITA.

Маргарита сначала решила, что Жанна неудачно упростила начало ради короткой речи. Маленькая комната действительно была, хотя машинка принадлежала Маргарите, как и первые платья. Продавала их Жанна, и без неё три готовые вещи могли ещё долго провисеть в шкафу. Маргарита ждала продолжения, в котором прозвучит привычное «мы», способное вернуть всё на место, но Жанна крепче обхватила статуэтку и заговорила увереннее.

— RITA никогда не была конкретной женщиной, — продолжила она, и на экране за её спиной появился белый логотип. — Это образ, который я придумала, наблюдая за нашими покупательницами. В нём есть решительность, нежность, зрелость и право не прятаться. Все эти годы я создавала коллекции для женщин, которые хотят оставаться собой, и сегодняшняя награда подтверждает: мы выбрали правильный путь.

Ладони Маргариты похолодели. Она смотрела не на Жанну, а на четыре буквы, занимавшие почти весь экран, и слышала давний смех на маленькой кухне, звон чайных чашек, по которым разливали дешёвое шампанское, и голос подруги: «Ты же Рита, а платья твои». Произнесённое со сцены не было ошибкой, которую можно исправить после церемонии. Жанна забирала не только коллекцию. Она отказывалась даже от памяти о том, откуда появилось название.

— Я благодарна людям, которые в разные годы помогали мне воплощать задуманное, — сказала Жанна, слегка повернувшись к той части зала, где сидела команда. — Сегодня здесь находится Маргарита Арсеньева, наша первая швея, со временем возглавившая мастерскую. К сожалению, здоровье больше не позволяет ей выдерживать прежнюю нагрузку, и Маргарита решила завершить работу в RITA. Я хочу, чтобы вы поаплодировали женщине, которая много лет помогала превращать мои идеи в готовые вещи.

Первые хлопки прозвучали неуверенно, затем зал подхватил предложенную благодарность. Сотрудница справа повернулась к Маргарите с растерянным лицом, а женщина слева отдёрнула ладонь, которой ещё недавно держала её за руку. Где-то в проходе поднялся телефон. Маргарита слышала аплодисменты и видела обращённые к ней лица, но не могла сразу совместить их с тем, что только что произошло. Жанна не просто солгала о должности или приписала себе удачную модель. Она публично объявила Маргариту больной, приняла за неё решение об уходе и предложила залу проводить её из собственной жизни благодарными хлопками.

Жанна смотрела прямо на неё. Улыбка оставалась мягкой, почти печальной, словно подруга ожидала, что Маргарита послушно поднимется, склонит голову и поможет закончить приготовленную сцену. В этом взгляде не было страха перед разоблачением. Жанна была уверена, что семнадцать лет привычного молчания продолжатся ещё несколько минут.

Маргарита поднялась. Колени не дрожали, хотя холод от ладоней уже дошёл до локтей, а ворот жакета вдруг стал слишком тесным. Сотрудница рядом потянулась к ней, словно хотела удержать или помочь выйти в проход, но Маргарита отстранила её руку и шагнула к краю ряда. Аплодисменты начали стихать. Ведущая заметила движение, улыбнулась и спустилась со сцены с переносным микрофоном, вероятно решив, что сейчас прозвучит заранее предусмотренная благодарность.

— Маргарита, вы хотите что-нибудь сказать? — спросила ведущая, протягивая ей микрофон и понижая голос до доверительной интонации. — Думаю, для всей вашей команды это очень важный вечер.

Маргарита взяла микрофон обеими руками. На сцене Жанна едва заметно качнула головой, но было поздно: телефоны уже повернулись к залу, а ведущая отступила, освобождая место. Маргарита почувствовала запах собственной кожи на металлической сетке микрофона, услышала короткий свист колонок и заставила себя смотреть не на десятки лиц, а на женщину в синем платье, застёжку на котором она только что заменила своими руками.

— Да, я хочу поправить Жанну, — произнесла Маргарита, и первые слова прозвучали хрипло, поэтому ей пришлось вдохнуть и продолжить громче. — Я здорова. Об уходе из RITA я услышала сейчас вместе со всеми вами и никаких подобных решений не принимала. Эту коллекцию, получившую сегодня награду, от первого эскиза до последней примерки создала я. Как и все предыдущие коллекции RITA.

В зале установилась тишина, в которой Маргарита отчётливо услышала щелчки камер. Ведущая застыла рядом, не решаясь забрать микрофон, а оператор у сцены перевёл объектив с Маргариты на Жанну. Олег стоял чуть в стороне от него и больше не снимал. Он опустил камеру, нахмурился и смотрел на сцену так, словно проверял, правильно ли услышал знакомые слова.

Жанна не ответила. Только пальцы на прозрачной статуэтке сжались сильнее, а улыбка стала неподвижной. Она перевела взгляд на ведущую, потом на людей в первом ряду и снова чуть склонила голову, сохраняя выражение благодарности. Ни возмущения, ни попытки поправить Маргариту не последовало. Это молчание подтвердило больше, чем мог бы подтвердить спор.

Ведущая первой пришла в себя. Она осторожно забрала микрофон, произнесла несколько слов о том, что в истории каждой большой команды бывают сложные моменты, и попросила ещё раз поздравить победителя. Музыка зазвучала слишком громко и сразу, модели вернулись на сцену, а помощник организатора жестом пригласил Маргариту сесть. Аплодисменты возобновились, но теперь люди хлопали несогласованно, продолжая оглядываться на неё и перешёптываться.

Маргарита опустилась в кресло только потому, что оставаться в проходе стало бессмысленно. Перед глазами двигались созданные ею платья, а в центре стояла Жанна, принимавшая поздравления с чужой работой. Девушки на сцене улыбались, не понимая, куда смотреть. Маргарита заметила, что Лена в зелёном платье снова подняла плечи, но боковой шов всё равно остался ровным. Эта маленькая профессиональная удача показалась сейчас почти издевательской.

Как только объявили следующую часть программы, Маргарита вышла из ряда и направилась к служебному коридору. За кулисами царила другая тишина, напряжённая и неповоротливая. Алина складывала аксессуары в коробку, хотя до окончания церемонии оставалось ещё несколько выходов, и так внимательно смотрела на собственные руки, что не заметить это старание было невозможно. Координатор разговаривала по гарнитуре, повторяя кому-то, что пресс-подход задерживается.

— Где Жанна? — спросила Маргарита, остановившись возле стола. Голос уже не хрипел, но звучал непривычно ровно, и Алина наконец подняла глаза. — Она прошла сюда или ушла в зал для прессы?

— Её отвели к журналистам через другой выход, — ответила девушка, прижимая коробку к животу. — Маргарита… я не знала, что она скажет про ваш уход. Нам говорили только, что после премии изменится распределение работы.

— Какое распределение? — спросила Маргарита, и Алина растерянно посмотрела в сторону координатора. — Кто должен был заняться следующей коллекцией?

— Жанна сказала, что потом всё объяснит, — произнесла девушка, переступая с ноги на ногу. — Я думала, вы сами договорились. Правда думала.

Маргарита не стала требовать подробностей посреди тесного коридора. Испуг Алины был настоящим, но вместе с ним в её лице читалось понимание, которого у Маргариты до сегодняшнего вечера не было. Значит, изменения начались не несколько минут назад и не из-за её слов в зале. Пока она заканчивала коллекцию, исправляла посадку и готовила вещи к награждению, Жанна уже распределяла работу, в которой для неё не оставалось места.

У двери в зал для прессы стояла сотрудница организаторов и, увидев Маргариту, сразу шагнула навстречу. Она вежливо объяснила, что Жанна отвечает на вопросы и прерывать встречу нельзя. Маргарита попросила передать, что ждёт её после окончания церемонии, но женщина отвела взгляд и сказала, что госпожа Ланская уедет через служебный выход. Слова были произнесены слишком быстро, будто инструкции поступили заранее.

Маргарита вернулась в фойе, где гости уже покидали свои места, фотографировались у стендов и обсуждали произошедшее вполголоса. Несколько человек посмотрели на неё с любопытством, одна женщина даже двинулась навстречу, но остановилась, когда её окликнули знакомые. Маргарите сейчас не хотелось ни поддержки, ни вопросов. Она забрала пальто, надела его, не застёгивая, и пошла к выходу мимо огромного баннера RITA, на котором Жанна улыбалась в камеру в сером костюме из прошлогодней коллекции.

Телефон завибрировал прежде, чем Маргарита дошла до стеклянных дверей. Сначала рабочая почта потребовала заново ввести пароль, затем приложение закрылось и сообщило, что учётная запись больше недоступна. Через несколько секунд пришло сообщение от администратора салона. Девушка извинялась за позднее уведомление и сообщала, что по распоряжению Жанны Ланской пропуск Маргариты деактивирован, поэтому утром ей не следует приезжать без предварительного согласования.

Маргарита перечитала сообщение дважды, затем подняла голову и посмотрела сквозь стекло на тёмную улицу. За спиной продолжали смеяться гости, звякали бокалы, а фотограф просил кого-то встать ближе к логотипу. Теперь уже не оставалось возможности объяснить случившееся волнением, неудачной речью или чужим советом. Пока Маргарита застёгивала Жанне платье и проверяла каждый шов своей коллекции, подруга заранее закрыла перед ней дверь мастерской.

Глава 2. Коробка у закрытой двери

Маргарита вышла на улицу, и холодный влажный воздух ударил в лицо, пахнув дождём, бензином и первой солью, которой уже успели посыпать блестевший под фонарями тротуар. Она застегнула пальто только возле машины, несколько раз промахнувшись пуговицей мимо петли, затем села за руль и положила телефон на соседнее сиденье экраном вверх. Сообщение администратора оставалось открытым. Девушка из салона дважды извинилась, прежде чем сообщить, что пропуск заблокирован по распоряжению Жанны, словно вежливость могла превратить закрытую дверь в обычное изменение расписания.

Маргарита позвонила подруге ещё до того, как завела двигатель. Гудки шли долго, затем оборвались, и на экране появилось уведомление о сброшенном вызове. Со второй попыткой произошло то же самое. В мессенджере Жанна была в сети, но короткое сообщение с просьбой немедленно поговорить осталось непрочитанным. Маргарита смотрела на две серые отметки рядом с текстом и всё ещё пыталась убедить себя, что личный разговор заставит происходящее принять хотя бы понятную форму. Речь со сцены могла быть ложью, блокировка — заранее подготовленным ударом, но семнадцать лет никуда не исчезли за тот час, пока Жанна держала в руках статуэтку.

До салона было около двадцати минут езды. Маргарита проехала их почти не замечая дороги, удерживая внимание на светофорах, мокрой разметке и красных огнях впереди, потому что стоило позволить мыслям отойти хоть немного в сторону, как в памяти снова звучало: «Первая швея, которая помогала воплощать мои идеи». Каждое слово отдельно было безобидным и даже благодарным. Вместе они превращали семнадцать лет её жизни в длинную услугу, оказанную женщине, которая якобы придумала всё сама.

Салон RITA занимал первый этаж старого делового здания в центре города. Днём большие окна отражали прохожих и автомобили, а вечером позволяли увидеть подсвеченные стойки, светлые стены и три манекена в платьях из новой коллекции. Маргарита сама выбирала их расположение, несколько раз переставляла центральный манекен и заставила электрика опустить лампу, потому что прежний свет делал винную ткань бурой. Сейчас в пустом помещении горели только боковые светильники, и одежда за стеклом казалась выставленной не на продажу, а на хранение после закрытия музея.

Она приложила пропуск к чёрной панели возле служебной двери. Вместо привычного зелёного огонька вспыхнул красный, и замок не отозвался. Маргарита попробовала снова, медленнее, хотя прекрасно знала, что скорость движения карточки ничего не меняет. Красный огонёк появился ещё раз. За стеклянной перегородкой поднялся охранник Сергей Петрович, много лет работавший в здании, посмотрел сначала на неё, потом куда-то под стол и не сразу вышел из своей небольшой комнаты.

— Маргарита Сергеевна, мне передали, что вы приедете, — сказал он, открывая внутреннюю дверь своим ключом, но не отходя в сторону, чтобы пропустить её дальше. На его лице застыло то выражение неловкой служебной вины, с которым люди сообщают чужое решение и заранее просят не делать их ответственными. — У меня для вас вещи. Жанна Вадимовна распорядилась всё собрать и оставить здесь.

Он вернулся к столу и вынес картонную коробку, заклеенную широкой прозрачной лентой. Сверху чёрным маркером было написано: «Арсеньева М. С. Личное». Почерк принадлежал администратору салона, и Маргарита почему-то сразу вспомнила, как утром эта же девушка принесла в мастерскую кофе и попросила посмотреть юбку, которую собиралась надеть на свидание. Теперь её аккуратные буквы обозначали человека, которого больше не следовало пускать внутрь.

— Кто собирал? — спросила Маргарита, не принимая коробку, и Сергей Петрович провёл ладонью по седым волосам. — Жанна уже здесь?

— Она приехала минут десять назад с другого входа, — ответил охранник, понизив голос, хотя поблизости никого не было. — Коробку вынесла администратор ещё вечером, до церемонии. Я ничего не трогал, вы же понимаете. Мне сказали только пропуск отключить и ждать.

До церемонии. Маргарита посмотрела на коробку, затем на красный огонёк панели и почувствовала, как холод, принесённый с улицы, остаётся под пальто, хотя в вестибюле было душно. Значит, её кружку, туфли и кардиган складывали в картон ещё в то время, когда она проверяла зелёное платье и пришивала крючок на спину Жанны. Возможно, администратор проходила мимо неё с этой коробкой, а Маргарита не обратила внимания, потому что вокруг носили десятки чехлов и пакетов.

— Я поговорю с ней и заберу свои рабочие вещи, — сказала Маргарита, поднимая коробку с края стола. Она оказалась легче, чем ожидалось, словно семнадцать лет в одном помещении оставили после себя несколько предметов, которые без труда мог унести один человек. — Откройте мне салон. Я не собираюсь вламываться в мастерскую или что-нибудь выносить без свидетелей.

Сергей Петрович посмотрел на закрытую дверь, но ответить не успел. За стеклом появилась Жанна. Синее платье скрывалось под расстёгнутым светлым пальто, волосы она собрала на затылке, а прозрачную статуэтку несла в руке вместе с маленькой серебристой сумкой. Жанна открыла дверь изнутри и несколько секунд молча смотрела на Маргариту, не обращая внимания на охранника. Улыбка, которую она удерживала на сцене, исчезла, оставив на лице усталость и раздражение.

— Пусти нас в салон, Сергей Петрович, — распорядилась Жанна и первой прошла между стойками. — Мы поговорим недолго. Потом я сама закрою.

Маргарита поставила коробку у двери и вошла следом. В помещении пахло новым деревом, тканью и дорогим ароматом, который продавцы распыляли перед открытием. На центральной стойке висели вещи из прежней коллекции, а вдоль стены уже подготовили свободные места для сегодняшних моделей. Над кассой светились белые буквы RITA. Маргарита выбирала их размер вместе с Жанной и спорила, что слишком крупная надпись будет давить на небольшое помещение. Тогда Жанна согласилась, а через неделю всё равно заказала буквы на треть больше.

Статуэтку она поставила на прилавок рядом с кассой. Под прозрачным основанием блеснула табличка с названием коллекции, а ниже стояло имя Жанны Ланской. Маргарита прежде не видела надписи так близко. На сцене буквы сливались в серебристую полоску, теперь же их можно было прочесть без усилия.

— Когда ты решила меня выгнать? — спросила Маргарита, снимая пальто и перекидывая его через спинку кресла. Ей не хотелось разговаривать стоя у двери, будто она пришла просить разрешения задержаться в чужом помещении. — Не сегодня. Коробку собрали до церемонии, значит, всё было готово раньше.

Жанна положила сумку рядом со статуэткой и медленно сняла пальто, стараясь не задеть волосы. На спине синего платья ровно лежала молния, а новый крючок оставался застёгнутым. Маргарита заметила это прежде, чем успела остановить привычный профессиональный взгляд, и от собственного внимания к чужой застёжке стало почти противно.

— Я не собиралась тебя выгонять в том смысле, который ты сейчас вкладываешь в это слово, — ответила Жанна, повесив пальто на край стойки. — Я хотела освободить тебя от ежедневной работы и предложить другой формат. После премии, спокойно, без этой сцены посреди зала.

— Ты объявила мой уход со сцены, — напомнила Маргарита, не повышая голоса. — Рассказала незнакомым людям, что я больна и больше не могу работать. В каком месте здесь предполагался спокойный разговор?

— Ты в последнее время выглядела измученной, — произнесла Жанна и раскрыла сумку, будто собиралась найти в ней что-то способное подтвердить её слова. — Ты оставалась в мастерской до ночи, раздражалась из-за каждой задержки, переделывала готовые вещи. Я не сказала, что ты тяжело больна. Состояние здоровья — вежливая причина, которой никто не станет интересоваться слишком подробно.

— Моего здоровья хватило, чтобы создать коллекцию, за которую ты только что получила награду, — сказала Маргарита и кивнула на статуэтку. — А потом оно почему-то закончилось ровно в тот момент, когда понадобилось назвать автора.

Жанна перестала искать в сумке и посмотрела на неё. В прежние годы они могли спорить до хрипоты из-за ткани, цены или неудачной рекламы, но в любом споре оставалось негласное понимание, что одна не станет отрицать существование другой. Сейчас Жанна словно перешла в комнату, куда Маргариту никогда не приглашали, и наконец заговорила оттуда своим настоящим голосом.

— Заявку на премию подавала я, — произнесла она, положив обе ладони на прилавок. — Все документы собирала я, с организаторами разговаривала я, презентацию оплачивала компания, которая оформлена на меня. Если бы я снова написала, что коллекцию создал большой коллектив под твоим руководством, нас поставили бы рядом с десятком производств и забыли. Им нужна была история конкретной женщины. Я дала им такую историю.

— Ты написала себя автором моих моделей, — возразила Маргарита. — Не управляющей, не владелицей салона и не человеком, который организовал продажи. Автором.

— Потому что отдельный эскиз ещё не является коллекцией, — ответила Жанна, и в её голосе впервые появилась злость, долго удерживаемая за спокойными объяснениями. — Кто нашёл деньги на первую ткань? Кто договорился с продавцами, когда никто не хотел брать наши вещи? Кто стоял на выставках по двенадцать часов и улыбался женщинам, которые сначала требовали скидку, а потом рассказывали, что швы у них дома лучше? Кто нанимал людей, искал помещение, отвечал за зарплаты и объяснял, почему платье должно стоить именно столько? Ты могла сидеть в мастерской и думать о линии плеча, потому что всем остальным занималась я.

Маргарита слушала и не находила в этих словах полной лжи. Жанна действительно делала всё перечисленное. Она первая вошла с тремя платьями в небольшой магазин, хотя хозяйка дважды отказывалась даже посмотреть на них. Она умела говорить с людьми, выдерживать унизительный торг и возвращаться после неудачи так, словно получила не отказ, а приглашение подумать. Маргарита никогда не пыталась отнять у неё эту часть общего дела. Тем яснее становилось, чего добивалась Жанна: признания собственного труда ей оказалось мало, если рядом продолжал существовать другой автор.

— Я никогда не говорила, что ты ничего не сделала, — произнесла Маргарита, отодвигаясь от прилавка. — Ни клиентам, ни сотрудникам, ни самой себе. Я не называла тебя женщиной, которая просто ходила и улыбалась, пока я строила марку. А ты сегодня назвала меня швеёй, воплощавшей твои идеи.

— Я сказала, что ты возглавила мастерскую, — возразила Жанна и раздражённо поправила статуэтку, хотя та стояла ровно. — И поблагодарила тебя перед всем залом. Можно было принять это достойно, а не вскакивать с места и устраивать разбор отношений перед камерами.

— Поблагодарила за то, чего я не делала, и присвоила то, что делала, — сказала Маргарита. — Ты рассчитывала, что я промолчу.

— Я рассчитывала, что ты не станешь разрушать RITA из-за нескольких формулировок, — ответила Жанна, отвернувшись к витрине. За стеклом проехала машина, и свет фар скользнул по её лицу, на мгновение убрав следы усталости. — Мы обе получили от этого дела больше, чем имели семнадцать лет назад. У тебя была хорошая зарплата, выплаты после коллекций, возможность работать так, как тебе удобно. Никто не заставлял тебя продавать, улыбаться журналистам или выступать со сцены. Ты сама всегда уходила от камеры.

— Не хотеть сниматься и согласиться, чтобы меня не существовало, — не одно и то же, — ответила Маргарита. Она подошла к ближайшей стойке и провела пальцами по рукаву серого жакета, проверяя ткань уже не из необходимости, а потому что рукам требовалось знакомое движение. — Если тебе была нужна одна женщина для интервью, ты могла сказать мне. Я бы согласилась, чтобы говорила ты. Но ты решила, что для этого обязана стать ещё и мной.

Жанна повернулась резко, и подол синего платья задел ножку кресла. На её лице мелькнуло выражение, которого Маргарита прежде не видела или не хотела замечать: не страх разоблачения, а обида человека, слишком долго считавшего себя недооценённым. Жанна словно ждала этой возможности объяснить, почему право говорить переросло у неё в право присваивать.

— А что изменилось бы, если бы я сказала? — спросила она, скрестив руки на груди. — Ты бы потребовала вписать себя в заявку. Потом отказалась бы идти на интервью, потому что там яркий свет, глупые вопросы и тебе некогда. Они всё равно снимали бы меня, а внизу появилась бы строчка о женщине, которая якобы всё придумала, пока я только продавала. Я семнадцать лет слышу одно и то же: «У вас прекрасный мастер, вам повезло». Будто сама я случайно оказалась рядом и научилась красиво произносить название.

— Значит, ты решила доказать, что мастера не было, — сказала Маргарита и убрала руку с жакета. — Так проще, чем потребовать уважения к собственной работе.

Жанна сжала губы и несколько мгновений молчала. За стеной, в глубине помещения, тихо щёлкнула система вентиляции. Обычно ночной салон не казался Маргарите пустым: здесь оставались запахи покупательниц, следы прикосновений на зеркалах, забытые продавцами чашки и платья, ожидавшие завтрашнего дня. Сегодня всё выглядело подготовленным к жизни без неё, хотя она ещё утром поправляла на этих стойках расстояние между вешалками.

— Решение уже принято, Рита, — произнесла Жанна, смягчив голос. — И его не обязательно превращать в войну. Завтра тебе перечислят обычную выплату за коллекцию, к ней я добавлю шесть месячных окладов. Ты подпишешь заявление, что уходишь по собственному желанию и не имеешь претензий к компании. Никто не станет запрещать тебе шить для себя или брать отдельные частные заказы, если захочется.

— Не называй меня сейчас Ритой, — попросила Маргарита, и Жанна удивлённо вскинула брови. — Это имя ты только что объявила выдуманным образом, который придумала сама. Давай хотя бы без домашнего обращения, пока ты объясняешь, сколько стоит моё исчезновение.

— Не передёргивай, — сказала Жанна и достала из сумки сложенный лист. — Название марки принадлежит компании, и ты всегда это знала. Мы говорим не о твоём имени в паспорте, а о деле, которое должно продолжать работать. Двенадцать человек не обязаны потерять зарплату потому, что ты решила выяснить, кто важнее.

Она развернула лист на прилавке и придвинула его к Маргарите. Текст был напечатан заранее, внизу оставалось место для подписи и даты. Маргарита не стала читать всё. Первых строк хватило, чтобы увидеть знакомые выражения о добровольном решении, благодарности компании и прекращении ежедневной работы по личным обстоятельствам. Жанна подготовила не только коробку и блокировку пропуска. Она заранее написала за Маргариту слова, которыми та должна была подтвердить собственное удаление.

— А что будет с мастерской? — спросила Маргарита, не прикасаясь к листу. — Кто закончит заказы и будет готовить следующую коллекцию?

— Производством займётся Алина, — ответила Жанна после короткой паузы. — Она молода, но быстро учится. Ей помогут два специалиста, с которыми я уже договорилась. Мы разделим обязанности, чтобы всё не зависело от одного человека.

— Алина не готова руководить всей мастерской, и ты это знаешь, — сказала Маргарита. — Она способная, но пока не умеет доводить модель от рисунка до готовой партии. Двух специалистов я не видела. Когда ты успела их найти?

— В последние месяцы, — призналась Жанна, не отводя взгляда. — Пока ты была занята коллекцией. Именно поэтому я говорю, что переход подготовлен и никто не останется без работы.

— Кроме меня.

— Тебе предлагают деньги и свободу, — возразила Жанна. — Ты сможешь отдыхать, заниматься частными заказами, быть с Верой. Если возникнут сложные вопросы, мы будем приглашать тебя на консультации и отдельно платить. Не каждый день, не на износ, а тогда, когда твой опыт действительно понадобится.

Маргарита посмотрела на неё, не сразу поверив, что услышала правильно. Жанна не собиралась отказываться от её работы. Она хотела оставить себе возможность позвонить, принести неудавшуюся модель и получить решение, но теперь уже как услугу человека, не имевшего права спорить, появляться перед публикой или называть вещь своей. Маргарите предлагали не отдых, а удобную невидимость, за которую собирались платить ровно столько, чтобы она не мешала продолжать прежнюю историю.

— Ты выгнала меня до награждения и уже сейчас признаёшь, что без моих консультаций не уверена в новых людях, — произнесла Маргарита, отодвигая лист обратно. — При этом хочешь, чтобы я согласилась: все эти годы автором была ты.

— Я хочу, чтобы ты перестала делить живое дело на отдельные эскизы и подписи, — ответила Жанна. — Люди покупают RITA, а не листы из твоей тетради. У них есть доверие к марке, и это доверие создавала я. Если ты начнёшь кричать, что всё украдено, пострадают сотрудники, продавцы и клиентки, которые вообще не виноваты в наших разногласиях.

— Пока я молчала, разногласий у нас не было, — сказала Маргарита. — Они появились только тогда, когда я назвала вслух то, что знали в мастерской.

— Ты назвала это перед камерами, — напомнила Жанна, и её голос снова стал жёстким. — Сейчас видео уже расходится. Завтра люди будут обсуждать не коллекцию, а двух женщин, которые не поделили награду. Ты понимаешь, сколько лет работы можешь испортить одним выступлением?

Маргарита вспомнила лица в зале, поспешно поднятые телефоны и ведущую, забиравшую микрофон. Возможность скандала пугала её не меньше, чем Жанну. Она никогда не хотела превращать работу в выяснение отношений, не умела отвечать на насмешки незнакомых людей и не представляла, как объяснять семнадцать лет одним коротким сообщением. Жанна знала это лучше всех. Именно на этот страх она и рассчитывала, когда готовила речь.

— Видео появилось не потому, что я встала, — ответила Маргарита, посмотрев на подругу. — Оно появилось потому, что ты солгала со сцены. Если бы ты получила награду как человек, который построил продажи и сделал марку известной, я бы аплодировала тебе громче всех. Ты решила получить ещё и мою работу, а теперь обвиняешь меня, что я испортила красивый момент.

Жанна провела ладонью по лицу, осторожно, чтобы не размазать макияж. На несколько секунд она показалась Маргарите прежней: уставшей женщиной, с которой они могли закрыть салон поздно вечером, снять тесные туфли и спорить, какую ткань заказать на следующий сезон. Но затем Жанна выпрямилась и снова взглянула на лежавший между ними лист.

— Не подписывай сегодня, если не можешь, — сказала она уже тише. — Возьми домой, прочитай утром. Деньги я всё равно готова выплатить. Только не делай новых заявлений до нашего разговора.

— Сначала убери публикацию о здоровье и напиши, что я не принимала решения об уходе, — потребовала Маргарита. — После этого мы сможем обсуждать всё остальное.

— Я не стану менять официальную позицию компании через час после премии, — ответила Жанна. — Это будет выглядеть так, будто мы не контролируем собственные слова.

— Ты и не контролируешь мои слова, — сказала Маргарита, не беря приготовленный лист. — Поэтому не можешь написать заявление от моего имени и ждать, что я его подпишу.

Жанна отступила от прилавка и медленно застегнула пальто. Разговор для неё закончился в тот момент, когда стало ясно, что Маргариту не удастся убедить сразу. Она убрала лист обратно в сумку, но статуэтку оставила на месте, словно уже определила для неё постоянное место рядом с кассой. Прозрачные грани ловили свет вывески, и серебряное имя Жанны внутри основания казалось вырезанным глубже, чем было на самом деле.

— Рабочие папки останутся здесь, — произнесла она, направляясь к двери. — Это архив компании, а не твоя личная собственность. Если у тебя в кабинете остались вещи, которых нет в коробке, напиши администратору, и она всё проверит. В мастерскую без согласования я тебя не пущу, потому что после сегодняшнего не могу быть уверена, что ты не заберёшь модели или материалы.

Маргарита почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти удушливая волна. Семнадцать лет она следила, чтобы ни один обрезок дорогой ткани не исчезал без записи, возвращала случайно переплаченные поставщикам деньги и однажды проехала через весь город, чтобы отдать клиентке забытую в кармане брошь. Жанна знала это и всё равно выбрала обвинение, которое позволяло оправдать закрытую дверь.

— У меня дома достаточно собственных тетрадей, чтобы не воровать копии у тебя, — ответила Маргарита. Она взяла пальто со спинки кресла и надела его, не торопясь, хотя пальцы плохо слушались. — Не уничтожай и не меняй даты в архиве. Рано или поздно придётся объяснить, кто рисовал эти модели и кто приносил их в мастерскую.

— Никто ничего не собирается уничтожать, — сказала Жанна, открывая дверь в вестибюль. — Но если ты решишь воевать, не жди, что я позволю разрушить компанию из чувства вины. Я тоже отдала ей семнадцать лет.

— Именно поэтому ты могла взять только свою часть, — произнесла Маргарита, поднимая коробку. — Я никогда у тебя её не отнимала.

Сергей Петрович находился у себя и делал вид, что изучает журнал посетителей. Жанна коротко сказала ему закрыть салон после их ухода, затем прошла к служебному выходу, не попрощавшись. Её каблуки глухо простучали по плитке, и через несколько секунд дверь за ней захлопнулась. Маргарита осталась с коробкой в руках перед погасшей панелью пропуска. Охранник поднялся, хотел что-то сказать, но она покачала головой, давая понять, что ни объяснений, ни сочувствия от него не требуется.

Коробка мешала застегнуть пальто, поэтому до машины Маргарита несла её обеими руками. Дождь усилился, прозрачная лента сразу покрылась мелкими каплями, а картон начал темнеть по краям. Она поставила вещи на заднее сиденье, села за руль и некоторое время не заводила двигатель. Сквозь мокрое стекло виднелись освещённые окна салона, белые буквы RITA и силуэт Сергея Петровича, обходившего помещение перед закрытием. Маргарита знала расположение каждой розетки, каждую неровность пола и то, какая створка шкафа заедает в сырую погоду. Теперь туда нельзя было войти без разрешения женщины, которая ещё несколько часов назад просила её заменить крючок на платье.

Дома Маргарита поставила коробку посреди прихожей и только тогда заметила пропущенные звонки от Веры. Дочь звонила четыре раза, потом написала, что увидела отрывок с церемонии и просит немедленно сообщить, где мать находится. Маргарита набрала короткий ответ, уверив, что уже дома и поговорит с ней утром. Рассказывать всё по телефону, стоя в пальто рядом с коробкой, она не могла, а Вера, получив несколько спокойных слов, всё равно написала, что приедет рано.

Маргарита сняла мокрую одежду, включила свет на кухне и вернулась к коробке с ножницами. Внутри лежали запасные туфли, серый кардиган, чашка с потёртой надписью, крем для рук, деревянная линейка и фотография, сделанная на десятилетии RITA. На ней они с Жанной стояли рядом перед первым большим салоном, обе уставшие и довольные, а между ними Вера держала торт с четырьмя белыми буквами. Снимок был вставлен в недорогую рамку, которая раньше стояла на полке в кабинете Маргариты. Теперь рамку завернули в ткань так аккуратно, будто боялись повредить воспоминание, прежде чем вернуть его бывшей владелице.

Она отнесла коробку на кухню, открыла шкаф над холодильником и достала две старые тетради. Первую Маргарита начала ещё до появления RITA: на пожелтевших страницах оставались рисунки трёх платьев, которые Жанна когда-то понесла продавать. Во второй хранились записи за следующие годы, кусочки ткани, даты примерок и фамилии первых клиенток. Более новые тетради лежали в спальне, а часть переписки сохранялась в личной почте. Жанна забрала помещение и рабочий архив, но не могла забрать прошлое целиком, потому что слишком долго не считала домашние записи чем-то важным.

Телефон снова завибрировал. На этот раз появилось уведомление от официальной страницы RITA. Маргарита открыла публикацию и увидела фотографию Жанны со статуэткой, сделанную всего час назад. Под снимком сообщалось, что марка вступает в новый этап развития, а Маргарита Арсеньева, много лет возглавлявшая мастерскую, покидает ежедневную работу по состоянию здоровья. Жанна благодарила её за преданность, просила подписчиков уважать личное пространство «давней сотрудницы» и обещала сохранить лучшие традиции команды.

Комментарии появлялись один за другим. Незнакомые женщины желали Маргарите выздоровления, благодарили за труд и восхищались тем, как бережно Жанна провожает человека, стоявшего у истоков мастерской. Одна покупательница написала, что руководителю RITA приходится нелегко, раз даже в праздничный вечер она думает о заболевшей сотруднице. Несколько человек спрашивали, серьёзно ли состояние Маргариты и можно ли передать ей цветы через салон.

Маргарита читала, пока буквы не начали расплываться. Она не плакала и не чувствовала желания разбить чашку или швырнуть телефон в стену. Вместо этого пришло тяжёлое, холодное понимание: Жанна не просто сообщила ложь со сцены, а сразу закрепила её письменно, пока зрители ещё возвращались домой. Если Маргарита промолчит до утра, у выдуманной истории появится несколько часов преимущества и сотни сочувствующих свидетелей.

Она сделала снимки публикации и комментариев, сохранила их в отдельную папку и только после этого заметила новое сообщение от Олега. Он писал без длинных вступлений: после церемонии Жанна попросила его подтвердить дальнейшую съёмку коллекции и согласиться с подписью, называющей её автором. Олег отказался и сообщил, что больше не работает с RITA. В конце он добавил, что видел, кто создавал вещи последние пять лет, и не намерен утверждать обратное ни ради денег, ни ради удобства.

Маргарита перечитала сообщение и ответила, что добралась домой и благодарна ему за прямоту. Она не просила публиковать заявления, передавать фотографии или занимать её сторону перед журналистами. Сейчас было достаточно знать, что хотя бы один человек увидел произошедшее и не согласился назвать ложь обычной частью рекламы. После отправки Маргарита положила телефон рядом с тетрадями, развернула первую на странице с тремя старыми платьями и начала собирать всё, что Жанна не успела закрыть за стеклянной дверью салона.

Глава 3. То, что осталось дома

К утру дождь перестал, но небо за кухонным окном осталось серым, ровным и низким, будто ночь так и не закончилась, а только стала немного светлее. Маргарита почти не спала. Она несколько раз ложилась, закрывала глаза и снова вставала, потому что в темноте речь Жанны звучала отчётливее, чем при включённом свете. К семи часам на кухонном столе лежали раскрытые тетради, старые папки, конверты с фотографиями и несколько образцов ткани, которые Маргарита когда-то забирала домой, чтобы посмотреть при другом освещении. Рядом стояла нетронутая чашка кофе, успевшего остыть ещё до того, как она вспомнила о нём.

Она начала с самой старой тетради. Пожелтевшие страницы пахли бумагой, пылью и едва уловимо — тканью, хотя лоскуты, приклеенные к рисункам, давно выцвели. На первом развороте сохранились три платья, с которых началась RITA: серое с мягким воротником, синее с асимметричной застёжкой и тёмно-красное, оказавшееся слишком смелым для первой партии, но проданное раньше остальных. В углу одной страницы стояла запись рукой Жанны: «Не менять название. Это Ритины платья, пусть так и знают». Тогда надпись казалась дружеской шуткой, а теперь была одним из немногих материальных подтверждений того, что ещё вчера со сцены объявили выдумкой.

Маргарита осторожно разгладила страницу и сделала несколько фотографий при дневном свете. Телефон показывал новые уведомления, но она не открывала их. За ночь публикация RITA наверняка собрала ещё больше сочувственных комментариев, а видео из зала успело разойтись по городским страницам. Маргарита не хотела узнавать, как незнакомые люди уже успели объяснить её собственную жизнь. Ей требовалось сначала понять, что осталось у неё самой, помимо нескольких громко произнесённых фраз.

Звонок в дверь прозвучал резко и настойчиво. Маргарита не сразу поднялась из-за стола, а когда подошла к прихожей, услышала, как Вера нажала кнопку ещё раз. Дочь стояла на площадке с распущенными волосами, в тёмной куртке поверх домашнего свитера и с бумажным пакетом в руках. Судя по припухшим векам, спала она немногим больше матери. Войдя, Вера поставила пакет на тумбу, быстро сняла обувь и молча обняла Маргариту, прижавшись так крепко, как не делала уже много лет.

— Я всю ночь думала, что надо было всё-таки приехать сразу, — сказала Вера, не выпуская мать из рук. — Ты написала, что дома, а потом перестала отвечать. Я представляла, как ты сидишь здесь одна и читаешь то, что они там пишут.

— Я собирала тетради, — объяснила Маргарита, поглаживая дочь по спине. Под ладонью чувствовалась тонкая шерсть свитера и напряжение, с которым Вера держала плечи. — Потом всё-таки легла на час. Телефон оставила на кухне, поэтому не слышала.

— Она написала мне в половине второго, — произнесла Вера и отстранилась, чтобы достать телефон из кармана. — Не позвонила, хотя прекрасно знает, что я всё увижу. Написала так, будто делает мне одолжение.

На экране было короткое сообщение от Жанны. Она просила Веру не волноваться, уверяла, что Маргарита сильно переутомилась и неправильно поняла происходящее, а закончила словами: «Утром мы всё спокойно решим, только не позволяй маме читать комментарии и накручивать себя». Под текстом стояло привычное «тётя Жанна», которым та подписывалась ещё с тех времён, когда Вера пользовалась первым кнопочным телефоном и хранила в памяти всего десяток номеров.

— Она решила, что я тоже поверю в её здоровье и переутомление, — сказала Вера, убирая телефон. Лицо у неё побледнело, а возле рта обозначились резкие складки, обычно появлявшиеся только во время сильной обиды. — Как будто я не видела, сколько ты работала над этой коллекцией. Как будто ты вчера встала посреди зала потому, что устала и перепутала собственную жизнь с чужой.

Маргарита взяла дочь за локоть и повела на кухню. Вера остановилась у коробки из салона, стоявшей возле стены, посмотрела на крупные буквы с именем матери и присела рядом. Она сняла прозрачную ленту, хотя коробка уже была открыта, перебрала вещи и достала фотографию с десятилетия RITA. На снимке Жанна держала Веру за плечо, а Маргарита стояла с другой стороны, прижимая к себе высокий торт.

— Я помню этот день, — произнесла Вера и провела пальцем по стеклу рамки. — Она тогда разозлилась, что на торте цвет логотипа получился не совсем тот. Полчаса объясняла кондитеру, чем тёплый белый отличается от холодного, а потом съела два куска и сказала, что простит её за вкус. Я думала, вы будете вместе до старости.

— Я тоже так думала, — ответила Маргарита, забирая рамку и кладя её на кухонный подоконник лицевой стороной вниз. — Иначе не оставила бы на ней всё, что можно было оформить иначе.

Вера выпрямилась и посмотрела на стол, заваленный тетрадями. На некоторых страницах она узнавала рисунки, которые видела в детстве, хотя тогда они казались ей частью взрослой работы, слишком привычной, чтобы задавать вопросы. Она достала из пакета два стакана горячего кофе и контейнер с сырниками, но Маргарита только сделала несколько глотков. Есть не хотелось, зато тепло от стакана понемногу возвращало чувствительность пальцам.

— Объясни мне, как всё было оформлено, — попросила Вера, садясь напротив. Она говорила медленнее, чем в прихожей, стараясь не превращать разговор в новый допрос. — Я знаю, что салон принадлежит Жанне, но всегда считала вас настоящими партнёрами. Ты получала половину прибыли или у тебя была доля?

— Доли не было, — ответила Маргарита и потянула к себе папку с документами, которую нашла ночью в нижнем ящике письменного стола. — Компания с самого начала была оформлена на Жанну. Я официально руководила мастерской и числилась главным конструктором. Получала зарплату, а после каждой коллекции — отдельную выплату, зависящую от продаж. Мы называли её моим авторским вознаграждением, хотя в бумагах всё было написано гораздо суше.

— Почему ты не стала совладелицей, когда ушла туда окончательно? — спросила Вера и сразу добавила, заметив, как мать поджала губы: — Я не пытаюсь сказать, что ты сама виновата. Я просто хочу понять, как она смогла за один вечер решить, что тебя больше нет.

Маргарита перелистнула несколько страниц договора, хотя нужное место знала наизусть. Семнадцать лет назад документ казался ей страховкой на случай, если первые платья никому не понадобятся. Она могла вернуться к прежней работе, а Жанна осталась бы со своей зарегистрированной компанией и небольшим долгом за ткань. Ни одна из них не говорила тогда о салонах, наградах и десятке сотрудников.

— Когда мы начинали, тебе было девять, — произнесла Маргарита, положив ладонь на раскрытую папку. — Отец работал, но его заработок постоянно менялся, а моя зарплата приходила в один и тот же день. У нас была квартира, расходы, твоя школа. Я не могла сказать, что брошу всё ради трёх платьев, которые Жанна попробует кому-нибудь продать. Поэтому она оформила дело на себя, а я ещё почти два года работала в старой мастерской и шила по вечерам.

— Я помню синее платье на двери спальни, — сказала Вера, нахмурившись от усилия восстановить давнюю картину. — Папа запрещал мне заходить, потому что ты разложила ткань на полу. А я всё равно забралась и наступила прямо на выкройку.

— Ты ещё обиделась, когда я попросила выйти, и сказала, что мои платья мне дороже дочери, — вспомнила Маргарита, и на её лице впервые с ночи появилась слабая улыбка. — Потом отец привёл тебя обратно, дал мел и разрешил обводить пуговицы на ненужном куске ткани. На следующий день Жанна забрала три готовых платья и продала два из них ещё до вечера.

Улыбка исчезла так же быстро, как возникла. Через два года заказов стало достаточно, чтобы Маргарита оставила прежнюю работу и перешла в RITA полностью. Тогда они обсуждали возможность изменить устройство компании, но разговор постоянно откладывался. Нужно было переезжать в новое помещение, выплачивать деньги за оборудование, искать продавца и успевать к первой городской выставке. Жанна честно перечисляла зарплату и выплаты, не принимала больших решений без Маргариты и во всех личных разговорах называла дело общим. Поднимать вопрос о доле посреди постоянной работы казалось почти оскорблением.

— Потом заболел папа, — тихо сказала Вера и посмотрела не на мать, а на старую фотографию, лежавшую на подоконнике. — После этого уже никто ничего не переоформлял.

— После этого я думала только о том, чтобы мастерская не остановилась и дома всё было спокойно, — подтвердила Маргарита. — Жанна занималась салоном, пока я ездила с отцом по больницам. Когда его не стало, она забрала тебя к себе почти на две недели. Я тогда не спрашивала, какие документы лежат у неё в кабинете. Мне было важно, что ты не одна и что люди в мастерской получают работу.

Вера опустила глаза. Ей было тринадцать, когда умер отец, но память сохранила те недели отдельными короткими эпизодами: запах чужого постельного белья в квартире Жанны, чашку какао на тумбочке, школьную форму, которую тётя Жанна гладила ранним утром, и мать, сидевшую после похорон на кухне с неподвижным лицом. Жанна не исчезла сразу после самой тяжёлой недели. Она ещё несколько месяцев приезжала по вечерам, привозила еду и вытаскивала Маргариту в мастерскую хотя бы на несколько часов. Благодарность за это стала частью семейной жизни, которую никто не считал нужным пересматривать.

— Я не понимаю, как человек может сделать такое после всего, что было, — произнесла Вера, сжав ладони вокруг стакана. — Если бы она всегда тебя использовала, было бы хотя бы проще. Можно было бы сказать, что мы не замечали очевидного. Но она же действительно была рядом.

— Была, — ответила Маргарита. — И от этого вчерашняя речь не становится неправдой. Я всё время вспоминала, что она сделала для нас тогда, и говорила себе, что одно интервью без моего имени ничего не значит. Потом другое. Потом её стали называть создательницей марки, а она объясняла, что журналисты всё упростили. Я не хотела выглядеть неблагодарной и мелочной. Наверное, в какой-то момент Жанна поняла, что этим можно пользоваться.

Вера резко поднялась из-за стола и прошла в прихожую. Маргарита услышала, как она открыла ящик тумбы, перебрала лежавшие там связки и вернулась с небольшой тарелкой, в которой хранились запасные ключи. Вера поставила её рядом с папками и начала пересчитывать ключи, касаясь каждого пальцем.

— У Жанны до сих пор есть ключ от квартиры, — сказала она, посмотрев на мать. — Ты ведь не забирала его?

— Не забирала, — призналась Маргарита. — Но она никогда не входила без звонка. Даже когда папа болел, сначала предупреждала.

— Вчера она никогда не выгоняла тебя из мастерской и не объявляла больной перед целым залом, — возразила Вера, придвигая к себе телефон. — Я не говорю, что она придёт ночью и начнёт рыться в тетрадях. Я говорю, что у неё больше не должно быть возможности самой решать, можно ли сюда войти. Замок надо поменять сегодня.

— Вера, это всё-таки слишком, — начала Маргарита, чувствуя почти стыд перед человеком, которого рядом не было. — У нас конфликт из-за работы. Жанна не станет вламываться в квартиру.

Она замолчала, услышав собственный голос. Вчера Жанна тоже не должна была лишить её доступа к мастерской, пока Маргарита поправляла одежду перед показом. Не должна была собирать личные вещи за её спиной и готовить заявление о добровольном уходе. Маргарита продолжала защищать не реальную женщину, стоявшую ночью в салоне, а ту Жанну, которая когда-то гладила школьную форму Веры и приносила еду после похорон.

— Ищи мастера, — согласилась она, пододвигая к дочери тарелку с ключами. — Чем раньше приедет, тем лучше. Потом отправим Жанне сообщение, что старый ключ больше не действует, чтобы она не пыталась воспользоваться им по привычке.

Вера ничего не сказала о запоздалой осторожности. Она нашла службу, объяснила, какой замок установлен в двери, и договорилась, что мастер приедет до обеда. После звонка напряжение в её лице немного ослабло, словно одно конкретное действие оказалось легче десятка разговоров о доверии. Маргарита убрала со стола чашки и освободила место для папок. Вместе они начали разбирать материалы по годам.

В первой коробке обнаружились фотографии ранних примерок, распечатанные ещё в то время, когда Маргарита не хранила всё в телефоне. На обороте Жанна часто делала пометки: просила Риту изменить длину, спрашивала, успеет ли она придумать ещё одну модель, или сообщала, что покупательница хочет «точно такой же воротник, как в твоём сером платье». В другой папке лежали письма от сотрудников, поздравлявших Маргариту с удачными коллекциями. Некоторые женщины давно уволились, другие всё ещё работали в RITA, но каждое сообщение подтверждало, что внутри мастерской никто не считал Жанну автором эскизов.

— Вот здесь она сама пишет: «Твоя новая коллекция спасла сезон», — сказала Вера, поворачивая к матери экран старого планшета. — А через два года в интервью уже говорила, что вдохновилась городом и поэтому выбрала эти цвета. Ты тогда это видела?

— Видела, — ответила Маргарита, присматриваясь к дате письма. — Она сказала, что журналист перепутал её слова и исправлять поздно. Я решила, что покупателям всё равно, кто именно выбрал цвет, если вещи продаются.

— Им, может быть, и было всё равно, — произнесла Вера, открывая следующий файл. — Но Жанне не было. Она сохраняла каждое интервью, где её называли дизайнером.

Маргарита не стала спорить. В отдельной папке действительно лежали ссылки на публикации, которые Жанна присылала ей с радостными комментариями. Поначалу в них встречались слова о тандеме двух подруг: одна придумывала и создавала, другая строила продажи и представляла марку. Затем имя Маргариты переместилось в конец текста, позднее исчезло совсем, а Жанна стала рассказывать о «своей мастерской» и «своём творческом пути». Ни один отдельный переход не выглядел резким. Только собранные рядом материалы показывали, как постепенно менялась история.

Когда приехал мастер, кухонный стол уже невозможно было увидеть под бумагами. Мужчина средних лет осмотрел замок, назвал цену и принялся за работу, не задавая вопросов. Из прихожей доносился металлический скрежет, несколько коротких ударов и звук проворачиваемого инструмента. Маргарита сидела у окна и ловила себя на ожидании, что сейчас позвонит Жанна, спросит, зачем они устроили этот спектакль, и объяснит, что никто не собирался входить без разрешения. Телефон оставался неподвижным.

Через сорок минут мастер положил на тумбу новые ключи и старую сердцевину замка. Вера сразу проверила дверь изнутри, затем вышла на площадку и несколько раз открыла её снаружи. Маргарита наблюдала за дочерью, испытывая одновременно облегчение и неловкость, будто сама совершила поступок, после которого пути назад становилось меньше.

— Этот тебе, этот мне, ещё один оставим здесь, — сказала Вера, разделяя ключи и надевая свой на кольцо. — Если захочешь отдать запасной кому-то другому, сначала скажи мне. Я понимаю, что квартира твоя, но хотя бы ближайшие несколько дней давай без новых доверенных лиц.

— Ближайшие несколько дней я вообще не собираюсь никому раздавать ключи, — ответила Маргарита, убирая свой в сумку. Она взяла со стола старую сердцевину и положила её рядом с коробкой из салона. — Напишу Жанне вечером. Не хочу, чтобы она узнала об этом от тебя и снова решила, будто я не могу говорить сама.

После ухода мастера они вернулись к документам. Вера нашла специалиста, готового провести короткую консультацию по видеосвязи, и заранее отправила фотографии договора, должностных бумаг, сообщения администратора и публикации RITA. Маргарита ожидала длинных объяснений, но женщина на экране говорила спокойно и без лишних слов. Она несколько раз уточнила, на кого оформлена компания, кому принадлежит название и как выплачивалось вознаграждение после каждой коллекции.

— Вернуть салон только потому, что вы стояли у его истоков, не получится, — объяснила она, перелистывая полученные материалы. — Владельцем является Ланская, и это нужно принять как исходную точку. Но владеть компанией и быть автором всех созданных в ней вещей — не одно и то же. Ваши документы подтверждают, что вы руководили мастерской и создавали модели, а не просто выполняли отдельные поручения.

— Она может продолжать продавать нынешнюю коллекцию? — спросила Маргарита, хотя ответ уже угадывала. — Даже после того, как назвала себя её автором?

— Компания может продавать изготовленные для неё вещи, — ответила женщина, слегка наклонившись к камере. — Ваш спор не должен строиться на требовании немедленно остановить продажи. Гораздо яснее требовать указать вашу роль, прекратить ложные заявления о состоянии здоровья и выплатить то вознаграждение, которое вы получали после каждого сезона. Ничего не подписывайте задним числом и сохраняйте все сообщения. Сейчас вам важнее не спорить о каждой фразе в комментариях, а собрать последовательную картину работы.

Маргарита посмотрела на разложенные тетради. Последовательная картина существовала перед ней, но до сегодняшнего дня она никогда не рассматривала её как нечто, что придётся доказывать. В каждом году были платья, примерки, недовольные покупательницы, исправленные ошибки, удачные цвета и разговоры с Жанной. Маргарита помнила саму работу, а Жанна тем временем сохраняла фотографии, интервью и публичные выступления, из которых постепенно исчезал второй человек.

— Она ещё не дала мне никаких бумаг об увольнении, — сказала Маргарита. — Только заблокировала пропуск и приготовила заявление, будто я ухожу сама. Я его не взяла.

— И правильно сделали, — ответила собеседница. — Отдельно напишите, что готовы выполнять свою работу и не принимали решения об уходе. Пусть Ланская сама объясняет, на каком основании закрыла вам доступ. Но не пытайтесь сегодня решить сразу всё: компанию, название, награду и семнадцать лет отношений. Сначала зафиксируйте простые вещи, которые можно подтвердить.

После консультации Вера открыла чистый документ, но Маргарита придвинула ноутбук к себе. Она не хотела, чтобы дочь писала за неё даже правильные слова. Несколько раз начав слишком резко, Маргарита стирала первые строки и возвращалась к ним снова. В итоге она составила короткое требование: сообщила, что не уходила из RITA по собственному желанию, не давала согласия на публикацию сведений о здоровье, является создательницей получившей награду коллекции и ожидает выплаты предусмотренного вознаграждения. Отдельно потребовала исправить официальное заявление и письменно объяснить закрытие доступа к рабочему месту.

— Отправляй, — сказала Вера, перечитав текст. — Здесь нет ни одного оскорбления и ни одной вещи, которую она сможет назвать истерикой.

— Она всё равно назовёт, если ей понадобится, — ответила Маргарита и нажала кнопку отправки. — Но теперь хотя бы это будут мои слова, а не те, которые она приготовила для подписи.

Письмо ушло на официальный адрес компании и Жанне лично. Через несколько минут рядом с сообщением в мессенджере появилась отметка о прочтении, однако ответа не последовало. Маргарита не стала писать второй раз. Она закрыла переписку и перешла на собственную страницу, которой прежде пользовалась редко: поздравляла знакомых, выкладывала фотографии Веры и иногда делилась публикациями RITA.

Вера предложила подождать до вечера, но Маргарита понимала, что история о добровольном уходе уже распространяется. Она выбрала фотографию первой тетради, на которой были видны три платья и запись рукой Жанны, а затем несколько минут смотрела на пустое поле для текста. Желание рассказать обо всём сразу мешало написать хотя бы одну ясную фразу. Маргарита вспоминала ночной разговор, коробку у охранника, приготовленное заявление и имя Жанны на статуэтке, но убрала всё, что невозможно было объяснить без долгой истории.

Она сообщила, что здорова, решения об уходе не принимала и на церемонии сказала правду. Коллекция, получившая награду, была создана ею, как и прежние коллекции RITA. Маргарита добавила, что готова подтверждать свои слова сохранившимися материалами, но не собирается обсуждать здоровье, которого Жанна коснулась без разрешения. Перед публикацией она ещё раз перечитала текст, исправила две торопливые ошибки и нажала кнопку сама.

Первые реакции появились почти сразу. Несколько знакомых оставили осторожные слова поддержки, кто-то спросил, зачем выносить рабочий конфликт на публику, а незнакомая женщина написала, что верит официальной странице известной компании больше, чем бывшей сотруднице. Вера хотела ответить, но Маргарита накрыла ладонью её телефон.

— Не надо спорить с каждым человеком, который знает нас по двум фотографиям, — попросила она. — Я сказала то, что должна была сказать. Дальше нужны не комментарии, а работа и люди, готовые назвать то, что видели.

— А если они все промолчат? — спросила Вера, убирая телефон на подоконник. — Вчера в зале было полно тех, кто наверняка что-то знал. Никто же не подошёл к микрофону вслед за тобой.

— Тогда я буду говорить за себя, — ответила Маргарита. — Но не стану проводить здесь каждый день, доказывая незнакомым людям, что существую.

Они продолжили разбирать материалы до вечера. Вера создавала папки по годам, а Маргарита объясняла, к каким коллекциям относились рисунки и почему отдельные модели переделывались по несколько раз. Иногда попадались фотографии Жанны: она держала ткань, стояла рядом с покупательницей, смеялась возле новой вывески или сидела на полу среди коробок после переезда. Маргарита не выбрасывала эти снимки. Они доказывали не только предательство, но и то, что общее дело когда-то действительно было общим.

Около семи часов Вера заказала еду и заставила мать убрать часть папок со стола. Маргарита впервые за день почувствовала усталость, тяжёлую и телесную, не оставлявшую сил даже на злость. Пока дочь раскладывала тарелки, телефон снова завибрировал. На экране появилось имя Ирины Борисовны, постоянной клиентки RITA, для которой Маргарита за последние десять лет создала не меньше пятнадцати вещей.

Сообщение было коротким и лишённым любопытства к скандалу. Ирина Борисовна написала, что через два месяца отмечает пятидесятипятилетие и давно собиралась заказать новое платье. Она не спрашивала, кто владеет салоном и что произошло на церемонии. Ей требовалось знать только одно: продолжает ли Маргарита работать и согласится ли снова сшить вещь лично для неё.

Маргарита прочитала сообщение вслух. Вера поставила контейнер с едой на стол и посмотрела на мать, не предлагая готового ответа. До этой минуты всё сделанное ими за день относилось к прошлому: тетради, письма, фотографии и попытки доказать, кто создавал прежние коллекции. Вопрос Ирины Борисовны впервые касался того, что Маргарита будет делать дальше.

Она написала, что продолжает работать, хотя пока не знает, где сможет проводить примерки, и с удовольствием возьмётся за платье. Ирина Борисовна ответила почти сразу, предложив встретиться в любом удобном месте и внести предоплату. Маргарита договорилась позвонить ей утром, затем положила телефон рядом с первой тетрадью и только теперь почувствовала, что день закончился не очередным сообщением Жанны. Среди вещей, оставшихся дома, нашлось не только подтверждение прежней работы, но и первый человек, готовый прийти к ней за новой.

Глава 4. Два стола

Утром Маргарита позвонила Ирине Борисовне и честно предупредила, что у неё пока нет ни отдельной примерочной, ни готового места для работы. Она ожидала вежливого отказа или предложения вернуться к разговору через месяц, когда всё устроится, но клиентка только спросила, сохранилась ли у Маргариты сантиметровая лента. Услышав утвердительный ответ, Ирина Борисовна заметила, что для первой встречи им больше ничего не требуется, и попросила сообщить адрес, как только тот появится. После разговора Маргарита ещё некоторое время сидела на кухне с телефоном в руке, перебирая людей, к которым могла обратиться, и всё яснее понимала, насколько тесно её профессиональная жизнь была связана с помещением RITA. Стоило лишиться ключа от мастерской, и даже встречу с женщиной, для которой она шила десять лет, стало негде провести.

Имя Нины Алексеевны она нашла почти сразу, хотя звонить не решалась минут двадцать. За три года они несколько раз поздравляли друг друга с праздниками, обменивались короткими сообщениями и однажды случайно встретились в магазине тканей, но ни одна не предложила выпить кофе или спокойно поговорить. Их последняя беседа в RITA закончилась плохо. Нина обвиняла Жанну в том, что та обещает клиентам невозможные сроки и перестала слушать мастериц, а Маргарита уговаривала её не уходить из-за одного тяжёлого сезона. Тогда Маргарита назвала требования Жанны жёсткими, но необходимыми, и посоветовала Нине не принимать рабочий конфликт так близко к сердцу. Теперь каждое из этих слов возвращалось с неприятной точностью.

Нина ответила после третьего гудка. На заднем плане гудела машинка, кто-то спрашивал о длине рукава, а сама она говорила коротко, не тратя время на приветственные любезности. Услышав голос Маргариты, Нина выключила машинку, попросила клиентку подождать минуту и отошла туда, где стало тише.

— Я видела запись с премии, — сказала она прежде, чем Маргарита успела объяснить причину звонка. — А сегодня утром прочитала обе публикации. Ты сейчас дома или уже пытаешься попасть в мастерскую через окно?

— Через окно не получится, мы на первом этаже поставили решётки ещё пять лет назад, — ответила Маргарита, и Нина негромко хмыкнула. — Мне нужно место хотя бы для первых заказов. Не бесплатно и не навсегда. Я хотела спросить, не знаешь ли ты кого-нибудь, кто сдаёт рабочий стол или небольшую комнату.

— Знаю, — произнесла Нина без паузы. — Приезжай после двух. Посмотришь сама и решишь, сможешь ли ты работать без белых стен, кофейного аппарата и Жанны, которая рассказывает всем, как тяжело управлять творческими людьми.

Адрес Маргарита получила в сообщении через минуту. Нина снимала помещение в старом жилом доме на окраине центра, где первые этажи занимали аптека, мастерская по ремонту обуви и магазин домашних товаров. Над её входом висела небольшая вывеска «Ремонт и пошив одежды», а на стекле были наклеены часы работы и листок с просьбой приносить чистые вещи. Никакого отдельного названия у мастерской не было. Нина всегда считала, что человеку достаточно понять, куда он вошёл и что здесь умеют делать.

К назначенному времени Маргарита приехала с тетрадью, сантиметровой лентой и папкой, куда сложила копии первых заказов. Она не знала, зачем взяла всё это на обычный разговор, но без привычных рабочих вещей чувствовала себя так, словно пришла просить не о месте, а о снисхождении. В небольшом помещении пахло утюгом, старым деревом и тканью, долго пролежавшей в шкафу. Вдоль одной стены стояли две швейные машины, возле другой тянулась стойка с вещами в прозрачных чехлах, а посредине едва помещался широкий стол, покрытый следами мела и мелкими царапинами. За переносной ширмой угадывался угол примерочной с высоким зеркалом.

Нина сидела у машины и меняла молнию в мужской куртке. За три года она почти не изменилась: те же коротко подстриженные седые волосы, очки на тонкой цепочке и привычка поджимать левую ногу под стул, когда работа требовала особой точности. Она кивнула Маргарите на старый стул возле стены, закончила строчку, проверила молнию и только после этого сняла очки.

— Вживую ты выглядишь здоровее, чем в заявлении Жанны, — заметила Нина, убирая куртку в сторону. В голосе не было насмешки над Маргаритой, но пощады к происходящему она тоже не собиралась проявлять. — Значит, решила не брать её деньги и не уходить красиво?

— Она предложила шесть окладов и выплаты за консультации, — ответила Маргарита, кладя папку себе на колени. — Я должна была подтвердить, что сама ушла, и перестать говорить об авторстве. Жанна уже нашла людей, которые будут готовить следующую коллекцию.

— А если у них не получится, они принесли бы всё тебе домой, — продолжила Нина и потёрла пальцами переносицу, на которой остались красные следы от очков. — Ты бы исправила, получила деньги и снова исчезла до следующей ошибки. Удобно. Даже стол для тебя держать не надо.

— Примерно это она и предложила, — признала Маргарита. — Только называла свободой и отдыхом.

Нина поднялась, налила воду в старый электрический чайник и поставила на подоконник две чашки, не спрашивая, будет ли Маргарита чай. В мастерской не было места для отдельной кухни, поэтому сахар, заварка и печенье хранились на полке рядом с нитками. Нина двигалась среди тесно поставленной мебели без осторожности человека, боящегося обо что-нибудь удариться. Она знала каждое расстояние и могла дотянуться до нужной коробки, почти не поворачивая головы.

— Я не буду говорить, что предупреждала тебя, — произнесла она, насыпая заварку прямо в чашки. — Во-первых, всё равно уже сказала. Во-вторых, тогда ты бы меня не услышала, сколько ни повторяй.

— Я помню наш последний разговор, — ответила Маргарита. — Ты говорила, что Жанна перестала видеть в людях мастеров и считает, будто любого можно заменить. Я решила, что ты обиделась из-за того заказа.

— Я и обиделась из-за заказа, — не стала отказываться Нина. — Мы должны были подготовить почти вдвое больше вещей за тот же срок, а Жанна уже назначила показ и продала часть партии. Я сказала, что так нельзя. Она ответила, что старые мастера всегда боятся нового масштаба. Ты пришла потом, села рядом со мной и почти час объясняла, что у Жанны тяжёлый период и нужно всем немного потерпеть.

Маргарита помнила тот вечер хуже, чем хотелось бы. В мастерской было жарко, женщины работали после закрытия, а Жанна каждые полчаса звонила и спрашивала, сколько вещей готово. Нина обнаружила, что одна модель плохо ведёт себя после долгой носки, и отказалась выпускать всю партию без проверки. Маргарита согласилась с ней по существу, но попросила не останавливать остальную работу и не доводить спор до увольнения. Ей казалось, что она удерживает двух сильных женщин от ненужного столкновения. На самом деле она попросила уступить только одну.

— Я должна была поддержать тебя, — сказала Маргарита, не отводя взгляда. — Ты отвечала за то, что выйдет из мастерской, а Жанна уже дала обещание, не спросив нас. Я понимала это, но всё равно уговаривала тебя остаться и сделать, как она хочет.

— Ты всегда поддерживала меня, когда дело касалось швов, выкроек и качества, — ответила Нина, ставя перед ней чашку. — А когда речь заходила о Жанне, начинала объяснять, почему она имеет право поступить именно так. Она нашла клиентов, она платит зарплаты, она отвечает за салон, ей тяжелее всех. Каждое объяснение было правдой, только в конце почему-то всегда уступал другой человек.

Маргарита обхватила чашку ладонями, но пить не стала. Нина не пыталась воспользоваться сегодняшним унижением, чтобы выиграть старый спор. Она просто называла то, что видела, а Маргарита больше не могла спрятаться за привычной версией о сложном характере Жанны и неизбежных требованиях общего дела.

— Ты тогда сказала мне ещё кое-что, — вспомнила она. — Что однажды Жанна начнёт рассказывать, будто сама придумывает одежду, а я буду стоять рядом и поправлять ей воротник. Я ответила, что ты её ненавидишь и поэтому преувеличиваешь.

— Не ненавидела, — возразила Нина, сдувая чаинку с поверхности. — Я уважала то, что она умеет. Жанна могла продать вещь женщине, которая пришла просто переждать дождь. Она запоминала, у кого дочь заканчивает школу, чей муж не любит яркие цвета и кто в прошлом году жаловался на тесные рукава. Только потом ей стало мало быть человеком, благодаря которому одежду покупают. Она захотела, чтобы все думали, будто одежду ещё и придумала она.

— Почему ты не сказала мне прямо, что уходишь из-за этого? — спросила Маргарита. — Я думала, ты устала от темпа и хочешь работать одна.

— Я сказала настолько прямо, насколько могла, не оскорбляя твою лучшую подругу, — ответила Нина и поставила чашку. — А ты тогда не спрашивала, права ли я. Ты просила остаться ради команды. Через неделю Жанна представила меня новой администраторше как швею старой школы, которой трудно привыкнуть к современным требованиям. После этого я собрала ножницы и ушла сама, пока мне не объяснили, что я всегда только пришивала пуговицы.

Маргарита опустила глаза на свои руки. Три года назад она звонила Нине ещё дважды, но оба разговора свелись к просьбе вернуться. Ни разу Маргарита не спросила, что именно сказала Жанна в день увольнения и почему женщина, проработавшая рядом двенадцать лет, не согласилась даже на временную помощь. Тогда ей было удобнее объяснить всё усталостью и возрастом. Она защищала не только подругу, но и собственную уверенность, что внутри RITA ничего опасного не происходит.

— Прости меня, — произнесла Маргарита, проводя пальцем по краю папки. — Не за Жанну, а за то, что не стала слушать тебя. Ты говорила о том, что происходило с тобой, а я отвечала, почему для общего дела это нужно потерпеть.

Нина несколько секунд рассматривала её, затем надела очки и вернулась к столу с курткой. Она не стала говорить, что давно простила или вовсе не держала зла. Такие слова не соответствовали ни их отношениям, ни её характеру.

— Я была злая почти год, — призналась она, складывая инструменты в коробку. — Потом появились свои клиенты, и стало некогда. Но когда вчера увидела тебя в зале, никакой радости не почувствовала. Я не хотела оказаться правой именно так.

Она отодвинула стойку с вещами и открыла дверь в соседнюю маленькую комнату. Здесь находились ещё два рабочих стола: один широкий, предназначенный для раскроя, другой обычный, со старой, но исправной машиной. Пространство было заставлено коробками, рулонами подкладки и мешками с одеждой, которую клиенты почему-то годами не забирали после ремонта. В углу стояла гладильная доска с прожжённым чехлом, а единственное окно выходило во двор и пропускало мало света.

— Я хотела с нового месяца взять помощницу и освободила для неё место, — объяснила Нина, поднимая с пола коробку. — Пока никого не нашла. Два стола можешь занять ты. Машина работает, утюг общий, за электричество и уборку договоримся. Клиенток будешь принимать за ширмой, если они не потребуют отдельный зал с бархатным диваном.

Маргарита вошла в комнату и положила ладонь на поверхность большого стола. Под пальцами ощущались царапины, неглубокие порезы и гладкие места, затёртые многолетней работой. В прежней мастерской у неё был отдельный кабинет, длинный стол под яркими лампами, шкаф с образцами и две помощницы, которым достаточно было назвать нужную ткань. Здесь до окна приходилось протискиваться боком, а из-за стены доносился гул старого холодильника в соседнем магазине.

— Сколько ты хочешь за аренду? — спросила Маргарита, поворачиваясь к Нине. — И не говори, что ничего. Я не смогу работать, если буду каждый день думать, что занимаю твоё место из жалости.

Нина назвала сумму, заметно меньшую стоимости отдельного помещения, но достаточную, чтобы предложение не выглядело подарком. В неё входили оба стола, машина и возможность принимать клиенток в часы работы мастерской. Материалы, нитки и всё необходимое для новых заказов Маргарита должна была покупать сама. Они договорились сначала на один месяц, после которого каждая могла отказаться без взаимных обид.

— Если RITA завтра позовёт тебя обратно, я не стану держать, — добавила Нина, возвращая стойку на место. — Но и хранить пустые столы до того дня, когда ты снова решишь уйти от Жанны, не буду. Мне нужна работа, а не участие в семейной драме двух подруг.

— Она уже звала меня обратно, только без имени и права входить в мастерскую, — ответила Маргарита. — Других предложений я ждать не собираюсь. Завтра привезу всё, что понадобится для первых заказов.

Нина не протянула руку и не предложила отметить начало нового дела. Она только кивнула, взяла мужскую куртку и вернулась к машине, поскольку клиент должен был прийти через полчаса. Эта деловитость успокоила Маргариту больше любых обещаний. Ей не подарили новую мастерскую и не объявили, что справедливость обязательно победит. У неё появились два стола, старая машина и определённая сумма, которую нужно было платить независимо от настроения и количества заказов.

Следующие два дня ушли на подготовку. Маргарита разобрала коробки, освободила проход к окну и вымыла пол, покрытый тонким серым слоем пыли. Нина разрешила выбросить одежду, которую никто не забрал за последние пять лет, но сначала заставила позвонить по сохранившимся номерам. Двое клиентов неожиданно отозвались и вечером приехали за давно забытыми брюками и пальто, после чего Нина потребовала признать, что её осторожность снова оказалась полезнее чужой решительности.

Маргарита привезла из дома переносную лампу, набор инструментов, бумагу и несколько рулонов ткани, купленных на собственные накопления. Денег хватало, чтобы несколько месяцев оплачивать квартиру, аренду столов и самые необходимые материалы, но любая серьёзная ошибка могла быстро уменьшить этот срок. Раньше она не думала о стоимости каждой молнии и количестве оставшейся подкладки: заказы делала администратор, а Жанна утверждала окончательные суммы. Теперь Маргарита записывала все расходы сама и несколько раз ловила себя на желании позвонить в салон с привычным вопросом, сколько они платили за определённую ткань.

К концу второго дня комната стала похожа на рабочее место. Коробки выстроились вдоль стены, лампа осветила стол, а за ширмой появилось складное кресло, которое Вера привезла из дома. Красивее помещение не стало, зато в нём можно было раскладывать ткань, делать примерку и не просить разрешения войти. Маргарита сфотографировала подготовленное место, но не стала выкладывать снимок. Пока здесь существовали только пустые поверхности, а ей хотелось сначала положить на них настоящую работу.

Ирина Борисовна приехала утром следующего дня. Она вошла в мастерскую в светлом пальто, оглядела тесное помещение и задержала взгляд на вывеске за окном, словно проверяла, не ошиблась ли дверью. Маргарита успела почувствовать стыд за переносную ширму, старую машину и стойку с куртками, ожидавшими ремонта, но клиентка сняла перчатки и протянула ей руку с той же спокойной улыбкой, с которой много лет входила в салон RITA.

— Я решила, что если мы начинали с примерок между чужими платьями, то однажды должны к ним вернуться, — сказала Ирина Борисовна, расстёгивая пальто. — Помните, первый костюм вы подгоняли мне в подсобке старого магазина? Там ещё продавщица всё время дёргала занавеску и спрашивала, скоро ли мы закончим.

— Помню, — ответила Маргарита и помогла ей повесить пальто на свободный крючок. — Только тогда я хотя бы знала, что Жанна стоит в зале и не пустит за занавеску никого лишнего. Здесь придётся положиться на Нину Алексеевну.

— Я закрою дверь, если кто-то войдёт, — отозвалась Нина от своей машины. — И не стану рассказывать, что у вас бедро стало на два сантиметра шире, хотя мне за молчание никто не платит.

Ирина Борисовна рассмеялась, и неловкость первого появления исчезла. За ширмой она сняла жакет, встала перед зеркалом и объяснила, что через два месяца собирается отмечать пятидесятипятилетие. Праздник планировался большим, с родственниками и друзьями, но сама именинница хотела надеть тёмное свободное платье, чтобы никто не обращал внимания на руки и живот. Маргарита слушала, делала замеры и задавала вопросы о зале, обуви, музыке и том, собирается ли Ирина Борисовна танцевать.

— Танцевать я люблю, но на фотографиях потом хочется встать за кого-нибудь высокого, — призналась клиентка, поворачиваясь перед зеркалом. — Жанна всегда говорила, что мне нужен утягивающий силуэт. Вы потом всё равно делали по-своему, только я не знала, что это называется по-своему.

— Утягивать вас на весь вечер мы не будем, — ответила Маргарита, отмечая длину в тетради. — Вы через час устанете держать спину и начнёте поправлять платье. Лучше сместим линию выше, оставим движение в юбке и сделаем рукава, которые не придётся одёргивать после каждого танца.

Ирина Борисовна посмотрела на неё через зеркало и кивнула, как будто именно за этим объяснением и приехала. Она не спросила, правда ли Жанна украла коллекцию, не предложила дать интервью и не пообещала привести всех знакомых. Закончив примерку, клиентка уточнила цену и сразу перевела предоплату. Сумма на экране телефона выглядела скромнее одного обычного заказа RITA, но впервые деньги поступили Маргарите не как зарплата или выплата из рук Жанны, а за работу, которую выбрали вместе с её именем.

— Я не стану ничего писать в комментариях, если вы не против, — сказала Ирина Борисовна, надевая пальто. — У меня нет желания ругаться с людьми, которых я не знаю. Но я десять лет приходила не к вывеске. Я приходила к вам и хочу продолжать.

— Мне не нужны от вас заявления, — ответила Маргарита, поправляя подвернувшийся край её воротника. — Приходите на первую примерку в четверг. К этому времени я подготовлю основу и несколько вариантов ткани.

После ухода клиентки Нина молча поставила перед Маргаритой чашку чая и посмотрела на записанную цену. Один уголок её рта чуть приподнялся, однако замечание она пока оставила при себе. Маргарита прекрасно поняла выражение: стоимость получилась ниже той, которую за похожее платье назначили бы в RITA. Она объяснила себе, что тесное помещение и отсутствие известной вывески не позволяют требовать прежнюю сумму, но неприятное сомнение осталось.

Вторая клиентка пришла ближе к вечеру. Людмила несколько лет покупала у RITA жакеты и теперь хотела новый костюм для работы. Она сразу призналась, что долго сомневалась, стоит ли обращаться к Маргарите, потому что опасается задержек и не понимает, что происходит с салоном. Маргарита не стала убеждать её, что завтра всё вернётся к прежнему порядку. Она показала рабочее место, назвала возможный срок и разрешила уйти без предоплаты, если условия кажутся ненадёжными.

Людмила прошлась по тесной комнате, потрогала ткань на столе и спросила, кто будет отвечать за посадку. Услышав, что все примерки Маргарита проведёт сама, женщина достала телефон и перевела оговорённую часть суммы. Она не обещала верность новой марке и не говорила о справедливости. Ей была нужна привычно удобная вещь, и пока только Маргарита могла объяснить, почему прежние жакеты не тянули плечи после нескольких часов работы.

Третьей стала Оксана, заказавшая платье после короткого разговора по видеосвязи. Она жила на другом конце города и смогла приехать только для снятия мерок, но предоплату внесла заранее. Все три женщины прежде считались клиентками RITA, однако Маргарита не брала их номера из закрытой базы и не рассылала приглашений. Они нашли её через личную страницу и обратились сами. Эта разница казалась важной, хотя пока никто, кроме неё, не задавал соответствующего вопроса.

К вечеру на большом столе лежали три отдельных листа с мерками, пожеланиями и сроками. Рядом Маргарита разложила образцы ткани, стараясь совместить цвета с тем, что услышала от каждой женщины. Работа была знакомой, но всё вокруг неё изменилось. Никто не приносил подготовленные договорённости, не напоминал о времени следующей встречи и не сообщал, сколько осталось ткани на складе. Маргарите приходилось держать в голове не только будущую вещь, но и десяток мелких действий, которые прежде выполняли другие.

Олег появился за полчаса до закрытия. На нём была тёмная куртка, с плеч которой ещё не высохли капли дождя, а в руке он держал небольшую сумку с камерой. Увидев Маргариту, стоявшую посреди комнаты с веником, он остановился у двери и посмотрел сначала на неё, потом на три листа с заказами.

— Я, кажется, выбрал удачный момент для обсуждения высокой моды, — сказал Олег, снимая куртку. — Если веник участвует в новой концепции, предупреждаю сразу: снимать его отдельно придётся за дополнительную плату.

— Веник здесь единственный работает без предоплаты, — ответила Маргарита и поставила его в угол. — Остальным я сегодня уже назначила цену. Проходи, только не зацепи стойку, она держится на честном слове и двух винтах.

Нина, собиравшая инструменты у своей машины, коротко поздоровалась с Олегом. Они знали друг друга по RITA, но близко не общались: фотограф приходил, когда одежда была почти готова, а Нина обычно уходила со съёмочной площадки после последних исправлений. Теперь она выслушала объяснение Маргариты о будущем каталоге, надела пальто и сказала, что оставляет помещение на них, но попросила выключить утюг и проверить заднюю дверь.

Когда Нина ушла, Олег осмотрел комнату внимательнее. Он не пытался скрыть, что пространство слишком мало для полноценной съёмки, но и не предложил немедленно найти студию за свой счёт. Вместо этого подошёл к окну, оценил свет, попросил Маргариту включить переносную лампу и посмотрел, как отражение ложится на зеркало за ширмой.

— Здесь можно снять рабочие кадры и несколько вещей на женщинах, — сказал он, возвращаясь к столу. — Для большого каталога места мало, но тебе большой пока и не нужен. Один день, не больше десяти готовых фотографий, без аренды студии и сложного света.

Он назвал сумму. Она оказалась ниже привычной стоимости кампании RITA, но всё равно ощутимой для трёх первых заказов. Маргарита подсчитала оставшиеся расходы и покачала головой.

— Если ты снижаешь цену из-за произошедшего, я не соглашусь, — сказала она, закрывая тетрадь. — Я не хочу через месяц выяснить, что новое дело держится на людях, которые работают для меня из жалости.

— Я снижаю цену, потому что предлагаю один короткий день и десять фотографий вместо трёх съёмок с моделями, визажистом и арендованным залом, — ответил Олег, снимая с плеча сумку. — Но можешь заплатить обычную стоимость, если тебе станет спокойнее. Я возражать не буду.

Маргарита посмотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Олег выдержал её взгляд с совершенно серьёзным лицом, а затем всё-таки усмехнулся. Они договорились разделить оплату на две части и провести съёмку после готовности первых трёх вещей. Олег предложил заранее встретиться с клиентками, чтобы понять, как они держатся перед камерой, но не стал превращать разговор в разработку всей будущей рекламы.

— Жанна писала тебе ещё раз? — спросила Маргарита, убирая лист с условиями в папку. — После того сообщения ночью.

— Сегодня утром её помощница прислала новый вариант предложения, — ответил Олег и расстегнул сумку, проверяя камеру. — Больше денег, отдельная съёмка Жанны и обязательная подпись, что коллекция создана под её руководством. Я отказался.

— Ты мог просто снять одежду и не участвовать в споре, — заметила Маргарита. — Эти вещи всё равно выпустят. От твоего отказа Жанна не перестанет называть их своими.

— Я снимаю одежду не в пустой комнате, — ответил Олег, осторожно протирая объектив. — Последние пять лет перед каждой съёмкой ты приходила раньше всех, меняла детали, останавливала моделей и иногда заставляла переснимать половину каталога, потому что вещь двигалась не так. Я не знаю, что происходило в первые двенадцать лет, и не стану об этом рассказывать. Но подтверждать обратное тому, что видел сам, тоже не буду.

Он не добавил, что делает это ради Маргариты, и не потребовал признания собственной порядочности. После разговора Олег убрал камеру, помог передвинуть стол к стене и записал размеры помещения, чтобы понять, какой свет сможет принести. Когда он уходил, Маргарита проводила его до двери и почувствовала неожиданное сожаление оттого, что тихая мастерская снова останется только с гулом холодильника за стеной. Она объяснила это усталостью и непривычкой проводить здесь вечера, не позволяя мысли задержаться дольше.

Нина вернулась за забытыми очками через несколько минут после ухода Олега. Она нашла их на машине, надела и посмотрела на Маргариту, которая снова раскладывала образцы возле трёх листов с заказами. Спрашивать о фотографе Нина не стала. Вместо этого указала на цену платья Ирины Борисовны и предупредила, что при таком расчёте Маргарита оплатит собственную работу только благодарностью клиентки. Маргарита возразила, что не может назначать цену RITA в помещении с переносной ширмой, но Нина напомнила: женщины пришли не за стенами и не за вывеской.

Их спор прервал телефон. На экране появилось уведомление от официальной страницы RITA, и Маргарита открыла его прежде, чем успела решить, хочет ли видеть новые слова Жанны. Компания сообщала о рекордном количестве предварительных заказов на коллекцию, получившую премию. Ниже стояло обещание открыть второй салон уже весной, а на фотографии Жанна держала статуэтку в окружении моделей, одетых в созданные Маргаритой вещи.

— Хорошо продаётся, — сказала Нина, прочитав публикацию через её плечо. В голосе не было ни злорадства, ни попытки утешить. — И должна продаваться. Ты почти год над ней работала.

— Теперь каждый заказ будет доказательством, что Жанна справляется без меня, — ответила Маргарита, увеличивая фотографию. Под ней уже появлялись поздравления с новым успехом, а одна из покупательниц называла Жанну главным дизайнером города. — Пока люди увидят следующую коллекцию, они успеют привыкнуть к её версии.

— Тогда не трать время на ожидание, когда они разочаруются, — произнесла Нина, снимая пальто и возвращаясь к столу. — У тебя здесь три женщины, которые не стали ждать следующей коллекции. Завтра начнёшь с них.

Маргарита погасила экран и положила телефон рядом с тетрадью. На двух столах не было ни готовых платьев, ни дорогих тканей, ни уверенности, что через месяц за аренду удастся заплатить без помощи накоплений. Были три заказа, старая машина, несколько листов бумаги и люди, выбравшие её работу без знакомой вывески над дверью. Маргарита включила настольную лампу, развернула первый большой лист и начала переносить на него мерки Ирины Борисовны, пока Нина молча освобождала место рядом.

Глава 5. Первая этикетка

Утром в понедельник Маргарита пришла в мастерскую раньше Нины Алексеевны, сняла с вешалки почти готовое платье Ирины Борисовны и долго осматривала его при холодном свете лампы. За окном ещё не успели погаснуть фонари, дворник сгребал к бордюру мокрые листья, а в соседнем помещении мерно гудел старый холодильник, который Нина держала возле стола с чайником. В тишине особенно хорошо были заметны мелкие недочёты: у левого рукава чуть иначе ложилась складка, боковой шов требовал ещё нескольких стежков, а пояс пока существовал только в виде полосы ткани, приколотой к манекену. Маргарита провела пальцами по мягкому тёмно-вишнёвому полотну и впервые за последние дни почувствовала не тревогу, а понятное рабочее нетерпение. Платье уже складывалось в цельную вещь, однако до той минуты, когда его можно будет отдать клиентке, оставалась самая важная часть работы — заставить ткань не просто скрывать тело, а двигаться вместе с ним.

Она включила утюг, разложила на столе выкройку и только тогда заметила, что телефон, оставленный возле коробки с нитками, несколько раз мигнул. На экране одно за другим появлялись сообщения от знакомых, давно не писавших ей напрямую. Одни осторожно спрашивали, видела ли она новую публикацию RITA, другие присылали ссылку без пояснений, словно боялись, что любое слово будет расценено как выбор стороны. Маргарита не открывала сообщения, пока не обработала шов и не повесила платье обратно на манекен, но красный кружок над значком приложения всё равно оставался в поле зрения. Наконец она вытерла ладони о передник, села на край стула и нажала на первую ссылку.

На фотографии Жанна стояла в салоне между двумя моделями. Справа было дымчато-синее платье с мягким запахом, слева — укороченный жакет цвета сухой полыни, а на заднем плане виднелся костюм, ради которого Маргарита почти месяц искала точное положение вытачек. Она помнила каждую из этих вещей не такими, какими они предстали перед камерой, а в работе: с намёточными нитками, мелом по изнанке, с исправлениями, которые приходилось делать после первых примерок. Под снимком сообщалось, что коллекция «Линия дыхания» побила прежние показатели предварительных заказов и стала самой успешной в истории марки. Ниже стояла подпись: «Основатель и автор Жанна Ланская».

Маргарита раскрыла интервью, хотя уже по заголовку понимала, что читать его не следует. Журналистка называла Жанну зрелым автором, который после долгих поисков наконец обрёл собственный голос, научился соединять красоту с удобством и заговорил с женщинами без навязанных им требований. Жанна рассказывала, что всегда наблюдала за покупательницами, замечала их неловкость перед зеркалом и потому создала вещи, позволяющие свободно сидеть, ходить и поднимать руки. Именно ради этого Маргарита переделывала пройму синего платья после шестой примерки, спорила о длине жакета и отказывалась выпускать в производство брюки, пока пояс не перестал врезаться в живот сидящей женщины. Теперь эти решения превращались в доказательства чужой творческой зрелости, а под интервью множились благодарности покупательниц, действительно довольных одеждой.

За дверью послышался поворот ключа, и через несколько секунд вошла Нина Алексеевна с клетчатой сумкой в одной руке и свёрнутой газетой в другой. Она остановилась, увидев телефон в руках Маргариты, затем молча поставила сумку возле чайника и сняла пальто. В её лице не было ни любопытства, ни попытки сделать вид, что она не понимает, что произошло. Подойдя ближе, Нина взглянула на фотографию Жанны и недовольно поджала губы.

— Я утром в киоске эту красоту увидела, — проговорила она, расправляя на столе газету, где на целой полосе повторялось то же изображение. — Сначала хотела не покупать, чтобы деньги им за такое не платить, а потом решила принести тебе. Там всё сказано так, будто она ночами возле машинки сидела и сама каждую застёжку проверяла. Ты только не читай комментарии, Маргарита Сергеевна, потому что платью от них лучше не станет, а тебе сегодня Ирину Борисовну принимать.

— Я уже прочитала, — призналась Маргарита и выключила экран, хотя перед глазами всё ещё стояло улыбающееся лицо Жанны. — Покупательницы хвалят коллекцию, и они имеют на это право. Вещи хорошие, мы их хорошо сделали.

— Вещи сделала ты, а хвалят её, — возразила Нина Алексеевна, но говорила без нажима, как человек, который знает: боль нельзя уменьшить, если дать ей более правильное название. — И продажи у них, судя по статье, такие, что второй салон они уже присматривают. Вот тебе и справедливость, которую все обещают дождаться, стоит только правду вслух сказать.

Маргарита поднялась и подошла к манекену. Она поправила плечо платья, хотя оно и без того лежало ровно, затем сняла с игольницы булавку и переставила её на несколько миллиметров ниже. В последние дни ей часто хотелось занять руки раньше, чем она начинала говорить, иначе слова получались или слишком резкими, или беспомощными.

— Я не думала, что после моего заявления покупательницы перестанут делать заказы, — сказала она, не оборачиваясь к Нине. — Люди купили то, что им нравится, и не обязаны разбираться, кто где стоял во время примерки. Но я, наверное, всё-таки ждала, что Жанне станет хотя бы неудобно. Что она увидит моё имя под тем видео, прочитает требование исправить ложь и не сможет так спокойно рассказывать о своём голосе.

— Неудобство снаружи не видно, особенно когда тебя хорошо снимают, — заметила Нина Алексеевна и, развернув газету изнанкой вверх, прижала ею коробку с выкройками. — А если ей и неудобно, от заказов она из-за этого не откажется. Ты сейчас другое реши: будешь целое утро на неё смотреть или закончишь рукав до прихода клиентки?

Вопрос прозвучал жёстко, но именно этой простоты Маргарите и не хватало. Она отложила телефон в ящик стола, выдвинула его до конца и закрыла так, чтобы аппарат не был виден даже через щель. Потом надела очки, распорола несколько стежков на рукаве и принялась заново укладывать ткань. Нина включила вторую машину, и вскоре мастерская наполнилась привычным шумом, в котором не было ни аплодисментов, ни чужих речей. Маргарита всё ещё знала, что в салоне RITA принимают заказы на созданные ею вещи, однако перед ней находилось платье, за которое отвечала только она, и эту ответственность никто не мог исполнить вместо неё.

Ирина Борисовна пришла к полудню, принесла коробку конфет и сразу предупредила, что это не подарок, а средство от Нининой привычки забывать об обеде. Она держалась весело, но, оказавшись за ширмой и увидев платье, заметно оробела. На первой встрече Маргарита предлагала ей не чёрную, а тёмно-вишнёвую ткань, и тогда клиентка согласилась главным образом потому, что при искусственном освещении цвет казался почти незаметным. Теперь полотно ловило дневной свет и отливало густым красным оттенком, который уже нельзя было назвать скромным.

— Красиво, конечно, только я в нём буду как праздничный диван, — проговорила Ирина Борисовна, прижимая платье к себе и рассматривая отражение поверх ткани. — Может, пока не поздно, уберём этот пояс? Он же как раз покажет всё, что я собиралась не показывать. И рукава я бы сделала подлиннее, хотя бы до кистей, чтобы фотографии потом не прятать от родственников.

— До кистей сделаем, если вам так будет удобно весь вечер, — спокойно ответила Маргарита, снимая платье с вешалки. — Только сначала примерьте его таким, какое оно сейчас. Вы говорили, что на юбилее хотите танцевать, а в прошлом платье не могли поднять руки и всё время одёргивали жакет. Мне нужно увидеть не только, как вы стоите перед зеркалом, но и как двигаетесь.

Ирина Борисовна скрылась за ширмой, продолжая оттуда рассуждать о том, что в пятьдесят пять лет можно праздновать спокойнее и не устраивать танцы до полуночи. Маргарита слышала шорох ткани, тяжёлый вздох и короткое недовольное ворчание, когда клиентка не сразу попала рукой в рукав. Через несколько минут Ирина появилась перед зеркалом и по привычке тут же втянула живот. Она свела плечи, прикрыла ладонью бок и посмотрела на Маргариту с таким выражением, будто заранее просила не утешать её.

Платье ещё не сидело как следует. Пояс был только намечен, ткань под грудью собиралась чуть выше нужного, а рукава оставались незавершёнными. И всё же цвет оживлял лицо Ирины Борисовны, мягкий вырез открывал шею, а юбка не обтягивала бёдра, а уходила вниз спокойными складками. Маргарита опустилась на колено, расправила подол и попросила клиентку поставить ноги так, как она обычно стоит, а не так, как привыкла вставать перед камерой.

— Вот так я и стою, — заверила Ирина Борисовна, ещё сильнее вытягиваясь, но через несколько секунд не выдержала и выдохнула. — Ладно, не так. Обычно я живот не держу, потому что это невозможно дольше минуты. Просто в зеркале хочется успеть увидеть себя до того, как всё вернётся на место.

— Тогда пусть всё остаётся на своём месте, — сказала Маргарита, поднялась и осторожно ослабила ткань у талии. — Я не буду делать вид, что у вас другая фигура. Мне нужно, чтобы пояс не перерезал её пополам и не заставлял вас думать о нём во время праздника. Поднимите руки, пожалуйста, будто вас пригласили танцевать.

Ирина Борисовна послушалась, но сначала подняла руки всего на несколько сантиметров. Маргарита попросила её не проверять платье, а представить знакомую музыку и настоящее движение. Клиентка усмехнулась, посмотрела на Нину Алексеевну, которая делала вид, что занята молнией на чужой юбке, затем неожиданно развернулась перед зеркалом и шагнула в сторону. Платье натянулось в проймах, Ирина сразу опустила руки и привычным движением потянула ткань вниз.

— Вот это я и делаю весь вечер, — призналась она, разглаживая бока. — Сначала одёргиваю, потом прикрываюсь сумкой, потом сажусь за стол и уже никуда не выхожу. Дочь сердится, говорит, что я сама себе праздник порчу, а мне кажется, будто все только и смотрят, где у меня что собралось.

Маргарита попросила её повернуться спиной и заколола лишнее у лопаток, оставив больше свободы спереди. Затем чуть изменила положение пояса, не затягивая его вокруг талии, а направляя от боковых швов к мягкой складке. Ирина Борисовна следила за её руками в зеркале и постепенно перестала прикрывать живот. Когда Маргарита временно подколола один рукав до середины предплечья, а второй оставила длинным, стало видно, что укороченный вариант делает всю фигуру легче и не мешает движению.

— Вы сейчас специально так устроили, чтобы одна рука выглядела лучше другой? — подозрительно спросила клиентка и поочерёдно вытянула обе ладони. — Потому что длинный рукав мне действительно не нравится, хотя пять минут назад я его требовала. Только открывать руки всё равно страшновато.

— Я ничего не устраивала, я дала вам сравнить, — ответила Маргарита и сняла булавку с длинного рукава. — Можно оставить ту длину, при которой вам не захочется всё время натягивать ткань вниз. Но решать будем не сейчас. Походите, сядьте, поднимитесь, попробуйте достать воображаемую чашку с верхней полки, а я посмотрю, что вам мешает.

Следующие двадцать минут Ирина Борисовна ходила по тесной мастерской, садилась на стул, наклонялась к сумке и даже сделала несколько танцевальных шагов между столом и ширмой. Поначалу каждое движение сопровождалось вопросом, не расходится ли шов и не слишком ли заметен живот, но Маргарита отвечала только на то, что относилось к посадке. Она не уверяла клиентку, что та выглядит моложе на десять лет, не называла её прекрасной вопреки возрасту и не предлагала немедленно полюбить отражение. Вместо этого Маргарита отмечала места, где тянула ткань, меняла глубину складки и снова просила поднять руки, пока Ирина Борисовна не перестала ждать разрешения на каждое движение.

После примерки клиентка переоделась и вышла из-за ширмы раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, но уже без прежнего напряжения в лице. Она налила себе воды из графина и, прежде чем надеть пальто, ещё раз подошла к платью. Пальцы её задержались на вишнёвой ткани, словно она проверяла, не исчезло ли то ощущение свободы вместе со снятой вещью.

— Пояс оставляем, — решила Ирина Борисовна, посмотрев на Маргариту. — И рукава ваши оставляем, до середины. Только обещайте, что под мышками ничего не лопнет, если мой брат опять потребует танцевать под свою молодость.

— Не лопнет, если вы не станете за сутки до юбилея учиться садиться на шпагат, — заверила её Маргарита, записывая изменения в тетрадь. — Через четыре дня проведём последнюю примерку. Тогда уже сможете двигаться сколько угодно, и я ничего не буду подкалывать на вас булавками.

Когда за Ириной Борисовной закрылась дверь, Нина Алексеевна отложила молнию и повернулась к Маргарите. Всё время примерки она почти не вмешивалась, но теперь подошла к платью, внимательно осмотрела линию пояса и одобрительно коснулась складки. Потом кивнула на телефон, спрятанный в ящике, и усмехнулась.

— Вот об этом твоя Жанна в интервью правильно рассказала, — заметила она, возвращаясь к своему столу. — Только наблюдала за женщиной почему-то ты, а голос наконец нашёлся у неё. Если бы Ирина пришла в салон, ей бы предложили готовый размер и сказали, что надо просто подобрать бельё получше.

Маргарита хотела попросить Нину не возвращаться к статье, но промолчала. Сравнение было слишком точным, чтобы сердиться на него, и всё же в нём звучало не только обвинение Жанне. Семнадцать лет Маргарита соглашалась, чтобы между её работой и женщинами, для которых эта работа предназначалась, стояла чужая улыбка. Она убеждала себя, что не умеет говорить с публикой, хотя каждый день разговаривала с клиентками о вещах гораздо более трудных, чем цвет сезона или длина юбки. В тесной примерочной женщины признавались ей, что перестали смотреть на себя в зеркало, боялись постареть рядом с молодым мужем, стеснялись шрамов и не знали, что надеть на свадьбу дочери после тяжёлого развода. Маргарита никогда не считала эти разговоры частью авторства, однако именно из них появлялись её лучшие модели.

За четыре дня до последней примерки она дважды переделывала рукава. Первый вариант оставлял достаточно свободы, но при поднятых руках ткань некрасиво собиралась у плеч, второй лежал чище, зато ограничивал движение назад. Нина Алексеевна, заметив, что Маргарита в третий раз распарывает один и тот же участок, предложила оставить работу до утра, однако та попросила ещё полчаса. Вечером мастерская казалась ещё меньше, чем обычно: за ширмой сохли отпаренные детали, на соседнем столе лежал недошитый костюм Людмилы, а возле двери стояли пакеты с тканями, которые пока некуда было убрать. Маргарита скучала по большой мастерской с просторными раскройными столами, но не позволяла себе называть её своей, даже мысленно. Помещение принадлежало Жанне, зато решения, которые она сейчас принимала над вишнёвым рукавом, больше не требовалось никому отдавать.

На последнюю примерку Ирина Борисовна пришла вместе с дочерью Светланой, высокой светловолосой женщиной лет тридцати, которая с порога предупредила, что не станет вмешиваться. Уже через минуту она попыталась предложить другой вырез, более широкий пояс и золотую отделку по рукавам, после чего Ирина Борисовна сердито велела ей сесть возле окна и не мешать. Маргарита помогла клиентке застегнуть платье, расправила пояс и отступила к столу. На этот раз она не попросила Ирину встать прямо или повернуться нужной стороной, а просто ждала, пока та сама освоится перед зеркалом.

Ирина Борисовна сначала осмотрела вырез, затем провела ладонями по бокам, но не стала ни втягивать живот, ни одёргивать юбку. Она подняла руки, повернулась, сделала несколько шагов и рассмеялась, когда подол легко качнулся вслед за ней. Светлана перестала предлагать улучшения и тоже поднялась со стула. Подойдя к матери, она осторожно положила ладонь ей на плечо и несколько секунд смотрела на их общее отражение.

— Мам, ты в нём похожа на себя на моём выпускном, — сказала она, и голос её неожиданно дрогнул. — Не моложе, я не это имею в виду. Просто ты тогда всё время танцевала и ни от кого не пряталась.

— На твоём выпускном я была на пятнадцать лет моложе и весила на двенадцать килограммов меньше, — отозвалась Ирина Борисовна, но произнесла это без прежней горечи. Она ещё раз подняла руки и, повернувшись к Маргарите, спросила: — Можно я сейчас сяду? Не на краешек, а нормально, как за столом.

Маргарита подвинула ей стул, и Ирина Борисовна села, не придерживая юбку и не расправляя пояс. Ткань легла свободно, складка сохранила форму, а вырез не пополз вверх. Клиентка наклонилась, будто брала что-то со стола, откинулась на спинку и удовлетворённо выдохнула. Потом поднялась, прошлась перед зеркалом и уже не смотрела на Маргариту, ожидая оценки.

— Забираю, — объявила она, остановившись возле манекена, на котором прежде висело платье. — Даже если на празднике никто не пригласит меня танцевать, сама приглашу кого-нибудь. Только скажите, куда вы пришили свою этикетку, я хочу посмотреть.

В мастерской стало тихо. Нина Алексеевна перестала сматывать нитки, Светлана перевела взгляд с матери на Маргариту, а сама Маргарита невольно посмотрела на внутренний шов платья. Там не было никакой этикетки. На вещах, которые она создавала прежде, стояла тканая надпись RITA, и пришивали её обычно уже в общей партии, не спрашивая Маргариту и не считая эту операцию чем-то значительным.

— Пока никуда, — ответила она после короткой паузы и разгладила край рукава. — У меня ещё нет своих этикеток. Это первые заказы, я не успела их сделать.

— Как это нет? — удивилась Ирина Борисовна и посмотрела на платье так, словно обнаружила в нём недостающую застёжку. — Я покупаю вещь у вас, а внутри будет пусто? Напишите хотя бы от руки, если тканую не успеваете. Через десять лет я открою шкаф и должна вспомнить, кто меня снова танцевать заставил.

Маргарита улыбнулась, но почти сразу отвела взгляд. Просьба была простой и справедливой, однако собственное имя внутри платья показалось ей слишком заметным. Она представила белую или кремовую полоску, на которой без привычной вывески будут стоять два слова: имя и фамилия. Не условное RITA, давно отделившееся от неё и ставшее чужой собственностью, а «Маргарита Арсеньева» — так, как её называли в документах, на родительских собраниях и в те редкие минуты церемонии, когда ведущий всё-таки произнёс её имя перед тем, как попытаться заглушить музыку.

— К юбилею успеем, — вмешалась Нина Алексеевна, не оставляя Маргарите времени отступить. — Платье вы заберёте через неделю, как договаривались, а этикетку мы за это время найдём где сделать. Только надпись вы у автора спросите, потому что она у нас пока думает, будто собственное имя на собственной работе надо заслужить ещё какими-то особыми подвигами.

— Я так не думаю, — возразила Маргарита, хотя почувствовала, что говорит слишком быстро. — Просто название обычно выбирают не за одну минуту. Оно должно подходить не к одному платью, а ко всему, что будет потом.

Ирина Борисовна вышла из-за ширмы, бережно передала платье Маргарите и начала переодеваться. Из-за ткани донёсся её решительный голос, в котором не осталось ни сомнений, ни прежнего желания стать незаметной.

— Вот и выбирайте для всего, что будет потом, — сказала она, застёгивая блузку. — Только на моём платье я хочу увидеть ваше имя, а не название комнаты, улицы или красивого цветка. Цветок мне ничего не шил, и улица со мной на примерках не возилась.

После ухода клиентки Маргарита ещё некоторое время занималась мелкими исправлениями, однако слова Ирины Борисовны не выходили у неё из головы. Вечером она разложила на столе несколько листов и попробовала написать возможные названия. Большинство казалось либо слишком нарядным, либо безликим, либо похожим на десятки вывесок, которые она видела в торговых центрах. Она зачёркивала слова одно за другим, пока лист не покрылся чёрными линиями, а затем перевернула его и написала наверху: «Маргарита Арсеньева».

Нина Алексеевна посмотрела через её плечо и не стала ничего добавлять. Она только подвинула настольную лампу, чтобы свет падал ровнее, и принесла из своего ящика старую этикетку с названием мастерской, в которой работала ещё до RITA. Надпись почти стёрлась, края обтрепались, но буквы оставались различимыми.

— Полное имя длиннее и обойдётся чуть дороже, — предупредила Нина Алексеевна, положив образец возле листа. — Зато потом не придётся объяснять, кто скрывается за красивым словом. Ты ведь из-за этого сюда и пришла, насколько я понимаю.

— Я сюда пришла, потому что меня выставили за дверь, — тихо ответила Маргарита и провела пальцем по написанной фамилии. — Если бы Жанна этого не сделала, я, наверное, ещё много лет ставила бы внутри RITA и не задавалась вопросом, осталось ли там что-нибудь от меня.

— Выставили тебя за дверь, а два стола ты приняла сама, — заметила Нина Алексеевна, собирая обрезки ткани в корзину. — И Ирине платье сделала сама. Остальное можешь решать сколько угодно, только заказ этикеток надо отправить до шести, иначе к юбилею не успеют.

Маргарита сфотографировала надпись и переслала её Вере, спросив, не выглядит ли полное имя слишком тяжеловесно. Дочь ответила почти сразу, хотя была на работе. Сначала на экране появилось короткое сообщение: «Выглядит как имя человека, который это сделал», а через минуту Вера позвонила и потребовала показать все варианты по видеосвязи. Маргарита перевернула камеру на исписанные листы, и дочь безжалостно отвергла названия с цветами, линиями, временами года и французскими словами, значение которых сама Маргарита проверяла в словаре.

— Мам, ты опять пытаешься придумать кого-нибудь, за кого можно спрятаться, — сказала Вера, щурясь из маленького окна на экране. — Сначала ты спряталась за RITA, потому что это вроде бы было про тебя, но не совсем ты. Теперь хочешь назвать мастерскую «Гранатовой линией» и надеешься, что всем станет понятно, кто там работает.

— Я не надеюсь, что всем станет понятно, — возразила Маргарита, машинально прикрывая рукой вариант с гранатом. — Мне просто непривычно видеть фамилию такой крупной. Словно я заранее обещаю, что каждая вещь будет достойна этого имени.

— Ты и обещаешь, — ответила Вера, но, заметив, как напряглось лицо матери, смягчила голос. — Не то, что никогда не ошибёшься. Ты обещаешь, что не станешь делать вид, будто вещь создал кто-то другой. По-моему, это ровно то, что тебе сейчас нужно.

После разговора Маргарита ещё раз перечитала оба слова. Полное имя действительно занимало больше места, чем короткое RITA, и не оставляло безопасного расстояния между работой и человеком, который за неё отвечал. Если платье окажется неудобным, если разойдётся шов или клиентка останется недовольна, нельзя будет сослаться на мастерскую, коллектив или безличную марку. В то же время никто не сможет объявить Маргариту Арсеньеву вымышленным образом и рассказать, что за этим именем всегда стояла другая женщина.

Она выбрала простой шрифт без завитков, тёплый светлый фон и тёмно-вишнёвые буквы, совпадающие по цвету с первым платьем. Заказывать большую партию Маргарита не решилась, да и денег на неё сейчас не было. Она указала минимальное количество, ещё раз проверила написание фамилии и задержала палец над кнопкой отправки. Нина Алексеевна ничего не торопила, сидела за своей машинкой и лишь изредка поглядывала на часы, пока Маргарита наконец не подтвердила заказ.

Всю следующую неделю она старалась не думать об этикетках. Закончила платье Ирины Борисовны, провела первую примерку костюма Людмилы, встретилась с Оксаной и вечером пересчитала расходы, обнаружив, что после покупки ткани и оплаты части аренды от первой предоплаты осталось гораздо меньше, чем ей казалось. Тем временем фотографии новой коллекции RITA продолжали появляться в ленте. Жанна давала интервью из салона, принимала поздравления и сообщала, что второй магазин откроется раньше намеченного срока благодаря огромному интересу покупательниц. Маргарита больше не читала статьи целиком, но заголовки всё равно видела и каждый раз ощущала болезненный толчок, будто ей напоминали: чужой успех сейчас был настоящим, измеримым и вовсе не собирался исчезать из-за того, что построен на лжи.

В пятницу курьер принёс небольшой плоский пакет. Маргарита расписалась в получении, положила посылку на стол и несколько минут не открывала её, пока Нина Алексеевна не сняла очки и не спросила, не заказала ли она по ошибке государственную тайну. Тогда Маргарита разрезала край ножницами и достала связку аккуратных тканых полосок. На светлом фоне ровными вишнёвыми буквами было написано: «Маргарита Арсеньева».

Этикетки оказались меньше, чем представлялись на экране, и от этого имя выглядело не вызывающе, а спокойно. Маргарита отделила одну полоску, согнула края и приложила к внутренней стороне платья под вырезом. Светлая ткань легла на подкладку, а буквы на мгновение скрылись под её пальцами. Она вспомнила сотни вещей, которые проходили через её руки и уходили в салон с чужой вывеской, вспомнила, как сама проверяла, ровно ли пришита каждая надпись RITA, и никогда не задавала себе вопроса, почему домашнее имя, придуманное из неё, не принадлежит ей.

— Криво держишь, — сказала Нина Алексеевна, подойдя ближе, но не стала забирать работу. Она поправила лампу и указала кончиком ножниц на правый край. — Сначала приметай, иначе поведёт подкладку. И не спеши, Ирина Борисовна ещё не стоит над душой.

Маргарита кивнула, вдела тонкую нитку в иглу и сделала первый стежок. Руки у неё не дрожали, но каждый прокол ткани ощущался сильнее обычного, словно она пришивала эти два слова не к платью, а к той части своей жизни, которую слишком долго оставляла без подписи. Она выровняла края, закрепила уголки и прошла по периметру мелкими незаметными стежками. Когда работа была закончена, Маргарита провела пальцем по этикетке и убедилась, что ни один край не царапает кожу.

Ирина Борисовна приехала за платьем накануне юбилея. Она нервничала из-за гостей, жаловалась, что брат уже прислал список музыки, а дочь заказала слишком большой торт, но, надев платье, сразу замолчала. Несколько секунд клиентка смотрела в зеркало, потом повернулась сначала вправо, затем влево и подняла руки так свободно, будто за прошедшую неделю репетировала это движение дома. Маргарита проверила застёжку, разгладила подкладку и отогнула её край, показывая светлую полоску.

— Вы просили не оставлять платье без имени, — проговорила она, придерживая ткань. — Вот первая этикетка. Остальные пока лежат в пакете, а эта ваша.

Ирина Борисовна наклонилась, прочитала надпись и осторожно коснулась её подушечкой пальца. Потом посмотрела на Маргариту через зеркало, и в её лице появилось довольство человека, который добился именно того, чего хотел, хотя окружающие считали просьбу мелочью.

— Теперь всё на месте, — сказала она и расправила платье на груди. — Когда меня спросят, где я его купила, я не буду объяснять про бывшую марку, премию и вашу подругу. Я назову имя, которое здесь написано.

Маргарита помогла ей снять платье и уложила его в чехол. На столе рядом лежала газета с фотографией Жанны, всё ещё прижимавшая коробку с выкройками, но теперь Маргарита не стала ни переворачивать её, ни убирать подальше. Продажи RITA не прекратились, интервью не исчезло, а награда по-прежнему стояла в чужом салоне. Ничего из того, что причинило ей боль, не исправилось за эту неделю, однако из мастерской уходило первое платье, внутри которого её имя не требовало ничьего разрешения.

Когда Ирина Борисовна расплатилась и скрылась за дверью, Маргарита вернулась к своему столу. Она вынула из пакета вторую этикетку, приложила её к подкладке будущего костюма Людмилы и отметила булавкой нужное место. Нина Алексеевна включила машину, во дворе снова зашуршала метла дворника, а за переносной ширмой тихо покачивались на вешалках незаконченные вещи. Маргарита посмотрела на вишнёвые буквы, взяла иглу и принялась за работу.