Read the book: «Ти-ли-та. 5 часть»
Сосед наш, однорукий дед Артём, пас колхозных волов и заодно в небольшом бычьем стаде держал свою корову с телком. После первого класса меня определили к нему в подпаски, вместе с нашей коровой Галкой. Была Галка, как ей и положено, черной масти с белой звёздочкой на лбу и белым животом, и ещё была она большой и важной. Галка не ходила – она выступала, с достоинством, покачивая своим большим белым выменем. Из – за неё, из – за Галки, и отправили меня в помощники деду – чтоб паслась она вместе с колхозными волами на хорошем пастбище, а не слонялась в общественном стаде по пустой, вконец вытоптанной скотиной, леваде. Никакой другой оплаты мне не полагалось.
Волов на то время в колхозе было не много. Пасли мы своё стадо сразу за колхозным двором, недалеко от кормокухни. Утром мы пригоняли на место выпаса своих двух коров и телка, затем дед Артём отправлялся на колхозный двор за быками, я же оставался приглядывать за нашим личным малочисленным стадом. Пригнав колхозных волов (обычно 6, 7 голов), дед садился, снимал сандалии, снимал с головы фуражку, шитую на манер военного образца, но с цивильным обшитым тканью козырьком. Тогда, в 50-х, такие фуражки носили большие начальники. Дед устраивался в тенёчке, у высокого забора из горбыля, которым был обнесён колхозный двор. Он вытягивал свои босые ноги на зелёную травку и тут же принимался вертеть своей единственной рукой самокрутку, набив её собственным сердитым самосадом. Затем шлифовал осколком стекла пастушью палицу, разговаривал с проходящими мимо колхозниками.
Я же, по его команде, делал всё, что требовалось: следил, чтоб животные не разбредались, не лезли «в шкоду», паслись там, где положено. Иногда он просил помочь ему свернуть цигарку. Газета у него была сложена небольшой книжечкой, и отрывать прямоугольнички для самокрутки было интересно и даже приятно. Самосад же у него хранился в кисете – небольшом мешочке с верёвочкой. Впрочем, дед и сам мог обходиться без посторонней помощи – он очень ловко помогал себе обрубком покалеченной руки: то коробок спичек зажмёт почти под мышкой, прикуривая, то палку придерживает своей культей, а здоровой рукой скребёт её куском стекла. Пустой рукав его обычно был заправлен в карман пиджака или за ремешок, если пиджак он не одевал, а просто набрасывал на плечи.
Руку он потерял не на войне, как я поначалу думал, а просто по – пьяни. Мне бабушка рассказала: неосторожно сунул её в соломорезку. У нас эти соломорезки назывались сечкарнями, и имелись они почти в каждом дворе. Сечку, мелко изрезанную солому, заготовляли на корм скотине. Обычно делали это вдвоём: один подавал по жёлобу солому, а другой крутил за ручку колесо, приделанное сбоку соломорезки, то есть, вращал режущие ножи. В эту – то соломорезку, будучи в хорошем подпитии, и сунул неосторожно руку дед Артём.
Каких – то тёплых отношений у нас с дедом не случилось. Общались мы с ним мало, в основном по делу. Был он человек язвительный и не очень добрый. Но я по этому поводу особо не переживал. Может, даже и не замечал. Я находил себе занятие – вокруг было столько всего интересного.
С противоположной стороны от колхозного двора, прямо передо мной простиралось кукурузное поле, и над этим полем целый день резвились неутомимые жаворонки. Они круто взмывали вверх и надолго зависали в воздухе на одном месте, часто – часто трепыхая крылышками, при этом заходились звонкой нескончаемой трелью. Налетали тучами воробьи и рассаживались на заборе плотно друг к дружке , как часовые! А расписные, праздничные овсянки, а яркие бравые щеглы, синички, трясогузки, которые постоянно здесь вертелись в поисках корма. И ещё великое множество налетавших из колхозного сада птичек, которым я и названия не знал. Видать, кормокухня, колхозный зерновой ток, конюшня, коровники – всё это очень привлекало птичье поголовье ближайшей округи.
Справа от кукурузного поля шла дорога на соседнее село Радянское. За дорогой раскинулся колхозный фруктовый сад. По дороге несколько раз в день проходило огромное стадо колхозных коров – на пастбище, или – обратно. И это было зрелище очень даже впечатляющее. Коровы породистые, одной масти, не то – что стадо с нашей улицы. Пастухи на лошадях, важные и строгие, лихо, как из самопалов, выстреливают кнутами и так же лихо, прямо очередями, – матерятся. Верхом на лошадях. Как командиры! Глаз не оторвать!
Влево от кукурузного поля, ближе к леваде, располагалось хозяйство тракторной бригады. Трактора, сеялки, комбайны – всё это находилось не на территории колхозного двора, а просто в поле, под открытым небом. Среди всей этой техники постоянно снуют механизаторы. Кто – то возится с комбайном, кто – то резко дёргая шнур, пытается завести трактор, который почему – то никак не хочет заводится, кто – то ремонтирует сеялки. И всё это перед моими глазами. И всё мне интересно.
Иногда мимо нас проходила Мишина мама Ольга. Цёця Оля работала на кормокухне, которая находилась неподалёку от нашего выпаса, и когда она шла на работу, то, бывало, ненадолго останавливалась, чтоб перекинуться несколькими фразами с дедом Артёмом. Всё-таки какие же они были разные – отец и дочь.
Он – высокий, осанистый, с пышными седыми, у рта ржавыми от самосада усами, надутый как индюк. Она – невысокого роста, ладная, очень приятная, простая и приветливая. Меня она всегда спрашивала, как мои дела и гладила по голове.
Я не могу точно сказать, сколько по времени я находился под началом деда Артёма. Мне кажется, что не долго. Может, месяц, может – полтора. А дальше случилось то, что колхоз сдал своих быков на мясокомбинат. И в самом деле, если они по целым дням паслись в поле, то, значит, особой необходимости колхоз в них не испытывал. И отправили ставшую не нужной тягловую силу – на колбасу. Волов заменили трактора и лошади. Дед Артём остался без работы. Пасти же свою корову и телка «за так», без трудодней, он не собирался.
И я в свои восемь лет стал вполне себе самостоятельным пастухом. Первое время я пригонял Галку на привычное место, где пасли с дедом – так мне было спокойнее. Освоился я довольно быстро, и очень скоро мне уже не требовалось беспрерывно следить за коровой. Я мог лежать на спине и подолгу следить за плывущими в небе облаками. О! Какое же это чудное занятие! Раскинуться навзничь на душистой зелёной траве и долго, долго смотреть на облака, и тогда они невероятным образом преображаются, будто оживают, наполняются какой – то непостижимой тайной – и зовут, и манят куда – то… И уносят тебя в неведомою даль… в сладкие, детские мечты…
А то мог лежать на животе и подолгу наблюдать за божьей коровкой, которая ползёт, ползёт по травинке – до самой верхушки, затем растопырит крылышки, от чего – то задумается, застынет на какое – то мгновенье – и улетит в своё неведомое путешествие. А бывает, что и не улетит. Бывает, заберётся козявочка на верхушку травинки и чебуртыхнется почему – то на землю. И опять приходиться ей взбираться на свою стартовую площадку – лететь – то всё равно надо. А то наблюдаю за птицами. В общем провожу время в своё удовольствие и всё равно знаю: где находится моя корова. Я её постоянно слышу.
Галка когда паслась то при этом довольно громко сопела, и я всегда на слух мог определить – где она находится в данный момент. Иногда она подходила так близко, что я слышал звук рвущейся травы, которую она щипала, посапывая. А когда корова начинала сопеть возле самого уха, то я ощущал специфический силосный запах струй воздуха, исходящих из Галкиных ноздрей. Иногда её сап пропадал, и наступала пугающая тишина. Тут уж сразу: ахтунг!
Тут уже не до жучков – паучков! Напряжённо выискиваешь её глазами, начинаешь волноваться, – а она, «коровушка такая», полёживает себе в тенёчке возле дощатого забора и жуёт свою бесконечную жвачку, да ещё и время от времени развлекается «благородной отрыжкой».
Как – то пригнал я Галку с обеда, только расположился на траве, смотрю, направляется ко мне Мишина мама. Она, видимо, тоже с обеда шла на работу и завернула ко мне. Подошла и села на траву напротив меня.
– Костик, а тебе не скучно одному здесь пасти корову? – Спросила она меня и вытащила из внутреннего кармана мужского пиджака, в котором была одета, пригоршню чудесных оранжево – красных вишен. Они были с черешками и торчали между её пальцами янтарными бусами. Вишни эти были прекрасны тем, что появлялись первыми. Может, потому они и казались нам необычайно сладкими. Они считались у нас редкостью и назывались – «свитиянские». Почему они так назывались, я никогда не знал. Да и никто, наверное, не знал. А цёця Оля сняла фуражку с моей головы, положила её на траву, прямо передо мной, и высыпала туда вишни.
– Ко –о-стик, бери, угощайся. Это ра-а – нние вышни. У вас таких не-е-ет? – сказала она, будто пропела. Некоторые гласные у неё звучали нараспев, к тому же неожиданно забирались в высокий регистр, поэтому речь её всегда звучала очень мягко и певуче. Ранних вишен у нас и правда не было, не было их и у наших соседей – уж я – то был в курсе. Такие вишни были только у деда Ладымыра, который жил через шесть домов от нас – в общем, сосед, да не очень. Мне о его вишне рассказал Борька Кулик, который жил к нему поближе, правда, с другого конца улицы. Тогда же мы с ним и обсудили: как лучше до этой вишни добраться. Борька советовал пробираться от Ивана Чёрного, потому что в огороде деда Ладымыра постоянно бабка торчит – и там не пройти.
Ещё можно – мимо бабки Пасёлыхи. Так ближе, но риска больше. Но именно этот вариант я для себя и выбрал. Я перепрыгнул ров, который тянулся вдоль дороги возле её дома и служил защитой от скотины вместо забора, и за бабкиным домом прошмыгнул в сторону владений деда Ладымыра. Вишню я нашёл легко, она, как Борька и говорил, росла за домом. Её потому и не видно было с дороги, что спрятана была за домом – хитрый дед. Я забрался на дерево и только начал доставать красные, манящие вишенки, как громыхнула дверь – кто – то вышел из хаты. Я прильнул к стволу и замер. Появился дед Ладымыр, он на ходу расстёгивал ремешок на штанах. Я решил, что как только он зайдёт в туалет, который стоял тут же, то я сразу дам дёру. Деда Ладымыра я побаивался. Он был высокий, худой, как Кащей Бессмертный, и совершенно лысый.
А главное, во время войны, при немцах, он был старостой, и мою бабушку Марию Ивановну ударил нагайкой. У них с мамой в огороде была посеяна полоска ржи. В какой – то момент бабушка заметила, что рожь начала осыпаться. Надо было срочно убирать урожай. На следующий день бабушка встала чуть свет и стала жать свою рожь. Она старалась убрать всю полоску – и опоздала на работу в колхоз. У нас и при немцах колхозы сохранялись. Ладымыр ехал по улице на лошади, увидел бабушку на своём поле, свернул к ней, начал орать и ударил её нагайкой. Бабушка этого ему никогда не простила.
В селе был ещё и немец, Отто. Но он ездил себе на лошадке и никого не трогал, а этот, полицай, из шкуры лез, выслуживался. Всё это мне бабушка рассказала. Ладымыр недавно только вернулся с Севера, где отбывал срок. Так что были у меня причины опасаться этого Кащея, и я только и ждал момента, чтоб драпануть. Но всё пошло не так, как я надеялся. Дед и не думал идти в туалет, который находился рядом, в трёх шагах от него. Нет, он всё стоял, глубоко вдыхал воздух, очень медленно расстёгивал пуговицы на штанах, а сам смотрел куда – то вперёд, и я не мог понять – видит он меня, или – нет. А он тем временем снял штаны и присел тут же за домом. Сказать, что я был удивлён происходящим – это ничего не сказать.
Но вместе с тем, я почувствовал и некоторое облегчение – я понимал, что он, со спущенными штанами, меня черта с два догонит. Я всё ещё надеялся, что он меня не заметил. Хотя не заметить – было трудно. Я – то на вишне торчал, хоть и замер, хоть и прилип к стволу, но вишня – совсем не далеко от него, и шапки – невидимки на мне не было, и белый день на дворе… А дед, сделав своё дело, подтянул штаны и подошёл к лопате, которая зачем – то торчала, воткнутая в землю, здесь же. Когда он взял её в руки, вот тут – то я струхнул не на шутку: я подумал, что он этой лопатой сейчас начнет меня с вишни сбивать. Я только начал прикидывать, как ловчей мне сигануть с дерева, чтоб убежать, как всё разрешилось неожиданно просто. Дед этой лопатой подобрал свежую «кучку» и выбросил её на навозную кучу, которая располагалась рядом. Вот так просто: «кучку» – на кучу. А сам воткнул лопату в землю и ушёл домой.
Я судьбу испытывать не стал, сразу слетел с вишни и тем же путём, как пробирался сюда, дунул обратно – "не солоно хлебавши". Так что сладкие дары, принесённые цёцей Олей, явились мне, наверное, не случайно. Это была награда за все страдания, принятые мной на вражеской вишне. И я с большим удовольствием принялся опустошать фуражку. Цёця Оля сидела напротив и смотрела, как я ем. Видимо, ей нравилось, потому что она ласково смотрела на меня своими чуть влажными карими глазами и всё время улыбалась. Лицо у неё было доброе и приятное, его даже ничуть не портило небольшое, с трёхкопеечную монету, родимое пятно, расположенное на щеке у левого виска.
Вишенки я доставал из картуза за черешки. Случалось – по одной, а бывало, что – и по паре. Когда попадалось две, то я обе сразу отправлял в рот и пулял дуплетом: выплёвывал сразу две косточки. Конечно, если правду сказать, то одна косточка летит отлично, а две сразу – как – то не очень. Одна вылетит, а другая – то на живот упадёт, закатится под майку, а то – вообще не вылетит, во рту останется. Я потом стал пулять с руки. Это дело совсем другое. Зажимаешь косточку между большим и указательным пальцем, целишься – куда тебе надо, и сильнее сжимаешь пальцы. Косточка вылетает, как из рогатки.
Тут главное, что можно прицельно пулять. Я, конечно, целился в нашу Галку. В неё – то чего не попасть – такая здоровущая, да и паслась рядом. Правда, у меня поначалу всё равно было несколько недолётов. Но потом я её всё – таки достал, прямо по вымени. А она, наверное, подумала, что это муха её укусила и давай хлестать это место хвостом. Я так и сказал: «Цёць Оль, она, наверно, подумала, что её муха укусила!"
Вот уж мы смеялись. А один раз я целился в корову, а попал в цёцю Олю – Галка как раз оказалась с её стороны, вот я и не рассчитал. Я сперва смутился от своей неловкости, но она сказала: «Ой, меня какая – то муха укусила!» И мы опять стали хохотать, а цёця Оля пересела в другое место, чтоб мне не мешать целиться.
– Костик, а тебе не трудно каждый день так рано вставать? Ты ведь очень рано корову выгоняешь, я вижу, когда вы мимо меня идёте, – опять начала спрашивать меня Мишина мама.
– Да нет, не трудно, я привык. – Здесь, конечно, я маленько покривил душой, хоть врать и не люблю. А что мне было делать – не рассказывать же о том, что сегодня утром бабушка поднимала меня, поднимала, а у меня глаза слиплись и никак разлипаться не хотят. А бабушка мне и говорит: «Костуню, ты только посмотри, какой красивый голубь к нам прилетел!» Сон как рукой сняло! Голуби были – моя страсть.
–Где голубь? Ба?
–Да на крыше у нас. Прилетел и сидит. Такой красавец! – Я пулей вылетаю во двор. Никакого голубя на крыше нет! Обманула меня бабушка. Зато спать перехотелось.
Выгонял я нашу Галку на пастбище, в самом деле, очень рано. Дело в том, что утром и вечером она паслась очень хорошо, а в дневную жару еле шевелила своими челюстями, а то и, вообще, ложилась в тень под забором и жевала жвачку. Наверное, от палящего солнца у неё пропадал аппетит.
– А тебе не холодно разве утром по росе ходить босиком, – всё спрашивала меня цёця Оля. Я сказал, что нормально, а если ноги и озябнут, то я умею их согреть: надо просто ступню одной ноги засунуть в штанину – другой.
– Костик, а ты помнишь Мишу?
– Конечно помню.
– А как ты помнишь? Что тебе вспоминается? Расскажи мне, – попросила она.
Я ей рассказал о том, как мы танцевали, как мы с ним падали. Она сидела рядом со мной, слушала и иногда некоторые слова за мной повторяла. Видимо, всё мной сказанное, она пропускала через себя и проживала. Я закончил рассказ. Она сидела, о чем – то думала и молчала. Меня стала тяготить возникшая пауза, и я сказал: «Он мне ещё груши носил».
– Какие груши, сыночку?
– Да у деда Артема груша, которая. Спелые груши падали, а он их собирал и приносил мне. Он ещё говорил "пелая уся", вместо – спелая груша.
– Пелая уся, – тихо повторила она, и заплакала. А потом почему – то прижала меня к себе и стала плакать громко, отчаянно.
Она целовала меня в голову, и её слёзы капали мне на шею и щекотали, будто травинкой, а щека моя оказалась прижатой к её пиджаку, от которого пахло кормокухней. Мне было неудобно, и я, наверное, немного испугался. А ещё мне было не по себе, потому что меня обнимала и целовала чужая цёця, а я ведь уже не маленький – считай, второклассник. Я, наверное, попытался освободиться, и – она всё поняла. Она меня отпустила и отодвинулась.
– Сыночку, не бойся меня. Это я Мишку, сынОчка своего вспомнила…
Цёця Оля сидела ко мне боком и вытирала платочком слёзы. Мне было очень жалко её, и ещё было совестно. Она догадалась – что я испугался. Я испугался чужого горя. Я смалодушничал и впервые это открыл в себе. Из рассказов бабы Мотры, я знал, что она часто ездит в Киев проведать Мишу. Однажды он её спросил: «Тётя Оля, а почему мне кажется, что ты моя мама? Скажи мне правду. Я же вижу, что ты меня очень любишь».
Но правду она сказать не могла, видимо, договор у них был с Яськом и Шурой. И любовь свою к нему объясняла тем, что он её племянник, а то что жил в селе – тем, что у родителей в то время не было своей квартиры в Киеве. Приезжала же с Киева, рассказывала и постоянно плакала. Всё это я знал, потому и чувствовал, что как – то не так я поступил: я не должен был испугаться её рыданий. Она сидела рядом, не уходила, в руке всё так же держала носовой платок, которым изредка тёрла глаза.
Мне очень захотелось сделать ей что – то приятное, и я принялся рассказывать о том, как мы с Мишей атаковали Палуду, которому вздумалось идти по нашей улице. Она выслушала, тихо и немного грустно улыбнулась и сказала: «Он был хороший человек». Сказанное ею меня просто поразило и привело в полное недоумение. Как так – «хороший человек»? Все всегда утверждали, что он – плохой. И я этому поверил, поверил вопреки своим ощущениям. Поверил и бросал в хорошего человека грудками и сухими конскими кизяками. Как такое могло быть?.. Пройдёт немало лет, прежде чем я пойму, что в жизни чаще всего так и бывает. Чаще всего несутся проклятия, летят камни и кизяки в хороших людей. Так случилось две тысячи лет назад… и сегодня – мало что изменилось.
– Костик, ты только посмотри: корова твоя в «шкоде», а мы с тобой и не видим! – и в самом деле, моя Галка залезла в колхозную кукурузу и мусолила челюстями толстый кукурузный стебель, пытаясь его обломать.
– А мы сидим тут, лясы точим! Мне же на работу пора, – засуетилась цёця Оля, она ещё что – то приговаривала, но я её уже не слышал.
Я нёсся по полю, звонко, со свистом щёлкая кнутом, и громко, а главное, зычно, как и положено настоящему пастуху, ругал свою шкодливую корову.
В тот год Миша приехал один, без провожатых. Такое случилось впервые с тех пор, как его увезли в Киев. Этот год был особенный – и для меня, и для Миши. Мы оба стали студентами.
Миша пришёл ко мне, как когда – то в детстве. У нас была общая тема для разговора: мы только поступили – каждый в свой институт. Экзамены, волнения, тревоги – всё это было уже позади. Мы оказались среди победителей, нам повезло, мы оба это ощущали и хотелось об этом говорить.
Говорили о конкурсе, об экзаменах, о будущей профессии – о том, что волновало нас на тот момент. Мы переполнены были настоящим, но прошлое – оно витало рядом. И в какой – то момент начинало казаться, что я разговариваю с тем самым Миней, из раннего детства, который приносил мне «пиму усю»..
Михаил поступил на радио – технический факультет Львовского политехнического института. Я спросил: "Почему Львов, если есть такой же институт в Киеве?" Миша объяснил: в Киеве шансы на поступление были, но не было гарантий. Во Львове же – такие гарантии были. И меня устроил его ответ. Он был мне понятен. В наше время платных мест в институтах не было и поступать было непросто.
Мы опять понимали друг друга, и расстояние между столичным Киевом и моим селом – как – то разом сократилось, мы опять оказались на одной ноге. Было легко и комфортно.
После этого мы ещё несколько раз встречались в студенческие годы, во время каникул. По окончании института, я уехал в Сибирь, где в то время возводился молодой город в тайге с чудесным названием – Братск. И мы с Мишей больше не виделись.
Ответ на своё послание в социальной сети от предполагаемого друга я так и не получил. Впрочем, не особенно и надеялся. Отнёсся к этому спокойно, с пониманием. В жизни бывает всякое, я тоже не всегда отвечаю. Да простят меня великодушно – все, кому не ответил.
Вот только вопрос: кто же всё – таки встретился мне на просторах интернета – друг Миня, или просто однофамилец? – так и остался открытым.
Наступил Новый 2014-й год. Мне на страницу в социальную сеть пришло поздравление с Праздником, из Киева. Прислал его – то ли мой друг детства, то ли-его однофамилец? Было непонятно… И в течение продолжительного времени я регулярно получал такие же поздравления. Ко всем праздникам. Затем поздравления перестали поступать. Я стал распрашивать у тех, кто мог знать, о судьбе друга Мини. Ничего толком я не выяснил.
И вот однажды, когда я сидел за компьютером, мне на Фейсбук поступил звонок. Звонивший представился. Это был тот человек, который встретился мне в интернете, которому я писал, от которого долго ждал ответа. И вот, ответ пришёл… Да! Это был друг моего детства – Миня! Надо сказать, что какое – то время мы обращались друг к другу – "на Вы", но оба очень скоро поняли: получается глупо и неестественно. И мы заговорили нормально, как в далёком детстве. И стали строить планы нашей встречи… И разговаривали, разговаривали…
Миня, он же Михаил Иванович, звонил мне из Италии, где он теперь и проживает.
