Read the book: «На улице Дыбенко»

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© К. Маиловская, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Часть первая

Ноябрь 2008 года,

Санкт-Петербург

1

Кира нащупала телефон и выключила будильник. Уже много месяцев она прятала его на ночь под подушку. Кошелек не представлял никакого интереса, наличных в нем давно не было, а пароля от банковской карты Сережа не знал. Ценных вещей в доме больше не осталось. С уходом ценных вещей ушла и забота о них. Пришло спокойствие. Ощущение надвигающейся катастрофы стало привычным и уже не пугало.

Сережа лежал на спине, запрокинув голову. Это была не самая лучшая поза в его состоянии, и раньше Кира обязательно прислушалась бы к его дыханию, но теперь встала с кровати и, прихватив со стула телефон и одежду, пошла на кухню. Она ступала как можно тише и умелым движением абсолютно беззвучно прикрыла дверь.

Было время, когда они вставали вместе и Сережа варил для нее кофе. В те дни даже эта маленькая невзрачная кухня с казенно-зелеными стенами казалась уютной. Он и сам тогда был большим и уютным в семейных трусах в горошек. Сидел на маленькой табуретке, закинув ногу на ногу, и курил, поглядывая в огромное окно. На улице, вне зависимости от сезона, двигались сонные люди, которым, похоже, никто не сварил кофе.

Кира щелкнула пальцем по чайнику, и он предательски громко заурчал. Затем быстрыми движениями натянула брюки и «свитер Хемингуэя», как она сама его называла, налила чай и облокотилась на широкий подоконник. Чай и сигарета – это был ее завтрак. Да, она похудела дальше некуда. Да, у нее не было аппетита. Но кого это волновало? Сережа за последний год высох и выцвел так, что его широкие плечи, казалось, вот-вот надломятся, как ветви прогнившего дерева. А тут еще этот ноябрь!

В ноябре на город наваливалась непроглядная, тягучая серость. Казалось, ей не будет конца. Солнце закатывало глаза, являя свои белки, и уходило навсегда. Ходили слухи, что оно вернется, и в марте уже будет легче. Но в это верилось с трудом. Тоска не имела пределов. Люди плакали, как плачут маленькие дети вслед уходящей матери, не понимая, когда она придет обратно. Морось проникала в местных жителей, разливалась по жилам, и они, безоружные, не способны были противостоять силе этого города. Они любили его чахоточную бледность и анемичные будни, любили так, как любят больных и пропащих мужчин.

Надо что-то делать, решать, действовать. К этим мыслям Кира привыкла, как к бесконечной серости за окном. За последний год она не раз порывалась уйти. Собирала чемоданы. А на следующий день разбирала. И дело даже не в том, что идти некуда. Было бы желание. Но выходило так, что уйти невозможно. Потому что даже собак и кошек не бросают вот так погибать. А оставить человека, который за десять лет стал ей, бесхозной девочке, мамой, папой и другом, она не могла.

Ручка кухонной двери скрипнула, и Кира съежилась.

– Я сильно храпел?

Тысячу раз она ему говорила. Мало того что он храпит, так еще дергается всю ночь, как от электрических разрядов. А другой кровати нет, и места для нее в комнате – тоже нет. Теперь от вечного недосыпа Кира засыпает где угодно: в метро, на работе, в кафе. Дошло до того, что на днях задремала в кресле у стоматолога.

Сережа подошел и обнял Киру со спины. Она не обернулась и продолжала курить, глядя в окно.

– Дома во сколько будешь?

Как изменилась жизнь. Ведь еще год назад она была бы рада этому вопросу.

– Кирюш, мне деньги нужны. Восемь тыщ. Я верну. Завтра. Край – послезавтра. И прошлые пять тоже.

Кира затушила сигарету. Нужно сделать бутерброд. Аппетита, конечно, нет, но может заболеть живот или упасть давление, как в прошлый раз – тогда пришлось откачивать ее всей кафедрой. А потом Олег Михайлович вызовется провожать ее до метро. И не отделаешься ведь. Человек заботится, переживает. Уж лучше съесть бутерброд.

– Я устал, малыш. Соскочить хочу, понимаешь? Насухую не сдюжу. Мне метадон¹ нужен.

Кира уложила бутерброд в контейнер. Яблоко. Где-то было яблоко…

– Ты не думай, в Европе его вместо лекарства дают. Метадоновые программы есть. В натуре, малыш, ты мне что, не веришь?

А вот и яблоко. Так, еще сигареты не забыть. И книгу.

Кира шла в прихожую. Сережа покорно плелся за ней.

– У меня, кроме тебя, никого нет, Кирюш. Помоги мне.

В туфлях уже холодно, так что выбрала ботинки. Сережа подал Кире плащ. Кира обернулась к вешалке. Сережа поймал ее взгляд и подал ей зонт.

– Кирюш…

Ключи взяла. Телефон, кошелек на месте. Кира потянулась к замку, но Сережа сам открыл дверь.

– Кирюш…

И она выпрыгнула из норы.

2

Нора или живопырка – так Кира называла крохотную квартирку в Веселом поселке, на улице Дыбенко. Веселым в поселке было только название. Фамилия матроса Дыбенко не добавляла шика этому месту. Это было гетто для люмпенов. Но Кира сразу полюбила этот город интеллигентных алкоголиков. Там, на Волге, алкоголики были просто быдлом.

Волгоград ей никогда не нравился. Разрушенный до основания во время войны и выстроенный заново зэками, пленными немцами и бывшими военнопленными, приехавшими со всего Советского Союза, он так и не стал для нее родным. Этот город степей и сильных ветров и сам смахивал на вышедшего на свободу уголовника, который вроде бы и устроился на работу слесарем-сантехником, женился и имеет двух несовершеннолетних детей, но того и гляди воткнет тебе по пьяни заточку в почку.

Волгоград наполовину состоял из частных домов, после войны наскоро сколоченных из всех подручных средств, а теперь, спустя пятьдесят лет, это уже были не дома, а прогнившие хибары с покосившимися заборами. После школы Кира заходила к друзьям-одноклассникам, а в девяностые, после лекций, случалось, пила паленую водку на вечно захламленных дворах, где могло валяться все что угодно: найденное, утащенное, спизженное барахло – мудреные «гравицапы», неработающие мопеды, запчасти неопознанных механизмов. Тут же на корявых и неухоженных грядках росли впопыхах посаженные кабачки и «синенькие». А в черной конуре в обнимку с погнутой, засиженной мухами алюминиевой миской бессменно сидел какой-нибудь барбос в колтунах, с дикой болью в глазах. Только не смотреть ему в глаза! Только не встречаться с ним взглядом! Хотелось быстрее напиться и заодно напоить барбоса, чтобы хоть как-то облегчить его существование. Придет время, и она найдет человека, мечтающего осчастливить всех барбосов на свете.

До Волгограда Кира жила у моря. Тогда маленькой кудрявой девочке казалось, что море есть в каждом городе, как дома, улицы и трамваи. В том давнем мире жили мама-папа, еврейская бабушка и даже прабабушка, молоканская² бабушка и нерусские дедушки. Про себя же Кира говорила, что она – метиска. Удобное слово – не нужно перечислять национальности предков. Кем по-настоящему была Кира – никто не знал, и она сама не знала, да это и не было тогда важным.

В том старом мире все было хорошо, во всяком случае так казалось.

Но однажды из окон, выходивших на море, донесся страшный гул, какого Кира никогда не слышала и даже не могла себе представить, что бы это могло быть. Она выбежала на балкон, увитый виноградной лозой, встала на стул и увидела, как по улице двигалось море. Не Каспийское, а темно-серое волнующееся море из человеческих голов. Головы шли, плотно прижавшись друг к другу, будто таким образом хотели стать сильнее, и шумели так, что невозможно было разобрать ни слова. Они били стекла, поджигали машины и бросали бутылки с зажигательной смесью.

На соседний балкон выскочил десятилетний мальчик Мурад, который уже давно оказывал Кире разнообразные знаки внимания. Месяц назад он спросил у своей мамы, может ли та отдать ему все их фамильное золото. Мурад знал, что семья его жила хорошо и золота у них было много. Во всяком случае, достаточно, чтобы сосватать кудрявую соседку. В тот день после школы он подошел к Кире неспешным, уверенным шагом. Этот смуглый мальчик знал, что настоящий мужчина не должен суетиться. Он легким движением приблизил Киру к себе и шепнул ей на ухо:

– У нас будет много золота. И еще бриллианты. Мой папа зарежет большого барана на нашу свадьбу. Ты выйдешь за меня?

Теперь же, привстав на носочки, мальчик с тревогой всматривался в движение серых голов. Что-то подсказывало ему, что их свадьба не состоится. На следующий день Кира не пошла в школу. Пришлось прятаться в квартире еврейской бабушки и азербайджанского дедушки, потому что на их двери висела табличка «Ахмедов З.», и это было надежной защитой.

Одноклассники Киры переживали, что их покинет лучшая ученица класса, ведь за последние два дня уже уехал мальчик Арташ и девочка Ануш, но эти двое не были отличниками, оттого эта потеря не была настолько невосполнимой для третьего «А».

Двадцать восьмого февраля многие не пошли в школу и на работу. Многих уже убили: зарезали, сожгли, изнасиловали, выкинули с балконов. Шумные головы врывались в конторы ЖЭУ, угрожая топорами и ножами, требовали списки жильцов и выискивали фамилии, заканчивающиеся на «-ян». А у Киры, к сожалению, была именно такая фамилия. Она ей досталась от папы, а папе – от его папы. И никто из них в этом не виноват. Папы, к счастью, уже не было в городе, год назад он уехал в Волгоград на заработки. А дедушка, который много лет шил автомобильные чехлы и обивал мебель на улице Дружбы в маленьком приморском городе на Апшеронском полуострове, уже три года как лежал на старом армянском кладбище, и ему ничего не было страшно.

Некоторые из местных жителей прятали соседей и друзей в своих домах и подвалах, и кому-то из тех, с особенными фамилиями, посчастливилось спастись. Киру же уложили в багажник старой «шестерки», накрыли теплым одеялом и вывезли в аэропорт города Баку, откуда она вылетела ночным рейсом в Волгоград. А на следующий день в двадцатиградусный мороз уже шла в школу района, который назывался Краснооктябрьским. Теплой одежды у Киры не было, ведь в том городе у моря никогда не бывало морозов и почти всегда светило солнце.

3

Сережа кидался из угла в угол маленькой квартирешки, как пойманный зверь. Он знал, что кумары подступают незаметно, подкрадываются из-за угла, и поджидал их уже во сне, оттого и крутился в кровати ужом, пытаясь увернуться и не попасть в их когтистые лапы. Под утро начинало ломить суставы и прошибал пот. Начинались озноб и насморк, потом скручивало кишки и наваливалась тошнота. Настоящая ломка, или «абстяга», наступала через сутки. Ее Серега и боялся. Хотя, если вдуматься, Серега в этой жизни не боялся ничего и никого. Просто он попал в капкан, но стопудово из него выберется, даже если для этого ему придется отгрызть себе руку.

Он с трудом натянул брюки и свитер. Кожа становилась чувствительной, а руки и ноги сводило судорогой. В этот момент все мысли отступали, таяли в тумане. Кира, планы на будущее, данные сотни раз себе и другим обещания, долги – все смывало огромной волной. В голове выстукивала только одна мысль, одна идея, переходящая в дикое желание, похожее на неуемное чувство голода, которое нужно утолить во что бы то ни стало.

Он вышел из квартиры. К соседям не было смысла обращаться, и так всем должен. Гордость он давно растерял, растратил, профукал, оставались только гольная надежда и вера в несбыточное. Вера в то, что как-то удастся прожить и этот день. Ведь сказано же, не заботьтесь о дне завтрашнем, ибо завтрашний будет сам заботиться о себе: довольно для каждого дня своей заботы. Пусть тебя везде шпыняют и шарахаются как от шелудивого пса, а ты идешь, потому что не можешь не идти. Как там она ему читала про того конченого алкаша, у которого дочка в проститутки пошла: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!»³

И он нажал на кнопку звонка соседской двери.

– Здоро́во!

Главное – не стучать зубами. Он уже давно научился в нужный момент группироваться, как при падении, и сейчас пытался припомнить ту уверенность, с которой жил всегда и которая была частью его личности. Уверенность, от которой такие, как этот Павлик, забивались под стол. Нужно было расправить плечи, смотреть прямо в глаза, поднять подбородок. Есть же память тела. Но Серега не вспомнил ничего. От уверенности не осталось и следа. Тело не слушалось. И Павлик это почувствовал.

– Ну здоро́во.

– Одолжи пять штук. Завтра верну, край – послезавтра.

– Ты у Жанны брал.

– Я верну.

– Могу телефон клиники дать.

– Да пошел ты!

Серега развернулся и пошел вниз по лестнице.

«Вот чертила, – думал он. – Сам запойный алкоголик, закодированный. Полгода не пьет, и у него уже крылья выросли. Видали? Жену-детдомовку гнобит. Разберемся».

Эти двое не нравились друг другу. В другое время Серега бы его урыл. Но времена изменились, и нужно было засунуть все свои прежние амбиции куда подальше.

По-хорошему, нужно было тыщ восемь. На метадон. Бобер сказал, что это верная тема. Можно мягко соскочить. Типа прихода нет, но не так ломает, как если переламываться насухую. Сдаваться в клинику не хочется. Хотя многие так делают, чисто чтоб дозу согнать. Это называется «почиститься» или «полечиться». Лежал он тут недавно. Не его тема. Он с детства не любил санатории всякие, лагеря. Человек он независимый. Сам по себе. И справится сам. Совсем немного надо. Сейчас и тысяча спасла бы. Ведь не хочется подыхать. Не хочется. Не хочется.

Он нырнул в вязкую утреннюю тьму, и вдруг из кустов одна за другой стали выпрыгивать собаки. Поднялся лай и визг. Юркие, полные сил, они окружали его. Сбивали с ног. Подскакивали во весь свой собачий рост, каждая норовила подпрыгнуть повыше и лизнуть. Серега уворачивался от них, выставляя вперед руки и пригибая голову.

– Вот черти! Я ж кости не взял. Забыл я. Спешу. Да ну вас, чумные! Я скоро. Туда и обратно.

Собаки с лаем бежали за ним, наскакивая друг на друга.

– Опять свору свою притащил! Ружье принесу, отстрелю всех на хрен! – прозвучало откуда-то сверху.

Но Серега с собаками уже скрылись за поворотом.

Они пробежали за ним два переулка. Пришлось притопнуть, прихлопнуть, шугануть, только после этого одна из них, черная Герда, навострила уши, задумалась, повернулась и побежала обратно, остальные же стояли в сомнении, глядя то на удаляющегося Сережу, то на убегающую Герду. Умная девка эта Герда. Сережа выделял ее среди лохматых безбашенных дурней, и все остальные в стае это чувствовали.

В конце концов молодой одноухий Фокс сорвался с места и помчался за Гердой, и вся стая пустилась за ними. Эти двое, Герда и Фокс, уже давно тусили вместе. Остальным же кобелям ничего не оставалось, как не отставать в надежде получить хоть немного внимания со стороны черной красотки.

* * *

Любая станция метро – дитя вокзала. Алкоголики, наркоманы, бомжи, проститутки, карманники ходят туда как на работу. У каждого свое дело, своя нужда. Сережа быстрым шагом шел к метро. На Искровском он наткнулся на Димона Саволайнена.

– На точке был? – спросил Серега.

– У меня туда хода нет.

– Найди бегунка.

– Серый, где я тебе его найду? Облава была. Кроля приняли с весом на кармане.

– Че делать будем?

– Тебя там знают. Не обидят.

– Не мое это. Легче забашлять.

– А у тебя сколько?

– Нисколько. Ты Кабана видел? В курсе, что он мне пять штук торчит?

– Умер он.

– Да ладно.

– Прикинь, неделю назад сидели с ним, и он мне такой говорит: «Чуйка у меня, умру скоро». Я ему, типа, жути на себя не гони, кумары это. Вмажься – подотпустит. А он в натуре чистый сидел. Я тогда еще подумал – плохо дело. Короче, накрыло его.

* * *

У входа в метро полуслепой Петруша пел, растягивая меха аккордеона.

 
Я засмотрелся на тебя,
Ты шла по палубе в молчании,
И тихо белый теплоход
От шумной пристани отчалил,
И закружил меня он вдруг,
Меня он закачал,
А за кормою уплывал
Веселый морвокзал.
 

Петруша закатывал невидящие глаза, являя миру свои белки. Это был его коронный ход. Люди хорошо подавали.

* * *

На Большевиков у метро Серега пересекся с Чубарем.

– Ты Босого видел? – спросил Серега.

– Он на Ваське. Там, говорят, товар зачетный. Не говно местное.

– Не доеду. Не сдюжу. Дай штуки три.

– Не могу. Ему все отдал. Пустой.

И в доказательство своей «пустоты» Чубарь пошарил по карманам.

* * *

На Коллонтай увидел со спины Рыжего. Тот переходил улицу по зебре, опираясь на костыль. Загорелся зеленый свет, и машины нетерпеливо засигналили. Серега поравнялся с Рыжим, подхватил его под левую руку, и они вдвоем доковыляли кое-как.

– Рыжий, ты че в тапках?

– Мода такая.

– В натуре?

– Не лезет ниче, кроме тапок.

– В смысле?

Рыжий приподнял штанину и показал ногу.

Серега отшатнулся.

– Некроз. Скоро отрежут.

– Убери, бля.

Рыжий послушно опустил штанину.

– Есть пара штук?

– Серый, я похож на человека, у которого есть пара штук? Пятка есть. Хошь напаснуться?

* * *

С Коллонтай Сережа дошел до проспекта Солидарности, оттуда на Товарищеский, потом на Большевиков и на тяжелых ватных ногах вернулся на Дыбенко. С каждым днем маршрут его все удлинялся и усложнялся новыми зигзагами и крюками, а сил становилось все меньше. Он уже выучил имена всех пролетарских героев, в честь которых были названы улицы этого района, и даже сроднился с ними, будто они были членами его семьи – дядьками и тетками: Шотман, Коллонтай, Дыбенко, Антонов-Овсеенко, Подвойский… Кто они были, эти черти? Герои или такие же бродяги, как и он сам? Ловцы несбыточного счастья. Фанаты вселенского «прихода».

Сережа поднялся на пятый этаж. Руки не слушались – пришлось несколько раз выдохнуть и приложить усилие, чтобы попасть в замок ключом.

Хотелось грохнуться на пороге и замереть. Не двигаться. Но не двигаться было нельзя. И Сережа, не разувшись, прошел по ковру, открыл шкаф и вытащил коробку. Она была в пакете. Удобнее будет нести. Он присел на диван, вытер пот со лба тыльной стороной рукава, который уже потемнел от влаги. Вязкая тьма за окном превращалась в серую жижу.

Закурил.

А может, в окно? И все. И нет ничего. Ни стыда, ни боли, ни бега с препятствиями. Один только покой.

Но тогда они не встретятся с ней там – наверху. И придется болтаться одному. Как говно в проруби. Навечно. Хорошие дела… Этого он допустить не может. Все что угодно, только не это. Он готов испить эту чашу до дна. А хули. Жизнь прожить – не поле перейти. Не все коту творог, когда и мордой об порог. Че? Думал, бабла до хуя и все можно? Думал, бога за яйца ухватил? Ан нет, дружочек! Походи, побегай! Повертись ужом, сучий потрох!

4

– Кирочка, вы статьи читали?

– Не все.

– Вы их там поторапливайте, это ж народ такой, пока гром не грянет…

– Угу.

– Вы в курсе, что к нам финны едут? Причем по вашей теме. Достоевский, Санкт-Петербург и что-то еще… Я буду вас рекомендовать в кураторы.

Кира накинула куртку, нащупала в кармане пачку, зажигалку. Она спускалась по старым стертым ступеням и казалась сама себе человеком, случайно забредшим в это старое учебное заведение. А с другой стороны, чему удивляться? Она попала сюда не просто так, ее выбрали. Одну из многих. Все-таки образование и даже несколько статей в анамнезе. Да и своевременный телефонный звонок из Волгоградского педа на кафедру сыграл свою роль. Сердобольная Светлана Георгиевна взялась хлопотать за нее. Позвонила старому приятелю, Олегу Михайловичу, сказала: «Возьми, Олежек, девочку нашу. Хотя бы стажером для начала. Не пожалеешь. Хорошая девочка. Умная. Литературу любит. Стихи пишет».

Да, она любила литературу. И, по правде говоря, именно здесь и было ее место. Где же еще, как не здесь?

Она вышла на улицу. Навстречу прыгающей походкой двигался Олег Михайлович.

– Рад вас видеть, Кирочка! Вы пообедали?

– Еще нет.

– Может, на ланч махнем? На Грибоедова открылся новый ресторан, были там?

– Я взяла с собой. Перекушу после.

Ветер задувал в спину так, что кудри закрывали ее лицо. Олег Михайлович подошел к Кире ближе, так что животом едва не коснулся ее груди. Он отбросил несколько крупных прядей с ее лица, как отбрасывают чадру.

– Ох, Кира, Кира, вас впору кормить с ложки. Я начинаю за вас беспокоиться. И опять курить…

Он покачал головой с укоризной.

Кира отошла на полшага и с трудом улыбнулась.

– Жду вас наверху, – погрозил он ей пальцем и поскакал по ступенькам.

Похоже, новый заведующий кафедрой подбивает к ней клинья. Только этого не хватало. Смешной он. Круглый живот и ремень чуть ли не под мышками. Зачем же так задирать штаны? С такого живота они все равно не спадут. Сорок лет, а живет с мамой. Женат не был. Пишет докторскую диссертацию. Говорят, далеко пойдет.

Кира перешла дорогу и вышла на Марсово поле.

Что ни говори, а этот город прекрасен в любое время года. И за это ему прощается все. То, что он однажды проглотит ее, она знала. Чувствовала. Город-живоглот. С этим гибельным настроением она сроднилась давно. Живет же Сережа так всю жизнь. И даже кайф от этого ловит. Можно назвать это волей к смерти, но Сережа называет это «гибельным восторгом». Говорит, что перед лицом смерти видит, как на асфальте начинают прорастать фиалки.

Кира присела на скамейку и закурила.

А у Олега Михайловича во время еды щеки раздуваются, как у хомячка. И от этого лицо у него выглядит глупым. Хотя он не глупый, конечно. Но, похоже, дело не в этом.

Чего уж, надо признать, что люди, которые живут на зарплату, не имеют сроков и зависимостей, кажутся ей инопланетянами. Они вроде бы и говорят на понятном языке, ходят на ланч, приносят из дома аккуратно упакованные контейнеры и бережно завернутые бутерброды, говорят о литературе в курилках и на кухнях, трезвыми и в подпитии. Да ведь и она делает то же самое. Вглядывается в их жесты, манеру смеяться, старается ухватить все до мелочей и стать такой же, как они. И похоже, ей это удается. Ее принимают за свою. Она давно уже живет двойной жизнью, вечерами прыгая в нору, а утром опять выходя на поверхность. За десять лет с Сережей она будто «отсидела», у нее наросла вторая кожа поверх настоящей, и теперь уже трудно понять, где своя, а где та – новая.

5

Сережа шел к ломбарду с говорящим названием «Начало». Там его уже знали.

В ломбардах своя публика и опытные продавцы-приемщики. Без опыта сюда не берут. Те, кто не в теме, сбегают после первого дня работы. Смотреть на людей, которые, корчась в муках, трясущими руками достают из своих карманов фамильное золото, дедовские ордена, украденные в темных переулках телефоны, – непростое занятие. Некоторые из клиентов, особо выносливые, дотаскивают тяжелую бытовую технику: телевизоры, посудомойки и даже детские квадроциклы. Но таких немного. Во-первых, силы у этих страждущих, как правило, на исходе, а во-вторых, в таком нелегком деле всегда нужны помощники, а значит, надо делиться. А делиться в их безнадежном положении – недопустимая роскошь.

Но и это не все. За страждущими плотной вереницей идут жены, родители и прочие родственники. Вот тут главное – выстоять, не поддаться тягостным завываниям и увещеваниям. «Этот выродок, подонок, иуда вынес квадроцикл! Вчера только дитю купили. На день рождения! Как же так? Да вот же он! Вон же стоит, красный! Да, это наш! Точно я вам говорю! Там даже скол справа. Видите? Это Славка наш навернулся на повороте. Сколько он получил у вас? Говорите! Мы сейчас на вас милицию нашлем! Сколько? Тыщу? Две? Вот вам, нелюди! Отдавайте наше добро! Ироды вы проклятые! Наживаетесь на чужом горе! Чтоб вам пусто было! Чтоб ваш ребенок так вещи из дома выносил! Чтоб вы сдохли!»

* * *

Продавец-приемщик вынул коробку из пакета.

– Зачетные. Где надыбал?

– Не твое дело.

– Штука.

– Ты охренел? Это ж новье. Италия. Ручная работа.

– Штука.

* * *

Сережа вышел из ломбарда уже без пакета. Ему надо пройти еще километра четыре. Чубарь нашел гонца, и теперь они ждут Серегу с деньгами на проспекте Солидарности. Им двоим должно перепасть децл, оттого они и стараются.

В этой бессмысленной изнуряющей каждодневной гонке Сережа со временем стал находить новые смыслы. За последний год он несколько раз пытался соскочить. Закидывался снотворными и обезболивающими, запивал все это водкой и уходил на неделю-другую в астрал, после чего постепенно возвращался на землю. Лежал в своей квартирке, не шевелясь, и чувствовал, как на него наваливается огромная бетонная плита. И нет никаких сил ее сдвинуть. Лежи и помирай. В голове в эти минуты проносились картинки, мысли. «Кира. Девочка моя. Измучил я ее. Иссохла вся. Кормит меня. Терпит. Сколько она еще так выдержит? А ведь она не железная. Молчит. От этого и тошно делается. Другая сковородой уебала бы. А она придет с работы, сядет рядом. По голове меня гладит. Святой человек. Ясен пень, не чужой я. Нет ведь у нее никого. А я дерьмо собачье. Нет мне прощения. Сдохни, тварь! Иди вон напаснись колесами, водярой запей и сдохни!

Бобру должен до хера. Всем должен. Весь свой авторитет растерял. На рынке все непонятно. Азеры прижимают. Времена изменились, сука! Нехрен было в болото это сраное приезжать. Не надо было никого слушать. Перспективы, блядь! Большой город! Мечтал попасть в Петропавловские казематы. История, блядь! Там Кропоткин сидел. Он же кумир мой. Я же анархист по жизни. Идиот, блядь! Мечтал полежать на его шконке. Проникнуться духом анархизма. Херня все это. Где родился – там и сгодился. Тут все чужое, понятия не те. Жизнь уже не та. Бобер вон говорит, надо легализироваться, на свет надо выходить. Бабло в бизнес вкладывать. Сайт сделать, логотип там, хуе-мое. Ну не мое это. Вся эта суета. Ну какой из меня коммерсант? Я как та баба. Как ее там? Кира меня в театр потащила. Дамочка богатая проебала все бабки, по заграницам шлялась, вернулась в родовое имение, а ей ухарь этот хитровыебанный и говорит: ты, сука, сад подели и под дачи сдай. А она ему так с гордостью и отвечает: не наше это барское дело – такой хуйней заниматься. И уехала. И похуй ей там на этот сад и на ухаря этого. Ну вот и я такой же – мараться просто не хочу. Уж лучше в станицу поеду. На пасеку или в рыбаки».

Но в станицу Сережа не ехал. Хотя Кира не раз предлагала. Да что там предлагала – на коленях стояла, упрашивала. Поезжай в станицу к матери. Затаись, посиди там полгода-год. Надо сменить окружение. Ты же только за дверь выходишь, а там вся эта шушера только и ждет. В себя придешь. На природе. Ты же забыл сам, какой ты настоящий. Иначе все бесполезно. Лечись не лечись. Ты же как белка в колесе. Ты уже без этого колеса не можешь. Оно тебя закрутило на космической скорости. У тебя перегрузки, тебя выворачивает, но ты бежишь. Бежишь и не можешь остановиться. Тебе это колесо заменило все. Всю жизнь.

А ведь она права. Да, он попал в колесо. И эта бесконечная гонка каким-то удивительным образом стала смыслом его жизни. Каждое утро он просыпался с одной целью. Нет, не увидеть Париж и умереть. Смешные люди. Не стоит умирать ради Парижа. Есть вещи и поважнее. Промучиться всю ночь в поисках удобной позы. Если повезло – уснуть. Проснуться. Встать с кровати. Одеться. Выйти из дома. Пройти километров десять. Найти деньги, не встретившись с теми, кому должен, а если встретился, то отмазаться или, что является высшим пилотажем, вымутить у них же еще баблишка. Мозг удивительным образом отшелушивает все ненужное и оставляет только самое необходимое для выживания. Ты – супергерой, и у тебя есть супермиссия. Ложь эволюционирует и достигает космических масштабов. Проникает во все сферы жизни, пускает метастазы. Еще вчера ты соврал децл, а сегодня тебя уже накрывает лавина собственного лживого дерьма, забивает рот, уши, глаза. Жри его, сука! Подавись им! В ход идет все. Нет ничего святого. Все для победы! На благо космоса! А было ли святое у этого отморозка Дыбенко или жены его, сучки – Коллонтай? Все для победы, ебтыть! Над кем? Над чем? А Землячка? Слыхали? Маркиз де Сад по сравнению с ней был просто пай-мальчиком. А теперь ее именем названа улица в Волгограде. А че? Нормально! А он – Сережа. Серега-казак из станицы Новогригорьевской должен добыть всего лишь пару штук каждое утро. Дойти до точки, найти человека, дождаться, вставиться, и все. А дальше – выход в открытый космос…

* * *

С весом на кармане не погуляешь. А когда припрет так, что до дома идти нет никакой возможности, то рад будешь притулиться где угодно. В парадной на Товарищеском в этот раз не вышло. Из квартиры на первом этаже вышел чувак с таксой, окинул подозрительным взглядом входящего Сережу, но прошел мимо – ему некогда, собака нещадно тянула поводок. В пролете между вторым и первым этажом никого не было. Возле мусоропровода закуток, где можно на время затаиться. Но тут стала спускаться девочка с ранцем. Увидев Сережу, она остановилась как вкопанная. В лифте ей, по-видимому, ездить не разрешали, а тут дядька враскорячку уселся в пролете. Девочка развернулась и пошла вверх по лестнице. И Сережа свалил от греха подальше. В остальных домах двери с домофонами. Пришлось идти на Дыбенко.

Ослабевшими ногами Сережа шел к гаражам – у Веруни там потайная хатка. Он спрятался между двух железных стен, присел на дырявую прожженную сидушку кресла, а через минуту глаза его закатились. Он завалился набок и притих.

Его нашли собаки. Зашумели, запрыгали, взбивая лапами жухлые листья, но, обнюхав Серегу и почуяв неладное, угомонились. Только обежали разок-другой вокруг гаражей, полаяли для порядка и уселись вокруг него, как тюлени на лежбище. Некоторые, повыше рангом, заботливо прижимались к нему боками, так что ноябрьская морось не разъедала его изнутри. А умная Герда побежала искать Веруню.

Осень – весна 1998–1999 года, Волгоград

6

– Гарик, брат, помоги, выручи, прошу тебя. Сколько сможешь. Меня суки ростовские прижали. Ты меня знаешь, я верну через месяц. Все верну. Мы сейчас тему с финскими красками раскручиваем. Помоги, брателла! Помоги!.. Сука ты!

Отец бросил трубку с такой силой, что на аппарате появилась трещина. Но через секунду начал судорожно листать замусоленную телефонную книжку. Пальцы не слушались и пролистывали по две-три страницы. Наконец он нашел нужный номер и принялся с силой накручивать диск.

– Самвел! Слушай сюда! Ты мне двадцать тонн торчишь. Слушай сюда, я говорю! Мне позарез нужны бабки! Срочно! Да меня не волнует! Меня на счетчик посадили. Если я до среды не верну Кудрину сто штук, мне кранты! Да некуда мне бежать! Они меня везде найдут. Я их знаю. Это не люди, это звери. Они за пятихатку уроют. Не надо меня успокаивать! Ты мне деньги верни! Не знаю откуда! Магазин продай! Дом продай! Жену продай! Верни, падла, мои бабки!

Кира стояла в прихожей, не решаясь пройти в комнату. Последние дни с отцом творилось что-то странное. Он осунулся и как будто даже постарел. Практически не спал, не ел, а только сидел сгорбившись на продавленном диване, дрожащими пальцами закуривал сигарету, не докурив, тушил и тут же закуривал следующую. И непрерывно кому-то звонил.

– Девушка, передайте, пожалуйста, на пейджер 227356 сообщение: «Перезвони мне срочно, Георгий». Спасибо.

Раздался телефонный звонок, и отец молниеносно снял трубку.

– Да. Я. Да, Анна Васильевна. Я заплачу. Еще неделю подождите. Да знаю я, что все сроки прошли. Но я же всегда платил. Поймите, сейчас исключительная ситуация. Я все понимаю. Я вам обещаю! Клянусь! Деньги будут в среду. Анна Васильевна, нам некуда съезжать, у меня дочка – студентка. Ладно я, но куда я дочь дену! У вас ведь тоже есть дети. Ну вы же видите, что творится в бизнесе. Дефолт. Кризис. До среды! До среды! До среды! Клянусь!

Кира вошла в комнату и присела на диван рядом с отцом. Она положила руку ему на плечи, и какое-то время они сидели молча. Отец не выпускал из рук телефонный аппарат, словно это была дорогая и ценная вещь.

– Слушай, тут такое дело, – произнес он севшим безжизненным голосом, глядя прямо перед собой, – мне придется свалить. Куда, пока не знаю. Тебе придется съехать с квартиры. Езжай к матери. Она, конечно, не обрадуется. У нее там сейчас большая, но чистая любовь в самом разгаре. Но деваться некуда.

Отец отложил телефон на журнальный столик, налил из стоящего рядом графинчика водки в стакан, выпил залпом и задержал дыхание на несколько секунд.

– В конце концов, – выдохнул он и потянулся за сигаретой, – это моя хата и куплена на мои деньги. Придется ей потесниться. Меня будут искать. Тебя, возможно, прижмут. Говори, ничего не знаю. Был – и нету. Исчез. Поняла?

Отец полез в карман, вытащил пачку денег и протянул Кире.

– Вот тебе на первое время. Меня они уже не спасут.

7

К матери идти не хотелось, но деваться некуда. Снимать квартиру самостоятельно Кира не потянула бы. Она подрабатывала в детском саду, давала частные уроки, но это ничтожно мало. Работать полный день, учась на дневном отделении филфака, она не могла. Бросить институт ей в голову не приходило. Все что угодно, только не это. Придется идти к матери. Придется…

А вчера приходили они.

Когда Кира провернула ключ три раза, откуда ни возьмись выскочили два чувака в черных кожаных куртках, ввалились в квартиру, пробежались по комнатам, перетрясли одежду в прихожей и в шкафу, покопались в корзине с грязным бельем, а затем, не снимая ботинок, прошагали в гостиную и уселись в кресла. Кира, не говоря ни слова, прошла в комнату и села на диван напротив них. Несколько секунд они смотрели на Киру, а Кира – на них. Бритые, широкие, одинаковые. Двое из ларца. Один потянулся к журнальному столику, на котором стояла вазочка с соленым арахисом, зачерпнул горсть и принялся энергично закидывать орехи себе в рот. Второй вытащил огромный телефон с антенной и начал усердно нажимать на кнопки.

– Его здесь нет, – доложил он в трубку, – шмоток тоже нет. Были мы у Самвела. Я те говорю, нет его! Съебался, сука! Я те отвечаю! В Краснодаре его видели. А с этой че делать? Понял. Да понял я. Короче, – обратился он к Кире, пряча трубку во внутренний карман куртки, – слушай сюда, папаша твой нам хуеву тучу бабла торчит. Сечешь?

Кира молчала.

– Молчишь? Ну-ну… молчи…

– Она по-русски-то говорит? – поинтересовался первый.

– А хрен его знает. Папаша вроде говорил, – сказал второй и, глядя Кире в глаза, стал произносить четко по слогам, так чтобы Кира поняла: – Мы теперь за вашей хатой следить будем. Если связь у тебя с батей есть, передай: бабло не вернет – ему жопа. – При слове «жопа» чувак провел ребром ладони по шее и добавил: – Хана, кранты, кирдык, поняла?

Он привстал с кресла и перегнулся через журнальный столик так, что лицо его оказалось возле лица Киры, и сказал ей почти на ухо:

– Гитлер капут. Поняла?

Когда эти двое ушли, Кира еще долго сидела на диване. При них она сдерживалась – старалась не выдавать своего волнения. Даже сама удивилась, как ей это удалось. А теперь ее затрясло не на шутку. Она дотянулась до графинчика, налила немного водки в папин стакан. Выпила и закурила. Дрожь в руках стала потихоньку отпускать. Придется идти к матери…

8

Волгоград – город длиной восемьдесят километров – тянулся вдоль Волги как кишка. Чтобы добраться из одного района в другой, надо сменить несколько видов транспорта. Зимой обледенелые троллейбусы обдувал пронизывающий степной ветер, а летом к раскаленным кожаным сиденьям прилипали потные ноги. Волгоградские женщины в сарафанах и летних платьях, держась за верхние поручни, пугали небритыми подмышками. От мужчин всех возрастов несло потом и перегаром вне зависимости от сезона.

Лучшее время года в Волгограде – весна. Но она была недолгой – две-три недели. В мае резко наваливалась жара. Как полная неопрятная баба. Не продохнуть.

Кира ехала в трамвае, уткнувшись носом в стекло. За окном мелькали волгоградские буераки и колдобины. Трава после испепеляющего лета пожухла, а листья на деревьях изнывали под толщей степной пыли. Осеннее солнце приятно припекало. Был на редкость безветренный день.

Отец не звонил. Где он и что он – неизвестно. И спросить не у кого. Деньги есть, но скоро они кончатся.

Рядом с ней сидел старичок с бутылкой молока в авоське. А у окна напротив дремал молодой человек. Парень как парень – ничего примечательного. И только хорошенько приглядевшись, Кира поняла, что он не в себе. Время от времени паренек с трудом разлеплял глаза, безумно озирался и вопрошал у людей, сидящих рядом:

– Это «Монолит»? Мне до «Монолита».

В руках у него была бутылочка кока-колы, из которой он безуспешно пытался отхлебнуть. Просыпался, оглядывался, спрашивал про остановку и, пока подносил бутылку ко рту, засыпал снова, так и не успев глотнуть. Уголки губ у него были опущены в неестественной трагической гримасе. Лицо напоминало безжизненную маску.

– «Монолит»? Мне до «Монолита».

– Слышь, а куда ты спешишь, если дома налито? – попытался пошутить мужичок справа.

Две девочки-школьницы, похихикав, отвернулись. Но людям вокруг было не до смеха. Некоторые смотрели на парня с жалостью. Другие брезгливо отворачивались, как если бы он был покрыт струпьями.

Где-то она уже видела такие же опущенные уголки губ и застывшее лицо. Где же? Вспомнила! Месяц назад у препода иностранной литературы умер сын. Вот такой же парень двадцати лет. Учился в параллельной группе. Назанимал кучу денег – в итоге был должен всему потоку. Даже у нее занял пару сотен. Поначалу Кира не понимала, что с ним творится. Вел он себя странно. Приходил на лекции, вот так же, как этот с кока-колой, клевал носом с этим же самым печальным выражением лица. И только после его смерти Димон Щадин, который знал про всех все, во время перекура шепнул Кире на ухо, что пацан, оказывается, умер от передоза. Был в больничке на чистке, а после не рассчитал дозу. Так со многими бывает. Почистятся, а потом по старой схеме вмазываются. А надо аккуратно. Короче, в подъезде его нашли. Рядом на полу лежали перчатки женские и сумочка. По ходу, бабца с ним была, но, обосравшись, что чувак кони двинул, свалила.

* * *

Паренек спал с приоткрытым ртом, держа бутылку кока-колы наготове.

– Гляди-кась, как устал, – сказал Кире сидевший рядом старичок и кивнул в сторону паренька.

Дед смотрел на него с умилением. И, подобрав сползавшую с колен авоську, добавил:

– Я это… когда после войны в ночную работал, вот так же на ходу засыпал.

* * *

Мать жила на четырнадцатом этаже, а в доме стабильно не работал лифт. «Что они с ним делают?» – недоумевала Кира. Лестница наверх имела отдельный вход и никак не совмещалась с лифтом и квартирами. Поднявшись на нужный этаж, требовалось пройти по длинному коридору. На лестнице могло происходить все что угодно. Там можно было есть, пить, создавать пары и заниматься любовью. Отдельная ветка, развивающаяся параллельно с основной жизнью. Пространственно-временной туннель.

Кира поднималась по лестнице, читая наскальные надписи о том, как Вася любит Катю, и заранее придумывала, как уговорить мать принять ее с котом. В том, что мать будет всячески противиться ее переезду, сомнений не было. А тут еще и кот. Куда его девать? А черепашку? С ней, по идее, проблем быть не должно. Ее не видно, не слышно. А вот кот. Мать при своей общей неорганизованности была маниакально чистоплотна. Живя с ней, Кира должна была вытирать ноги перед входом в квартиру определенное количество раз. С годами количество это росло, как курс доллара в девяностые годы. Еще вчера нужно было вытирать по четыре раза на ногу, а сегодня – хоп! – и уже пять раз. Почему? А потому. Потому что она так решила. Чуткое материнское ухо безошибочно улавливало высокие вибрации, и, если Кира пыталась сачкануть и одной ногой проводила по тряпке вхолостую, мать ловила ее с поличным и приходилось начинать процедуру заново. Но и это не все. Нужно было следить за тем, чтобы в ванной комнате полотенца висели ни в коем случае не наизнанку. А куртки, наоборот, должны были висеть внутренностями наружу. И никак иначе.

Было еще много другого между Кирой и матерью. Страшного, давнего, запрятанного глубоко, поросшего толстым мхом, но не было никаких сил раскапывать эту навозную кучу, и память заботливо прятала все, прикрывала ветками, травой, листьями. Не сейчас. Не сейчас.

Кире некуда было деваться, и она нажала на кнопку звонка.

Тишина.

Нажала второй раз.

Тут она услышала голоса и копошение. Через некоторое время дверь приоткрылась, и в проеме показалась всклокоченная мамина голова.

В шелковом халатике, запахнутом наспех так, что грудь, подернутая временем, просилась наружу, мама поправляла сбившийся набок начес. За ее спиной мелькнул полуголый мужчина.

– Че пришла? – буркнула она.

Кира не любила объясняться с матерью. Диалога не выходило, и от бессилия Кира тушевалась. И в этот раз не помогла заранее подготовленная речь: про себя, про отца, про кота и черепашку. Вмиг все забылось, улетучилось. А перед глазами была только эта мерзкая жидкая грудь.

– Мне жить негде.

– И че?

– Папа уехал. У него проблемы.

– Он еще тот распиздяй.

– У меня денег нет квартиру снимать.

– И че?

– Я тоже имею право жить в этой квартире.

– Это он тебе так сказал?

– Сама знаю.

– Знает она! – Мать принялась энергично засовывать шпильки в начес. – А не пошли бы вы все на хрен? Я свободная женщина. Я живу не одна. При разводе он оставил мне квартиру и обещал, что дочь возьмет на себя…

Кира повернулась и пошла к лифту.

Матери, видимо, хотелось высказаться до конца, и для пущей убедительности она перешла на крик.

– Я ни перед кем не должна отчитываться! Ты мне всю жизнь испортила! У меня… у меня, может, все решалось сегодня!..

9

Кира не любила песен о родном доме, о маме и материнской любви – ей от них становилось тошно.

 
Поговори со мною, мама,
О чем-нибудь поговори…
 

О чем говорить? В этом мире все вокруг говорило о любви, которую мать должна испытывать к своему ребенку, и ребенок непременно должен любить ее в ответ. Песни, литература, кино. В голове мелькали трогательные картинки нежных материнских рук, глаз. Все это должно было непременно вызывать щемящее чувство. Вы это серьезно? А как жить тем, кого мамы не любят? Как долго ребенок готов любить безответно? И ведь не скажешь никому. Стыдно, неловко. А может, вообще сама виновата. Мать тебя родила, а ты… Неблагодарная… А если при мысли о маме вместо заботливых нежных рук и теплых глаз в памяти всплывает только бесстыдная дряблая грудь и наглые полупопия в обрезанных джинсовых шортах? Лучше бы она была толстой уютной теткой в старой растянутой кофте, мечтающей накормить всех через силу. Есть ведь такие. Кира видела. Блинчики, оладушки, котлетки и кухонный уют запотевших окон. А не кожаные шорты, ботфорты и глубокое декольте.

В последние годы мать выглядела пугающе смешно. Проезжающие машины ей сигналили, а она считала это успехом. Как-то встретив ее при боевой экипировке, отец пообещал подарить ей на день рождения плетку.

Папа говорил, что азербайджанки – это дикие кошки и их нужно держать вот так. При этом он сжимал кулак, демонстрируя, как именно надо их держать. Иначе, говорил он, у них каждый день будет новая сексуальная революция. То, что мать наполовину еврейка, по мнению отца, было отягчающим обстоятельством.

 
Родительский дом, начало начал,
Ты в жизни моей надежный причал…
 

Нет, только не это! Сразу хотелось удавиться. Дома у Киры давно не было. Только бесчисленные съемные квартиры с мебелью, которая не годилась даже для дачи. Каждый раз они вселялись с надеждой, что в этой квартире удастся задержаться. Машина с кузовом въезжала в незнакомый двор, и грузчики-выпивохи за бутылку выгружали небогатый скарб у подъезда. Соседи с любопытством выглядывали из окон посмотреть на новых жильцов, а бабуськи на лавочке переглядывались и шептали: «Гляди-кась, нерусские приехали».

Несколько лет назад отец каким-то чудом урвал крупную сумму и вложил в кооперативный дом. А потом была инфляция. Кооператив оброс долгами, и строительство заморозили. Дольщики жаловались и в суды, и администрацию города, устраивали пикеты, да все без толку. Но после того как самый бесстрашный дольщик объявил голодовку и даже грозился совершить самосожжение на Аллее Героев, дом все-таки был достроен.

На тот момент отношения родителей испортились так, что даже переезд в собственную квартиру не мог спасти их брак. Мать обвиняла отца в многочисленных изменах и постоянном безденежье. Он мог бы обвинить ее в том же самом, но не вступал в дискуссии, считая себя выше этого. К чему спорить с прохиндейкой? У папы была своя философия. Он считал, что если имеет он, то имеет вся его семья, а вот если имеют его жену, то имеют всю его семью.

С бизнесом у отца постоянно не ладилось – и он не вовремя платил аренду. Кире пришлось сменить пять школ. Друзья появлялись и исчезали. Со временем заводить новые связи становилось сложнее. Незаметно для себя она превратилась в маленькую, молчаливую ракушку, и, чтобы расслышать шум моря, сохранившийся с детства, нужно было плотно приложить ее к уху. Но никто не прикладывал. В этой жизни никто никому не нужен. Оттого и сидела она годами на задней парте, тихая и незаметная. Задания выполняла, руку не поднимала, и никто не знал, что в голове ее наперебой звучат сотни стихов, своих и чужих. Только преподавательница литературы, прочитав сочинение в стихах, попросила Киру остаться после урока.

– Девочка моя, – сказала она, снимая очки, – не знаю, что там у тебя было в прошлом, с какими демонами тебе пришлось сражаться. Страшно даже подумать. Скажу одно. Ты должна писать. Слышишь? У тебя есть свой голос и слух. Не бросай это.

Никто и никогда не говорил Кире такого. Никто в ее семье не читал стихов. Мать считала стихи чтением для идиотов. Один придурок сочинил, а другие читать должны? Так еще детей учить наизусть в школе заставляют.

Когда Кира стала превращаться в девушку, мать стала смотреть на нее как на врага. Перестала покупать ей одежду и кормить.

А теперь Кира ехала на трамвае домой. Вернее, туда, где еще можно было переночевать. На то, чтобы найти квартиру, у нее оставалась неделя.

10

– Здравствуйте, я по объявлению. Я в газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сколько хотите в месяц? Не поняла. Какие услуги? Понятно, до свидания.

Кира сидела с трубкой, зажатой между плечом и ухом, склонившись над журнальным столиком, и, как отец неделю назад, накручивала диск треснувшего телефона.

– Здравствуйте, я по объявлению. Я в газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сдали уже? Очень жаль.

Она звонила уже второй день, но ничего путного не находилось. Попался старичок, готовый сдать комнату почти бесплатно. Кира обрадовалась, но потом оказалось, что у старичка после смерти жены бессонница и ночные страхи, и нужно-то всего ничего – убаюкать его перед сном, песенку спеть, по голове погладить, а там уж как пойдет. А может, Кире и понравится – завлекал на той стороне провода дребезжащий мужской голос.

Некоторые наотрез отказывались брать квартирантку с котом. Шерсть повсюду, мебель драть будет и гадить где ни попадя. Знаем-знаем, видали!

Кот, чувствуя свою никчемность, последние дни смирно сидел на папиной раскладушке. Он даже забыл о бесившей его черепашке и о заключенной в оконном проеме мухе. Спешный сбор вещей, куча разбросанных коробок и тюков по дому – все это подсказывало, что судьба его решается и лучше не перегибать палку.

Кира выбилась из сил. Деваться действительно было некуда. Нужно срочно съезжать. Но куда?

Она набрала очередной телефонный номер.

– Здравствуйте, я по объявлению. В газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сколько вы хотите в месяц?

– Ась? – продребезжал в трубке женский старческий голос.

– Вы комнату сдаете?

– А-а-а, погоди-погоди, тах то ж внучка моя, Валька, бумагу в газету отослала вчерась. И так быстро пропечатали? Гляди-ка… ну да, сдаю, миленька. Коли кому жить негде, так добро пожаловать.

– А сколько вы хотите в месяц?

– Тах то ж мне много не надо. У тебя, положим, сколько есть?

– Немного.

– Так мне того и хватит. Что ж мы, крохоборы, что ль, какие, узурпаторы? Сколько дашь, и на том спасибо.

– Триста рублей в месяц хватит?

– Хватит. Не военное время, поди. Пенсия у меня хорошая. Не жалуюсь. Это внучка удумала. Я ж слепая стала, а они в другом районе живут. В Красноармейском. В Заканалье. Слыхала?

– А к вам с котом можно?

– Вот… а я не вижу ничего, так вот внучка моя, Валька, и говорит: бабенька, давай-ка мы тебе студенточку подселим. Чтоб присматривала за тобой, ну чтоб я тут пожар не учинила да не убилась бы ненароком. И отнесла бумагу в газету, а они, поглядь, как быстро пропечатали…

– Когда можно к вам переехать?

– Так хоть завтра. Сегодня не ехай. Завтра давай. Я с Матреной во дворе в полдень встречаюсь. Она мужа схоронила, печенья да конфеты принесет – помянуть. Завтра ехай, миленька.

* * *

Нельзя было переезжать не глядя – мало ли что. И Кира поехала на разведку. Бабуся жила в Советском районе на улице Тормосиновской. Ехать пришлось на троллейбусе, потом на трамвае и еще идти прилично от Волги вверх ко второй Продольной. От университета далековато, но это не главное. Главное, чтобы старушка была адекватной.

Дом оказался полуразрушенной двухэтажкой. Было даже странно, что там живут люди. У входа сидели два смурных мужичка, пили пиво. Неподалеку от них среди старых кленов на веревках висело неприглядное белье.

– К Зинаиде, что ли? – шепнул один второму, провожая взглядом входящую в подъезд Киру.

– Да нет у нее вроде таких. Я ихних всех знаю. А эта нерусская какая-то.

Кира поднялась по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж и, не найдя звонка, постучала в дверь. Никто не открыл. Постучала сильнее. «Бабка слепая, так еще и глухая», – подумала Кира, но как раз в этот момент послышалось шарканье и заскрипел замок. Из-за двери осторожно показалась маленькая седая голова с косой, уложенной в виде калача. Старушка устремила взгляд в неизвестном направлении, но через несколько секунд взгляд ее сфокусировался, как объектив фотокамеры, и она разглядела Киру.

– Енто ты, миленька?

– Я, – ответила Кира, хотя не была до конца уверена, о ней ли идет речь.

– Ты кота моего во дворе не видала? Рыжий такой? Кысь-кысь-кысь, – зычно позвала старушка, – шельма, бродяга эдакий. И где ж его носит? Вторые сутки пошли. Так ты проходи, чего на пороге топтаться, – старушка попятилась, открывая дверь.

В прихожей Киру накрыло удушливым запахом сгнивших продуктов, кошачьей мочи, грязного белья и лекарств.

– Где-то комнатные были, шут их знает где, погляди тут, миленька. – И старушка указала пальцем в угол, где валялась куча всякого барахла. – Видишь? Комнатные. Переобуться.

Речь, по-видимому, шла о тапках, но ничего похожего Кира там не увидела. Разгребать кучу руками не хотелось, а тем более – надевать сомнительные бабушкины скороходы.

– Бог с тобой, – махнула рукой бабуля, – так иди! У меня все равно не прибрано. Гляди мои хоромы.

Кира прошлась по квартире, заваленной всем, чем только можно. Бабушка семенила за ней, касаясь рукой стены. На полу по углам валялись бумажки, газеты, одежда. Старушка двигалась по протоптанной колее. По стенам свободно ползали тараканы. На кухне беспорядочно лежала немытая посуда. На диване в большой комнате спали два кота. Не рыжие. Интересно, как бабулька их различает.

– А твоя комната тута, поглянь.

Бабушка отворила дверь. В маленькой узкой комнатушке стояла железная кровать, круглый стол и небольшой шкаф для книг. «Дело за малым осталось, – подумала Кира, – найти старуху-процентщицу».

– Матрас я тебе дам. Мужа моего покойного. Хороший матрас. И одеяло ватное. Стеганое.

Кира прошла в комнату, села на единственный стул, но он отчаянно зашатался – пришлось встать.

– Зимой у нас тепло. Гляди, камин есть. Газом топится. Чирк спичкой – и красота! Как в Африке. Я уж не могу включать, не вижу, а коли ты жить будешь, будем топить. Но батареи тоже есть.

Кира рискнула присесть на железную сетку кровати.

– Одна беда – ванны нет.

– Как нет?

– Тах то ж старые дома. После войны строили. Не было тогда их. В бани ходили.

– А как сейчас?

– Соседи, которые помоложе, поставили давно. А мне-то уж сколько осталось? – старушка махнула рукой. – Да и привыкла я, в тазу моюсь. Тебе-то оно, небось, попервой не с руки будет. Привыкнешь потом. Или я подсоблю. Полью на тебя из черпака. Мы камин растопим, воды нагреем, тут жарить, как в бане, будет.

Кира покачивалась на кровати и следила за тараканом, спешившим куда-то. Вот ведь как. И у него есть дом, семья, дела. А у нее что? Она посчитала в уме деньги. В саду – двести. Уроки двести. Из окна клен тянул зеленые лапы для объятий. Надо решаться.

– Бабуль, я сегодня вечером перевезу часть вещей и останусь ночевать, а завтра еще довезу.

– Добро, добро! А я матрас вытащу на улицу, подсушу. Пирожок с киселем бу-ушь?

11

Баба Зина была не совсем слепой, а слабовидящей. Кире казалось это очень удобным способом примирения с действительностью, и в этом смысле она ей даже немного завидовала. Тараканов, к примеру, старушка не видела. Они ей жить не мешали, и она им, в свою очередь, тоже. Чем не единение с природой?

Киру же тараканы раздражали. Пришлось купить специальный карандаш и, как Хома Брут, очертить свою комнату. Через какое-то время тараканы смирились и перестали заползать к Кире. Но стоило ночью включить свет на кухне, как они от неожиданности сыпались с потолка и в ужасе разбегались в разные стороны.

Котов старушка различала на ощупь. У Барсика ухо драное, у Васьки хвост надломлен, а Маркиз – рыжий лохматый и в колтунах. Баба Зина ловила его и, зажав между колен, ловко срезала колтуны. Маркиз терпел.

Кот Киры не был «гулящим» и становиться не собирался, но хозяйка каждое утро настежь отворяла дверь, выпуская свою кошачью стаю на волю со словами: «Паситесь, кони!» И Ося стал потихоньку выходить на улицу. Поначалу шугался, а потом освоился и выучил дорогу домой.

– Поглянь, миленька, не твой ли скребется у двери, – спрашивала баба Зина, – дай пожрать да смотри, чтоб у моих не харчевался.

Ося у бабы-Зининых котов и не думал харчеваться. Старушкины были приучены есть куриные головы и лапы, которые она им бросала на пол. Коты потом растаскивали их по углам.

– Скотина покормлена, – рапортовала баба Зина и усаживалась в кресло «смотреть телевизер».

А Кира варила своему рыбу с макаронами.

– Ишь какой прынц! – восклицала старушка, и непонятно было, чего в этом возгласе больше – восхищения или возмущения. Ей, выросшей в окопах Сталинграда, казалось кощунственным варить что-либо для котов.

О существовании черепашки баба Зина не знала. Кира сразу не рассказала, а потом уже было ни к чему. Все равно бабуся ее не разглядела бы. Да и в комнату к Кире она не заходила – боялась «загваздать» ее книги.

Баба Зина при своем зрении каким-то образом умудрялась стряпать сама, но из этого ничего путного не выходило. В квартире постоянно что-то горело, падало, билось, разливалось. По следам, ведущим на кухню, с легкостью можно было прикинуть бабушкино меню. На полу валялись ошметки овощей, рыбные головы и хвосты. Старушка брала метлу и живо разгоняла все это по углам, и ей казалось, что теперь прибрано. Кира сидела в такие минуты в своей комнате и, как во время бомбардировки, прислушивалась к подозрительным звукам из кухни, готовая в случае опасности кинуться на помощь.

А ближе к вечеру старушка, припорошенная мукой, украшенная рыбной чешуей, подносила Кире на непрезентабельной тарелочке что-то сомнительное, приговаривая:

– Покушай, миленька, покушай.

Кира благодарила и тем же вечером выносила бабушкины угощения местной собачке, за что та была ей безмерно благодарна. Кира садилась покурить на самодельную лавочку.

– Глянь, нерусская, а собак любит, – заметил как-то один из смурных мужичков у подъезда.

Мужички, Лерыч и Генка, не старые, а вымотанные и неухоженные, почти всегда навеселе, были частью пейзажа – сидели под кленами в любую погоду и со временем стали заговаривать с Кирой.

– Расскажи-ка, красавица, не цыганка ли ты? – поинтересовался как-то Лерыч.

– Не цыганка, – улыбалась Кира, подставляя лицо слабеющему октябрьскому солнцу.

Она вытащила сигарету. Генка поспешно чиркнул зажигалкой. Раз-другой-третий. «Левой рукой неудобно же, – подумала Кира и тут заметила, что у него вместо правой кисти – культя, которую он старательно прятал в рукав.

– А кто ж, если не секрет? – не унимался Лерыч.

Кира погладила собаку. Та перевернулась на спину, согнула лапы и подставила пузо для чесания.

– Да я сама не знаю, кто я.

– Вот те раз, – округлил глаза Лерыч, – сиротка, что ли?

Кира чесала собачье пузо, сидя на корточках. Что сказать этим людям? Какое правильное слово выбрать? Нет такого слова, каким можно было назвать ее национальность. Всего не расскажешь. Да и откуда начинать отсчет? С бабушек, дедушек? С сумгаитской резни? В школе поначалу дети выкрикивали ей: «Эй, ты, грузинка, уезжай в свою Армению», «Черномазая армянка, ехай в свое Тбилиси». У нее был непривычный говор, она тянула слова и к каждому слову добавляла «да»: «дай, да-а-а», «хватит, да-а», «пойдем, да-а». Дети над ней смеялись. Потом, конечно, все привыкли, и никто уже не обижал, а даже наоборот. Преподавательница русского языка, раздавая тетради с проверенными изложениями, желая похвалить Киру, объявляла громко на весь класс:

– И опять одна Кира не сделала ни одной ошибки, притом что у девочки русский язык не родной.

Не хотелось спорить – объяснять, что русский язык для нее единственный родной и другого никогда не было. Да, она нерусская. Темноволосая. Кудрявая. Смуглая. Так бывает. Но кто она на самом деле, она не знает, и никто не знает. Потому что нет ответа. Потому что невозможно выбрать что-то одно из того, что в ней смешалось. А перечисления «одна бабушка еврейка – другая русская – один дедушка азербайджанец – другой армянин» ничего не объясняют, а только запутывают. Да и не была ее бабушка русской. Она была молоканкой и русской себя никогда не считала. А кто такие молокане, люди не знали. И как им теперь объяснить? И кому это интересно? И теперь, когда почти все умерли, пропали, сгинули и не на кого опереться, не к кому примкнуть, стать частью стаи, кто она – если не сиротка?

– Ну, че ты в душу к человеку лезешь, – вступился Генка, – все люди – братья. Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь. Слыхал?

– Да я че? Я ниче. Интересно просто, – оправдывался Лерыч и, откупорив очередную бутылку пива, протянул Кире: – Будешь?

Кира сидела с ними. Пила пиво. Молчала. Слушала. Улыбалась.

Допив и докурив, затушила бычок в консервной банке.

* * *

– Странная деваха, не пойму, – заключил Лерыч, когда Кира зашла в подъезд.

Генка ничего не ответил. Было в этой девушке что-то запрятанное. Ларец за семью печатями. Непременно хотелось разгадать. Мелкая, хрупкая, как дите. Молчит, приглядывается. Неглупая, видать. Не то что местные балаболки дворовые.

– И курит как паровоз, – добавил Лерыч.

12

Денег постоянно не хватало. Отцовские запасы к декабрю закончились. Надо было что-то делать.

– Может, нас в стриптиз возьмут, – предположила Наташа.

Наташина мама уже две недели была в запое. Девушки топтались по заваленному окурками двору пединститута, судорожно размышляя, где бы раздобыть денег. На носу были зимняя сессия и Новый год.

– Кто нас в стриптиз возьмет? – засомневалась Кира.

– А чем мы хуже?

Наташа в толстых шерстяных рейтузах и собачьей шубе была похожа на золотоискательницу из Клондайка.

Кира окоченевшими пальцами листала тетрадь с лекциями.

– Давай повторим. Клюев – представитель новокрестьянской поэзии ХХ века, из староверов…

– Из староверов, – повторила Наташа.

С Клюевым они по-быстрому разобрались. Дальше по списку шел Мариенгоф…

* * *

В газете «Все для вас» Наташа нашла объявление о работе. Красивые молодые смелые девушки приглашались танцевать стриптиз в ночном клубе. Зарплату обещали выплачивать каждый вечер. Иногородним предоставлялось общежитие. Решили попробовать. Встреча была назначена на семь часов вечера на площади Ленина. И теперь они, как цапли, шли маленькими шажками по обледенелому асфальту, поддерживая друг друга под локоть. Обе были в ажурных колготках и на высоких каблуках. У Киры не было обуви на каблуках, и Наташа одолжила ей свои сапоги. У той нога была больше, но выбирать не приходилось.

Стояли, притопывая и прихлопывая. На каблуках сложно было держать равновесие, приходилось слегка наклоняться вперед. Работодатель запаздывал.

Кире эта затея не нравилась. Но Наташа заверила, что бояться нечего. Тем более раз объявление в газете и телефоны есть, значит, все официально.

Они уже представляли, на что потратят свои первые гонорары. Составляли меню на Новый год. Кира мечтала о мартини с апельсиновым соком, а Наташа о салате с крабовыми палочками – она была гурманом. «Если еще немного подкопить, можно будет купить дубленку», – рассуждала вслух Кира. У нее на зиму ничего не было. Пальтишко со школьных времен износилось и стало вконец мало, а куртка, в которой она пришла сейчас на собеседование, была короткой и совсем не грела. Наташа недавно взяла в долг и купила на рынке собачью шубу. Тема зимней одежды была для нее закрыта. Хорошо бы прикупить ботфорты. Но это не горит.

У памятника притормозила покоцанная «девятка» с затемненными стеклами. Из нее вышел молодой человек с борсеткой под мышкой. Из-за угла появилась полноватая женщина в мужской меховой шапке.

– Гарик, – представился молодой человек и протянул руку сначала Кире, потом Наташе, – а это Нинок, моя правая рука, – указал он на женщину.

– Ну что, девчонки, поедем в офис, обговорим условия работы. Чаю выпьем – согреемся, – предложила Нинок, – контора рядом.

Перспектива погреться казалась привлекательной. Но все же Наташе хотелось прояснить некоторые рабочие моменты прямо сейчас.

– Простите, я по поводу профессионализма. Я понимаю, что и обезьяну можно научить танцевать. Но все же, есть ли у вас какие-то определенные профессиональные требования?

Гарик и Нинок переглянулись.

– Видите ли, Кира в детстве занималась спортивной гимнастикой, – сказала Наташа, и Кира кивнула в знак согласия. – А я – русскими народными танцами. Думаю, у шеста мы справимся. Но, возможно, нужны какие-то особые умения и техники, которыми мы не владеем. Мы переживаем, что не справимся, – добавила Наташа.

– Справитесь, – успокоила Нинок, – все справляются.

– А что самое главное в этой работе? Как вы думаете? – не успокаивалась Наташа. – Техника или чувство ритма?

Гарик и Нинок снова переглянулись. Гарик посмотрел на часы.

– Девчат, по правде говоря, главное – сосать хорошо, – ответил Гарик. – А то, знаете, бывают девчонки умелые, и так могут, и эдак. Там такая техника – мама не горюй! А в рот берут плохо, понимаете? То ли техника хромает, то ли чувство ритма, кто его знает. Мы уж с ними бьемся, бьемся. Хоть курсы открывай, честное слово, да, Нинок?

Нинок кивнула.

– Ну че, девчат, поехали?

* * *

– Стриптизерши, е-мое, – вздохнула Кира.

– Ой, не говори!

Они сидели у Наташи на кухне, пили чай с сушками.

– А мать где? – шепотом спросила Кира.

Наташа кивнула в сторону закрытой двери.

– Ну ее, пусть спит, ради бога. Че там дальше? Вещай давай.

И Кира раскрыла тетрадь с лекциями.

– Слухай сюда…

Они сидели в полутемной кухне и были похожи на первых христиан, собиравшихся по ночам в римских катакомбах.

– Основоположник русского футуризма, – читала Кира приглушенным голосом, отчего речь ее звучала торжественно, как если бы она читала народное воззвание, – создатель нового поэтического языка…

Кира выдержала паузу.

– Велимир Хлебников…

Наташа любила слушать Киру. В ее исполнении даже абсолютно бессмысленные стихи обретали плоть и кровь. Нужно было только довериться. Забыть, что это всего лишь слова, написанные в столбик каким-нибудь сутулым умником, страдавшим запоями или нервной болезнью. Нужно просто верить. Верить…

Кира читала, взмахивая руками:

 
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, рассмешищ надсмеяльных – смех усмейных смехачей!
 

Послышались шаги, и на кухне появилась Наташина мама, босая, в старой комбинации. Тяжелыми шагами прошла она к раковине, набрала воды в стакан и жадно выпила.

– Что, девки? Опять поебенью страдаете, – сказала она с легким упреком в голосе. – Лучше б денег заработали. Кто вас кормить будет, коров здоровых?

13

Денег не было. Кира варила гречневую кашу, иногда к каше покупала банку тушенки.

В саду ее кормили, но там она бывала три раза в неделю и успевала только на полдник. Дрожащими от голода руками она накладывала себе сырники. Один-два-три. Хотелось взять еще, но было неловко. Чашка с горячим чаем приятно обжигала озябшие руки.

За неделю до Нового года звонила мать. Плакала в трубку:

– Он меня бросил!

– Кто?

– Этот грузинский сучий потрох! Моя жизнь кончена!

Кира терпеливо ждала, пока мать выговорится.

– Он разбил мне сердце! Всю душу измотал! Я теперь никому не верю. Что мне делать?

Кира стояла с телефонной трубкой в темной прихожей и ногтем отколупывала со стены вековые наросты.

– Кисель бу-ушь, миленька? – спросила ковыляющая из кухни баба Зина.

– Он занял у меня деньги и исчез, – всхлипывала мать. – Что мне делать? Где его искать?

Кира с телефоном в руках подошла к окну на кухне. На лавочке сидели Лерыч с Генкой, пили пиво.

– А как ты мой номер узнала? – спросила Кира, вглядываясь в окно.

– Наташке твоей позвонила.

Генка увидел Киру в окне и призывно помахал.

– Ладно. Не грусти. Все образуется, – сказала Кира, потому что надо было что-то сказать.

* * *

Кира помнила, как ее молоканская бабка, ругаясь, кричала на мать, что та, мол, не мать, а черт знает что. Что только такая извергиня могла дитю димедрол на ночь давать, а сама по дискотекам шляться. Что мозгов у нее нет и надо было еще тогда ее сраную башку оторвать да выбросить. Но пожалели дуру. Поскольку мать все-таки.

Еще Кира помнила, как мать просила ее не рассказывать отцу о том, что Коля приходил. И Кира молчала. Это был их общий секрет, и нельзя было проговориться.

После Коли был Петя. А уже после Пети, для полного счастья – Нугзар.

Было еще другое. Страшное. Но Кира не разрешала себе думать об этом, и со временем оно перестало существовать.

Только по ночам демоны из вязкой памяти пробивались сквозь круг, старательно очерченный Кирой. И тогда в темных, тягучих, мутных снах являлся он.

* * *

– Сядь ниже, – просил он, когда машина трогалась.

И Кира сползала вниз, чтобы ее не было видно из чужих автомобильных окон.

– Еще ниже.

Одной рукой он вел машину на небольшой скорости, а другой – приподнимал ей юбку. Эти мерзкие пальцы, толстые, жирные, скользкие как черви, касались ее, пытались пролезть глубже. Вот они уже копошатся в ней.

– Пойдем сегодня на карусели? – призывно нашептывал он. – Мама нас отпустит.

Дыхание его было густым и вязким, как огненная река.

Он подносил пальцы к своему сальному носу, жадно вдыхал запах и звучно выдыхал, и, казалось, из ноздрей его вот-вот выстрелят две огненные струи.

– Ты не мылась сегодня, малышка? Признайся, не мылась?

Кира просыпалась от собственного крика: «Как она могла? Как она могла со мной так?! Я же была ребенком! Ее ребенком!»

14

К бабе Зине захаживал в гости Василий Иваныч. И старушка перед его приходом долго и старательно мылась в тазике. Иногда звала Киру.

– Подсоби мне, миленька, полей на меня.

Кира лила воду из ковшика. Старушка сидела на табуретке и, наклонившись над тазом, полоскала свою седую копну.

– А спину потрешь? Не погребуешь?

Кира намыливала истерзанную мочалку. Бабушка, кряхтя, пересаживалась в таз.

– Шибче! Шибче! – не унималась бабуся.

Кира изо всех сил драила старушкину спину, древнюю, как ее мочалка. Бабулька охала так, что казалось, сейчас испустит дух. Коты тревожно шевелили ушами.

– Блестит уже спина, баба Зин.

– Ну, добро, добро! Теперь давай чай пить.

Они пили чай, и баба Зина рассказывала о своей молодости. О том, как эти дома немцы пленные строили. И ей немчик понравился. Дюже красив был. И лицо доброе. В жись не скажешь, что фашист. Она ему раз картохи в подоле нанесла, а мать ее за это высекла. Дома жрать неча, а она, стоумовая, гляди че удумала.

* * *

Василий Иваныч приходил в чистой рубашке. Приглаживал свои идеально зачесанные седые волосы. Они садились на кухне, выпивали пару рюмочек и пели песни. Пряди у него выбивались, голос становился громче.

 
Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян…
 

Баба Зина в нарядной цветастой блузе старательно подпевала, слегка покачивая головой и водя плечами. У нее был красивый звонкий голос.

«Как же так? Выглядит как бабка, а поет как молодая», – удивлялась Кира.

– Когда ж ты ко мне переедешь? – спросил раз дед, приглаживая свои волосы. – Сколько лет уж жду.

– И жди. Значит, доля твоя такая – ждать.

– Вот те раз!

– Вот те два.

– Зинаида? Что ж ты надо мной измываешься?

– Неча было на Лариске жениться.

– Сколько лет уж… а все одно. Умерли уж все. И моя, и твой.

– Все! Наговорились! Наливай давай, стоумовый. Ишь, че удумал! Что ж, у меня гордости совсем нет? И вообще, у меня тут вон коты… и Кирка… Наливай давай!

– Коты у нее… и Кирка, – бурчал дед, разливая водку по стопкам.

15

– Кирочка, рибонька, как ты там?

– Бабуль, я нормально.

– А-а?

– Нормально, – громко повторила в телефонную трубку Кира.

В кабинке было душно, и Кира расстегнула молнию куртки.

– Тебе денег передать?

– Не помешало б.

– Хорошо, я найду с кем передать. А почему ты живешь не пойми с кем, детонька?

– Папа уехал. У него проблемы.

– У него всегда проблемы. Это человек такой.

– Бабуль…

– Ну что «бабуль»?

– Ты хочешь сказать, твоя дочь лучше?

– Ой, не сыпь мне соль на рану. Она еще та идиетка.

– Вот именно.

– Осталась одна минута, – сообщила телефонистка.

– Кирочка, может, ко мне переедешь? Возможности есть. Раз твоя мать по матери еврейка, значит, ты тоже по матери еврейка. Детонька, послушай, тут в Израиле молодым помогают. Корзину дают. Это деньги на первое время. Устроишься. Будешь у меня жить. Ну что ты как бездомная… А еще мне немцы, эти идиеты, за холокост доплачивают. Каждый год. Неплохо выходит. Я их не трачу. Коплю. Приезжай, детонька, мы тут с тобой заживем. Ты замуж выйдешь, пупсика родишь, я за ним смотреть буду. Песни петь…

– Бабуль, я учусь.

– Ой, ну шо ты мне говоришь? Чему эти идиеты научить могут? Тут поучишься.

– Бабуль, я не хочу уезжать.

Бабушка, по-видимому, хотела назвать ее «идиеткой», но связь прервалась. Кира вышла на улицу, там ее ждала Наташа.

* * *

– Ты на Новый год куда?

– Я к Вадику, мать фестивалит, дома дурдом. А ты куда?

– Да я сама не знаю. Если честно, некуда мне идти. С бабкиными котами сидеть буду. Она к внукам собралась.

– Невесело.

– Да и с деньгами жопа. Бабуля из Израиля обещала передать, но когда…

– Я сама по нулям, а то б одолжила. Меня Вадик подкармливает.

* * *

Кира ехала домой в час пик в обледеневшем автобусе. Ее прижали к окну. Угрюмые замерзшие люди, работая локтями, с трудом продирались к выходу. Кира боялась, что ее затопчут.

– Дите, тебе на какой остановке выходить? – спросил Киру мужчина в шапке-ушанке, заметив ее тщетные усилия прорваться сквозь толпу.

– На «Нефтянике».

– Мне тоже. Стой пока тут. Силы береги. Я дам отмашку, тогда и рванем.

Мужчина держался за верхний поручень правой рукой, а на локте у него болтался пакет с бутылкой водки.

– Готова? – спросил он Киру с серьезностью в голосе.

Кира кивнула в ответ.

Тогда он, крепко ухватив Киру под локоть одной рукой, а другой – прижав к груди бутылку водки, как если бы это была икона или крест, пошел на таран со словами:

– Дорогу отцу с ребенком! Дорогу, сволочи! Дорогу!

* * *

– Два часа жду тебя тут.

Кира вздрогнула и обернулась. В подъезде стоял Генка.

– Случилось что?

– Да ничего не случилось. Соскучился просто, – сказал Генка, глядя куда-то в пол. – Тепло было – часто виделись. А теперь ты на учебе целый день, из окна смотрю, ты домой – юрк. Тебя не слыхать, не видать. Стучаться к бабке неудобняк. Звонить – номера не знаю. И спросить не у кого.

Кира не знала, что ответить.

– Ген, я голодная. И замерзла.

– Да-да. Конечно. Ты иди.

Кира стала подниматься по лестнице.

– Постой.

Кира остановилась в пролете.

– Дома-то пожрать есть че? – спросил Генка.

– Надо поискать. Может, чего и найду.

– Слухай, – Генка поднялся на несколько ступенек и снял шапку, – а приходи ко мне. Я картофана нажарил. Щас за сосисками сбегаю. Капуста квашеная есть. Сало. Ну и к закуске чего-нибудь надыблю. Придешь?

Кира молчала.

– Соглашайся, ну че ты!

Кира подумала, что иногда долго думать вредно.

– Ладно, книги только оставлю и кота покормлю.

– Ага! А я в магаз! Я быстро!

– Стой, – окликнула его Кира, – а душ у вас есть?

– Ванна. Шикарная!

16

Кира взяла полотенце, белье на смену и вышла во двор. У подъезда ее ждал Генка. Под фонарем Кира разглядела его счастливое улыбающееся лицо.

– Ты селедку любишь?

– Люблю, – ответила Кира.

– Взял малосольную. Верка, одноклассница, торгует тут на углу. Реально вкусная селедка. Заценишь!

Генка жил в таком же старом доме на первом этаже. Он открыл дверь ключом, и Кира вошла в темную прихожую.

– Разувайся. Я щас.

Генка метнулся с пакетом на кухню.

– А это еще кто? – услышала Кира скрипучий голос у себя за спиной.

В прихожей стояла женщина. Растрепанная. С виду трезвая.

– Мам, иди в комнату. Это ко мне, – сказал появившийся Генка.

– К кому это – ко мне? Это моя квартира! – скандальным голосом проговорила она.

– Не кипишись, мам.

– Опять сиротку притащил? У меня тут не приют.

– Ну че ты, в самом деле?

Генка подошел к женщине, приобнял ее за плечи.

– Жрать тут у нас неча, так и знай, – предупредила она Киру, погрозив пальцем.

– Мамуль, у нас все есть.

– Ага, чегой-то ты там в кульке притащил? Я видала. А ну покажь. О матери, небось, не подумал.

– Как же не подумал? Тебе вон че.

И Генка ловко вытащил из пакета мороженое и сунул ей в руки.

– Ладно, – смягчилась мать, с детским интересом разглядывая обертку, – хер с вами, сидите. Но пирогов вам не будет. Вон картошку жрите.

Генка повел ее в комнату и прикрыл за собой дверь. Мать продолжала бурчать что-то невнятное за дверью.

Кира осталась одна в прихожей. Пришла, называется, в гости. Хорошие дела. Она заглянула в кухню. Не стерильно. Но чисто. Тараканов нет, и слава богу. Есть шанс помыться в чистой ванне. А это уже удача.

* * *

– Ты на мать внимания не обращай. Она немного не в себе.

Генка разрезал селедку вдоль и вытащил внутренности. Он ловко работал левой рукой, а культей только слегка помогал себе.

– У нее жизнь тяжелая была. Отец пил. Бил ее. Нас, детей, гонял.

Он отрезал рыбью голову, снял кожу и отделил кости от хребта.

– Тебе помочь? – спросила Кира.

– Не-е, отдыхай. Я привык. На вот лучше, почисть. – Генка дал Кире нож и луковицу. – Прикинь, мне же повезло, – Генка улыбнулся, – я же левша. Мне правую руку отдавило. Вот если б левую, тогда бы точно конец. А так – ниче. Жить можно. Маслом полить?

Кира кивнула.

– Подсолнечным или горчичным?

– Горчичным.

Генка подвинул тарелку с селедкой к Кире.

– Мелкие косточки посмотри, может, я че проглядел.

Он вымыл руку под краном, вытер полотенцем и достал из шкафа бутылку масла.

– Горчичное… у нас в Сарепте делают, в других городах такого не едят.

Кира наколола вилкой кусок селедки.

– Мне поначалу не нравилось. А сейчас я даже полюбила.

– Наш волжский вкус, скажи, да?

Генка вытащил бутылку водки из холодильника.

– Ты картошки себе из сковородки ложи, не стесняйся. Я разогрел.

Кира выпила предложенный Генкой стопарик, и то ли от этого и от всего съеденного ею, то ли от доброй улыбки этого не очень хорошо знакомого ей человека Кира почувствовала, как душа вот-вот снесет золотое яичко. По телу разлилась горячая волна так, что ей тоже хотелось просто сидеть и улыбаться ему.

Генкина мама затихарилась в одной из комнат, и Кира совсем расслабилась. Давно забытым домашним уютом повеяло вдруг на нее.

– Так ты где учишься-то, я все не пойму? – спросил Генка, подкладывая квашеной капусты Кире на тарелку.

– В пединституте, на филфаке.

– На филфаке? – переспросил Генка.

– Ага. Филологом буду.

– Филолог – это типа философ?

– Типа того.

– Значит, ты умная.

– Это как посмотреть.

– А я сторожем тут на складе хозтоваров работаю. Меня там ценят.

Кира выпила еще.

– А у тебя парень-то есть? – поинтересовался Генка.

– Не-а.

– Ну, ты красивая. Ты еще себе найдешь. А мне уже тридцать три, а я все еще не женат.

Генка взял вареное яичко и стал неторопливо его облупливать.

– Жила тут у меня одна сиротка. Полгода жила. Приютил я ее. Милая была. Ладная. Я не трогал ее. Не хотел, понимаешь, напором брать. Ждал, пока у нее ко мне чувства проснутся.

Генка посолил яичко.

– Жила-жила, а потом взяла да и к другану моему ушла.

Генка открыл рот и заглотил яичко целиком, будто в отместку той сиротке.

И, прожевав, сказал:

– Непросто мне тогда пришлось. Спасибо Лерычу и мамаше моей – не дали пропасть. Мать хоть и не в себе, но держит меня на этом свете.

* * *

Кира с огромным удовольствием мылась в чистой ванне. Вылезать не хотелось. Хотелось лежать и лежать, ощущая невесомость.

Что за сучья бездомная жизнь? И почему этот добрый одинокий мужчина смотрит на нее такими жалкими собачьими глазами? И почему от этих глаз у нее сжимается сердце? Чем она может ему помочь? Не к добру все это, ой, не к добру…

17

После этого вечера Генка часто дожидался Киру у подъезда. Ее это не радовало. Не сказать чтоб сильно расстраивало, но на душе все же было неспокойно.

Генка приносил то нарезанную селедку с лучком в банке, то нажаренных котлет в тарелочке, накрытой другой тарелочкой. Звал к себе мыться. И Кира приходила к нему. Ела, пила, мылась и… уходила.

– Гляди-ка, зачастил твой хахаль, – качала головой баба Зина. – Добрый-то хоть парень?

– Добрый.

– Коли добрый, то ладно. А то есть такие, что потом ноги не унесешь. Это Катерины сын, что ли? Катерина-то, говорят, совсем дурочка стала. А этот-то не дурачок?

* * *

На Новый год баба Зина уехала к внукам, оставив котов на Киру. Генка звал к себе.

Они сидели на кухне. Генка запек курицу в духовке, начинив ее яблоками.

– Тебе шампусика? – спросил он Киру, открывая шкаф. – Где-то тут был бокал у нас… красивый… если мать не побила…

– Лучше водки.

– Бабы обычно шампусик любят.

Бокал не нашелся. Генка вытащил стопки.

– Выходит, я необычная баба, – улыбнувшись, сказала Кира.

Генка посмотрел ей в глаза.

– А так и есть.

Он зажал бутылку водки между ног и левой рукой открутил крышку.

– И правда. Не похожа ты на наших дворовых. Те ломаются вечно, кривляются. А ты… – Генка призадумался. – Не пойму даже, вроде как простая слишком, но я-то знаю, что это не так. Смотришь, слушаешь…

Он замолчал. Искал подходящее слово.

– Умная ты, – сказал он с улыбкой.

– Да ладно тебе, наливай.

– Ты ж в сто раз умней меня. Но не умничаешь – вот что мне в тебе нравится.

В эту ночь Генка смотрел на Киру по-особенному. То ли выпил лишнего, то ли…

– И одеваешься не как эти, – Генка указал рукой в окно. – Они вон, видала, все блестючие, как елки. Каблучищи – во! Хоть стой, хоть падай. А ты, гляжу, по-другому одета.

Кира рассмеялась. Она была в черных брюках и в свитере.

– Денег у меня нет на блестючее.

Он отломил куриную ножку от курицы и подложил Кире.

– А хочешь, мы с тобой на рынок сходим, и я куплю тебе юбку там, или блузу, или чего там тебе нужно. Ты скажи. Я ж не шарю.

– Перестань.

– Да я серьезно! Завтра… нет, завтра не работает ничего. Послезавтра! Поедем на Тракторный рынок. Там выбор хороший. Или в Красноармейский рванем. На электричке. Заметано!

– Нет, Ген.

– Ну че нет-то? Будет тебе мой подарок на Новый год. Могу я подарок сделать… – Генка запнулся, – девушке?

Оба молчали. Генка принялся разделывать курицу, но у него плохо получалось.

– Давай я, – Кира придвинула тарелку к себе. – Ген, мне работа нужна.

– Ты же учишься.

– Мне деньги нужны. – Кира принялась отделять крылышки. – На еду, на то, на се, на блестючее и каблуки, понимаешь? Не можешь же ты меня вечно подкармливать.

– Могу.

– Это не дело.

– А че не так? Я ж помочь хочу. Или ты мою помощь принимать не хочешь?

Генка положил руку Кире на колено.

– Ты нравишься мне, – сказал он, смотря ей в глаза.

Кира продолжала разделывать курицу.

– Ген, поговори тут в округе.

Он продолжал смотреть ей в глаза так, будто именно она сейчас могла решить, жить ему на этом свете или сгинуть к чертовой матери.

Кира улыбнулась. Но он не увидел в ее улыбке того самого главного, чего так долго ждал.

– И зачем тебе жить у бабки? Можешь ко мне переехать. Мама будет не против. Она с виду только такая. А так она добрая.

– Ген, ты же всех тут знаешь. Может, найдется мне работа какая-нибудь. Поговоришь?

Он убрал руку и отвернулся.

Кира оторвала у курицы оставшуюся ногу и разломила хребет.

– Поговорю, – сказал Генка так, будто это ему только что оторвали руки-ноги и переломили хребет.

18

– Поедешь со мной?

– Что случилось?

– Звонил Толик – материн сожитель…

Наташа мяла фильтр сигареты. Она всегда так делала, когда нервничала. Мяла до того, что табак частично высыпался, после чего сигарета выкуривалась в несколько затяжек.

– Мать зависла где-то. Неделю уже дома нет.

Наташа чиркнула зажигалкой, закурила и поднесла Кире.

– Она ж вроде с Толиком бухает.

– Ага, с ним. Но иногда уходит в загул. И тогда уже бухает по-черному. Даже Толик этого не одобряет.

– А с кем она загуливает?

– С Саньком. С дядькой моим. Стопудово она там. У бабы его, у Ольги. Там бомжатник.

– Ты там была?

– Нет. Мать рассказывала, когда в себя приходила. Говорила, там вообще кранты, даже унитаза нет.

– То есть?..

– Разъебали унитаз. А на новый денег нет. Другие приоритеты у людей, понимаешь?

– А куда они ходят?

– Хрен его знает.

Наташа затянулась последней глубокой затяжкой и ждала, когда докурит Кира.

– По ходу, в дырку в полу ходят. Мне стремно туда одной соваться.

– Погнали.

* * *

Теперь они ехали в Ворошиловский район на площадь Советскую. В троллейбусе удалось сесть. Наташа уложила пакет с учебниками себе на колени, но он соскальзывал – собачья шуба была слишком объемной и местами стояла колом.

Напротив, у окна дремал мужчина в бесформенной надвинутой на лоб вязаной шапке, из-под которой выглядывали густые кустистые рыжие брови.

– Дядька тоже бухает? – спросила Кира.

– Ага. Причем они с матерью вечно грызутся. Он даже ее поколачивает. Но она, сука, все равно к нему прется. Спрашивается, на хера?

– Родственные чувства?

– Типа того. Знаешь, он нормальный был. Жвачки мне из поездок привозил, пластинки. Потом прирезал кого-то по пьяни и сел. Причем сидел он на Голубинке.

При слове «Голубинка» мужчина, дремавший у окна, приоткрыл глаза.

– И говорят, удачно так присел, – продолжала Наташа, – его там уважали. Место непыльное дали. Библиотекарем шесть лет оттрубил. Как на курорте. Книжки читал. Деду моему из тюрьмы письма писал о вреде алкоголя и о пользе здорового образа жизни. Из тюрьмы, помню, вернулся накачанный такой, загорелый. Но работать уже не захотел. Хотел, понимаешь ли, праздника жизни.

– Типа, шаркнем по душе.

Наташа кивнула.

– Ага. Типа того.

Бровастый мужик немного подался вперед и, задвинув податливую, как тесто, шапку на затылок, спросил:

– Это ж в какие он годы сидел?

– В восьмидесятые, при Андропове, – не смущаясь, ответила Наташа.

Мужчина понимающе покачал головой.

– Тогда на Голубинке порядок был, – проговорил он с ноткой ностальгии в голосе, – не то что сейчас – беспредел. Сучье время.

Наташа покивала мужику в знак согласия, и тот, похоже, удовлетворившись разговором, натянул шапку на брови и откинулся на спинку сиденья.

Наташа повернулась к Кире и продолжила свой рассказ, стараясь говорить ей на ухо.

– Ну и пошло-поехало. Меня же бабка с дедом воспитали. Сначала бабка умерла. Потом дед. Мать же меня, как родила, им подсунула. Она на Гусевке жила. А там горячей воды не было. Дровами топили. И ей, типа, с младенцем там никак. Сначала на время отдала. А потом… В общем, она жизнь свою устраивала…

За окном мелькали грязные сугробы. Снег подтаял, и серая жижа покрыла волгоградские дороги.

Киру с Наташей многое роднило. Им, как боевым подругам, прошедшим войну, было что вспомнить. Память о боли сближала их и одновременно отдаляла от остальных. Они тяготились своим опытом, но отказаться от него уже не могли, как не могли стереть из памяти все, что пережили.

* * *

– Видишь, окна без стекол?

На втором этаже одно окно было прикрыто картонкой, а другое занавешено одеялом.

– Пошли, – скомандовала Наташа, ловким движением запульнув сигарету в сугроб.

* * *

Они долго стучали в дверь. Вместе и по очереди. Ногами и руками. Из соседней квартиры выглянул мужчина в тельняшке и, оглядев девушек, сказал:

– Девчули, вы че там забыли? Это же бичовская хата. Я вчера сюда ментовку вызывал. Хоть бы уж они перерезали друг друга.

Послышался звук проворачиваемого замка, и дверь очень медленно стала открываться. Из-за нее высунулось существо с опухшим багровым лицом. Оно стояло на карачках, и голова у него покачивалась, как у кивающей собачки с панели автомобиля.

Наташа решительно прошла вперед, Кира последовала за ней.

– Говна сколько, – ужаснулась Наташа, – ступай осторожно.

– Пытаюсь.

Существо медленно ползло за ними.

В одной из комнат на захламленном полу, подперев голые колени к подбородку, сидел мужчина. Наташа подошла к нему и, подобрав полы шубы, присела на корточки.

– Мать где? – спросила она.

Мужчина вглядывался в Наташу, будто силясь узнать.

– Спит вон там, – показал он рукой, – три дня уже. Я ей: «Таня, Таня». А она, блядь, все спит.

Кира заглянула во вторую комнату. На полу, на голом матрасе лежала женщина. Она была укрыта старым пальто и, казалось, крепко спала.

Наташа подошла и наклонилась над ней. Приподняла пальто. Женщина оказалась абсолютно голой.

– Гляди, в синяках вся. Ее тут, похоже, всем районом отымели.

Наташа сняла шубу и дала Кире.

– Подержи. Иначе засру.

Она присела на корточки возле матери и пальцем приподняла ей одно веко.

– Смотри, – сказала она, – это кома.

– Думаешь?

– Знаю. Печеночная.

Кира вгляделась в зрачок.

– Видела? Зрачки на свет не реагируют.

– Давай я к соседям схожу. Скорую вызову, – предложила Кира.

Наташа встала, подошла к занавешенному окну и отвернула угол одеяла. В комнату проник дневной свет, который, казалось, должен был разогнать всю нечисть, спрятавшуюся по углам.

– А я вот думаю, – сказала она, выглядывая во двор, – на хрена ее спасать?

– Не бросим же мы ее здесь…

– Два года назад я ее в похожем бомжатнике нашла. И тоже в коме.

Наташа пыталась занавесить окно одеялом как было, но у нее не получалось.

– Прикинь, у меня летняя сессия, а она в больнице. А там знаешь как к таким относятся? Бомжиху притащили, которая ссытся и срется. Будь добра, доченька, сама ухаживать за мамашей своей. Нам за ней дерьмо выгребать не с руки. У нас зарплата маленькая.

Наконец она зацепила верхний угол одеяла за торчащий в раме гвоздь, расправила нижние углы и, удовлетворившись результатом, принялась прохаживаться по пустой комнате.

– Я там и шоколадки нянечкам носила. Денежки им в карман подсовывала. Не могла ж я там с утра до вечера сидеть. А эта, прикинь, – Наташа указала на лежащую мать, – в себя пришла и недовольная такая. «Где ходишь? Почему я с утра в говне лежу?» Нормально?

Наташа, прохаживаясь по комнате, натыкалась на пустые бутылки и загоняла их в углы, как будто играла в бильярд.

– Она меня не растила.

В угол, громыхая, покатилась бутылка.

– Молоком не кормила.

Покатилась другая.

– Бывало, к бабке с дедом придет. Намоется. Пожрет. Белье грязное оставит. Сама в чистое оденется, и будь здоров. А я знаешь, о чем тогда мечтала?

Наташа поймала ногой очередную бутылку и стала катать ее сапогом туда-сюда, словно раскатывала тесто.

– Мечтала, чтоб не сразу она домой уходила. Чтоб побыла еще. А уж если мы выходили с ней куда-нибудь. В магазин или в парк. Я громко так говорила, чтоб все слышали: «Мама, купи мне мороженое!», «Мама, поедем домой!» Жутко мне хотелось, чтоб все знали, что она моя мама. Любила я ее, понимаешь? Не за что ее любить, а я любила. После комы она завязала. И вот за эти год-полтора, пока она не пила, я с ней хоть пообщалась по-человечески. Я и забыла, какая она – нормальная. А может, и не знала никогда. А тут полгода назад, смотрю, опять прибухивать начала. Потихоньку. Звонит мне, а я ж голос ее сразу слышу, когда она датая. У меня сердце в пятки. «Сволочь, – думаю. – Ниче в жизни, сука, не понимаешь! Ниче не ценишь!»

Наташа со злостью загнала последнюю бутылку в самый дальний угол и подошла к лежащей матери.

– Нет больше сил ее спасать. Пусть сдохнет тут в дерьме.

Послышались шаги, и в дверном проеме показался Санек в шортах и в майке. У него была спортивная фигура. Казалось, между запоями он ходит на пробежки.

– Проснулась, что ли? – поинтересовался он и нетвердой походкой подошел к лежащей сестре. – Горазда ты спать, Танюха. Просыпайся давай, – сказал он с некоторой укоризной.

Так и не дождавшись ответа, потормошил ее рукой.

– Слышь, щас Ольга придет. Пожрать принесет. Опохмелимся. Ну че ты, в самом деле, разоспалась?

Раздался шорох, и в комнату вползло бесполое существо с багровым лицом.

– Ленка, – обратился Санек к существу, – не пойму я, а че у нас бардак такой? Племяшка в кои-то веки в гости пришла, а у нас не убрано. Нехорошо!