Read the book: «Terra Alien. Чужая Земля»

Name: Terra Alien. Чужая Земля
Author: Константин Викторович Рыбинский

Font::

Нож

Жарким июльским полднем Ренат Черемисов семнадцати лет от роду вышел из Канта в Люксембург с сумкой из дешёвого голубого кожзаменителя на четверть заполненной пачками ассигнаций в аккуратных банковских упаковках.

Ни Люксембург, ни Кант не должны обмануть читателя: прусский философ и Арденны во всех смыслах бесконечно далеки от здешних мест, где начинаются предгорья Тянь-Шаня; где до сих пор есть селения, почти не поменявшие образ жизни за последние несколько сотен лет. Они их даже не заметили: всё так же курится сладковатый банный дымок над крытыми войлоком белыми юртами, варится пахучая баранина, бренчит комуз, да тянет заунывную бесконечную песнь о Манасе старый беззубый акын в мятом колпаке. «Кант» на местном наречии означает «сахар», а Люксембург – село, названное в честь известной некогда революционерки, в которое постепенно переходят окраины Канта, если двигаться по улице Ленина, начинающейся в столице и не заканчивающейся никогда. Единственное, что роднит это киргизское захолустье с Европой – обрусевшая немецкая диаспора, составлявшая некогда большинство, а теперь отбывшая, в основной массе, на историческую родину.

Как меняются ощущения и пейзаж после таких уточнений! Вместо сочной балтийской зелени и тенистых лип, нас окружает теперь дрожащий маревом перегретый воздух над плавящимся асфальтом, рассыпающаяся в серую пыль иссушенная земля, прикрытая хрустящей под ногами выгоревшей травой, и высокие южные тополя, почти не спасающие от жестокого непобедимого солнца, замершего в зените великого синего неба без малейшего облачка. На юге горизонт взламывают сизые горные пики в снежных шапках, но их вид только усиливает жажду, навевая картины искрящихся ручьёв, несущих в долину воду со вкусом льдинки.

За полгода до того, как Ренат ступил на раскалённый асфальт улицы Ленина, огромная страна, созданная кремлёвским мечтателем, раскрошилась армейской галетой под кирзовым сапогом истории. Народы, населявшие Союз, обрели волю, независимость и прочее, но как быть дальше, что со всем этим делать не понимал никто. Некоторое время жизнь катилась по инерции, словно отцепившийся вагон ушедшего в светлое будущее поезда. Между тем, деньги остались те же, с тем же Лениным, откуда они теперь берутся в Киргизии совершенно не ясно, но то, что их не хватает – очевидно.

– Граждане, денег нет! – с каким-то тоскливым отчаянием крикнула обливающаяся потом операционист, и закрыла окошко сберкассы картонкой с изображением римского центуриона, у ног которого лежал, навострив треугольные уши огромный пёс.

Очередь загалдела:

– Как нет? Как это нет?

– А куда делись?

– Минуточку, но это ведь наши деньги! Мы оставили их на хранение!

– Безобразие!

– Вот, не нравились вам коммунисты!

– Да причём здесь коммунисты?

Ренат, стоявший последним, повысил голос, насколько позволяла скромность семнадцатилетнего:

– А если я положить на счёт хочу? Можно?

Муха ударилась о стекло, с жужжанием вылетела через решётку распахнутой форточки. Работницы сберкассы оторвались от бумаг, очередь развернулась к нему красными лицами. Операционист расцвела, убирая картонку:

– Так что же вы в конце стоите? Пожалуйте в кассу! Проходите!

Ренат гордо миновал притихшую очередь. Он выкладывал на белый крашеный прилавок одну за другой хрустящие бумажки благородного бежевого и красно-фиолетового оттенков, не видя, как загораются в глазах вкладчиков огни уже угасших надежд. Получив первую в своей жизни сберегательную книжку, страшно довольный юноша вышел вон. В сберкассе тут же поднялся гвалт, который перекрывал поставленный тенор заведующей: «Не больше пятиста в одни руки!»

Всю глубину своей ошибки Ренат осознал, когда через неделю попытался снять двести рублей.

– Денег нет, мальчик! – отрезала кассир. – Денег нет совсем, – добавила она, и зевнула, прикрыв красный рот ладошкой.

Всё повторилось назавтра, и через пару дней, и снова, и опять.

– Женщины, у меня самолёт в воскресенье! – взмолился Ренат дрожащим голосом, мысленно благодаря детское увлечение театром.

«Мальчик мой, мой малыш, в этот час ты не спишь,» – тихонько плакало радио над столом заведующей.

Вся Киргизия в это время сидела на чемоданах. Немцы уезжали в Германию, русские – в Россию, киргизы в горных аулах готовились занимать их место, скупать за бесценок аккуратные домики с ухоженными клумбами.

Клумбы гибли первыми. Затем игрушечные европейские домики превращались в сакли. Появлялись у ворот чумазые дети.

В этих условиях проявлялась редкая для белых расовая солидарность.

Оглядев русоголового Рената, который получил имя в честь знаменитого советского футболиста, белокурые работницы сберкассы переглянулись, старшая кивнула и посоветовала прийти в четверг после обеда.

Когда Ренат подошёл к назначенному времени, банк оказался свободен от посетителей. Пока приветливая, уже знакомая кассир отсчитывала деньги, он изучал плакат, предостерегающий от хранения наличности дома. Предостерегал подозрительного вида субъект с тонкими смоляными усиками, хищным прищуром брачного афериста, в белом шарфе, обмотанном вокруг крепкой загорелой шеи черноморца. «Граждане, храните деньги в сберегательной кассе»! – призывал он, плотоядно улыбаясь.

«Ну, да», – подумал Ренат, – «Уж вы сохраните, как же»!

– Считай и прячь скорее, – операционист выложила перед ним стопку банковских пачек с купюрами разного достоинства, перетянутых крест-накрест бело-красной бумажной лентой.

Ренат даже не подозревал, какую бурную и совершенно бескорыстную деятельность развил дружный маленький коллектив кантского отделения для получения из самого Бишкека требуемой суммы. Фраза «мальчик в воскресенье улетает домой» творила чудеса.

Ренат спустился по щербатым ступеням крыльца, прижимая к груди голубую спортивную сумку с деньгами и сберкнижкой, в которой стояла отметка о закрытии счёта.

Спасибо вам, добрые женщины!

Рустам, провожавший юношу волчьим взглядом от поржавевших ворот рынка, всю свою жизнь грабил и воровал, к сорока годам ничем больше толком не занимался, да и не умел ничего. Нехитрое ремесло своё начал постигать ещё в детстве, хотя и родился в обычной советской семье. Как-то его отцу, простому самаркандскому рабочему Акбаю Халилову по необычайному стечению обстоятельств родной профсоюз выделил для сына путёвку в санаторий на Чёрном море. Видимо, очередная разнарядка пришла по охвату трудящихся заботой советского государства.

С другой стороны континента, с такого далёкого Севера, что сыну жаркого Самарканда и не представить, приехал в Сочи русский мальчик Игорь. Игорь от скуки научил ребят какой-то мудрёной азартной игре с красивыми картинками и цветными деньгами, которые сам же искусно рисовал. На этой нехитрой основе он организовал товарно-денежный обмен, охвативший детское население санатория. Продавалось и покупалось всё: сосиски из столовой, яблоки, арбузы, главной же ценностью являлась жвачка – если товарищ мог обеспечить свои рисованные бумажки ею, они обладали высшей ликвидностью. Игорь мог. Его навещала бабушка и недостатка в продуктах он не знал. К Рустаму никто не ходил. Он попробовал рисовать дензнаки сам, но ребята их, почему-то не принимали. Долго ломать голову над законами экономики Рустам не стал. Вместе с товарищем-казахом он ловко обчищал холодильники на этажах, сбывал продукты Игорю, а уж его волшебные бумажки менял на что угодно.

Рустам быстро понял, что риск и удача приносят больше пользы, чем усердие и трудолюбие отца. Но удача – дама капризная: то любит, то плюнет, то снова поцелует. И попал сын уважаемого Акбая в заколдованный круг путешествий между рестораном и тюрьмой. Со временем ресторанов в его жизни становилось всё меньше, они становились всё плоше, пока их окончательно не заменили задрипанные гадюшники. Рустам обрюзг, постарел, осел в провинциальном Канте, куда его как-то занесла нелёгкая, где и перебивался с портвейна на воду.

Внутри зрел какой-то нарыв, который лопнул, когда он перебрал арагы, пропивая хабар домушника Фаруха:

– Ты пойми, всё зря! – кричал сквозь рыдания Рустам, путая русские и узбекские слова. – Всё зря, вся жизнь! Что я вижу? Ты – вор, я – вор, Манька – шалава…. На каком роду мне это всё написано? Разве Аллах хочет, чтобы я, Рустам Халилов, жил, как шакал?

Старый Фарух мог бы напомнить, что это не Аллах отправил сына передовика из Самарканда тащить чужое из холодильника, а жадность, но Всевышний наградил домушника мудрым и добрым сердцем. Фарух обнял товарища, похлопал ладонью по судорожно вздрагивающей спине:

– Не печалься, эфенди! Аллах всеблаг, он знает, как тебе помочь. Скоро ты встретишь на своём пути ангела. У него не будет крыльев, нимба, духовного света, но ты узнаешь его, и не сможешь жить дальше так, как привык.

Рустам рассмеялся, но слова старого Фаруха запомнил.

Сегодня в третьем часу пополудни Рустам, мучимый жестоким похмельем, увидел, как из дверей кантской сберкассы вышел какой-то шалопай со спортивной сумкой, и отправился по совершенно безлюдной улице в направлении Люксембурга.

– Ай, спасибо, дорогой! – шепнул непутёвый сын Акбая кому-то в небе, поднялся с травы, неслышно последовал за пареньком.

Палило нещадно. Ренат медленно прошёл мимо ржавых ворот городского рынка, откуда тянуло приторным ароматом подгнивших фруктов и табаком, мимо неряшливого буфета, у которого вяло переругивались какие-то клошары, и скоро остался один на улице Ленина. По правую руку шумело шоссе на Токмак, по левую тянулись ядовито-зелёные глухие заборы, скрывающие домишки и огороды жителей Канта. Сознание плавилось вместе с асфальтом, давление солнечного света ощущалось кожей. С рекламного плаката на столбе сурово глядели римские легионеры в сияющих доспехах. «Как они сражались на такой жаре?» – подумал Ренат, утирая пот тыльной стороной ладони.

– Постой, парень! – послышался сзади хриплый голос с характерным акцентом жителя Самарканда.

Ренат обернулся. Перед ним стоял дочерна загорелый невысокий узбек неопределённого возраста в пропылённых мешковатых штанах с заплатой и рубашке, давно потерявшей свой цвет. Кажется, он уже встречался Ренату у рынка.

– Дорогой, дай на опохмел! – скучным тоном попросил бродяга, глядя куда-то поверх головы паренька.

Ренат уже не раз слышал подобное, подавал редко:

– Извините, не при деньгах.

Узбек, должно быть, ждал такого ответа, посмотрел маслянистыми глазами, сказал:

– Тогда купи нож, – в его руке сама собой возникла раскладуха, блеснуло на солнце лезвие.

Ренат уже дня три подыскивал себе что-то подобное. Полезная вещь в одинокой жизни на краю Земли, да и вообще…. Только ничего толкового не попадалось.

– Сколько стоит? – приценился он.

– Сто рублей! – выпалил абрек.

Приличная сумма для тех времён и мест. Этому кинжалу красная цена – пятёрик, но Ренат совершенно не ориентировался в ценах. Честно говоря, он и в жизни ещё совершенно не ориентировался, только недавно упорхнув из родительского гнезда на край света.

– А хороший?

– Хороший, хороший, – ухмыльнулся бродяга. – Всё, что хочешь, прорежет.

– А можно посмотреть? – Ренат сделал шаг, и запросто забрал нож из грязной ладони.

Узбек стоял, как в лоб ударенный, бессмысленная улыбка застыла на губах. Ренат повертел ножик в руках, попробовал пальцем клинок. Острый. Обычный. Сложил, убрал в карман.

Даже в перегретом среднеазиатским солнцем девственном младенческом мозгу шевельнулся призрак догадки, что демонстрировать содержимое сумки здесь и сейчас – не стоит. Чуть расстегнув молнию, Ренат запустил руку, пошарил, и наугад, как в лото, вытащил пачку. Сто листов по рублю. Узбек взял деньги, как под гипнозом, хлопая глазами. Ренат развернулся, побрёл дальше. Сделав шага три-четыре услышал жалобное:

– Э, друг, погоди!

Бродяга так и стоял с пачкой денег в согнутой руке, с видом человека, которого только что обманули, предали, но как именно – не понятно. Он робко приблизился, вернул деньги, попросил:

– Отдай нож, уважаемый! Не могу продать. Брат подарил!

Ренат пожал плечами, протянул нож. Узбек поспешно спрятал его в карман, взмолился:

– Ну, дай хоть десять рублей – помираю!

Ренат разорвал упаковку, неумело отсчитал десять купюр.

Узбек схватил деньги, пробормотал «рахмат», почти бегом отправился назад в Кант, качая головой и воздевая руки.

Ренат бросил уже не полную пачку в сумку, продолжил путь. Уже когда проходил мимо двухэтажного кафе «Фройндшафт» с облупившимся фасадом, понял, что только что принял участие в самом глупом, постыдном и нелепом ограблении в истории человечества.

Ножик он купил на следующий день. За три рубля пятьдесят копеек.

А Рустама Фарух нашёл через неделю в старом саду на яблоне.

Отъезд

Решение уехать в Киргизию созрело постепенно, не было спонтанным, и предопределялось всем складом личности Рената. Его крайний максимализм окружающие списывали на издержки возраста, но юность лишь добавляла остроты и перца черте характера, что торчала из мальчика с детства, как куст репейника на подстриженном английском газоне: всегда сам, и всегда в крайностях. Отчасти, виной тому гены, а отчасти – та культура, что взрастила детей последнего советского десятилетия. В песнях Высоцкого, в фильмах о гордых мушкетёрах, о мужественных североамериканских индейцах во главе с Гойко Митичем, о бесстрашных солдатах бесконечных российских войн; даже в сказках – герои не мучились изматывающей достоевской рефлексией, их мир состоял из двух цветов, без полутонов. «Разберись, кто ты – трус, иль избранник судьбы, и попробуй на вкус настоящей борьбы» – хрипел бард, и ему верили.

Борьбой Ренат увлёкся рано и с удовольствием.

– Ренатик, иди сюда! – позвал отец, огромный, до самого потолка. Сам Ренатик в то время был только вполовину выше дивана.

– Стой так, я тебя приёмчику научу.

Отец показал ему заднюю подножку и бросок с упором в живот.

– Это самбо, сынок. Самооборона без оружия.

Мальчик всё запомнил в точности, чтобы потом с удовольствием отрабатывать приёмы на сверстниках.

В десять лет его отправили на всю весну в санаторий на берегу замёрзшей Северной Двины, где поили невкусной минеральной водой из недр архангельской земли, кормили таблетками и водили в городскую баню, напоминавшую Брестскую крепость после штурма. В санатории Ренат познакомился с дзюдоистом Вовой. Дзюдо против папиных приёмчиков оказалось эффективно, побороть Вову не удалось, несмотря на то, что соперник был на голову ниже.

– Это всё ерунда! – авторитетно заявил Вова, потирая ушибленный бок. – Борьба эта ничего не стоит по сравнению с карате! – он сделал неловкий мах ногой. – Один каратист ногами десять борцов побьёт. Веришь?

Ренат уже видел к этому времени советский фильм, в котором главный герой пробивал пальцем железный бак, колотил в одиночку толпу уголовников в среднеазиатской тюрьме, и возглавлял потом их же в ходе восстания.

– Верю, – пожал он плечами. – А что толку? Где учиться-то?

В те удивительные времена Страна Советов, в которой беззаботно жили ребята, внезапно запретила карате. За преподавание уважаемого в мире боевого искусства вполне можно было угодить на Колыму.

Вова обернулся по сторонам, прошептал:

– Поклянись никому ни слова!

– Могила! – Ренат сделал вид, что запирает рот на замок.

– Ну, гляди! – Вова погрозил кулаком, и тут же продолжил: – У моего отца есть две классных книжки: «Сто уроков самбо» и … «Сто уроков карате»! – он выпучил глаза.

– Врёшь! – изумился Ренат.

– На зуб спорим? – Вова щёлкнул ногтем по резцу. – Я матери напишу, она пришлёт!

Вова написал домой, как обещал. Но мама его, далёкая от ребяческих забав женщина, то ли побоялась, то ли просто перепутала книжки, но только через некоторое время от неё пришла бандероль с шерстяными носками и самоучителем по самбо. Ребята, конечно огорчились. Но книжка оказалась шикарной: с подробными инструкциями и иллюстрациями, на которых крепкие парни ловко выполняли подсечки, захваты, броски, замки и заломы.

– Слушай, книжка отличная! – сказал Ренат. – Давай попробуем по ней заниматься!

– Ну, давай, – нехотя согласился Вова, которому, по правде сказать, и дзюдо уже порядком надоело.

Ренат погрузился в изучение борьбы, изобретённой товарищем Харлампиевым в начале двадцатого века, с головой. Когда напарник ленился (а это случалось довольно часто) Ренат отрабатывал падения на голый пол, делал подножки ни в чём не повинным стульям, бросал через бедро матрасы. Административно-хозяйственная часть заметно нервничала, обеспокоенная сохранностью имущества. Младший медицинский персонал пытался мешать процессу. Но когда под руководством Рената во дворе санатория начала разминку группа из тридцати человек, главврач, наблюдая за юными самбистами из окна второго этажа, задумчиво заметил:

– Физкультура на свежем воздухе полезна больным детям, просидевшим весь март взаперти. Тем более, новое время – новые веяния. Инициатива снизу…. А борьба – не бокс. Чай, челюсти друг другу не переломают. Пускай занимаются.

И действительно, обошлось без травм.

К концу смены Ренат забарывал Вову во всех поединках.

Вернувшись из санатория, Ренат записался в секцию самбо.

Ветры перемен всё крепчали, в страну начали проникать боевики, в которых маленький китаец быстро и эффективно колотил руками и ногами здоровенных бугаёв с нехорошими намерениями и нездоровым образом жизни. Когда одноклассник, с которым обычно дурачились после школы, пригласил Рената в подпольную секцию карате, тот не колебался ни секунды.

Секция называлась «Каскадёры», но никакого отношения к киношным трюкам не имела. Невысокий щуплый тренер с красным носом требовал ритуальных поклонов залу, школе и себе, считал по-японски, учил необычным движениям. Атмосфера подполья прибавляла ребятам энтузиазма, даря ощущение исключительности, причастности к тайному знанию.

Вскоре запреты пали, и секции экзотических единоборств открылись повсеместно. Рената от строгой Японии повлекло к изощрённому Китаю.

Он быстро понял, что ушу не постичь под руководством водителей автобусов, закончивших ускоренные заочные курсы подготовки инструкторов хитроумных школ древнего Востока: отсутствие системы превращало Путь в физкультуру. Инструкторы старались изо всех сил, были искренны, но не знали чего-то важного, чего-то, что руками не пощупаешь, но без чего все усилия шли прахом.

То, что в мире есть «что-то ещё» Ренат познал довольно рано.

– Присядь быстро-быстро раз двадцать! – скомандовал белобрысый нескладный Никитка.

Никитке недавно исполнилось двенадцать, он жил в соседнем дворе, каждый день прибегал играть в футбол на площадку за синей голубятней.

Ренат присел двадцать пять раз на своих кузнечиковых ногах, запыхался, раскраснелся.

– Теперь встань к дереву, полностью выдохни и не вдыхай.

Ренат задержал дыхание, прижался спиной к истрескавшейся коре исполинского дуба, который заслонял кроной полнеба, и спасал детвору от немилосердного полуденного июльского солнца Среднего Поднепровья, где Ренат проводил лето. Никитка сложил худые ладони в замок, что было сил надавил Ренату на грудь, упираясь ногами в покрытую жухлым листом землю.

Ренат не осознал, не понял, когда и куда исчезли Никитка, житомирский двор, и весь знакомый вдоль и поперёк мир счастливого советского детства с бабушкиными блинчиками и вишнёвым вареньем. Со снами похожая история: вот ты ещё думаешь о мушкетёрах из толстой книжки в солидном тканевом переплёте с золотым обрезом, глазом моргнул – и уже крадёшься в зарослях мокрой кокколобы вдоль раскисшей дороги, вместе с другими охотниками, сжимая в руке каменный топор, а в ушах гремит голос Большого Змея….

Только что на грудь больно давили костлявые никиткины ладошки, на той стороне двора какая-то тётка истошно орала на ирода, что всю кровь из неё высосал – и сразу тишина, темнота, каких и представить до того было нельзя. Но вот темнота ожила, забродила, в самой её сердцевине зажглись сполохи, как в чёрном космосе над Белым морем в трескучий мороз, только не зелёные, а голубые; закружились холодными фиолетовыми узорами на теле невидимого Нага, танцующего гипнотический, гибельный, но не страшный танец. Поверх и вне этого колдовского узорочья проявилось лицо женщины, того же цвета и той же природы. Ренат никогда раньше не видел этого лица, он даже представить не мог, что красота может быть такой полной и окончательной. Хотелось остаться здесь навсегда, не было на свете причин существовать где-то ещё.

Но появилось что-то раздражающее, тормошащее, отчего волшебство начало таять.

Открыв глаза, Ренат увидел над собой перепуганного Никитку.

– Ты зачем меня разбудил? Сам же говорил: «усыплю, посмотришь мультики»! И что? Сам же и мешаешь. Дурак, что ли?

– Ага. Дурак. Сам ты дурак! Ты как стоял, так и хлобыстнулся на землю, как доска.

– И что? Мне стоя надо было вырубаться?

– Это ладно! Ты полежал чуть-чуть, а потом дёргаться начал страшно. Я думал, ты помираешь. Испугался, да. И ты испугался бы! Так ты ещё очухался не сразу, я тебя пять минут тряс, думал, за взрослыми бежать придётся.

– Ну и зря, мне хорошо было.

– И что ты там видел такого?

– Я видел … – Ренат никак не мог подобрать слов. Он закрыл глаза, снова увидел колдовской лабиринт, волшебное лицо, но не ясно, гадательно. – Я видел Фиолетовый Свет.

Забыть это происшествие Ренат не мог, как и объяснить его смысл. Сердце шептало, что важнее явившегося в странном видении в жизни мало что будет, а разум молчал. Так и остался в памяти Фиолетовый Свет чётким знаком, указывающим не понятно на что.

Через несколько лет, когда перед Ренатом открылись практики изменения сознания, выхода в астрал и медитации, у него проявились удивительные способности: то, что другим не давалось, ему само шло в руки. Тренер Александр Аркадьевич, обучавший его у-шу, говорил:

– Тебе, Ренат, многое дано. И ни ты, ни я не знаем, насколько многое.

Ренат сидел, закрыв глаза. Он медленно вдыхал и выдыхал воздух, успокаивая мысли. Вдох, выдох, вдох, выдох…. Только что под скрещенными по-турецки ногами зеленел вытертый узор паласа в комнате для тренировок, а теперь на его месте зияет такая пустота, что дух захватывает. Тысячи километров пустоты, а за ней, далеко-далеко – не видна, а только наверняка угадываема – поверхность Земли, этой своей стороной погружённой во тьму: здесь ночь, ночь древняя – без огней городов и сёл. Вверху, над головой – тоже черным-черно – там небо, мерцают звёзды. Это иная темнота, в ней ничего не угадывается. Мысль, посланная туда, летит со сверхсветовой скоростью детской мечты, но никуда не долетит, замёрзнет, превратится в мёртвый лёд невозвратной кометы, что обречена на вечное одиночество. Прямо, на уровне глаз играет африканскими цветами едва намечающегося восхода горизонт. Зрелище это завораживающе прекрасно, волшебно, потрясающе, величественно – на Земле не доступно такое, а здесь – пожалуйста.

Секунда, и снятой картой от тела отделяется двойник; сохраняя контакт темечком, медленно поднимается, пока не оказывается на голове вверх ногами. Но кто чей двойник? Тот, кто вверху, или наоборот? Сознание можно перемещать из одного в другого, и смотреть на мир его глазами. А можно одновременно? Запросто!

Тем временем, от загорающегося горизонта отделяются два шнура чистой энергии, белые, с фиолетовым отливом. Они медленно приближаются к висящим в пустоте телам, проникают в них у ног, плавно закручиваются в спирали вдоль позвоночника, ползут навстречу друг другу, пока не сливаются в ослепительный шар там, где двойники соприкасаются макушками. Он расширяется, поверхностью сферы проходя сквозь тела, выжигая ненужное, лишнее, вредное, пока не поглощает обоих Ренатов целиком. Это совершенная защита, неприступная цитадель – во всех мирах нет места безопаснее. Здесь хорошо. Но нужно возвращаться. Для этого приходится убирать двойника обратно в тело, заново выстраивать вокруг тесную комнату на месте необъятной Вселенной. Старые вылинявшие бежевые обои, вытертый зелёный палас, снежный вечер за давно не мытыми зарешеченными окнами. Привычный скучный мир остался таким же, каким был, но всё существо звенит обновлённой лёгкостью и чистотой.

Александр Аркадьевич не ограничивался преподаванием ударов и красивых поз. Он щедро делился всем, что находил сам: медитации, тайцзицюань, ментальные путешествия сознания. Ему удалось объединить мир единоборства и мир духовных прозрений. Ренат стал бывать в гостях у тренера, познакомился с его женой, детьми. Ему нравились эксперименты наставника, он с удовольствием читал странные книги, но постепенно разочаровывался спортивным чань-цюань, больше похожим на гимнастический танец. Его влекло к традиционному боевому у-шу, которым Александр Аркадьевич не владел, да и не стремился. Мордобитие его совершенно не привлекало.

В провинции мир Ищущих тесен, все друг друга знают.

– Хочешь познакомиться с учеником боевой школы? – спросил после одной из тренировок Александр Аркадьевич.

– Конечно! – загорелись глаза Рената.

– Ну, что с тобой поделаешь?! Давай, съездим на выходных в соседний посёлок. Там живёт Николай Борисович, ученик мастера Ежена из Киргизии.

Так Ренат стал учеником Школы, с головой погрузился в изнурительные боевые тренировки.

В том, что рождён для Пути, он не сомневался.

Средняя школа и уроки отодвинулись на переферию за полной ненужностью для будущего. Кроме того, максимализм требовал сжигать все мосты в это будущее, которые могли вести к мещанскому счастью и обычной судьбе какого-нибудь русского инженера на оборонном заводе.

– Ренатик, родненький, – умоляла его мать со слезами в голосе. – Не бросай школу, пожалуйста! Ведь десять лет псу под хвост! Труда-то сколько! Хоть какой-нибудь аттестат получи.

– Хорошо, – согласился Ренат, и аттестат о среднем образовании, хотя и не без труда, получил.

К этому времени тренировки в общей сложности стали занимать до восьми часов в день. Утром и вечером Ренат гасил ударами рук огонь свечи и постигал упругость воды. Кулаки и пятки закалились, стали выдерживать удар о стены. Движения оттачивались до совершенства, росли сила и скорость, а медитации ковали дух.

Скоро тренировок под началом ученика Ежена Ренату уже не хватало. Ему хотелось получать знания напрямую, без посредников. «Надо ехать к Учителю» – решил Ренат.

Николай Борисович отговаривал:

– Ты пойми, там, в Киргизии всё не так просто. Учитель – очень занятой человек: у него семья, бизнес…. Я уверен, что мне, приезжающему раз в полгода, он рад больше, и уделяет времени щедрее, чем ребятам, что живут рядом. Может раньше, когда он ещё жил в Ивановке, было иначе, а сейчас – не то. Если уж так хочется, езди как я. Знания получаешь там, а отрабатываешь дома.

С высоты лет тренер был прав, но юность не знает мудрости. Может быть, только поэтому человечество до сих пор существует.

Надо ехать.

Сколько слёз пролила бедная мама, оплакивая глупое упрямство безрассудного недоросля! Сколько бессонных ночей провела она, глядя в равнодушный потолок, и представляя всевозможные ужасы и злоключения, поджидающие Рената на чужбине!

Отец отнёсся ко всему философски. Он ещё продолжал по инерции жить в уже не существующей огромной стране, где все народы, её населяющие, улыбаются друг другу с огромных плакатов. К тому же, он сам родился в Северном Казахстане, часто там бывал, не видел в Средней Азии ничего страшного. А у-шу?

– Ну, что ж, – говорил отец родственникам. – В городе секций боевых искусств открылось видимо-невидимо. И везде нужны инструкторы. Профессия не хуже других. Прокормит как-нибудь. К тому же, Ренат не пьёт, не курит, не наркоманит и не шляется, занимается спортом с утра до вечера. Пусть пробует себя. Какие его годы!

Чтобы не клянчить деньги на билет, Ренат устроился работать дворником в больничный комплекс. Красил скамейки, косил траву на обширной территории. Работать оказалось значительно проще, чем он себе представлял. В сущности, он делал то, что ему нравилось, а ему ещё и деньги за это платили. Из всего он устраивал тренировку. Простая побелка садовой клумбы превращалась в отработку низких стоек и кистевых блоков, а подстригание кустов акации – в динамическое упражнение, укреплявшее мышцы и связки плечевого пояса. И в итоге – аванс и зарплата. Красота!

Приближалось время отъезда. Ренат ходил по городу, и прощался с ним навсегда: возвращения план не предусматривал. Особой ностальгии не ощущалось. Ренат знал здесь всё вдоль и поперёк, но ничто не связывало его с этими местами, кроме трогательных детских воспоминаний. Вот тут он катался на трёхколёсном велосипеде, а вооон там котёнка гладил. Суровый северный город занимался своими серьёзными делами, крепил ядерный щит страны, увеличивая мощь подводного флота. Люди зарабатывали деньги, покупали дачи, автомобили. Городу не было никакого дела до таких незначительных мелочей, как духовный поиск, Дао, трансцендентный Путь и прочая чепуха, которую невозможно повесить на стену, как дорогой ковёр, что удалось урвать по блату. Конечно, среди двухсот пятидесяти тысяч горожан Ренат знал нескольких энтузиастов, ищущих «что-то большее», но в общей массе они терялись без остатка. Словом, город его не держал. Наедине с собой Ренат часто повторял потрясшие его строки из фильма о Филиппе Трауме:

– Это не мой город, не моя страна, не моё время.

С детства Ренат стоял чуть в стороне, поодаль от всех. Его не избегали, наоборот, он имел весомый авторитет в детском мире, который, в случае надобности, не раздумывая, подкреплял кулаками. Но ему быстро становилось скучно со сверстниками, а они его забавы не разделяли. Ренат любил песни бардов, умные фильмы, книги, интеллектуальные игры, которые придумывал сам. Это не выглядело модно и престижно. Одноклассники курили на верандах детских садов, пробовали портвейн, слушали поп-музыку. На Рената это всё нагоняло тоску; он пробовал пару раз «потусоваться», и страшно жалел потом потерянного времени. Как только он нашёл для себя у-шу, контакт с обычным миром потерялся окончательно.

Но чем ближе становился день отъезда, тем чаще Ренат пугался своей решимости. Совсем одному отправиться на край Земли за тем, что и потрогать нельзя. «Правильно ли я делаю? – мучили его сомнения. – Все поступают в институты и училища, готовят себе место в обществе. А я?» Ночами не спалось. Да ещё мама:

– Ренатик, не уезжай!

Всё сердце надорвала своей болью. И боль эту причинял ей, которую любил сильнее всех в мире, он сам.

Ренат обнимал её, шептал в ухо:

– Ну, мама! Не переживай ты так! Мне обязательно надо туда ехать.

А сам думал: «Точно надо? Может быть, прав Николай Борисович, и можно учиться там, а жить здесь»?

Но такой вариант выглядел малодушным компромиссом. Герои не знают такого слова.

– А что, если на него там местные нападут? – бледнела мама.

– Ну, да, – скептически хмыкал отец. – Вся Киргизия сидит в кустах, точит ножи, ждёт, когда же наш Ренатик приедет. Живут там люди себе спокойно.

– Не волнуйся, мама, я там буду не один. Учитель, другие ученики. Вон, Николай Борисович тоже скоро туда летит, встретит меня, поможет.

Когда Ренат купил билет на самолёт, начался обратный отсчёт. Десять дней, пять. Вот уже завтра. Под ложечкой сосёт и ноги слабеют. Ещё не поздно отказаться. Мама будет счастлива. Всё станет обычно и просто.

Но нет.

Равнодушный женский голос объявил регистрацию, нужно прощаться. Отец старался скрыть волнение за бодростью, мать еле удерживалась от слёз, Ренат смущался на людях. Всё как-то скомкалось, затёрлось. Ренат помахал рукой, сделал несколько шагов, скрылся за дверью, отделявшую зону вылета.

Путешествие, у которого не будет конца, началось.

Арбуз

Асылкан твёрдо решила: никаких учеников мужа в её доме больше не будет. Двадцать лет терпела – хватит. У неё своих детей целый выводок, дочь-подросток, а живут, как в общежитии физкультурного института. Перед людьми неудобно.

Еженчик всех принимает. «Живите», – говорит, – «ешьте, пейте».

Ага! Ему хорошо, он с утра прыг в машину – и в Бишкек, в офис, щёки надувать. Домой – вечером. А она на всех готовь, за всеми прибирай, всем улыбайся.

Нет, не нужны ей чужие во дворе.

Которые наездами, погостить – те ещё ладно, пусть поживут недельку-другую. Да они все старые знакомые, с молодости, как родня уже. Но постоянных приживальцев – больше никогда.

Последнюю стайку учеников Асылкан выжила из дома полгода тому назад, вздохнула с облегчением: «Ну, наконец-то»!

Когда Ренат шагнул в её двор, он и представить не мог, какая чёрная буря поднялась в душе хозяйки.

«Не бывать этому!» – мысленно поклялась она.

При муже Асылкан отношения своего не выказывала, но и Ренату, и детям ясно дала понять, что чужих в доме не потерпит.

Ежен же сказал:

– Живи здесь.

Ренат стремился к этому несколько лет. Сколько раз он представлял, что наставник попадёт в беду, а он, Ренат, его спасёт, окажется незаменимым, и его пригласят в дом. Об этом грезят все мальчишки, всерьёз увлёкшиеся у-шу. Такова традиция, легенда, миф – ученик и Учитель живут под одной крышей, ведут беседы о тонкостях восточной философии, встречают и провожают Солнце, практикуют экзотические упражнения….

Реальность внесла коррективы.

Старый монах, передавая Ежену сокровенные ключи Знания, заповедал ему не жениться и не брать учеников, пока тот не доживёт хотя бы до сорока лет. Совсем уж монашествовать не заставлял: дело добровольное, но к самоограничению призывал настоятельно. Наследник нарушил заповеди. Ежен оказался горяч и жаден до жизни, хотел получить от мира всё, что тот может дать. На что способен мир деревенский паренёк представить был не в состоянии. Вольному воля, но вот и притык. Теперь его домом управляет жена, в одиночку бьющаяся с хозяйством и почти десятком своенравных детей. Жена эта за долгие, трудные годы превратилась из скромной, робкой девушки в упрямую хозяйку, уверенную, что всё, в конечном счёте, будет по её слову. Муж – голова, так решил премудрый Аллах, но жена – шея.

– Ты делай, как знаешь, конечно, – сказал Ренату Николай Борисович через пару дней после встречи в Киргизии, – но в доме не оставайся, сними угол в посёлке.

– Так Учитель же сказал…, – начал Ренат.

– Ну и что? – перебил его тренер. – Он в дом поздно вечером приезжает. А Асылкан здесь круглосуточно.

– Как всё запутанно! – тряхнул головой Ренат.

– Восток – дело тонкое! – засмеялся Николай Борисович.

Пообщавшись с Учителем, тренер вскоре вернулся на Север.

Ренат решил не спешить, осмотреться, понаблюдать. Погонят – уйти всегда можно.

Постепенно он перезнакомился со всеми домочадцами, стараясь заручиться добрым отношением детей, в надежде смягчить мать.

Ближе других сошёлся с Тахиром – худым вертлявым подростком, вечно путающимся у всех под ногами, разными глупостями пытающимся привлечь к себе внимание хоть кого-нибудь. Взрослые шпыняли его. Даже Гуля, его сестра, которая и старше-то всего на год, постоянно задирала парня, поднимала его на смех. Они ссорились до драки несколько раз в день.

Чуть освоившись на новом месте, Ренат обратился к нему:

– Тахир, научи меня китайскому языку!

– Ноу проблем, – обрадовался Тахир неожиданному вниманию, но тут же насторожился. – А тебе зачем?

– Я живу здесь. Говорить на вашем языке, значит проявлять уважение.

Польщённый Тахир разулыбался:

– А как я тебя научу?

– Ну скажи, к примеру, как будет «дом» по-вашему?

– Фонзы.

– Фонзы – повторил Ренат, и записал слово в тонкую тетрадь.

– Нет, не так, глупый урус, – смеялся Тахир. – Фонзы, – тщательно артикулируя, произнёс он с особенным придыханием сложного диалекта хуайцзи.

Ренат терпеливо пытался скопировать интонации, а потом продолжил:

– А как «пить чай»?

– Цу цха.

– Да не так! – снова хохотал Тахир.

Смех смехом, но скоро Ренат уже сносно понимал бытовые разговоры окружающих, к явному неудовольствию старших детей Ежена.

Самый старший, Ескандер – сидел под следствием, в изоляторе. Он с друзьями хотел обчистить дом в Канте, но не удачно: воришек поймали, заперли под замок ещё до приезда Рената. Ходили слухи, что они привлекли к своему чёрному делу и одного доверчивого ученика, попросив того постоять на шухере. Сказали, что друг потерял ключи. Тоже сидит теперь за решёткой. Но, в отличие от Ескандера, дорогой знаменитый адвокат к нему не ходит.

После ареста Ескандера, разбившего сердце Асылкан, старшим сыном в доме остался Исхар – худощавый юноша чуть за двадцать, с масляным взором, молчаливый, вежливый и незаметный.

Природа маслянистости глаз выяснилась довольно быстро.

Как-то вечером, когда пахучие южные сумерки сгустились, на небе показались первые звёзды, а в доме зажгли огни, он позвал Рената:

– Пойдём, прогуляемся!

– Пойдём, – легко согласился Ренат. – Делать всё равно нечего.

Когда вышли за ворота, Исхар протянул ему пухлый полиэтиленовый пакет с изображением Саманты Фокс в купальнике:

– Понеси, пожалуйста, хорошо?

Ренат кивнул. Ноша оказалась очень лёгкой, почти невесомой. Ну, отдал и отдал, сын Учителя лучше знает, что тут да как. В восточных школах к субординации относятся очень серьёзно.

По дороге болтали о том, о сём. Ренат рассказывал о белых ночах:

– Светло сутками, представляешь? Солнце только за горизонт нырнёт – и назад. Никто не боится заплутать в темноте, всю ночь можно гулять у моря; воздух белый, вода белая, небо белое…. Хочешь – читай под кустом без фонаря. И так – целый месяц! Некоторые спать не могут при таком свете – весят на окна непроницаемые шторы.

Дунганин недоверчиво качал головой. Во тьме киргизской ночи, под чёрным, щедро посеребрённым южными звёздами небом, рассказы о Севере звучали байками.

– Скажи ещё, что у вас белые медведи по улицам ходят!

– Нет, не ходят. Но Полярное Сияние я видел не раз. Во всё небо.

– Ну да, ну да, – посмеивался Исхар.

Когда вышли к трассе на Бишкек, он нырнул в проулок, поманил за собой. Там забрал у Рената пакет, выудил из него папиросу с закрученным кончиком, а потом спрятал груз в тайник за приметным холмиком.

Исхар раскурил папиросу. Потянуло банным веничком и сладостью.

– Будешь? – просипел он, задерживая дыхание.

– Нет, ты что! – замахал руками Ренат.

Исхар кивнул, выпустил дым, снова глубоко затянулся.

На обратной дороге он сделался болтлив:

– Это же Чуйская долина, брат! Здесь крутая азиатская дурь повсюду растёт сама собой!

Мимо проехал милицейский уазик, чуть замедлив ход.

– Вот шакалы! – сплюнул Исхар вслед. – Рыщут, ищут, кого бы заловить. А за что? Мы кого-то режем, убиваем? Алкаши синелобые вон сколько на тот свет народу по пьяни отправляют! Так за водку садят кого-нибудь? Нет! Она продаётся на каждом углу. Привязались пидарасы к ботанике! Траву уничтожают, придурки! Это ж сорняк! К одному мужику в дом пришли, спрашивают: «Что у тебя под окном»? Тот: «А что у меня под окном»? Менты: «конопля». Мужик такой: «И что»? Они не отстают: «А почему не скашиваешь»? А он: «Вам надо, вы и косите»! Прикинь! Косите, говорит! – Исхар хохотал так заразительно, что и Ренат не удержался.

Отсмеявшись же, подумал: «Чёрт, а что, если бы патруль задержал меня с пакетом Исхара в руках»?

Весело с ними, да.

Третий сын, Рашид, ровесник Рената. Накачанный, бритый по последней пацанской моде, задиристый. Всё время пропадает где-то с друзьями, девчонками.

Кроме старших, есть и совсем уж мелкие карапузы. Самый младший ходит без штанов, и кладёт кучки посреди двора.

В общем, сумасшедший дом.

Первое время Ренат ночевал в гостевой пристройке, где большую часть комнаты занимал укрытый старыми потёртыми коврами помост в метр высотой: и дастархан, и спальное место. Днём комната спасала от жары, ночью же, когда стены отдавали накопленное тепло, спать мешала страшная духота. К тому же, донимали назойливые мухи. Местные просто не обращали на них внимания. Они могли согнать рой, облепивший кусок арбуза, и есть, как ни в чём не бывало дальше. Ренат так не привык. Он нарисовал ядовитым китайским мелком на потолке паутину – и все мухи в доме сдохли. Правда, Асылкан паутина пришлась не по нраву, она молча стёрла её.

Промучившись две ночи, на третью Ренат перебрался на свежий воздух. За домом под старым ореховым деревом, что гладкой корой ласкало руки, стояла ржавая железная кровать с панцирной сеткой, покрытой сухими почерневшими листьями. Ренат перетащил сюда матрас, одеяло с подушкой, и устроился на ночлег.

– Нельзя спать под орехом! – сделал круглые глаза подошедший Тахир. – Ночью под орехом шайтан ходит!

– Ничего, отобьёмся, – отшутился Ренат, и крутанул «вертуху».

На всякий случай произнёс перед сном пинежский обережный заговор. Шайтана Ренат ночью не видел. Видел яркие тянь-шаньские звёзды в чёрном безлунном небе. Много, очень много звёзд. Смотрел, пока одна из них не начала теснить другие, приближаться, расти….

А потом она стала бликом на волне погожим летним днём. Журчала на обломках старой деревянной мельницы вода обмелевшей деревенской речушки, плыли по синему небу белые безмятежные облака, трещали прозрачными радужными крыльями стрекозы, шелестели резными листьями осины на холме. Воздух не душил, а обнимал июльским теплом. Пахнуло острым, пряным ароматом хвоща, осоки, марьиного корня. Вот прямо сейчас подняться, да и побежать в дом: там бабушка на заре колобов напекла. Хотел вскочить – и проснулся.

Солнце только собиралось взойти, звёзды померкли, всё вокруг покрыла роса, стало зябко. Одежда, брошенная на спинку кровати, пропиталась влагой, только под одеялом было тепло и сухо. Делать нечего, пришлось одеваться в сырое. Ренат бегал, прыгал, махал руками, пытаясь согреться, но потом всё равно убежал в дом, в духоту – греться.

Следующей ночью он спрятал одежду под подушку, и наутро одевался без приключений.

Так, шаг за шагом, учился жить сам.

Пришлось решать вопросы и похитрее утренней росы.

Ренат очень скоро понял – оставаться в доме, где хозяйничает Асылкан, невозможно. Нужно искать угол.

Человек двадцать первого века пожмёт плечами, нырнёт в Сеть, а через десять минут будет располагать несколькими вариантами решения любых вопросов. Но тогда, в последнее десятилетие века двадцатого, никаких сетей, кроме рыболовных, не существовало. Да что Сеть, мобильная связь ещё не пришла к людям. Но ничего, справлялись. Ренату же, в придачу, недавно исполнилось семнадцать, а молодость искрится энергией и оптимизмом, она не знает слова «нельзя» или «невозможно», жизненный опыт ещё не налип на ботики дорожной глиной.

Ренат вышел из дома, посмотрел направо – там дома шли к околице, и пошёл налево, стучась в каждые ворота.

Иногда открывали, иногда нет.

– Простите, комнаты не сдаёте?

Его быстро оглядывали с ног до головы, качали головой:

– Нет, не сдаём.

Сначала Ренат очень огорчался, потом привык. Прощался, шёл к следующим воротам.

За пару дней он обошёл соседние с домом Учителя улицы. Никто не хотел подзаработать сдачей жилья – должно быть, все жили в достатке. Но и боялись тоже: в наступившие лихие времена чего ждать от одинокого молодого человека в Чуйской долине – не известно. Вернее, наоборот, слишком хорошо известно, чем притягивает местная глушь молодых людей. И рассчитывать на добро от них не приходилось.

На полдороге между Кантом и Люксембургом, спаянными друг с другом улицей Ленина, калитку открыла сухонькая русская старушка в белом платке. Даже не русская, а казацкая – такой типичный шолоховский персонаж, хоть в музей ставь. Тихая, мягкая, в лучистых морщинах – только сошла с вешенского базу, где в трепетной надежде проглядела все свои когда-то зоркие, способные высмотреть голосистого жаворонка высоко над степью, глаза, пока ждала любимых сыновей, ушедших биться за царя и отечество, да разом потерявших и то, и другое.

– Есть комнатка, – чуть треснутым голосом ласково ответила она на вопрос, осточертевший самому Ренату до тошноты. – Да уж больно пустая. Топчан, да окно. Даже тумбочки нет.

– А мне и сойдёт. Лишь бы поспать было где, да чемодан бросить, – чуть не взмолился Ренат, уже потерявший надежду на успех своих поисков.

– Ну, заходи, смотри.

За воротами оказался небольшой двор между хозяйским саманным домом в три окна, и постройкой, где помещались гостевая летняя каморка да сарай. Всё аккуратно побелено, подкрашено, чистенько, но не богато. В дальнем конце чуть наискось торчала из земли синяя труба с сияющим латунным краном.

– Вот, водопровод. Но вода только холодная. Тебя как звать?

– Ренат.

– А меня – Таисья Христофорвна. Гляди, вот комнатка, – она толкнула дощатую дверь в каморку.

Ренат, нагнувшись, вошёл. Комнатка оказалась игрушечной: низкий потолок не позволял полностью выпрямиться, от стены до стены – пара шагов, напротив крохотного окошка – топчан. Цена оказалась такой же кукольной.

– Подходяще. Беру.

– Только сразу предупреждаю: без озорства, – старушка строго погрозила пальцем. – Вина не пить, девок не водить. Никого не водить. Я тебе угол сдаю, больше никому. Я старая, живу одна, привыкла к тишине.

– Я, Таисья Христофоровна, спортсмен. Не пью, не курю и женщин знакомых не имею – некогда и незачем.

– Как так? – простодушно изумилась хозяйка.

– А вот так! Веду почти монашеский образ жизни. Изучаю китайский бокс у вашего односельчанина.

– У кого это? – удивилась Таисья.

– У Ежена.

– Не знаю такого. Он, должно быть, недавно поселился?

– Ну, несколько лет, как из Ивановки.

– Тогда понятно. Я старожилов-то не всех знаю, а теперь немцы уехали, русские тоже уезжают, заместо них киргизы вселяются – я с ними не вожусь.

– Ежен – дунганин.

– Да по мне хоть дунганин, хоть казах – нерусь. Ещё раньше кое-как уживались, а теперь все врозь. Да и промеж своих – тоже врозь. Такие времена пошли, – она в сердцах махнула рукой. – Какой он хоть из себя? Маленький такой, небось, с козлиной бородкой? И говорит с китайским акцентом: «моя твоя не понимай»?

Ренат рассмеялся:

– Совсем наоборот! Высокий, крепкий, широкоплечий, представительный. Кулаки – с мою голову. Такой и без бокса кого угодно побьёт. Говорит по-русски чисто. Гладко выбрит. Ходит в костюме, ездит в дорогой машине с водителем.

– Ишь ты, каков гусь! Не встречала таких важных.

Ренат переменил тему:

– Я комнату сниму, чемодан оставлю, но поживу ещё немного у Ежена. Неудобно сразу съезжать – обидится. Заплачу вперёд, не волнуйтесь, – он протянул деньги.

– Мне что, – сказала Таисья Христофоровна. – Дело твоё. Беспокойства меньше.

На том и порешили. Ренат записал адрес, перетащил чемодан, и вернулся в дом Учителя, ожидая удобного момента, чтобы сообщить о переезде. На домочадцев стал поглядывать дерзко, почувствовав свою независимость. О заработке не думал – отчего-то был уверен, что работу в селе найдёт легко.

Ежен и слушать не стал:

– Тебе плохо у меня? Тебя обижает кто-то? – он подался вперёд, нахмурился.

– Нет, что вы! Просто неудобно стеснять вашу семью.

– Ты никого стеснить не можешь. Ты очень худой, – усмехнулся Ежен. – Ты совсем не слон и не бегемот. У меня жило по пятнадцать человек учеников, иногда и побольше. Так что выбрось эту дурь из головы, оставайся у меня спокойно. Хорошо?

Учитель никогда не приказывал. Он все свои просьбы заканчивал вот этим «хорошо?». Сложно ответить «нет» на широкую улыбку чеширского кота.

– Хорошо.

– Значит, договорились. С понедельника начнём заниматься.

Ренат возликовал, услышав о занятиях, поклонился, выскочил на улицу.

Ежен, видимо, серьёзно и строго поговорил с женой. Асылкан больше не гнала Рената. Она просто перестала его замечать. Предложения о помощи по хозяйству игнорировала, обо всём просила сыновей.

Ренат погрустнел, старался бывать в доме реже. В его планы совсем не входило становиться причиной семейных неурядиц. Но и перечить Учителю – невозможная дерзость.

От комнаты у Таисьи Христофоровны Ренат решил не отказываться: мало ли что. Да и чемодан целее. Поживём – увидим.

С утра, отработав тренировку и позавтракав, Ренат отправился в Кант, на базар. Кант – не Бухара, городок не велик, рынок соответствующий. У входа с покосившимися рыжими воротами сидят продавцы пахучего кумыса с сомнительной чистоты стаканами, за каменной высокой оградой под брезентовыми навесами расставлены ряды прилавков с сахарными помидорами, крепкими колючими огурцами, влажной зеленью и прочими дарами Средней Азии.

На нескольких столах высятся бурые барханы то ли табака, то ли махорки. Неужели кто интересуется теперь, когда сигареты на каждом углу? Вот пару лет назад, когда мужички подбирали окурки и крутили позорные «козьи ножки» из обрывков газет, тогда было бы понятно, но сейчас? Чудно.

Торговали фруктами, орехами, семечками белыми и чёрными, коврами, чеканкой, керамикой, потёртыми инструментами…. Ренату приглянулись арбузы. На Севере они появляются к осени, а здесь – на тебе, в середине лета. Сожжённый солнцем узбек выбрал ему полосатую ягоду средних размеров. Ренат покрутил арбуз в руках, постучал, приложил к уху, ничего не понял, да и купил. Торговаться ещё стеснялся, отдал, сколько запросили: показалось недорого.

Тем временем, Солнце вползло в зенит, тени почти исчезли. Ветерок, с утра прилетавший с далёких гор, прикорнул где-то в конце долины под айвой. С безоблачного неба нещадно жгло, снизу обдавала жаром перегретая земля, даже стены домов раскалились.

Ренат ещё не вполне освоился с местным климатом. Когда солнце скрывала хотя бы лёгкая дымка – ещё ничего, но вот так…. Он ощущал себя поросёнком, которого запекают в печи. Вдоль дороги росли деревья, но тени высокие сухопарые тополя почти не давали. Глаза залил едкий пот, голова начала кружиться, ноги ослабли, подступила тошнота, хотелось бросить ставший неподъёмным арбуз, и упасть следом. «Солнечный удар» – подумал Ренат. «Вот грохнусь сейчас посреди дороги, да и изжарюсь окончательно. Высохну, как мумия, как раздавленный на грязном городском асфальте лесной воробей».

Хорошо, что недалеко жила Таисья Христофоровна, и просто счастье, что оказалась дома. Увидев Рената, она всплеснула руками:

– Заходи, заходи, скорее! Ну, кто же по самому солнцепёку бродит! Все ж нормальные люди по домам сидят, чаи гоняют, да не шевелятся лишний раз! На тебе же лица нет! Давай, клади кавун в ведро с водой, да суй голову под кран немедля!

– Как же я рад, что вы никуда не ушли, – пробормотал Ренат. – Не знаю, что бы я и делал!

– Я ж в своём уме, куда ж я в полдень! Давай уже, не разговаривай, мочи голову, да ложись вон в своей комнате, я тебе постелила уже.

Положив арбуз в предложенное ведро, Ренат подошёл к водопроводной трубе с краном, встал на колени, отвернул на полную, подставил затылок под хлынувший поток. Прохладные струи текли по лицу, за шиворот, пропитывали влагой футболку. Ренат долго фыркал, охал и отплёвывался. Стало значительно лучше.

– Ладно, хорош воду лить, – сказала хозяйка. На вот, намочи полотенце, положи на лоб, да поди, ляг на топчан у себя, отдыхай.

В выбеленной каморке оказалось на удивление свежо.

– Дом-то саманный! – пояснила старушка. – В жару прохладно, в стужу тепло. Лежи, отдыхай, путешественник! Тур Хеердал!

Ренат лежал с закрытыми глазами на аккуратно накрытой тканым покрывалом постели, наблюдая, как перед веками возникают, плавают и исчезают зелёные пятна. На мгновение из-за очередного пятна показалось волевое лицо в римском шлеме с перьями, но почти сразу растворилось, только цепкий взгляд серо-зелёных глаз будто задержался. В доме тихо-тихо, буквально ни звука, ни шороха. Мокрое полотенце холодило лоб, дурнота понемногу отпускала.

Он улыбнулся, подумав, что впервые с момента приезда на Юг оказался в доброжелательной обстановке. Нет, у Таисьи Христофоровны ему не радовались, как радовались бы родные, но и не тяготились, не воспринимали враждебно, как помеху.

А дом, оказывается – счастье!

Немного очухавшись, Ренат вышел во двор, извлёк из ведра арбуз с прохладной, скрипящей под пальцами тугой гладкой корой, огляделся в поисках ножа. Не найдя, осторожно постучал в дверь хозяйского дома. Старушка открыла не сразу. Выглянула, щуря заспанные глаза и поправляя волосы:

– Чего тебе?

– Я вас разбудил, простите!

– А, брось! Легла, да прикорнула. Нечего старым валяться, в гробу отоспимся. Так что хотел, неугомонная твоя душа?

Ренат перекинул арбуз с руки на руку.

– Кавун порезать? – догадалась старушка. – Ножик дать?

– Если можно.

– Ты эти церемонии брось. «Можно – не можно»…. Нужен ножик, дак так и скажи: «Таисья Христофоровна, дайте ножик»! Мы люди простые, у нас всё просто.

– Ну, хорошо. Таисья Христофоровна, дайте ножик!

– Вот, совсем другое дело. Сейчас всё принесу.

Через минуту во дворе появился маленький столик под новой клеёнкой, тарелка – ещё советская, с широкой голубой каймой, большая жёлтая эмалированная миска с непременной чёрной оспиной скола и длинный узкий нож с эбонитовой ручкой.

– А хлеб у тебя есть? – осведомилась старушка.

– Зачем? – удивился Ренат.

– Голова твоя садовая! Кто ж кавун без хлеба ест?

– У нас на Севере все так едят! – нахмурился Ренат.

– Вот поэтому он у вас и не растёт! – рассмеялась хозяйка.

Она принесла из дома буханку ароматного пшеничного хлеба, нарезала его, взялась за арбуз.

– Давайте я, – вмешался Ренат.

– Цыть! Сиди уж! Не умеете вы с кавунами обходиться, я погляжу!

Старушка ловко нарубила арбуз вдоль полосок большими щедрыми кусками.

– А у нас поперёк режут.

– Я же говорю – не умеете! Конечно, кавун не самый сахарный, но хороший. Налетай.

– А вы? Я настаиваю.