Read the book: «Море обнимет»

Пролог

Плейлист

Даниил Ким – моя любовь мертва

Гуша Катушкин, Маша Чайковская – Эхо тысячи вокзалов

Марина Кацуба – под асфальт

ХОLIDAYBOY – Пожары

Просто Лера – Быть любимым

Глеб Калюжный – Закрывай на секунду глаза

Комната культуры, Женя Трофимов – море

WHITE GALLOWS, Ева Барац – Море обнимет

тринадцать карат – реквием по любви

Ёлка – в этом городе

Рося Федин – Не волнуйся

навздохе – просто люби

Саша Солнцева – К морю

XOLIDAYBOY — Люмены

Саша у моря — вдали от дома

Мартин – будь моим солнцем

Мартин – жду тебя

Luverance — Душа моя

Валентин Стрыкало — Яхта, парус

Свят — Моя любовь к тебе

Эндшпиль — Приятная

Тима Белорусских — Мечты

Даниил Ким – разбуди одиночество

Даниил Ким – за каждое люблю

PLVKSA – поменяю на люблю

наше последнее лето – по частицам

MONA – Верю в любовь

ФОГЕЛЬ, Канги – сердце поёт

Akmal' – любовная

XOLIDAYBOY — мы не будем спать

baur carbon — тысячу раз полюбить тебя

ЛС — Серый Питер

Пролог

Даниил Ким – моя любовь мертва

За окном город размокал, теряя очертания, — будто его рисовали углём по мокрой бумаге: серые крыши, мокрые ветви, струи дождя, размывающие силуэты автобусов, пешеходов, зданий. Крис стояла у окна с банкой энергетика в руках и следила за одной-единственной каплей, что ползла по стеклу. Холодный металл приятно холодил пальцы, и она чувствовала, как горько-сладкая жидкость обжигает горло, разливаясь по телу искусственной бодростью.

Она знала, что это не полезно. Знала, что кофеин и таурин — плохая замена нормальному сну и отдыху. Но последние месяцы без этой банки в руках она не могла проснуться по утрам. Не могла заставить себя встать с кровати и прожить ещё один день в этой квартире, где воздух стал тяжёлым, как свинец.

Когда капля достигла края стекла, на кухню зашёл Никита. Крис не обернулась. Она знала: он стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на неё с той смесью усталости и раздражения, что давно стала привычной. Тишина стояла такая, что слышно было, как шипит открытая банка в её руке. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, осуждающий, как всегда, когда он видел её с этой банкой.

— Опять, — сказал он. В голосе не было вопроса — только констатация, тягучая, как резина. — Ты опять пьёшь эту дрянь.

Она медленно повернулась. Её пальцы, унизанные кольцами, сжали банку чуть крепче. Она сделала ещё один глоток — чтобы выиграть время, чтобы горьковатый привкус на языке притупил горечь его слов. Она знала, что сейчас начнётся. Он всегда начинал, когда видел энергетик в её руках.

— Тебе не кажется, что это уже слишком? — продолжил он, и его голос стал холоднее. — Ты пьёшь эту химию каждый день. Это не нормально, Крис. Это не женственно. Что ты пытаешься доказать? Что ты можешь не спать сутками и всё равно быть продуктивной? Ты разрушаешь себя, а даже не замечаешь.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёмное. Знакомая злость. Та самая, которую она так долго подавляла. Её руки, унизанные кольцами, слегка дрожали, и она знала — он видит это. Он всегда замечал её слабости. Использовал их против неё.

— Я не хочу сегодня это обсуждать, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрже, чем она ожидала.

— Конечно, — усмехнулся он одними губами — глаза остались чужими, как два ледяных осколка. — Ты никогда не хочешь это обсуждать. Ты просто продолжаешь пить эту дрянь и делать вид, что всё в порядке. А я смотрю на тебя и не понимаю, что с тобой стало.

Он прошёл к столу, отодвинул стул, сел напротив, положив руки на столешницу. На запястье блеснули часы — подарок её родителей на прошлый Новый год. Она смотрела на них и думала о том, как легко вещи становятся частью чужих привычек, как стираются границы между «твоим» и «моим», пока не остаётся только пустота. Она сделала ещё один глоток энергетика, чувствуя, как жидкость обжигает горло, и поставила банку на подоконник. Металл звякнул о стекло, и этот звук показался ей слишком громким в тишине кухни.

— Ты думаешь, я не замечаю? — сказал он, и в его голосе появилась та самая интонация, от которой у неё всё сжималось внутри. — Ты спишь по четыре часа, пьёшь эту гадость, чтобы не упасть, и при этом говоришь, что всё в порядке. Ты не в порядке, Крис. Ты давно не в порядке.

Она хотела ответить, что он сам не замечает, как она пытается выжить. Что он не видит, как она борется с тем, чтобы просто встать с кровати каждое утро. Что энергетик стал её единственным способом чувствовать себя живой в этом доме, где воздух пропитан его молчанием и её болью. Но вместо этого она отвела взгляд к окну. Капля исчезла, остался лишь мокрый след, который быстро высыхал, как высыхают последние надежды. В груди застряло что-то острое, как осколок чашки. Ей отчаянно хотелось, чтобы он подошёл и обнял её, — вместо того чтобы сидеть с таким лицом, будто он судья на её процессе.

— Дело не в банке, — тихо произнесла она, и в её голосе дрогнула та самая уязвимость, которую она так ненавидела. — Дело в том, что ты перестал видеть меня. Ты видишь только то, что тебе не нравится. Энергетик, свет в ванной, мусор, который я не вынесла. Ты перестал видеть меня, Никита.

Он сжал челюсти, желваки заходили под тонкой кожей, но он не нашёл слов. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на банке, которую она оставила на подоконнике, и она видела, как его глаза потемнели. Он смотрел на неё, и Крис видела, как его взгляд цепляется за привычные детали: её сжатые пальцы, тень на подбородке, старый свитер с потёртым воротом. Он узнавал её внешне, но, казалось, давно перестал узнавать внутри.

— Дело в тебе, Крис, — сказал он, и в его голосе появилась та самая ледяная нотка, которая всегда предвещала конец разговора. — В том, что ты стала другой. Ты раньше никогда не пила эту дрянь. Ты была другой. А теперь ты просто... другая.

Она усмехнулась — горько, с привкусом желчи, который смешался с привкусом энергетика на языке. Её пальцы, унизанные кольцами, сжали подоконник так сильно, что костяшки побелели.

— Другая, — повторила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты прав, я другая. Я перестала быть той, кто тебе удобен. Той, кто молчит, когда тебе не нравится её энергетик. Той, кто улыбается, когда внутри неё всё рушится. Я просто устала, Никита. Устала быть твоей тенью.

Он резко встал из-за стола. Крис знала, что за этим последует очередное хлопанье дверью. Она взяла банку с подоконника — холодный металл обжёг пальцы — и сделала ещё один глоток. Горько-сладкая жидкость обожгла горло, но она уже не чувствовала вкуса. Только холод. Только пустоту.Он остановился у двери, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, как струна.

— Я не знаю, как с тобой говорить, — сказал он, и в его голосе проскользнула усталость. — Каждый раз, когда я пытаюсь, ты смотришь на меня как на незнакомца. В твоём взгляде только один вопрос: «Ты кто и почему здесь?» И я не знаю, что тебе ответить.

— Потому что ты больше не знаешь, кто я, — сказала она тихо, но её голос прозвучал отчётливо в тишине кухни. — Ты смотришь на меня, но видишь только то, что хочешь видеть. Банку энергетика. Свет в ванной. Список моих ошибок. Ты перестал видеть меня, Никита. И я устала напоминать тебе, что я существую.Он повернулся. Впервые за месяц Никита подошёл к ней, а не к плите или шкафу. Он сел на край стула напротив, ссутулившись, и Крис увидела, как под глазами у него налились тени, как глубоко провалились скулы. Он хотел сказать что-то ещё, но она опередила. Её пальцы сжали банку так сильно, что металл слегка прогнулся.

— Ты ведь не останешься, — сказала она. — Ты всегда уходишь. Потому что легче уйти, чем остаться и признать, что ты не можешь меня изменить. Что ты не можешь контролировать меня. Что я не буду пить твой чёртов чай, потому что он тебе нравится. Я буду пить то, что помогает мне выжить. Даже если это «химия». Даже если это «не женственно». Это моя жизнь, Никита. И я хочу чувствовать себя живой.

Он закрыл глаза. Ресницы дрогнули. Его лицо, когда-то такое родное, стало чужим — она видела его словно впервые. И в этом первом взгляде не было любви. Только усталость.

— Я не ухожу, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая же усталость. — Я прячусь. Потому что когда я смотрю на тебя с этой банкой в руках, я не узнаю тебя. Я помню, какая ты была — без этих татуировок, без этих цепей, без этой зависимости от кофеина. А теперь ты здесь, и я не знаю, что тебе сказать. И это... это хуже, чем если бы ты была чужой.

— Значит, ты прячешься, — сказала Крис, и её голос стал твёрже. Она встала, опираясь о подоконник, и почувствовала, как холодный металл банки согревается в её ладони. — Но за кого, Никита? За меня? Или за того, кем ты был, когда решил, что я — твоя ошибка? Что ты можешь исправить меня, если будешь достаточно строг?

Он вскочил.

— Я не решал! Ты сама меня вычеркнула, когда перестала слушать. Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить о тебе, ты просто закрываешься. Ты пьёшь свою химию и делаешь вид, что всё в порядке. А я смотрю на это и не понимаю, как ты дошла до такого.

— Я дошла до такого, потому что ты меня сломал! — голос сорвался на крик. Она сжала банку так сильно, что металл прогнулся под пальцами. — Ты сказал мне, что мои стихи — это детство. Ты сказал, что мои татуировки — это безвкусица. Ты сказал, что я должна быть другой, что я должна пить чай, а не эту «дрянь». Но я не хочу быть другой! Я хочу быть собой! Даже если это значит пить энергетики по утрам. Даже если это значит иметь татуировки. Даже если это значит быть неудобной для тебя!

— Исчез? — он схватил банку с подоконника и швырнул о стену. Жидкость брызнула по обоям, разлетаясь, как осколки их отношений. — Вот что я чувствую! Ты выбираешь эту химию вместо меня. Ты выбираешь татуировки вместо того, чтобы быть нормальной. Ты выбираешь всё, что я ненавижу. И ты делаешь это нарочно!

Крис отшатнулась. Её трясло, но она держалась. Она смотрела на мутное пятно энергетика, расползающееся по обоям, на пустую банку, валяющуюся на полу, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Последняя нить, которая связывала её с этим человеком. Она чувствовала, как в её руках больше нет ничего — ни банки, ни надежды.