Read the book: «Дамоклов меч»

Глава 1

Ночь Святого Сильвестра выдалась холодной и снежной. Отец Александр с трудом отслужил ночную мессу, ибо в костёле было так холодно, что от каждого слова ксендза шёл пар, а пальцы его рук занемели настолько, что норовили вот-вот выронить чашу с Телом и Кровью Христа.

После службы он пошёл греться у камина в монастыре, что находился неподалёку от костёла. Сестра Моника вежливо преподнесла священнику постную еду, чтобы тот смог как можно скорее согреться.

Этой пожилой монашке было безумно жаль Александра. Совсем молодой, красивый юноша, отказавшийся от всех соблазнов и благ жизни, только-только стал настоящим священником, а его уже отправили служить в забытую даже самим Богом деревушку. Монашка испытывала к нему материнскую любовь и жалость, потому всячески пыталась сделать пребывание священника в этом месте как можно более уютным и комфортным, делая незначительные милости.

Как сейчас, например. Несмотря на боль в руках, на треснувшие от холода мозоли, женщина приготовила юноше трапезу и принесла её на маленьком деревянном блюдечке.

Отец Александр молча принял такой знак внимания и, кивнув в благодарность, начал медленно жевать пищу:

– С вашим прибытием пришли и холода. Такого ранее не было, – усмехнулась сестра Моника.

– Надеюсь, что и лето не подведёт. Раз уж пришла настоящая зима, так пусть и лето будет настоящим, – поддержал робкую беседу отец Александр.

– Лето, обычно, у нас хорошее, жаркое, но в костёле всегда прохладно.

– Значит надо обзавестись парочкой летних перчаток, – усмехнулся юноша и посмотрел на свои красные руки. Только сейчас, почти закончив есть, он смог немного ими пошевелить и при этом не чувствовать боли. Сестра Моника отвернулась.

– Что вы ищете? – поинтересовался отец Александр.

– Надо было раньше подарить их вам, но было ещё рано. Теперь Святой Сильвестр уже наступил, значит пора дарить по традиции подарки, – сестра Моника достала из кармана своей монашеской одежды пару перчаток.

– О, сестра Моника, вы так добры! Я тоже для вас кое-что припрятал, – улыбнулся отец Александр. Он достал из кармана своей сутаны крестик с бусинами. – Я помню, как вы горевали, что вас ружанец рассыпался от старости.

– О, отец Александр, спасибо! – глаза сестры Моники наполнились благодарственными слезами.

– Что ж, подарками обменялись, пора бы и спать идти. Ранком (утром) поздравим остальных, – предложил священник. Сестра Моника утвердительно кивнула.

Только отец Александр начал помогать вставать сестре Монике, как к ним влетел мужичок в лаптях, худенькой дублёнке с шапкой наперекос. Лицо его было красным от мороза, а пышные некогда усы свисали мокрыми нитями от прилипшего снега, нелепо обрамляя рот:

– Отче, вы тут! Скорее! Скорее! Вы нужны! – задыхаясь выпалил мужичок.

– Что случилось? Присядьте! – предложил отец Александр.

– Некогда! – махнул рукой мужичок. – Вы нужны! Там-та панночка ждёт! Панночка ждёт!

– А что с ней? – удивилась сестра Моника.

– Та помирает!

– Как?! – ахнула старушка.

– Да так-то! Чевой-то захворала. Пять дней встать не может. Чует, смерть близка. Сегодня совсем худо стало. Чует, что смерть приближается к ней. Исповедаться хочет.

– Ну вот, теперь могу идти, – бодро сказала девчушка, укрыв женщину новым одеялом. Она быстро ушла, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Что бы я делала без своей травницы? Она всё знает обо мне, – голос панночки стал бодрее. Она даже сделала попытку улыбнуться. Но это выглядело так, будто её желтая кожа просто сморщилась в определённых местах на лице.

– Это была она?

– Да. Как вас называть?

– Отец Александр.

– Меня, думаю, вы знаете.

– Да.

– Я…достаточно давно не исповедовалась. Точнее, если уж говорить честно, никогда.

– Ну да, ваш муж не верит в Бога.

– Дело не в этом. Он хороший. Только его трудно понять. В нём надо усмирять зверя.

– Это он с вами сделал? – священник глазами указал на прикрытое разлагающееся место.

– Нет. Почему вы так подумали?

– Он сказал, что …

– А, понимаю. Нет, он просто не хочет слухов. Он не знает, о чём я с вами буду говорить.

– Почему же вы, – на слове «вы» священник сделал акцент, указывая на то, что женщина слыла своей чрезвычайной добротой, – решили исповедаться, если ни разу в жизни не делали этого?

– Потому что…мне страшно…не за себя…а за дочь, – глаза женщины увлажнились. – Я сделала много ужасных вещей, боюсь, что после моей смерти, моя дочь пропадёт. Может так я вымолю прощение, и всё с моей дочкой будет в порядке. Помогите мне.

– Я обязан вам помочь, – юноша присел у кровати умирающей, разложив на коленях мокрый от снега фиолетовый палантин для исповеди.

– Спасибо, – слеза скатилась на перину.

– Тогда начнём. Какие грехи ты совершила, дочь моя? – сказал священник, а в мыслях он уже снова грелся у камина, ибо надеялся, что вся эта затея с исповедью лишь предсмертная истерия. У такой женщины грехов за всю свою жизнь накопится меньше, чем у обычного работяги за день. Вот быстро они закончат это, и священник отправится в монастырь читать ночную молитву за здравие несчастной.

Женщина снова слабо улыбнулась: юноша называет её, женщину, у которой дитя почти такого же возраста, как и он, дочерью…

Глава 2

– История моих грехов начинаются ещё с тех пор, как я жила на хуторе до одиннадцати лет и звали меня просто Маркой…

Священник поднял голову:

– Вы раньше жили на хуторе?

– Да, ночь будет полна чудес, – слабо улыбнулась женщина. – Вы убедитесь, что я очень грешна, и все люди ошибаются, думая, что я святая. Они сильно ошибаются. Не знаю, простят ли меня там за мои грехи?

– Главное, просить прощения от всего сердца, искренне и с жаром. Понять, что вы действительно грешны и просить…

– То, что я грешна, я поняла, но вот с прощением… – из груди женщины вырвался хрип. – Воды!

– Держите! – священник протянул стоящий на маленьком столике кувшинчик с водой. Рука его слабо дрожала.

– Можно продолжать?

– Конечно! Не бойтесь прерываться, Господь нас слышит, даже если мы не говорим чего-то вслух.

– Нет, я хочу произнести всё своими устами, – голос женщины окончательно окреп.

– Хорошо, – кивнул священник.

– Что значит жизнь на хуторе? Это голод, холод, ни одной живой души и смерти от нападения голодных диких зверей.

Я жила в одном из десяти домов, спрятанных в глубине леса. Всё, что моё нутро помнит из той жизни, это то, что я постоянно хотела есть. Еды никогда не хватало, не просто потому что я была самой младшей в семье, среди четырёх братьев. Её всегда было мало без каких-либо на то причин.

Приехал пан ранком, да рассердился, увидав, что девка побита. Быстро кто-то ему из наших рассказал о случившемся. Зол был, не тем, что девка порчена, а тем, что может носить дитя Вильдана. Туто (тут) я выскочила, пощипав себя перед этим за щеки и губы, каб (чтобы) пригожей выглядеть, да просила пана меня выбрать, рассказывая, что моя мать сама рожала без повитух, а одного из моих братьев вообще у реки родила, когда рушник мыла. Худой была, такой же, как я зараз (сейчас), да после родов первых и стала больше в боках.

Так он и решил меня забрать вместо Адели. Наспех накинула панское платье. Уехала я в этот же день. Уезжала и видела гордость в глазах батьков и слезы обиды Адели.

Глава 3

Панночка прервала рассказ очередным глотком воды. Отец Александр уже отбросил мысль о том, что это всего лишь предсмертная истерия невинной женщины. Всё внутри него отрицало то, что сейчас рассказала умирающая панночка. На секунду ему показалось, что это просто лихорадочный бред, но, к своему сожалению, признаки лихорадки не были обнаружены, а речь была поставлена чётко и ясно. Это был не вымысел.

Панночка уже самостоятельно отхлёбывала воду с маленького кувшинчика, но руки всё же не до конца приобрели силу, потому вскоре кувшинчик соскользнул и упал. Женщина недовольно цокнула и вытерла рот рукой:

– Позвать кого-нибудь убрать? – неловко спросил священник.

– Не надо, продолжим, – слабо отмахнулась женщина. Её голос всё равно ещё был сиплым.

– Кхм, кхм, кхм. Далее…следует говорить «за все свои грехи прошу…» – робко продолжил юноша.

– Я ещё не всё договорила! – возмутилась панночка.

– А … продолжайте.

– Я не стала женой пану, лишь родила ему троих детей за эти десять лет, что жила с ним.

Как только я приехала в панскую хату, пан сразу же повёл меня к лекарям. Холодные и грубые пальцы меня щипали везде, будто я была не человеком, а куском мяса или кочаном капусты.

Пану сказали, что со мной всё в порядке, только стоит получше кормить, иначе шерая (серая) буду зусим (совсем).

Пан по-отечески предложил мне вместе с ним поесть, на что я адразу (сразу) согласилась. Я никогда не забуду это: я впервые ела и наслаждалась вкусом. То были фляки. Наваристые. В душе я ликовала, что буду теперь всегда так есть, а не просто глотать что-то, что батьки считали съестным.

Тогда и пан мне казался красивым мужчиной. Полный, с красноватым лицом, пышными светлыми усами, с хорошими волосами. Я видела в нём отца. Но вместе с тем я к нему испытала отвращение – ведь он меня забрал сюда не для того, чтобы просто накормить, а, чтобы сделать то же, что и Вильдан с Аделей, да ещё и детей родить! Этого я представить не могла. Мне тогда казалось, что он такой старый! А ведь ему было только тридцать дет!

Поначалу он меня не трогал. Только нанял учителей, чтобы обучить чтению, письму, мелкому счёту, да правилам треклятого этикету!

Как он ни старался меня воспитать говорить по-русски, до сих пор говорю иногда своими хуторскими словами. Сам был не лучше. Бранился на мужичков горше пьяницы! Редко он показывал меня кому. Одна русская приезжая говаривала на меня такое «не жена, а любовница». Спустя пару месяцев он пришёл ко мне в покой (комнату) и сделал саправдной (настоящей) любовницей.

А как же сыновья? А пан не хотел с ними расставаться, наследники ему нужны были, а я теперь на что? Да и дочка не надобна. Вот и продал меня с ахвотой (охотой) графу.

Была бы я женой пана, не продал бы как мясо. Был бы у меня дом, да скотина, сбежала бы, вышла бы замуж за любого мужичка с таким-то приданым, да не отдал бы меня на истязание графу. Быстро я поняла, что такое «любовница», и какие подарки надо просить.

Он продал меня! Продал! Как вещь! И это тот человек, за которого я так боролась! В одно мгновение с моих глаз будто слезла пелена – передо мной предстал трусливый человек, желающий как можно проще получить желаемое, не поранив свою тонкую, дрожащую от страха, шкурку!

Убежать? А куда? Без грошей, холёной женщине с тряпьём, да ещё и с дочкой, которой три года от роду! Никто из мужичков да баб не дал бы мне крова – все боялись и наказа пана, и гнева жестокого графа. Ранком собрался народ у повозки графа, да судачили, чевой-то я уезжаю с ним да с дочкой. Шептались, что угневила пана, да выгоняет, а кто-о ворчал, что продали.

Тут ко мне побежала девка лет девяти. Предложила забрать её с собой. Травница она. Вестой зовут. Много чего знает она о травах хороших, женских и плохих. Подумала я быстро погубить графа, да к пану вернуться, проситься обратно в ногах. Подошла к графу, да ласково и смиренно попросила забрать девку. Нахмурился, да согласился. Так и уехала я в ту же ночь с графом, дочкой да травницей, мысленно хороня себя.

Глава 4

С графом поначалу жила худо. Богато, но худо. Губить не торопилась. Уж очень умён был да недоверчив. Весту на дух не переносил. Гнал есть на крыльце.

Дочь моя столько жахов (страхов/ужасов) увидала в его доме, что вся панская добротность пропала. Стала дочка на меня похожа, кали я жила на хуторе – худая, большеротая, с большими, пужливыми вачами (испуганными глазами). Не любил её граф, да и сейчас её будто не видит. Лупил её за любую провинность.

А я быстро привыкла к нему, да стала защищать своих же. Люди знали только, что я от пана, а то, что я их, хуторская, из народа, не знали, да и не надобно это было – принимали меня и так. Общалась с ними, бо (ибо) не было с кем поговорить о своём горе, да и защиты чуть что искала. Но и тут надо было быть осторожной. Один раз я пожалела.

Приглянулась я местным музыкантам, умасливали меня речами. Графу не понравилось, да смолчал, а вечером пригласил меня на свойский концерт. Были только я, моя дочка, да граф. Вышли музыканты, а моя дочь взвизгнула, да спрятала лицо руками, а я в той час (в то время) с графом говорила.

Повернулась на крик дочери, да и увидела, что у музыкантов руки изрезаны. Граф только гаркнул: «Играйте!», а моя дочь уже и падала без духу (потеряла сознание). Музыканты начали играть, да уши резало от скрежета скрипки. Больно было всем: и им играть, и мне слушать. Кровь с их рук стекала по струнам. Слёзы выступили у меня на глазах, просила графа остановить их, да он только поговаривал: «Музыка бывает разной, а вот боль звучит всегда одинаково. Будешь ворковать с кем-то, сама поплатишься за это. И не так запоёшь. Играйте ещё! Веселее!»

Глава 5

Видела не раз графа с девицами, да не боялась я этого и не перечила ему до тех пор, пока те страшные слова не сказал. Стала бояться, что любая баба ему приплод принесёт. Как знала, травница предложила мне ласку свою. Просила она, чтобы я была мила к любым девицам графа, да приглашать есть за свой стол. Растолковала мне, что будет им в еду мешать снадобья из можжевельника, болотной мяты, бешеного огурца да дикой моркови.

Обняла я тогда Весту, просила и графу делать это, на что она мне отказала, сказав, что травы эти губительны. Не пужало, что гублю других женщин, так боялась за дочь свою. Одна она у меня. Не хотела ей голода и бедноты, как на хуторе.

Так и проходило время, а граф бездетен был. Дивился, что я угощаю его женщин, но ничего не говорил. Вскоре зусим (совсем) не приходил ко мне ноччу (ночью) и коли б понесла дитя, то уж точно не от графа бы это сталося (случилось). Жили спокойно, да только дочка моя уже видная была. Замуж пора было. Графу говорила: «Выдай за какого-нибудь мещанина, хай будет просто жить, да только хлеб был да теплая постель». А граф говорил злобно, что не время ещё. Вот не сможет наследника заиметь, тогда и будет думать, а пока рано. Так и жили, знала же, не будет ему детей, пока я сама всё не сгубила.

Люб мне стал конюх наш бывалый. Казимеж. И я ему по нраву была. Спочатку (сначала) просто глядела на графских лошадей, да пытала у юнака (юноши), как глядит за ними. Там и байки пошли, жарты (шутки). Да стали кахать (любить) друг друга.

Ему я и рассказала, что я хуторская. Всё-всё рассказала. Люб мне был взаправду. О нас с конюхом знала лишь Веста. Лето с есенью (осенью) скончилися, переехали мы сюда на зиму, в эту деревню, близ вашего костёла, да только худо мне стало. То уже было начало грудня (декабря). А я стала замечать за собой худое. Есть не могла. Граф попросил лекаря своего с Сопота поглядеть на меня, гостевал тогда с нами он, кабы графа поглядел по евоной мужицкой силе. Граф пужался, что ни одна женщина ему приплод не даёт. Знал лекарь то, что граф со мной никак меня не посещает давно.

Пришёл ко мне в комнату, оглядел меня да сказал, что дитя ношу! Как же? От конюха сталося! Веста попросила лекаря не говорить графу ничего, мол, сама панночка расскажет. Лекарь нахмурился да сделал вид, что поверил. Всё он понял! Всё он понял! Беда мне! Беда моей дочке! Сгинет она в бедноте! А граф меня убьёт. Не оставит он мне жизни, хоть и в гонении да с дочкой. Слишком лёгкая расправа. Я его знаю.

Пришла Веста к конюху да рассказала всё. Пришёл ко мне Казимеж да поведал о плане убить лекаря этой ноччу, каб не сказал графу. Уж хитро ён глядел. Згодилась (согласилась) я. На всё была згодна, кабы только моей дочке было добро.

Позвала лекаря к себе. Только он зашёл, а Казимеж сзади подошёл и придушил его. Сказала убрать мертвого в реку, утащить да подстроить, будто он сам потонул, а рядом положить бутэльку с полугаром, будто спьяну пошёл в мороз на лед, да потонул. Казимеж сказал, что сам всё зробит (сделает).

Ранком позвал меня граф к себе. Почуяла неладное, да только виду не подала. Шла к нему, да ноги подкашивались, не хотела идти. Открыла дверь, а там я и охнула с испугу.

Сидел граф на резном стуле, а на крюках висел Казимеж. Израненный, побитый. По одеже и узнала, бо твар (лицо) был избит. Сказал мне тады граф, что лекарь пропал. Нашёл его рыбак местный с бутэлькой полугара. Подумал граф спочатку, что спьяну утопился, да только кто-то ему поведал, что видел ноччу Казимежа, с лекарем на руках. Положил его туда уже мертвого и бутэльку там оставил. Медленно так говорил, будто знал всё про меня. Глядел на меня, говорил, да глаза не сводил. А я виду не подавала. Всё дрожало внутри, да не сказала ничего.

Пригласил меня к другому резному стулу, да поставил столик с шахматами рядом. Ещё пан меня навучил им. Граф и сказал, что коли он проиграет, я сама выберу, как пытать юнака будут в наказание, но жить останется, а коли я – сразу прибьют. Играли мы, Казимеж стонал, а я даже не глядела в ту сторону, виду не подавала. Граф тым часом пытал, что лекарь сказал вчера ноччу. Поняла я, что он про меня ещё ничего не знает! Не признался ему Казимеж в пытках! Готова была встать и плясать от счастья! Сказала, что прихворала немного, да нестрашно это. От смелости и спытала, чевой-то он меня позвал сегодня? Он и ответил, что просто хотел сыграть да решить, что делать с конюхом.

Хоть знала игру, да проиграла за беседой, но граф уступил мне и дал выбор. Подумала я, коли пытать будут, сознается во всем Казимеж от боли, и тады беда мне и дочке наступит. Сказала я графу, встав со стула, что игра должна быть честной, он победил, конюх должен быть убит. Попросила уйти к себе полежать, бо хворая ещё. Граф улыбнулся, сказал, что исполнит всё обещанное и позволил уйти. Закрыла я дверь за собой и побежала к себе плача.

Глава 6

Прибежала ко мне вскоре Веста и сказала, что Казимежа при всех повесили. Рассказала всё о том, что было при графе и заплакала сызнова. От испуга, от того, что Казимежа сама же погубила, от всего. Попросила я Весту убить во мне дитя. Чтоб ничего о Казимеже не напоминало. Чтобы граф ничего не узнал. Чтобы дочка моя могла замуж выйти да счастливо жить. Предупредила Веста, что поздно уже, тяжкий грех беру, и тяжкое наказание повлеку, да всё равно мне было. Боялась лишь за дочку.

Принесла мне к вечеру бутэльку с тёмной водицей. Сказала Веста, что это снадобье с живокостью и ясенем. Надо это пить, мыться, втирать в лоно. Надо делать всё, чтобы водица попала к дитю. И так изо дня в день я мыла, втирала и мылась этой водой, а вскоре и расплата пришла. Чую, что помираю, но за грехи свои…

– Прошу отпустить, – тихо и с опаской начал говорить отец Александр.

– Прошу отпустить мои грехи, за них я раскаиваюсь всей своей грешной душой, – женщина потянулась к фиолетовому палантину, поцеловала его и потеряла сознание. Отец Александр выбежал из комнаты, крича о помощи. На крик прибежали граф и травница, но панночка уже умерла.

….

Внизу раздавался крик графа. В нём была слышна ярость, нежели боль. Отец Александр спустился вниз к графу и предложил остаться, чтобы отпеть и похоронить панну надлежащим образом:

– Иди к чёрту! Эта …исповедь с тобой – последнее её желание! Я не верю во всю эту чушь! Что она такого хотела рассказать? Почему она заболела? Завтра её закопаем и всё! Проваливай отсюда, пока жив! – ревел от злости граф.