Read the book: «Усадьба Сфинкса»

Name: Усадьба Сфинкса
Author: Konstantin Obraztsov
ISBN: 978-5-04-231948-8

Font::

Карты: К. А. Образцов

* * *

Автор уведомляет, что данный роман (материал) произведен исключительно посредством творческого воображения, описывает художественный (фантастический) мир, не имеющий отношения к настоящей действительности.

Все обстоятельства, события и персонажи данного романа (материала) являются вымышленными, а их возможное сходство с реально существующими (существовавшими) лицами и (или) обстоятельствами носит мнимый характер. Любые попытки отождествить, интерпретировать или иным образом связать художественные элементы данного романа (материала) с фактической реальностью являются необоснованными.

Автор также предупреждает о наличии в тексте романа (материала) фрагментов, противопоказанных к чтению лицам, не достигшим 18 лет, беременным, кормящим, страдающим сердечно-сосудистыми и нервно-психическими заболеваниями.

Лицам с тонкой душевной организацией, ранимым и склонным к обидчивости также не рекомендуется знакомиться с текстом романа. Если, вопреки данному предупреждению об опасности испытать душевные страдания, упомянутые лица все же взялись за чтение, то автор на всякий случай заранее приносит им самые глубокие извинения.

Змея, которая не может сменить кожу, умирает.
Фридрих Ницше

Мир развалился. И страшней всего, что должен я восстановить его.
Уильям Шекспир

Если вы собираетесь писать как можно правдивее, то ваши дни в качестве члена приличного общества гарантированно сочтены.
Стивен Кинг

Часть I. Север

Глава 1

Ночной безжизненный свет разливается по стене сероватыми призрачными полотнищами, похожими на колышущиеся полупрозрачные простыни. Бледные тени скользят по ним, как по экрану потустороннего кинотеатра, в котором беззвучно крутят старую черно-белую киноленту. Я не сплю и не бодрствую, и в моем полусне тени превращаются в причудливо переплетенные образы: принцесса в высокой башне, протягивающая из окна руки; женский лик с провалами глаз, черными словно бездна, и широким шлейфом темных волос; каббалистические фигуры, старец на троне, а потом вдруг чудовище, похожее на исполинского волка, пожирающего светило. Я пытаюсь увидеть в этом какой-то сюжет или смысл, но сознание проваливается в вязкое забытье, и всякий раз я засыпаю под утро с чувством, что был должен кого-то спасти, но не смог.

Я открываю глаза, когда подкрадывается тусклый рассвет. За окном о железный скошенный подоконник неровной дробью стучат капли дождя. Волшебный экран в свете унылого утра пропал, вновь превратившись в оклеенную лоснящимися вытертыми обоями стену небольшой комнаты, тесной от громоздкого трехстворчатого шкафа с перекошенными приоткрытыми дверцами, книжного стеллажа, стола, компании из четырех разных стульев и огромного комода, в пустых ящиках которого, пахнущих морилкой и нафталином, среди высохших насекомых и пыли я обнаружил вскрытую пачку презервативов «Гусарские» и довоенное издание «Библии для верующих и неверующих» – наследие прежних жильцов.

Прошло всего восемь дней, но мне кажется, что в этой обстановке я давно уже дома.

Больная усталостью женщина с темными кругами вокруг глаз, у которой я нанял эту квартиру, долго пыталась получить от меня внятный ответ на вопрос, зачем я приехал в Анненбаум и чем планирую тут заниматься, видимо опасаясь, что я совью в стенах ее единственного актива преступное гнездо, организую наркоторговлю или еще что похуже, но в итоге удовлетворилась полной предоплатой наличными за месяц вперед и еще такой же суммой в качестве страхового взноса, выдав взамен связку из двух старомодных железных ключей.

Я провожу мои дни почти одинаково. Варю кофе на маленькой кухне с узким окном, выходящим во двор, где за густыми кустами черемухи и высокими раскидистыми тополями виднеется заросшая сорной травой площадка с ржавыми рамами футбольных ворот и горкой в виде покосившейся железной ракеты. Зажигаю газовую колонку, всякий раз гулко ухающую так, словно хочет меня напугать, и принимаю душ, стоя в шершавой, пожелтевшей от времени ванне, стараясь не обращать внимания на вонь из сточной трубы. Я не люблю эту квартиру, и она, кажется, платит мне тем же. Это похоже на вынужденное сожительство с женщиной недоброй и некрасивой, которой нужно, чтобы кто-то оплачивал коммуналку, а тебе просто требуется место кое-как перекантоваться от заката и до рассвета. Такие союзы обычно возникают как временные, но чреваты фатальным постоянством. На кухонном подоконнике в треснувшем горшке стоял почти засохший алоэ, царапавший коричневыми колючками стекло, как будто в отчаянной попытке выбраться отсюда наружу; я взялся было его поливать, но благодарности не ощутил. После завтрака я стараюсь не засиживаться: одеваюсь, натягиваю пальто, беру зонт и выхожу из квартиры. На лестнице есть еще три двери, одна напротив моей, две на первом этаже, но соседей я не встречал ни разу и только обонял их невидимое присутствие – это был сладковатый аромат тления, сушеных трав и лекарств, лишь единожды перебитый крепким запахом пота и табака.

Каждый день я выхожу на прогулку. Мне нравится долго ходить пешком, это помогает успокоиться. От сидения в четырех стенах я быстро прихожу в состояние, которое пугает меня самого.

Примерно в ста километрах на северо-восток от этого места находится Санкт-Петербург; в двадцати километрах к северу – море. C залива временами налетает холодный порывистый ветер, пропитанный запахом соли и открытых просторов, предвещающий скорые осенние бури; из Петербурга иногда приезжают по делу, хотя дел в Анненбауме не так чтобы много. Весь город можно пройти с севера на юг неспешным шагом меньше, чем за пару часов, что я и делаю. На второй день моего пребывания здесь, любопытства ради и чтобы скрасить дневное безделье, я заказал себе через городское сообщество в социальной сети индивидуальную обзорную экскурсию по городу. В назначенное время появилась миловидная светлокудрая девушка, в голубых глазах которой еще не угасла надежда, в розовом пальто, под белым зонтом, с бейджем и с громкоговорителем на груди, хотя я и предупреждал, что буду один. Она представилась Василисой, экскурсоводом, краеведом и журналисткой, ведущей местный новостной канал, а потом профессионально поставленным голосом сообщила:

– Анненбаум – город со славной историей!

К сожалению, течение времени, прокатившееся по Анненбауму революциями, войнами, возрождением и новым крахом империй, унесло в небытие бо́льшую часть свидетельств этой славной истории. Оставшееся, как это часто случается, сгруппировалось вокруг центральной площади: здание вокзала постройки начала XIX века, одноэтажное бывшее ремесленное училище, где ныне располагался краеведческий музей, памятник неизвестному солдату и вросший в землю на перекрестке двух улиц дом какого-то купца, каменный снизу и деревянный вверху, на котором ветер трепал наполовину оторванный красный баннер с надписью «КСЕРОКС».

– А завершим мы экскурсию осмотром главной достопримечательности – места, где был основан наш город!

Согласно исторической легенде, в 1732 году императрица Анна Иоанновна, следуя из Москвы в Санкт-Петербург и сделав по непонятной прихоти изрядный крюк к западу, остановилась на безымянной почтовой станции, где и посадила деревце, маленький дуб, вокруг которого в забытой богом глуши вырос город. Собственно, название Анненбаум и означает «дерево Анны». Оно изображено на городском гербе, с похожими на змей корнями, зеленой кроной и простирающейся над ним с небес благословляющей дланью. Я ожидал увидеть древний дуб, мощного исполина с окаменевшей корой, изборожденной глубокими морщинами, но Василиса подвела меня к непримечательной железной оградке, почти скрытой разросшимися кустами сирени. Внутри нее посередине квадрата вздувшегося асфальта примерно метр на метр, на металлическом стержне имелась выцветшая табличка, сообщавшая: «ЗДЕСЬ рос ДУБ, посаженный императрицей Анной Иоанновной по дороге в Санкт-Петербург».

– Почти каждый год планируется на этом месте посадить саженец, да все как-то откладывается, – словно бы извиняясь, объяснила Василиса. – Вот в прошлом году была круглая дата, 290 лет городу, все ждали, что администрация все-таки высадит дерево, но что-то у них опять не сложилось. Наверное, бюджета нет, только оградку покрасили. Вот, теперь будем ждать трехсотлетия.

Мы постояли молча. Из трещин в асфальте за оградой торчала робкая травка.

– Вы летом к нам приезжайте, – сказала на прощание Василиса. – У нас летом хорошо.

С тех пор я гуляю один.

Моя квартира находится на втором этаже старого двухэтажного дома со штукатуркой, облупившейся на стенах, будто шкура больного животного: здесь немало таких среди молчаливых переулков и тихих дворов, а местами еще встречаются вросшие в землю и покосившиеся от времени деревянные многоквартирные бараки. Мелкий дождь нехотя шелестит по зонту, как будто и сам ждет, когда наконец кончится. Я иду уже привычной дорогой через дворы, мимо ржавеющих машин со спущенными колесами и мертвых лебедей из автомобильных покрышек рядом с парадными. Влажный воздух густой от осенних ароматов сырости и сладковатого тлена, и я с наслаждением вдыхаю его полной грудью вместе с острой ноткой запаха гниющих яблок. В документах прошедших эпох Анненбаум описывается как место радости и отдохновения, утопающее в зелени садов, и это, наверное, единственное, что сохранилось тут с тех давних времен: спутанные заросли черемухи и сирени, рдеющий перезрелыми ягодами шиповник, рябины в мелкой красной россыпи, высокие липы, клены и тополи, и даже плодоносящие яблони во дворах, согнувшиеся под тяжестью непрошенного урожая и роняющие спелые яблоки в мокрую осеннюю землю.

Я выхожу к центральной площади. Кроме безрадостно-желтого здания местной администрации и поминальной оградки на месте дуба императрицы здесь имеется собранный из серого пластика двухэтажный торговый центр «Роял Плаза», над боковыми дверями которого светятся по ночам адским пламенем вывески «КАЛЬЯН» и «КАРАОКЕ», и пара вполне приличных многоэтажных домов, выстроенных лет двадцать назад, во времена всеобщего оптимизма и бурных валютных потоков, уронивших несколько капель и в Анненбаум. Во время прогулки я почти не встречаю прохожих и ни разу не видел школьников, хотя уже середина сентября. Город кажется странно безлюдным, и даже в маленьком городском парке с большой и относительно новой детской площадкой нет ни женщин с колясками, ни детишек в песочнице. Только однажды пузатый отец молча качал на качелях сидящего неподвижно ребенка, глядя в смартфон.

За парком тянется узкий проспект, стиснутый с двух сторон длинными домами с рядами разноцветных вывесок на первых этажах: пункты доставки, алкогольные супермаркеты, торговые точки с разливным пивом и неожиданно много секс-шопов, что с учетом численности населения составляло, наверное, главную городскую загадку. На столбах неопрятная шелуха объявлений: работа, кредит, снова работа, пропала без вести… За пыльной витриной пустого обувного магазина стоит продавщица и, облокотившись на полки с мужскими сандалиями, с тоской смотрит наружу сквозь пыльное стекло. Наверное, думает, как хорошо бывает тут летом. Чуть поодаль, над массивом черных крыш и серых домов, возвышается грязно-белая громада нового собора, в любую погоду ослепительно сверкающего золотом всех пяти куполов, одинаково чуждого и грешной земле, и равнодушному серому небу.

Однажды, чтобы как-то разнообразить маршрут, я отправился на местное кладбище, о чем немедленно пожалел. Ничего общего с представлявшимися мне романтическими тенистыми аллеями, овеянными меланхолической грустью, вдоль которых в живописных зарослях скрыты старинные склепы и надгробия в виде ангелов, тут не было. Место оказалось жутким, хотя от кладбища и странно ждать жизнерадостности. Множество серых, неухоженных и заросших могил, стиснутых почти вплотную друг к другу, выглядели неприветливо и словно говорили: нам и так скверно, так еще и ты заявился. Над всем кладбищем висел обволакивающе плотный, тяжелый запах разрытой земли, хотя я не видел ни одной свежей могилы. Пока я шел, петляя по узким дорожкам, было еще терпимо, но стоило остановиться, чтобы попытаться прочесть стертую надпись на покосившемся черном могильном камне, как за меня сразу же словно уцепились десятки невидимых тонких пальцев. Я поспешил убраться оттуда, и когда почти выбежал за ворота, то у меня было чувство, что я весь как будто облеплен угрюмыми тяжелыми комарами.

Похоже, во мне все-таки оставалось куда больше жизни, чем я полагал.

На обратном пути я обыкновенно обедаю в торговом центре у гостеприимных узбеков, а потом на некоторое время возвращаюсь обратно в квартиру, чтобы как-то скоротать время до вечера. Иногда я смотрю какой-нибудь фильм на ноутбуке, но стараюсь пользоваться им пореже: когда наступит время, на моем компьютере и на телефоне должно сохраниться как можно меньше любой информации. Поэтому чаще я беру наугад книгу из довольно обширной библиотеки, явно собранной еще родителями нынешней хозяйки квартиры, а потом брошенной за ненадобностью. Так я прочел что-то из «Проклятых королей» Мориса Дрюона, а сейчас взялся за «Диалоги» Платона.

«Обрати внимание на следующее: потому ли боги любят благочестивое, что оно благочестиво, или оно благочестиво потому, что его любят боги?»

Я смотрю в окно и думаю, что на самом деле настоящие боги не любят ничего и никого.

К вечеру дождь кончился, и расступившиеся ненадолго тучи пропустили последние косые лучи уходящего солнца. Осенний закат, холодно-нежный, будто влюбленный нарцисс, наполнил древесные кроны золотистым сиянием. Когда я выхожу на улицу в сумерках, окна домов светятся уютным желтым и теплым красноватым светом, словно окошки сказочных домиков на иллюстрации в книге волшебных историй. Я вспоминаю, что в одном из северных языков есть специальное слово, обозначающее погоду, которая лучше выглядит из окна, и думаю, что нужно придумать еще одно, называющие вот такие завораживающе таинственные и уютные с виду дома, на которые предпочтительно смотреть издали. Снаружи кажется, что за желтоватыми шторами тикают часы в тишине кабинета, вдоль стен которого протянулись полки с самыми интересными в мире книгами; что в гостиной за круглым столом под абажуром собрались три поколения дружной семьи; или что просто кто-то пьет чай в маленькой кухне и улыбается своим мыслям. Но не дай бог действительно оказаться внутри: обшарпанные стены, тараканы, грязь, вонь и убогий быт, в котором от застарелой бедности и безысходности давно махнули рукой на опрятность; детские коляски в пропахших сыростью и кислятиной коридорах; некрасивые, раньше времени увядшие женщины, старики, доживающие век через силу, и сутулые, злые мужчины, довольствующиеся тем, что дают. Иногда я встречаю их во дворах, ловлю на себе косые злобные взгляды, и тогда сбавляю шаг, смотрю в ответ, но они сразу опускают голову и быстро проходят мимо. Однажды я гулял вечером, и у входа в один из деревянных бараков заметил двух полицейских, – рослых, распухших от тяжелых бронежилетов, с большими круглыми головами шлемов, как будто некомическая пародия на Труляля и Траляля. С ними были еще двое: высокий, костистый широкоплечий мужчина с взъерошенными волосами, похожими на иглы дикобраза, и рослый юноша в куртке-бомбере поверх ярко-желтого спортивного костюма. Покосившаяся входная дверь барака была приоткрыта, на пороге стояла женщина с опухшим лицом и жирными волосами, забранными в пучок. Голоса полицейских гудели неразборчиво, женский срывался на визгливые ноты:

– Нету никого! Всех забрали уже! Кто еще вам нужен?!

За ее спиной в грязном сумраке виднелся детский трехколесный велосипед. Когда я проходил мимо, все замолчали и повернулись ко мне. Я немного сбавил шаг, чувствуя спиной внимательные взгляды, но, вопреки ожиданиям, никто меня не окликнул…

Я иду в сторону городской площади, потом сворачиваю на короткий бульвар, и минут через десять вижу перед собой вывеску заведения, в котором ежевечерне просиживаю ровно с восьми и до самого закрытия в полночь.

Много лет назад, в дни своего открытия, этот паб получил гордое имя «О’Рурк» и оформление интерьера в популярном тогда стиле: зеленый пластик на стенах, отделка барной стойки под темный дуб, изображающая медь латунь дверных ручек и репродукции английских рекламных плакатов и киноафиш 50-х годов. Имелась даже стойка для хостес у подножия лестницы, по которой с улицы сюда спускались гости, не говоря уже про полный штат барменов и официантов. Но время шло, и ныне паб представлял собой печальный памятник чьим-то амбициям и несбывшимся надеждам: пропали хостес, протерлись до дыр угловые диваны, охромели столы и стулья, пивных кранов осталось всего два, а на смену теперь выходила единственная бармен, кое-как исполнявшая и обязанности официантки. В довершение всего две первые буквы вывески не светились уже пару месяцев, и застенчиво краснеющее сквозь дождливые сумерки «…урк» составляло печальную, но точную рифму окружающему. Местные называли это заведение «У Рурка», и я думал, что, если задержусь тут подольше, то наверняка увижу его превращение в рюмочную «У Руркича».

Впрочем, в городе место считалось приличным: пусть просторный зал в полуподвале никогда не был полон более, чем на треть, тем не менее сюда приходили поужинать, выпить, назначали деловые встречи и даже свидания те, кто не желал найти приключений и хлебнуть истинного нуара на задворках торгового центра под вывесками «КАЛЬЯН» и «КАРАОКЕ».

Я спускаюсь по ступенькам к входной двери, с усилием открываю ее, потом толкаю еще одну и под надтреснутое звяканье колокольчика оказываюсь на верхней площадке внутренней лестницы. Завтра понедельник, поэтому все места за стойкой свободны, а в зале заняты только пара столов. Также было, когда я зашел сюда в первый раз: полутьма, пустота, бесшумное мелькание разноцветных пятен на экране под потолком, запах разлитого пива и подгоревшего масла и бармен Камилла за стойкой.

– Чего-то хотел, милый?

Камилла выглядит то ли как олдовая рокерша, то ли как ведьма из малобюджетного фильма 90-х годов: худая, волосы выкрашены в радикальный черный цвет, пирсинг в ушах, серьги в носу, кольца с рунами и черепами на пальцах и сложная вязь татуировок. Ей примерно за сорок, и в своей жизни она явно повидала дерьма. Камилла работает тут каждый день с полудня и до полуночи, а живет в хостеле над пабом, где числится кем-то вроде ночного портье. Не знаю, когда она спит, но наверняка у нее есть свои резоны для такой жизни.

– Чего-то хотел, милый?

У Камиллы сипловатый голос и нарочито разбитные манеры.

– И сейчас хочу, – ответил я в первую нашу встречу. – Что у вас самое приличное?

– Я, дорогуша.

– Нет, спасибо, опасаюсь похмелья.

Камилла ухмыльнулась, продемонстрировав отсутствие левого премоляра, и подала липкую папку с меню.

Хорошего виски в «О’Рурк» не осталось, зато уцелел запас вполне сносного коньяка, поэтому вместо запахов торфа и дегтя с рыбацких верфей я каждый вечер вдыхаю ароматы старинных дубовых бочек и согретого солнцем спелого винограда из какой-то немыслимой дали, из иной реальности, будто бы отделенной не только пространством, но и временем. Я пью коньяк маленькими глотками, стараясь не налегать, и вечер за вечером жду.

– Тебе нужно было летом приехать, у нас летом хорошо.

Камилла иногда пытается завести разговор. Она ко мне расположена, как и почти все, кто не познакомился со мною поближе, и я не даю ей возможности во мне разочароваться. Знакомства сейчас вовсе некстати, и я не стремлюсь заводить новых друзей. Мне вполне достаточно своего общества, причем в самом буквальном смысле: от долгого одиночества я приобрел привычку вслух разговаривать с самим собой, причем дело порой доходит до спора, если моя юнгианская тень начинает выдавать слишком неприятную правду, и в этой дискуссии я никогда не одерживаю победу. Но чаще мы ладим, сидим вместе в «О’Рурке» и развлекаемся тем, что рассматриваем и обсуждаем публику. Мой собеседник отражается в пыльном зеркале позади стеклянных полок за стойкой: темный костюм, белая рубашка с чуть ослабленным узлом черного узкого галстука, безупречно небрежная и стильная стрижка, бледное лицо гладко выбрито, взгляд насмешливый и немного высокомерный – совсем как я сам в свои лучшие годы. Сейчас, с отросшими почти до плеч волосами, с длинной щетиной, в водолазке и потертом пальто я выгляжу рядом с ним обломком житейского кораблекрушения. Когда мы начинаем разговаривать вслух, Камилла обыкновенно отходит подальше, хотя и смотрит с пониманием, а я веду беседу с собственной тенью, как доктор Фауст с невидимым язвительным Мефистофелем.

– Как тебе вот этот пролетарский модник? Видно, что летом он бы надел сандалии, купленные в магазине спорттоваров, со спортивными же носками, ибо такая комбинация примиряет его с сакральным знанием о том, что это безвкусно и не комильфо.

– Что тут у нас? Синий костюм из дешевой синтетики, розовая рубашка, стрижка в пушистый кружок, преждевременно состарившийся от отсутствия перспектив – парень явно отпросился уйти пораньше из офиса на вымученное свидание вот с этой печальной поблекшей женщиной… Да, вот и роза в целлофане на месте, сейчас Камилла принесет им сосуд для этого дара.

– Скорее всего, она его коллега из другого отдела, и других вариантов знакомства ни у него, ни у нее нет…

– Что за крик безысходности!..

Иногда появлялись представители местного истеблишмента: мужчины среднего возраста, нарочито уверенные в движениях, с лишним весом, в узких белых рубашках и кожаных куртках, с женами или подругами. Они обычно приезжают на внушительных автомобилях, считавшихся престижными лет пятнадцать назад, очень громко разговаривают по телефонам про валютные биржи, цены на золото, Дубай и миллиарды, а потом долго пересчитывают на калькуляторах принесенный им счет и еще дольше пытаются его поделить.

Наблюдения за окружающими и желчные разговоры с самим собой помогают мне стравливать понемногу агрессию, поэтому вечера проходят спокойно и мирно, хотя однажды я едва не сорвался. То ли не находящая выхода ярость душила меня сильнее обычного, то ли персонаж вызвал особенное раздражение: здоровенный, с огромным животом, с трубным голосом и манерой говорить в телефон, держа его на растопыренных толстых пальцах, как купчиха, пьющая чай из блюдечка. В один из пальцев намертво влипло обручальное кольцо, чтобы никто не вздумал покуситься на этакое сокровище. В какой-то момент он воздвигся рядом со мной и уставился, облокотившись на стойку так, что скрипнуло дерево. Я сделал вид, что не замечаю его, хотя в голове начинало шуметь.

– Ну что? Какие новости? – наконец прогудел он с вызовом, обдавая меня перегаром.

Я повернулся и посмотрел ему в глаза. Они были выцветшими, как застиранные кальсоны.

– Самые прискорбные. Поделиться?

Он шумно задышал носом, но ему или чего-то недоставало – алкоголя, тестостерона, а может быть, того и другого, или здравый смысл не угас окончательно под воздействием дешевого виски, или сработала интуиция, или просто ангел-хранитель, напрягшись, оттащил его от неминуемой беды, но он убрался обратно в угол, где и просидел остаток вечера, сжимая челюсти и сверля меня свирепым взглядом.

– Нужно было взять тарелку, вот эту, которую Камилла, по обыкновению, не убрала со стойки, разбить и острым краем полоснуть его поперек физиономии по глазам, – говорю себе я из зеркала.

– Может быть, он семьянин и многодетный отец, – неуверенно возражаю я.

– Это и ужасно.

Я не отвечаю и залпом выпиваю коньяк.

– Алкоголь не поможет, – сочувственно сообщает мне мое отражение. – Ничто не поможет.

Я это знал. Честно говоря, я вообще не хотел пить каждый вечер, но контекст требовал правдоподобия.

– Такие, как мы, не меняются. Наемные убийцы, завязавшие со своим ремеслом и нашедшие себя в радостях простого семейного быта, встречаются только в кино. Тут как с творчеством: если ты настоящий художник, то не писать, не сочинять, не творить не получится – или делай то, к чему зовет тебя дар, или он сожрет тебя изнутри.

Это мне тоже было известно. Нельзя сказать, что я не пытался. Однажды на три года мне удалось кое-как выстроить баланс с окружающим миром и создать для себя хотя бы видимость нормальной жизни. Я оборвал все прежние связи и не заводил никаких новых; спрятался от самого себя и от прошлого в дела частного похоронного агента, в житейскую аскезу, в установленный распорядок, в маленький бар, который назначил для себя домом, в придуманную привязанность к девочке-бармену, которую, в сущности, толком не знал, в алкоголь, который в этой системе работал подобно медикаментозной поддержке при терапии. Я почти убедил себя, что могу довольствоваться ничтожно малым в сравнении с тем, что раньше давала мне жизнь. Все рухнуло – или изменилось, или стало как прежде, – когда Марину, эту несчастную девушку из бара, зверски зарезали, а я не смог остаться в стороне. Думаю, мне просто был нужен повод. За шесть недель я застрелил троих человек, убил в рукопашной схватке противника, в само существование которого многие не могли бы поверить, а еще одного сжег из армейского огнемета в центре Санкт-Петербурга, вызвав пожар и обрушение целого дома. Я прошел по кроваво-красной цепочке масштабного заговора, следствием чего стали десятки смертей людей влиятельных и богатых, а с самым могущественным и опасным из них, моим бывшим работодателем, нет, больше – другом, опекуном, почти отцом, я фатально разорвал отношения, обманув и предав доверие. Я мог бы сбежать, уехать, забраться в какой-нибудь сонный северный городишко и жить там во внутреннем изгнании, словно на маяке, но это было уже невозможно. Я снова полной грудью вдохнул ту жизнь, от которой безуспешно пытался бежать, для которой был создан, и отказываться от нее более не собирался.

Поэтому я принял настойчивое предложение о сотрудничестве от одной таинственной юной леди, которую никогда не видел и которой однажды пообещал отомстить за то, что это она, будто хитроумный закулисный распорядитель кровавой пьесы, жестоким и хитроумным образом вернула меня обратно в мир смерти, тайн и насилия. Я был зол на нее не столько из-за Марины, растерзанной на заднем дворе бара, сколько из-за того, что чувствовал себя дураком, которым манипулировали в собственных целях, а такого я не прощал никогда и никому. Хотя, если быть откровенным, мне стоило быть за это признательным. Так леди Вивиен стала моим новым поставщиком наркотика, составляющего суть и страсть моей жизни, и нанимательницей, отправившей меня в Анненбаум.

Суть дела леди Вивиен, по присущему ей обыкновению, обрисовала лишь в общих чертах, так что для меня большая часть условий задачи оставалась неизвестной. На первом этапе нам требовалось некое нестандартное решение, которого у меня не было, зато оно имелось, судя во всему, у леди, без лишних объяснений распорядившейся каждый вечер сидеть, как приколоченному, в пабе «О’Рурк» с восьми вечера до полуночи и ждать.

– Чего именно? – уточнил я.

– Вы поймете, когда все случится, – было ответом.

Больше всего я боялся, что ожидание затянется и я успею привыкнуть и к Анненбауму, и к «О’Рурку», и к Камилле и, что было бы сущим кошмаром, их полюбить. За восемь дней я исходил город вдоль, поперек и еще раз вдоль и, пользуясь любезностью Камиллы, на всякий случай осмотрел все закоулки в «О’Рурке», в качестве благодарности выслушав несколько ее историй про бывших мужей, все различие между коими определялось только разновидностью запрещенных веществ, которые они употребляли.

* * *

Как обычно бывает, все произошло тогда, когда я уже перестал ждать.

Время приближалось к полуночи. В пабе оставались только я, Камилла, деловито натирающая несвежей тряпкой барную стойку, и двое засидевшихся за кружками пива гостей в углу, уже рассчитавшихся, но все еще не находящих в себе достаточно мужества завершить уик-энд перед кошмарной неизбежностью стремительно приближающегося понедельника.

На лестнице глухо звякнул колокольчик. Заскрипела тяжелая дверь, потянуло промозглым сквозняком с улицы и послышалось, как частые капли дождя барабанят по железному навесу у входа.

– Мы закрыты! – протяжно прокричала Камилла, не отвлекаясь от стойки и тряпки. Ей не было видно, кто вошел в паб, зато увидел я.

Юная девушка, почти девочка, едва ли восемнадцати лет, стремительно спустилась по лестнице и остановилась рядом со мной, тяжело дыша и растерянно озираясь. Кажется, она сама не вполне понимала, где оказалась, просто забежав наугад в первую открытую дверь. У нее были отливающие золотом темные густые волосы, на которых дрожали капли воды, большие глаза перепуганной лани и бледное личико; я увидел, что у распахнутой теплой куртки вырваны кнопки застежек и надорван правый рукав у плеча. Девушка посмотрела на меня, на Камиллу и произнесла:

– Помогите.

Что бы ни преследовало ее во мраке ненастной ночи – бароны-разбойники, зловещие колдуны или дракон – оно было близко: дождь не успел сильно намочить волосы девушки, а значит, она или прибежала из соседнего дома, или выскочила из машины. Я взглянул на Камиллу. Та поняла без слов, отбросила тряпку и позвала:

– А ну-ка, пойдем со мной, моя милая!

Девушка неуверенно шагнула вперед. Камилла вынеслась из-за стойки, схватила ее за руку и потащила за собой к распашным дверям в кухню. Кроме места, где вечно сонный повар с помощником жарили стейки и рубили салаты, помимо тесных кладовых и подсобок, там был служебный выход во двор, и еще одна дверь между туалетом и душевой, ведущая на лестницу в хостел. Я надеялся, что жизненный опыт подскажет Камилле правильный выбор.

В узких окнах под потолком мелькнули бело-голубые лучи фар. Захлопали дверцы автомобилей. Дверь вновь заскрипела, жалобно и протяжно, потом раздался удар и звук слетевшей пружины; колокольчик звякнул и замолчал. Вместе с дождливым холодом в паб ворвались голоса и дробный топот тяжелой обуви по деревянной лестнице, будто по ней и вправду втягивал вниз свое тело многоногий дракон.

– …сюда она нырнула, я видел…

– …надо было посередине сажать…

– …да я думал, что заблокировано!..

В паб вбежал щуплый, небольшого роста мальчишка с сердитым мышиным личиком и редкими волосиками, намокшими и прилипшими к маленькой голове. На вид ему было лет четырнадцать; он остановился у лестницы, отдуваясь и озираясь вокруг. За ним, раскорячась на ступенях, будто краб, спешил седоватый крепкий мужик с огромными сивыми усами, свисающими, как у моржа. Еще двоих я узнал: широкоплечий молодой мужчина с взъерошенными жесткими волосами, похожими на игры дикобраза, и юноша в черной куртке и желтом спортивном костюме; он встал, широко расставив ноги в огромных белых кроссовках, и, иронично прищурившись, разглядывал обстановку. Следом спустился еще один мужчина, высокий, лет сорока, прямой осанкой, немного вьющимися волосами, задумчивым ликом и аккуратными усиками напоминающий белогвардейского офицера, какими их обыкновенно изображали в советских фильмах. Последним вошел подросток с длинными темными волосами, свешивающимися на уши из-под нелепой бейсболки салатового цвета, которая явно была ему мала; под расстегнутой кожаной курткой пламенели буквы и скалились черепа с логотипа какой-то рок-группы. Он сел на угловой диван у дальнего столика, надвинул большие наушники и со скучающим видом уставился перед собой.

Подростки выглядели как люди, ни одного дня в своей жизни не жившие плохо. Это как-то сразу заметно и не спутать ни с чем, как фирменную вещь интуитивно всегда отличишь от подделки. Похоже, сегодня им предстояло впервые столкнуться с малоприятной реальностью. А вот взрослые явно были людьми, повидавшими разные виды; они носили некое подобие военной формы: короткие темно-серые куртки, широкие брюки такого же цвета из плотной ткани с карманами на коленях и ботинки на высокой шнуровке. На поясах-«варбелтах» висели короткие металлические дубинки и кобуры, из которых высовывались пластиковые пистолетные рукояти.

– «Ярыгин», насколько я вижу, – прокомментировал я в отражении. – Поддерживают отечественного производителя. А командир, судя по всему, решил выделиться.

Куртку мужчины, похожего на белогвардейца, перетягивала старинная армейская портупея, на которой висела только одна закрытая кожаная кобура. В остальном он был одет так же. У всех троих на черной ткани курток с левой стороны груди была вышита ярко-алая буква «А», обведенная справа вытянутым полукругом.

Повисло молчание. Мгновенно сгустившийся воздух наполнился запахом тестостерона и дешевого лосьона после бритья. Двое за дальним столиком при виде нежданных гостей как будто слились с интерьером, сделавшись неотличимы от рекламных плакатов пива и афиш фильмов ужасов на стенах.

– Добрый вечер, – приветливо поздоровался я. – Вы, наверное, из клуба поклонников Натаниэля Готорна? Мы ждали вас несколько раньше.

Все молча переглянулись и посмотрели на меня.

– Ладно, это сложная шутка, согласен.

– Юморист, – констатировал усатый мужик, осклабился и весело подмигнул. Я с готовностью подмигнул в ответ.

В кухне что-то раскатисто загрохотало, рассыпалось дробным металлическим звоном по каменным плитам пола, раздался сердитый окрик, затем удар и характерный звук падения обмякшего тела. Створки дверей распахнулись и в паб вошел еще один мужчина в темной куртке, небольшого роста, с какими-то слипшимися вместе чертами лица, как будто оно было нарисовано на воздушном шарике, который потом сдулся, с густыми черными бровями, из-под которых поблескивали почти невидимые глазки, и в намотанной на шее «арафатке». За ним появился мальчишка, очень высокий – едва ли не выше меня, полный, с детским лицом и пухлыми нежно-розовыми щеками. На нем было застегнутое на все пуговицы толстое пальто-дафлкот и заботливо намотанный большой теплый шарф.

– На улице нет, – сказал человек в «арафатке». – Ушла. Или тут прячется.

К счастью, Камиллу не подвело чутье и дверь она выбрала верную. Я откашлялся. Все снова посмотрели на меня.

– Господа, паб закрыт, – сообщил я. – Кстати, если мальчикам нет восемнадцати, им тут вообще делать нечего.

Толстый парень в дафлкоте вздернул подбородок, шагнул ко мне и толкнул в грудь.

– Где девчонка?

У него был ломкий голос подростка и тон человека, привыкшего, что его приказы исполняются мгновенно и беспрекословно.

– Дружок, понимаю, я в твои годы тоже бегал за девочками, но сейчас для этого поздновато. Ночь на дворе. К тому же, похоже, ты не в ее вкусе, что можно понять.

Мальчишка вспыхнул и занес пухлый кулак. Не вставая с барного табурета, я коротко размахнулся левой рукой и ладонью хлестнул по большой мягкой щеке так, что другая заколыхалась. На лице у него появилось обиженное и растерянное выражение человека, впервые по этому лицу получившего. Он покачнулся, заморгал, попытался усесться на стоявший поблизости стул, промахнулся и с грохотом рухнул, увлекая за собой и стул, и стол за мгновение до того, как чуть замешкавшийся мужчина в «арафатке» успел его подхватить.

Я заметил движение с другой стороны и повернулся. Юноша в спортивном костюме поднял полусогнутые руки и начал, подпрыгивая, приближаться ко мне. Это напоминало воинственные танцы, которые исполняют друг перед другом, выскочив из автомобилей, повздорившие на дороге клерки. Я встал и несильно пробил ему носком ноги в корпус. Он охнул, согнулся пополам и осел у стены.

Я опасался, что в ход пойдут пистолеты – это могло бы осложнить дело, – но все обошлось. Мужчина со взъерошенными волосами снял с пояса дубинку и начал неспеша приближаться, покачиваясь и равнодушно глядя чуть в сторону. Он был будто собран из широких костей и двигался плавно, как умелый танцор. Второй, с трудом кое-как усадив оглушенного пощечиной толстого мальчишку на стул, медленно подходил с другой стороны, слегка постукивая своей дубинкой по барной стойке.

– Они убийцы, – сообщило мое отражение. – Все четверо.

– Вижу, – ответил я. – Наконец-то.

Время замедлилось и окружающее приобрело какую-то кристальную, прозрачную ясность. Я видел и слышал все: как стонет, приходя в себя среди рассыпанных ножей и вилок, повар на кухне; как в хостеле тремя этажами выше дважды повернулся ключ в замке, надежно заперев дверь; как на пивном кране дрожит, готовясь сорваться, мутная капля. Внутри меня по жилам и венам словно побежали пузырьки газировки, и я почувствовал, как приближается ликующая, беспримесная, восхитительная ярость. Это была не прокисшая унылая злоба, копящаяся от чувства своей ущербности, будто жидкая гниль на дне мусорного бака, которую трусливо вымещают на слабых; не свирепая ненависть психопата, потерявшего чувство реальности и грозящего этой самой реальности казнями и испепелением; не дофаминовая жажда насилия и чужого страдания как у маньяков; это было живое пьянящее чувство, чистое, как кислород.

Двое приближаются ко мне с двух сторон. Эти парни умеют действовать в паре, и навык свой приобрели явно не на тренировках по керлингу. Высокий как будто лениво делает несколько ложных замахов, а потом резко атакует, целя в висок. Я бью навстречу движению тыльной стороной ладони и попадаю точно в запястье. Дубинка вылетает у него из руки, бешено крутится в воздухе и падает за стойку, где что-то разлетается осколками и металлическим дребезгом. Кулак моей правой руки врезается ему в шею сбоку, он хватается за нее обеими руками и начинает стремительно багроветь.

– Сзади, – говорит отражение.

Я чуть наклоняюсь – дубинка, с гудением взрезав воздух, шевелит волосы на затылке, – бью локтем назад, попадаю в точку солнечного сплетения и оборачиваюсь, когда мужчина в арафатке, ловя воздух широко открытым ртом, пытается замахнуться еще раз. Я перехватываю руку и бросаю его через плечо так, что он сшибает своего задыхающегося приятеля, и оба с шумом валятся на пол. Дубинка остается у меня в руке. С пивного крана срывается капля и звонко разбивается о железный поддон.

– Ты мог сломать ему гортань, вмять ее в шею, – слышу я голос из зеркала. – Или вогнать переносицу в мозг. А второго, когда он разинул рот, надеть этим ртом на барную стойку и добавить кулаком по затылку, чтобы лопнула челюсть…

Я это знаю. Я чувствую себя, как алкоголик, после недельного воздержания вынужденный в приличном обществе пить маленькими глотками легкое проссеко и с трудом справляющийся с искушением махнуть бокал залпом, а потом присосаться к бутылке. Мне ни в коем случае нельзя ни калечить их, ни тем более убивать, и я сдерживаюсь, как могу, довольствуясь малым. Высокий все еще сипит и откашливается, держась за горло, его мозг пытается справиться с критическим недостатком кислорода; я знаю, что ему вряд ли удастся подняться в ближайшие пару минут, но второй быстро опомнился после падения и уже готов встать, но я не проламываю ему голову дубинкой, как мне бы хотелось – в нескольких местах, пока кости черепа не деформируются и лицо не исказится до неузнаваемости, – а только аккуратно бью металлическим краем в бровь. Поток алой крови заливает ему левый глаз.

– Не сметь!..

Маленький щуплый мальчишка бросается на меня с искаженным от гнева лицом и с безрассудной храбростью человека, сталкивавшегося с опасностью только в кино и компьютерных играх. В его высоко занесенной руке зажата плетка с утолщением на конце. Я на миг растерялся, не зная, как поступить, но тут усатый дядька осторожно и даже с какой-то нежностью придержал его сзади огромными ручищами за хилую грудь.

– Тише, тише, Василий Иванович! Дайте-ка мне.

Мальчишка, раздувая ноздри и не сводя с меня воинственного взгляда, отступил назад. Усатый добродушно ощерился, от чего вокруг глаз разбежались веселые морщинки, и сказал дружелюбно:

– Ну ты чего, землячок? Палку-то брось!

Я отбросил дубинку в сторону.

– Конец ему, – говорит кто-то. – Сейчас Петька его завалит.

Кем бы ни был усатый Петька, вести поединок по правилам маркиза Куинсберри он явно не собирался. Я, впрочем, тоже не был ни панчером, ни слаггером, да и вообще не умел боксировать.

Он стремительно шагает вправо, потом влево и бьет, целя в ключицу. Я позволяю ему ударить меня, только немного отклонившись, и тут же жалею об этом: сжатые в клюв толстые сильные пальцы попадают в верх груди с такой силой, что я чувствую, как на мгновение немеет левая сторона. В следующий миг Петька снова смещается и успевает схватить меня за пальто. Я срываю захват, бью локтем в лицо, но он блокирует и лупит мне правой в бок, вонзая в ребра выдвинутый из кулака сустав среднего пальца. У него увесистый жесткий удар, и я понимаю, что играть с ним вполсилы не стоит, а потому отталкиваю от себя и, уже нисколько не сдерживаясь, бью прямым ударом ногой в грудь. Ощущение такое, как будто я протаранил дуб Анны Иоанновны. Такой удар обычно ломает ребра и вышибает вон дух, но Петька только отлетел на пару шагов, ударился спиной в стену – вниз посыпались с треском и звоном старые фотографии Дублина, – устоял на ногах, оскалился и снова пошел на меня. Боковым зрением я увидел, как широкоплечий, покачиваясь, поднимается с пола. Его напарник, жмурясь левым глазом и утирая кровь «арафаткой», уже отыскал свою дубинку. Дальше без увечий и смерти обойтись бы не удалось: это были не расхрабрившиеся выпивохи из бара и не уличные хулиганы, но люди умелые, опытные и мотивированные. Шоу пора было завершать.

Я сместился так, чтобы держать в поле зрения всех троих и оказаться спиной к похожему на белогвардейского офицера.

«Ну же, – подумал я. – Ну».

– Отставить, – прозвучал сзади негромкий голос, и я почувствовал, как мне в затылок уперся холодный ствол.

Все замерли. Я медленно повернулся. На меня смотрели ледяные голубые глаза и дуло аутентичного «нагана» времен Гражданской войны, от рукояти которого к кобуре тянулся тонкий кожаный ремешок.

– Пристрели его, Граф!

Сидевший на диване мальчишка в салатовой бейсболке стянул наушники и уставился на меня злобным взглядом. Один его глаз был совершенно черный, а другой какого-то неопределенного, прозрачно-светлого цвета.

– Пристрели его, Граф! Убей, пристрели его!

У него был высокий, почти девчоночий голос. В глазах Графа мелькнуло сомнение. Я подумал, что он действительно выстрелит, и вдруг почувствовал облегчение. Пусть все кончится здесь и сейчас. Немного неожиданно, но уж как есть. Больше ни беспокойств, ни тревог.

– Да, Граф, – сказал я и прижался лбом к дулу «нагана». – Пристрели.

Граф медлил.

– Я сказал, убей его! – тонкий мальчишеский голос зазвенел требовательно и почти истерично. – Я приказываю, убей!

Граф опустил револьвер и замахнулся. За то время, пока рукоять «нагана» по широкой дуге совершала путь до моей головы, я бы успел отобрать его, выбить Графу дулом передние зубы, засунуть ствол в рот и выстрелить, но покорно дождался удара, после которого провалился в глубокую тьму, словно дайвер, совершающий привычное погружение.

Глава 2

Алина поскользнулась на размокшей от дождя, истоптанной глине узкой дорожки, едва устояла, чуть не выронила зонт, поскользнулась еще раз и упала бы в лужу, но кто-то подхватил ее под руку.

– Спасибо, – сказала она.

Лицо мужчины было смутно знакомым, но она не могла вспомнить, откуда: то ли кто-то из Следственного комитета, то ли из районного розыска.

– Давайте, я помогу дойти? Тут скользко, да и неудобно на каблуках, – предложил он.

– Не стоит, – улыбнулась Алина. – Я привыкла справляться сама.

Новый участок кладбища начинался там, где обрывался, едва выступая из леса, разбитый асфальт подъездной дороги: огромное, открытое дождю и ветру поле, плоская пустошь из песка и суглинка, по которой до самой сероватой кромки далекого чахлого леса тянулись ряды деревянных крестов с пластиковыми венками, черный и белый мрамор надгробий и свежие ямы могил. Идти было далеко, и длинная цепочка медленно ползущих разноцветных зонтов растянулась на несколько сотен метров.

– Безобразие это, конечно, – послышалось из-под соседнего зонтика. – Человек почти шестьдесят лет отпахал, а в комитете не могли найти для могилы поприличнее места…

Кто-то ответил сочувственным вздохом.

– До последнего дня работал… говорят, на остановке нашли…

Генрих Осипович Левин в последние годы руководил гистологическим отделением в Бюро судебно-медицинской экспертизы, а до того, еще с советских времен, несколько десятков лет работал с розыском и со следствием, был экспертом отдела исследования трупов, одно время даже начальствовал, и у многих имелись основания для признательности. Алина предполагала, что на похоронах соберется немало людей, но все же была удивлена, сколько оказалось тех, кто утром дождливого понедельника счел своим долгом проводить в последний путь тишайшего и мудрейшего Генриха Осиповича. У самой Алины, помимо искреннего уважения, тоже были особенные причины для благодарности своему старому наставнику и коллеге.

Низкое небо, потемневшее и набухшее холодной влагой, тяжело навалилось на кладбище, как мертвецки пьяный сосед в общественном транспорте. Дождь превратился в ливень. Вода заливалась в валторны и геликоны стоящих по щиколотку в луже музыкантов духового оркестра, и траурный марш захлебнулся, уступив монотонному гулу ливня и частой дроби разбивающихся о зонты капель. Глинистые края могилы медленно оползали; яма наполнялась коричневой мутной водой, почти скрывшей уже крышку гроба.

«Прощайте, Генрих Осипович. Спасибо за все».

Алина постояла секунду и отошла. Когда через несколько шагов она обернулась, то увидела, как к могиле подошла высокая женщина в блестящем длинном черном плаще с поднятым широким воротником. В распущенных темных волосах блестели редкие нити серебра, огромные солнечные очки до половины скрывали бледное лицо. Большой черный зонт над ней держал пожилой мужчина с военной осанкой, аккуратной стрижкой и чуть заметной боксерской горбинкой на переносице. Опираясь на его руку, женщина наклонилась, подняла несколько слипшихся комочков глины и бросила в могилу. Алина на секунду отвела взгляд, чтобы разойтись на узкой дорожке с немолодой дамой с букетом ярких тигровых лилий, а когда снова оглянулась, то ни женщины, ни ее спутника не увидела.

Алина пыталась идти осторожно, аккуратно ступая меж луж и осклизлых неровностей, но все равно, когда добралась до подъездной дороги, безнадежно промочила ноги и забрызгала брюки грязью и глиной. Почти новые туфли на каблуке было жаль; может быть, следовало одеться попроще, но Алина решила, что будничные кроссовки и джинсы не подойдут для торжественно-скорбного случая прощания и что хотя бы так, пусть лишь одевшись нарядней обычного, она выкажет Генриху Осиповичу последнюю благодарность.

Старые участки кладбища заросли густым лесом; над узкой дорогой огромные сосны и ели раскинули развесистые широкие ветви, роняя с них крупные дождевые капли. Алина шла вдоль длинного ряда припаркованных автомобилей и черных микроавтобусов и вспоминала, когда видела Генриха Осиповича в последний раз: да, больше года назад, когда зашла к нему в кабинет попрощаться перед своим увольнением из Бюро. Он тогда единственный не пришел ее проводить; может быть, потому что не разделял всеобщего плохо скрываемого ликования по поводу ухода Алины. Зато прочие не сдерживались: в торжественно украшенном актовом зале собрались все, от директора до лаборанток и санитаров из морга, преподнесли Алине чайный сервиз с узором «кобальтовая сетка» на двенадцать персон, а потом на фоне большого баннера с надписью «В добрый путь!» почти час с таким энтузиазмом говорили о том, какое правильное решение она приняла, как важно не бояться выйти из зоны комфорта, идти собственным путем и ни в коем случае не оглядываться, что впору было бы удивиться, отчего они сами остаются на месте, а не маршируют своим путем бодрым шагом в колонне по два.

– Вас все боятся, Алина Сергеевна, – немного стесняясь сообщила ей как-то ассистентка Лера, которой Алина за несколько лет работы не сказала ни одного резкого слова. – Даже я иногда.

Алина об этом прекрасно знала, и знание это удовольствия не доставляло. Причины тоже секретом не являлись. Самые общие были просты: Алину считали чрезмерно строгой, требовательной, не склонной смягчать критику, а еще без колебаний и мгновенно подписывавшей любое с истерикой брошенное на стол заявление об уходе.

– Опять ко мне люди бегали плакать, – с мягкой укоризной выговаривал Алине за чашкой чая директор Бюро в своем кабинете. – Вы уж постарайтесь там с ними помягче как-то, что ли…

– Иван Владиленович, я и так мягкая, как январский снег в морозную ночь, – отвечала Алина. – Все, что я требую от людей, – это качественно делать свою работу, исполнять обещания, соблюдать договоренности и предупреждать, когда сделать этого не удается. Если из-за этого кто-то считает, что я пожираю младенцев и откусываю головы живым голубям, то это их проблемы.

Иван Владиленович смущенно посмеивался, но смотрел настороженно: у него, как и у прочих, существовали и другие, менее очевидные, но более серьезные причины для опасений.

Не только сотрудники Бюро судебно-медицинской экспертизы, но и многие в полицейском Главке, и в Следственном комитете, и в Прокуратуре знали, что Алина была причастна – нет, скажем больше: активно участвовала в некоторых очень громких событиях, которые по самому скромному определению можно было назвать неоднозначными. Когда остыло пепелище пожаров, были убраны трупы, подчищены неудобные документы, а весьма значительные люди из очень серьезных ведомств договорились о едином взгляде на происшедшее, описание роли Алины во всем случившемся уместилось в несколько формальных строчек на канцелярите: во-первых, она «способствовала раскрытию фактов преступной халатности при осуществлении судебно-медицинских исследований»; во-вторых, «приняла деятельное участие в расследовании серии убийств, завершившемся со смертью подозреваемого», за что, между прочим, получила от Следственного комитета медаль «За содействие».

Все это было чистой правдой, вернее, примерно одной двадцатой той правды, основная часть которой скрывалась за плотной завесой тайны, и простые люди, привыкшие нимало не доверять официальным версиям и заявлениям, с энтузиазмом фантазировали, додумывали и пересказывали друг другу самые невероятные слухи, пугаясь собственных вымыслов. С уверенностью утверждали, например, что Алина непосредственно причастна к бесследному исчезновению предыдущего директора Бюро, харизматичного Даниила Ильича Кобота; в красках рассказывали, как она лично застрелила маньяка-убийцу, известного как Инквизитор, и бросила его обезображенный труп в горящем заброшенном здании; шептались о связях в криминальных кругах, о высоком покровительстве в силовых структурах, и, наконец, о магических способностях, позволяющих сживать со света врагов, а как неопровержимые доказательства наличия колдовского дара приводили то, что Алина уцелела в таких переделках, которые не смог бы пережить ни один человек, а так же золотисто-рыжие волосы в сочетании с зелеными глазами. Какие аргументы тут еще нужны?..

Алину не слишком волновало то, что о ней говорят и что думают; иногда ее это веселило, иногда немного раздражало, и уж точно не расстраивало настолько, чтобы увольняться. Алина занималась патологоанатомической экспертизой много лет, дело свое любила, а от руководства отделом исследования трупов еще не успела устать. Официальной причиной увольнения считалось открытие своего бизнеса: она зарегистрировала частный центр независимых экспертиз, получила лицензию и теперь занималась самостоятельно тем, что раньше делала, находясь внутри системы. Но это было лишь следствием; причина заключалась в другом. Алине нужна была пауза, чтобы привести свою жизнь в порядок – во всяком случае, так она сформулировала это для самой себя. Самое время, когда вдруг осознаешь, что к сорока тебе стало ближе, чем к тридцати. Проблема была в том, что Алина понятия не имела, как должна выглядеть жизнь, приведенная в порядок. Иногда, и в последнее время все чаще, ночью или под утро, глядя в зеркало или лежа в постели без сна, она с досадой спрашивала себя: «Назарова, ты можешь уже наконец жить нормально?», и тут же возражала, отвечая на этот вопрос другим, не имевшим ответа: «Нормально – это как?»

Несколько лет назад и вопроса такого не возникало: была совершенно обыкновенная жизнь, которую жила, может быть, чуть более принципиальная, чуть более требовательная к себе и другим, и да – травмированная пережитой в юности трагической смертью матери, но все же вполне нормальная молодая женщина, перспективный эксперт-патологоанатом, с регулярным набором житейских планов и ценностей. Все изменилось, когда одним октябрьским вечером она согласилась пойти за человеком, показавшим ей другой мир, будто Чарльз Доджсон, который не только продемонстрировал Зазеркалье, но и дал возможность наяву перешагнуть тонкую грань между обыденным и невероятным. Вдруг оказалось, что жизнь вовсе не должна быть обыкновенной, что мир не делится на разум без остатка, а главное, что вот это все – немыслимое, пугающее, страшное, опасное, темное, удивительное – и есть то, что ей всего дороже и ближе. Это было как сон, как сумасшедший роман, как захватывающее путешествие – а ничто из этого не длится долго.

Обыденное может тянуться годы и годы; восхитительному и чудесному отмерены дни и недели.

Сначала исчез он, ее проводник в мир страшноватых чудес, рыцарь черного плаща и кинжала, таинственный интеллектуал-мизантроп, возлюбленная тень, причина долгих бессонных ночей, проведенных в мысленных бесконечных беседах, в которых Алина то объясняла ему, насколько он бесчеловечен, жесток и не прав, то изъяснялась о любви, немного путано и смущенно, но все равно лучше, чем это вышло бы наяву.

Алина осознавала, что ее жизнь уже никогда не станет прежней, да и не хотела этого. Она чувствовала себя как человек, который лишь раз или два попробовал того настоящего, для чего был создан, а потом вновь оказался отброшен в обыденность без всяких шансов вернуться. Это следовало принять: ничто не заменит того, что с ней было, и того, кто с ней был. Не стоит даже пытаться. Предстояло просто как-то научиться жить так, чтобы не ждать, смириться с тем, что прошлое неповторимо, и не искать более приключений. Наверное, это и значило привести свою жизнь в порядок.

Черный BMW M5 подмигнул габаритами и заворчал двигателем. Какой-то мужчина, проходя мимо, с любопытством посмотрел на автомобиль и Алину, усаживающуюся на водительское место. Машина была последним подарком отца, дела которого в последнее время пошли из рук вон плохо. Сначала вся отрасль импортной виноторговли получила несколько жестоких ударов; отец кое-как справился, удержал компанию на плаву, перестроил логистику, но все же в итоге оказался вынужден продать дело, которым занимался всю жизнь. Покупатели в один прекрасный день появились, что называется, на пороге с предложением купить компанию по цене ниже рыночной втрое, подкрепленным тут же продемонстрированной объемистой папкой с аккуратно составленным перечнем всех налоговых и других нарушений за последние двадцать лет. Выбор был очевиден.

– Кто покупатель?! – негодовала Алина.

– Какой-то генерал.

– Какой генерал? Генерал чего?! – Алина перебирала в уме, к кому могла обратиться, и готова была даже остаться в долгу, лишь бы помочь отцу.

– Генерал чего-то, – устало отвечал ей отец. – Я прошу тебя, дочка, только вот в это не лезь, не нужно… Пусть будет так. Это еще не худший вариант из возможных в такой ситуации.

Алина последний раз приезжала к отцу пару недель назад: участок вокруг дома выглядел запущенным, кусты разрослись, дорожки не подметены, домовая прислуга отпущена. Папа старался держаться, но в доме было не прибрано, а сам он, кажется, слишком усердно налегал на оставшиеся запасы из винного погреба…

Жизнь ощутимо менялась, как будто сжимаясь, и становилось понятно, что чуду в ней места все меньше и меньше.

Алина в порыве желания хоть как-то помочь готова была вернуть отцу автомобиль, но он, разумеется, отказался. Она обрадовалась, хотя от этого чувства стало неловко. Машина ей очень нравилась и была еще одним источником памяти о том, что надлежало оставить в прошлом: например, как вибрирует руль, когда четыре сотни вороных лошадей разгоняются до максимальных оборотов под вой турбины, чтобы перелететь полутораметровую пропасть между расходящимися пролетами разводного моста…

От воспоминаний отвлек сигнал телефона. Алина вздрогнула, посмотрела на экран и ответила:

– Привет, Зоя.

– Привет! Ты как?

– Ну… соответственно ситуации. Проводила.

– Ой, я сочувствую… Прости, что побеспокоила, но звоню уточнить: ты будешь в офисе?

Алине вздохнула, посмотрела на туфли и ответила:

– А что у нас на сегодня?

– У нас труп, возможно, криминал! – пошутила Зоя, но осеклась. – Извини. Одна женщина на вечер, насколько я поняла, запрос на рецензию экспертизы трупа с признаками насильственной смерти… двух трупов, точнее. Но я могу перенести, если хочешь.

Такое бывало редко. Как правило, в частные судебно-медицинские бюро обращаются за экспертизой оказания медицинской помощи, когда наступили тяжкие или не очень последствия, в основном, после визитов к косметологу. Немного реже приходится иметь дело с травмами после автомобильных аварий и несчастными случаями на производстве или побоями, причем далеко не всегда с перспективой уголовного дела. Случаями насильственной смерти Алине в своем новом качестве независимого эксперта заниматься не приходилось ни разу.

– Не нужно, я приеду. На какое время запись?

– На семь вечера.

* * *

Оставалось время съездить домой, переодеться, привести себя в порядок и пообедать.

Низкое небо оседало на город моросящим дождем, туманная влажная пелена ниспадала от серой пустоты наверху до свинцовой холодной ряби Невы, висела в воздухе, окутывая дома, набережные, дворцы и золоченые шпили. С Троицкого моста все виделось бесконечным: и мглистые небеса, и воды реки, и монотонный дождь, словно собиравшийся идти целую вечность, подобно снегопаду мистической зимы в германских мифах, предвещающей конец света.

Алина съехала с моста и свернула на Дворцовую набережную. Слева замелькали решетки на больших окнах и зеленоватый фасад Зимнего, справа в дождливых сумерках проступали призрачные очертания ростральных колонн, здания Биржи и Кунсткамеры на Васильевском острове. Алина очень хотела работать именно в центре, но так, чтобы офис был в каком-нибудь старинном доме, с отдельным входом, и к нему не приходилось бы проходить мимо охранников, через турникеты и подниматься в лифте вместе с заспанными клерками с портфелями и картонными стаканчиками кофе в руках. Удача оказалась к ней благосклонна: как это часто случается в последнее время, знакомые бывшей сокурсницы вдруг куда-то спешно засобирались и срочно продавали переуступку права аренды скромного офиса на Большой Морской, неподалеку от окутанного зелеными тенетами реконструкции ДК Связи. Тут несколько лет работало маленькое дизайнерское агентство. Все было идеально: закрытый решетчатыми воротами типичный петербургский двор, где можно ставить машину, симпатичная дверь под украшенным кованым кружевом козырьком, и вертикальная планировка в два этажа – на первом просторная, но не слишком, общая комната, которую можно было использовать как переговорную, и два кабинета на втором. Большие окна выходили во двор; Алина была так рада, что настроение ей не портили даже вид на низкую полутемную арку и неровную грязно-желтую стену дома напротив, покрытую сероватыми, похожими на копоть потеками, с пыльными и местами разбитыми стеклами окон, за которыми белесыми пятнами маячили то ли старые занавески, то ли чьи-то неподвижные лица. Продавцы, пообещавшие тихих соседей, не обманули: во двор выходили кривоватые двери двух лестниц, обитателями которых были люди неприметные и пожилые, а единственное исключение составлял рослый, бородатый и изрядно оборванный полусумасшедший мужик, впрочем, вполне безобидный, хотя первое время Алине было не по себе, когда он таращился на нее через панорамные окна офиса или застывал в странных позах на пороге своей парадной.

Единственным недостатком было то, что ворота во двор приходилось отпирать большим железным ключом и открывать вручную, с усилием налегая на чугунные створки и проворачивая их в заржавленных петлях. Алина обещала себе непременно что-то сделать с этой чрезмерной петербургской аутентичностью, одолеть которую не смогли предыдущие арендаторы. Зато дверь в офис была современной, с электронным замком, подмигнувшим Алине зеленым глазом.

До прихода поздней клиентки оставалось еще полчаса. Зоя сварила кофе, они сели вдвоем в комнате на первом этаже у окна, молча пили горячий американо из чайных чашек с «кобальтовой сеткой» и смотрели в окно. Есть что-то гипнотическое в созерцании льющегося дождя и капель, сползающих по стеклу длинными извилистыми потеками. Конечно, на такую погоду лучше смотреть из теплого и светлого дома, с чашкой кофе или чая в руке, чем оказаться снаружи… кажется, есть даже такое слово в одном из северных языков, чтобы называть чувство уюта, охватывающее при созерцании ненастья. Сейчас, в постепенно густеющих влажных сумерках, сквозь которые желтоватыми неровными пятнами светились окна, потоки дождя казались мистической завесой, отделяющей обыденность от потустороннего, готового явиться из волглой тьмы…

Алина покосилась на Зою. Та тоже молчала, думая о чем-то своем. Если найти отдельный офис в центре за очень скромные деньги было удачей, то встречу с Зоей Алина считала настоящим везением.

Хотя могло сложиться по-разному.

Частный центр судебно-медицинской экспертизы работает по принципу агентства: нет смысла держать в штате патологоанатомов и врачей, оборудовать собственные исследовательские центры или устраивать в подвале небольшой уютный морг с холодильниками на десяток мест. Специалисты работают по договору и привлекаются к сотрудничеству по мере надобности, лаборатории арендуются вместе с персоналом, а с моргами договариваются в установленном порядке, если требуется произвести аутопсию, что, впрочем, случается редко. Алина достаточно давно работала в этой сфере, чтобы быстро наладить нужные связи и договоренности, но все они должны были подкрепляться документально, их следовало оформлять, управлять ими, а с этим обстояло гораздо сложнее. Бухгалтер работал удаленно, и Алине необходим был кто-то в офисе для ведения дел, причем желательно со знанием специфики отрасли, поэтому полгода назад она стала искать себе ассистентку. Дело не шло: то не устраивала квалификация, то не возникало какой-то химии – это ведь очень важно, чтобы с человеком было приятно работать, а не впадать в уныние при одной мысли о том, что вот сейчас ты приедешь на работу, а он там сидит и смотрит. Алина почти уже махнула рукой на поиски, очередной раз обвинив во всем свой трудный характер, как появилась Зоя.

Зоя была высокой, стройной, длинноногой, с полной тугой грудью, узкой талией и выпуклой круглой задницей – не фигура, а универсальная мечта для обоих полов, Алина даже засмотрелась невольно. Затылок и виски у Зои были коротко выстрижены, густые короткие волосы выкрашены в ярко-синий цвет, разлохмачены и торчали вверх, как у панка; ногти были черными, идеально очерченные губы – фиолетовыми, в ноздрях классического прямого носа красовались тонкие серебряные серьги, а серые глаза казались еще больше за стеклами круглых очков в тонкой железной оправе. На дворе стояло жаркое лето, и Зоя явилась на собеседование в коротком легком платье, не скрывавшем множества татуировок: знаки, символы, какие-то перечеркнутые буквы, рисунки, похожие на детские, пунктирные линии – покрывавших руки от плеч и до кончиков пальцев и ноги от середины бедер до голени, а возможно, и ниже, но прочее было скрыто тяжелыми ботинками на высокой шнуровке, органично дополнявшими образ.

У Зои имелось прекрасное образование: Первый медицинский университет с красным дипломом по специальности «клиническая биохимия», ординатура с отличием и хорошими рекомендациями; но при этом резюме представляло собой пеструю историю человека, нигде дольше полугода не задерживавшегося. С последним местом работы Зоя рассталась год назад и на этом ее карьера взяла вынужденную, но объяснимую паузу.

– Причина увольнения?

– Мой непосредственный руководитель был бытовым сексистом с ярко выраженной мизогинией.

Алина подумала и решила рискнуть. Наверное, потому, что и сама в глубине души хотела бы выкраситься во что-нибудь радикальное, набить по всему телу татуировок и плевать на общественный вкус.

Как сотрудница Зоя оказалась находкой, а как личность была соткана из противоречий. По опыту Алина знала, что экзотические расцветки волос и татуировки обыкновенно сочетаются с зефирной душевной организацией инфантильных снежинок из поколения Z, тающих в луже слез, если им не пожелать «хорошего дня», испытывающих стресс от любых рабочих задач и способных уволиться в один день, если вдруг заскучают. Синевласая и расписная Зоя удивительно быстро наладила процессы взаимодействия и коммуникацию с внештатными специалистами и партнерами, четко сопровождала клиентов по инстанциям и процедурам, наладила документооборот, а еще не таращилась в экран, когда с ней разговаривали, обладала прекрасным чувством времени, отвечала за слова и не делала трагедии из ненормированного рабочего дня. Она даже по собственной инициативе взялась заказать вывеску, чтобы прикрыть выцветший бледно-голубой прямоугольник на стене рядом с дверью, где раньше висела табличка дизайнерской студии.

– А какое название? – удивилась Алина.

– Это будет сюрприз, – заявила Зоя. – Уверена, тебе понравится. Я и для уличной консоли подала документы на согласование, а то нас трудно найти.

Тем же летом Алина, в рамках программы приведения жизни в порядок, начала заниматься боксом: нужно было куда-то выпускать пар. Раньше она выпускала его, расстреливая десяток обойм из «глока» или «зиг зауэра» в тире на Матисовом острове, а если и после стрельбы давление пара еще ощущалось, то в ход шел верный вибратор-кролик. Но потом стало маловато и этого. Женщина-тренер по имени Света, чемпион всех возможных соревнований и ассоциаций, отнеслась поначалу к Алине со скепсисом, ставила на мешки, без энтузиазма давала работать по лапам, пока Алина не попросилась в спарринг.

– Вас, наверное, нельзя бить по лицу? – кисло спросила Света.

Алина заверила, что можно и нужно. Света прониклась, и тренировки сразу стали куда веселее, пар выпускался со свистом, а на работу Алина однажды пришла с обширным синяком на скуле. Зоя заметила, поджала губы, весь день ходила вокруг и около, как бы невзначай завела разговор о домашнем насилии, абьюзе, кризисных центрах и в итоге предложила свою помощь. Алина сначала не поняла, а потом рассказала про бокс. Зоя немедленно восхитилась и заявила, что тоже пойдет заниматься. Алину это участие очень тронуло: она не помнила, кто и когда еще проявлял к ней такое внимание и заботу.

Алина всегда уверяла себя, что ей безразлична собственная внешность и нипочем возраст, пусть даже золото густых волос очевидно тускнело, а зеленые глаза стали цветом похожи на увядшую траву на дне ледяной зимней лужи. Но однажды утром, расчесываясь у зеркала, она вдруг заметила у себя седой волос. Это было похоже на официальное уведомление о старости, скрепленное печатью времени. Алина неожиданно распереживалась так, что рассказала об этом событии Зое. Та немедленно разразилась целым гимном радости приятия себя и красоте женской седины, которую ни в коем случае нельзя закрашивать в угоду токсичной феминности, что звучало немного странно от молодой женщины, закрасившей синим не то чтобы седину, но и просто естественный цвет волос. Впрочем, это тоже относилось к противоречиям сложной натуры Зои, которая, например, считала себя прогрессивной феминисткой, использовала слова «авторка» и «режиссерка», сочувствовала экологическим активистам и заокеанскому движению BLM, но при этом кривилась и закатывала глаза, если видела в приложении такси, что к ней едет водитель с именем типа «Фарходжон».

Из боксерских упражнений Алины и кейса с седым волосом Зоя сделала некоторые выводы – да и кто бы не сделал? – и как-то однажды, когда они дольше обычного задержались в офисе, завела разговор про интимное. Алина, не ожидая сама от себя, тему поддержала. Нет, она не рассказала Зое про свою возлюбленную тень; о том, как ведет яростные споры с ним по ночам; как вздрагивает, увидев на улице высокий силуэт в черном пальто, и как однажды, совершенно уверенная, что это он, бежала от Почтамтского до Поцелуева моста за незнакомцем, который оказался вовсе на него не похож. Ничего этого она не рассказала, но Зое хватило и малого.

– Тебе обязательно нужно с кем-то познакомиться, – твердо сказала Зоя. – В конце концов, необходимо заботиться о своем женском начале! Не говоря уже о здоровье. Ты анализы на гормоны когда в последний раз сдавала?

Аргумент про здоровье и гормоны объективно крыть было нечем, так что Алина согласилась установить себе приложение для быстрых знакомств и загрузить туда фотографию. Довольно скоро нашелся некий Олег, и Алина сразу же, чтобы не дать себе возможности передумать, согласилась пойти на свидание.

Олег был обходительный, с приятной внешностью, которую трудно описать и невозможно запомнить. Ресторан выбрал приличный, не опоздал, пришел с розами и даже подвинул стул, когда Алина садилась. Поговорили о личном: тридцать восемь, разведен, двое детей, с бывшей женой отношения хорошие. Потом о бизнесе: мы единственные на Северо-Западе, кто работает с таким оборудованием, причем у нас не только монтаж, но и сервис, представляешь? А еще недавно ездил в Китай на производство. Не забыл рассказать про планы: поменять машину и встретить Новый год на Бали. И про хобби: фитнес и горный велосипед.

Никаких международных шпионских организаций, убийств и стрельбы из армейского огнемета во дворе-колодце.

– А ты чем увлекаешься?

Алина рассказала про бокс и тир на Матисовом острове. Олег активно слушал и с энтузиазмом кивал головой.

После ужина на такси поехали к Алине домой. «Если уж начала, то нужно идти до конца», – сказала она себе, но пожалела уже на середине прелюдии и пыталась сосредоточиться на процессе, отгоняя мысли о том, что могла бы сейчас с бокалом белого вина смотреть сериал. Олег очень старался, и когда он в четвертый раз спросил, хорошо ли ей, Алина, чувствуя себя преглупо, будто героиня какой-то молодежной комедии, как могла, сымитировала оргазм. Нужно было завершать этот фарс, да и клитор, натертый старательным Олегом, уже побаливал.

Перспектива провести так всю ночь вызывала желание прыгнуть в окно, и, хотя время приближалось к полуночи, Алина написала Зое: «Набери меня». И – о чудо! – она набрала.

– Алло! Что? Слушай, мне так неудобно сейчас… А без меня точно никак? Ладно, выезжаю!

Олег все понял, собрался быстро и деликатно отказался от кофе. Уходя, заметил следы зашпаклеванных отверстий в шкафах и стенах прихожей.

– Висело что-то?

– Нет, – ответила Алина. – Это от пуль.

– Каких пуль?

– Из автомата Калашникова.

– Смешная шутка!

– А я не шучу.

Олег исчез в ночи и больше не давал о себе знать. Алина дважды приняла душ и четыре раза чистила зубы. Той ночью она ни с кем не разговаривала.

Подруг у Алины не было. Так сложилось, что все как-то пропали и не появлялись больше, а давали о себе знать, только если становились вдруг коучами, и тогда врывались во все сторис мессенджеров и социальных сетей с прогревом, напором и приглашениями на сессию по проявленности в стиле «Возьму только четверых, успевайте!». И всё, хоть отписывайся.

* * *

А теперь, глядя на Зою, сидящую рядом и задумчиво пьющую кофе, Алина подумала, что, по странной иронии судьбы, подругу она себе буквально наняла на работу.

Посетительница позвонила в дверь в пятнадцать минут восьмого. Негромко поздоровалась, тихо поблагодарила Зою, которая помогла ей снять промокший плащ, и молчаливым покачиванием головы отказалась от чая и кофе. На вид ей было около сорока пяти; забранные в аккуратный пучок волосы с проседью, приятное интеллигентное лицо с очень бледными, искусанными губами, руки учительницы или библиотекаря: мягкие, с ровно остриженными ногтями, привыкшие к мелу и книгам больше, чем к прикосновениям маникюрши; серый опрятный костюм из вязаной ткани и яркая шелковая косынка на шее, повязанная по привычке. Она поставила на стул рядом обширную сумку и представилась.

– Меня зовут Катерина Ивановна Белопольская.

Голос был негромкий и ровный, как шелест дождя за окном.

– Простите, что задержалась, искала глазами вывеску или табличку, а вы во дворе… Я пришла сюда от имени двух семей, – продолжала она. – К сожалению, я единственная, кто смог взять на себя эту миссию: Яков Евгеньевич, мой супруг, в настоящее время находится в госпитале Военно-медицинской академии… видите ли, он и сам военный, офицер в запасе… неважно… Он в предынфарктном состоянии, а Тихомировы, Любочка и Володя, сейчас просто не в силах выйти из дома после недавнего разговора со следователем…

Катерина Ивановна замолчала и посмотрела на Алину. У нее были красивые светло-голубые глаза, чуть запавшие и очень сухие. Так выглядят глаза, в которых не осталось слез. Она вытащила из кармана пиджака тонкий белый платок и стала сжимать его в руках.

– Видите ли, на днях Тихомировых вызвали и сообщили о решении прекратить уголовное дело в связи со смертью подозреваемого. Что проведены все необходимые экспертизы, и у следствия нет сомнений… Они были в шоковом состоянии, что можно понять, поэтому совершенно не глядя подписали какую-то бумажку, которую подсунул им следователь, и оказалось, что это согласие на прекращение дела, но, конечно же, на самом деле ни они, ни мы не согласны…

Платок перекрутился и впился в пальцы до багровых рубцов.

– Катерина Ивановна, – мягко сказала Алина. – Я прошу вас рассказать мне все по порядку, с самого начала, хорошо? Как я могу помочь вам это сделать?

Катерина Ивановна вздохнула и выпрямилась.

– Простите меня. Всё. Я взяла себя в руки. Просто еще слишком мало времени…

Зоя бесшумно поставила перед Катериной Ивановной стакан воды. Та кивнула с благодарностью, сделала глоток, зажала платочек в кулак и заговорила размеренно и негромко, так, как делает человек, рассказывавший одно и то же несколько раз и научившийся в повторяемости формы прятать боль и скорбь.

– Мы дружим семьями уже три года: я с моим мужем и Тихомировы – с того времени, как наши дети еще в девятом классе полюбили друг друга… Можно же так сказать, полюбили? Это немного старомодно звучит, сейчас говорят что-то вроде «стали встречаться», но все оттого, что не могут подобрать иного определения тем отношениям, в которые вступают меж собой люди. Но мы привыкли к другому, и я хочу подчеркнуть, что Сашенька и Вадюша именно полюбили друг друга, никак не менее… Как в старых фильмах, знаете?.. Ну, и мы тоже сдружились, что неудивительно, ибо, если можно так выразиться, люди одного круга: я педагог в музыкальной школе, мой муж – бывший военнослужащий, офицер… я говорила, кажется… Люба Тихомирова научный сотрудник на кафедре лингвистики в Университете, а Володя работает в какой-то нефтяной компании, он геолог-разведчик. Я так подробно рассказываю для того, чтобы вы знали: наши дети из интеллигентных семей, где привыкли уважать, доверять и где приняты открытые отношения друг с другом. Любовь наших детей развивалась у нас на глазах, мы поддерживали их, иногда помогали справляться с какими-то мелкими ссорами – мелкими, я подчеркну это… Никогда не было и речи о том, чтобы кто-то из них, даже повздорив, сказал о другом резкое слово, не говоря уже чтобы ударить – о таком нельзя и помыслить. Мы с дочерью очень близки… были близки, она делилась со мной в том числе интимными тайнами, когда настало для этого время… да, может быть, у современной молодежи оно настает несколько раньше, чем у нашего поколения… так вот, и в интимной сфере их отношения были… как сказать… нежными и бережными, да. Бережными. И очень красивыми. Они и сами были очень красивой парой, вот, посмотрите.

Катерина Ивановна протянула смартфон. Зоя встала, подошла посмотреть и вздохнула. Молодой человек был симпатичным, но вполне обыкновенным: рыжеватый, чуть лопоухий, мальчишески вытянувшийся, и оттого худощавый. А вот Александра Белопольская оказалась изумительно красива какой-то величественной северной красотой: мягкий овал лица, большие голубые глаза с томной поволокой, еще по-детски припухлые, нежные губы и длинные, густые, пшеничного цвета косы. На фото она стояла почти вровень по росту с долговязым Вадимом, и казалась более статной и совсем чуть-чуть полноватой, что бывает у девушек ее типажа, только вступающих в период зрелости, и что совсем ее не портило.

– Вот это мы все вместе ездили в Крым… а вот это с выпускного: вот мой муж, а вот Тихомировы рядом с Вадюшей…

В чертах юной красавицы Саши с трудом, но можно было увидеть что-то от интеллигентной внешности Катерины Ивановны, зато на своего отца, невысокого лысоватого человека с квадратным лицом и маленькими глазками, она не походила вовсе.

– Действительно, очень красивая пара, – сказала Алина. – Никак не могу понять, на кого Александра больше похожа: на вас или на вашего мужа?

Бледные губы Катерины Ивановны впервые дрогнули в подобии слабой улыбки.

– Вы тоже заметили? Да, Сашенька внешностью пошла совсем не в нас, зато удивительно схожа с моей бабушкой, своей прабабкой, почти одно лицо, насколько можно судить по старым фотокарточкам… Странные причуды генетики.

Катерина Ивановна помолчала, убрала телефон и продолжила.

– Ребята закончили в этом году школу и поступили в один университет и даже на один факультет, чтобы быть вместе, – продолжала Катерина Ивановна. – В Горный, знаете? Там еще форма такая, немного старомодная… Вадим, конечно, был увлечен геологией с подачи отца, ну а Сашенька подстроилась. У них ведь все было очень серьезно. И вот мы с Тихомировыми вместе решили, что не будет ничего дурного в том, что ребята станут жить вместе, тем более что Саше как раз в конце августа исполнилось восемнадцать. Средств на покупку квартиры у нас нет, брать в долг или разменивать жилье никто не хотел: это такая морока, да и зачем? Мы скинулись, и в июле через знакомых сняли ребятам очень симпатичную отдельную квартирку недалеко от Университета, чтобы можно было пешком ходить, на 16-й Линии… Они так радовались! Я вот думаю часто, что если бы они остались жить с нами, то кто знает…

Белый платок снова врезался в руку. Катерина Ивановна помолчала и продолжила.

– Они прожили там чуть больше месяца. В этой квартире их и нашли. Ребята каждый день с нами созванивались, и вполне естественно, что когда дети не позвонили сами, не отвечали на наши звонки и сообщения ни днем, ни вечером, ни ночью, то на следующее утро мы все четверо собрались и поехали…

– Катерина Ивановна, – сказала Алина. – Пожалуйста, вот с этого момента постарайтесь все вспомнить в мельчайших подробностях. Я знаю, это непросто, но вы попытайтесь.

Катерина Ивановна кивнула.

– Я уже рассказывала это и оперативному сотруднику, и следователю… Думаю, что смогу повторить.

Влажная тьма прильнула снаружи к окну, будто прислушиваясь. Чья-то тень появилась из провала арки двора, преломилась в свете единственного фонаря на стене, заскользила по стенам, словно вдруг превратившись из человека в какое-то жутковатое хищное существо, отразилась на миг в сотнях дождевых капель и снова исчезла. Алина внимательно слушала.

…Раннее осеннее утро, сквозь плотные тучи едва пробивается тусклое свечение нехотя просыпающегося солнца. На узкой улице пусто; еще только зажигаются первые окна, за которыми кое-как под назойливые призывы будильников выбираются из вязкого утреннего сна обитатели окрестных домов; покрытые каплями влаги автомобили не тронулись с места, и прохожие, зябко поеживаясь, еще не зашагали к метро; только какая-то фигура в бесформенном длинном плаще маячит во мгле, ведя на поводке большого понурого мокрого пса.

У четырех человек, вышедших из такси у парадной четырехэтажного дома красного кирпича, напряженные и немного растерянные лица, как у людей, нечасто сталкивающихся с бедой. Они поднимают головы и смотрят наверх: три окна на четвертом этаже безнадежно темны, рама одного чуть-чуть приоткрыта. За поблескивающими в свете фонарей стеклами застыла пугающая неизвестность.

– Ну, заходим, – неуверенно проговорил кто-то.

Стены полутемной парадной лестницы отзываются шепотом эха на шорох шагов. Мужчины тяжело дышат, женщины переговариваются негромко:

– Мы уже разное думали, может быть, ушли в гости к кому-то, а телефоны дома оставили, или не зарядили вовремя и не заметили, а может быть, их обокрали, и они сейчас в полиции заявление пишут…

За дверью квартиры непроницаемая ватная тишина. Тускло звякнула связка ключей. Лязгнул, отпираясь, замок, раз и другой. Дверь дернулась, но не открылась: ее держал засов, задвинутый изнутри.

– И вот тут нам стало ясно, что случилось какое-то страшное несчастье. Я немедленно позвонила хозяйке квартиры, она неподалеку живет и сразу пришла, и тогда уже вызвали специальную службу, чтобы вскрыть дверь…

Четверть часа, когда ждали хозяйку, и потом еще полчаса, пока через просыпающийся город спешили мастера взлома, они почти непрерывно звонили, раз за разом нажимая кнопку, откликающуюся пронзительным зуммером за запертой дверью, разрываясь между надеждой услышать шаги и звук отпираемого засова и ужасом осознания, что этого не произойдет. Нет ничего хуже ожидания тогда, когда беда уже очевидно стряслась и разбуженная тревогой фантазия рисует образы и ситуации, одни страшнее других, но, как бы ни были ужасны созданные воображением чудовищные картины, реальность очень часто их превосходит…

– Дверь наконец вскрыли, и я вошла первой. Знаете, я еще на лестнице чувствовала этот запах, а в квартире он был густой, как патока…

Недвижный сумрак квартиры был полон густым цветочным ароматом. Слева от входа светилось окно кухни, на вешалке в коридоре висела одежда, стояла на тумбочке женская сумочка. Дверь в комнату была закрыта. Из-под нее сочился холодный сквозняк и запах цветов. Катерина Ивановна, шедшая первой, толкнула дверь, открыла и остановилась на пороге, будто наткнувшись на стену. Через мгновение сзади пронзительно вскрикнула и упала, лишившись чувств, мама Вадима.

– Знаете, мертвое тело выглядит жутко неправдоподобно, как будто какой-то чудовищный манекен, чья-то злая пародия на человека, которого ты знал и любил…

В неверном сероватом свете, льющемся из двух высоких окон, труп на стене был похож на видение, явившееся из кошмарного сна. Вадим висел между окон на коротком, вбитом в стену крюке; лицо с искаженными смертью чертами казалось синюшной маской с искривленными черными губами. Веревочная петля, глубоко вонзившаяся в его шею, была короткой, и голова упиралась затылком в крюк, закрывая его, отчего казалось, что труп повис в воздухе, удерживаемый неведомой силой. У его ног стояла снятая со стены большая картина в тяжелой раме.

– Пейзаж какой-то… это картина хозяйки, полуизвестного автора начала прошлого века, она не захотела ее забирать…

Старинную широкую кровать с высокой резной спинкой справа от двери устилали увядающие белоснежные лилии, целое покрывало из длинных белых цветов, запах которых был таким тяжелым и приторным, что казался сладким убийственным ядом, затопившим пространство комнаты. Посередине кровати, среди рассыпанных лилий, лежала Александра: на спине, ноги выпрямлены, руки вытянуты вдоль тела, прикрытого тонкой тканью ночной рубашки от груди до лодыжек; голова покоилась на глубокой подушке; длинные светлые волосы распущены, но не растрепаны в беспорядке, а аккуратно расчесаны; глаза закрыты, черты бледного лица покойны, будто у спящей. Она походила бы на погруженную в заколдованный сон деву из старых сказок, но белую, как лилии, кожу на шее покрывали багрово-черные отпечатки, а на левом плече чернела страшная рана, кроваво-багровая дыра размером с яйцо, оставшаяся на месте отсутствующего куска плоти.

– Этот ужасный укус…

– Кто вам сказал, что это укус?

– Я как-то сразу сама поняла… Да и в заключении судебно-медицинской экспертизы так написано: травматическое удаление фрагментов кожи и мышц на левом предплечье, предположительно, в результате укуса… Я в тот момент почему-то все очень четко осознавала, как будто восприятие обострилось, но почти ничего не чувствовала, это все потом уже нахлынуло. А тогда Люба лежала без чувств, мужчины возились с ней и я вызвала полицию, медиков, а потом по какому-то наитию стала все фотографировать на телефон на всякий случай. Вот, извольте.

Алина молча листала длинную галерею кошмарных фотографических зарисовок и чувствовала знакомый колючий холод, какое-то необъяснимое, но отчетливое ощущение потусторонней жути, которой веяло от всего, что запечатлела камера: обезображенное удушьем лицо трупа в петле на стене и аккуратно прислонившаяся к стене под его босыми ногами тяжелая рама старинной картины; трогательные предметы быта молодой пары: ноутбук с наклейками на крышке, лежащий в глубоком кресле; несколько коллекционных фигурок персонажей комиксов на полке среди книг; приоткрытое окно, через которое в квартиру проникал осенний ночной холод, доска скейтборда под рабочим столом – и бледный лик юной красавицы, обрамленный раскрытыми лилиями, словно хищно распахнутыми жадными ртами, и со страшным ожерельем из темных отпечатков на шее.

– Катерина Ивановна, напомните, кем вы работаете?

– Я всю жизнь преподавала сольфеджио в музыкальной школе, – было ответом. – А что?

– Вы очень сильная женщина, если смогли сделать подробные и четкие снимки в такой страшный момент.

– Знаете, я и сама от себя подобного не ожидала. Но тогда действовала словно бы бессознательно.

Пришло время печальной и равнодушной рутины, следующей за насильственной смертью, как долгие титры после трагически-торжественного финала кинофильма: разговоры с розыском, потом со следователем. Тела забрали на экспертизу, и вот, по прошествии двенадцати дней, родителям Вадима и Саши сообщили, что следственные действия завершены, и предложили подписать согласие на прекращение дела в связи со смертью подозреваемого.

Предсказуемо, основной и единственной версией следствия стало убийство и последующее самоубийство. В материалах было изложено, что Тихомиров В. В. «по неустановленной причине» задушил Белопольскую А. Я., при этом «нанеся потерпевшей не менее одного укуса в область левого предплечья, что повлекло за собой отделение фрагмента кожного покрова и поверхностных мышц», после чего повесился сам. Двадцать пять лилий, которыми было убрано смертное ложе несчастной девушки, следствие проигнорировало, зато упомянуло задвинутый изнутри засов на двери, отсутствие следов борьбы, сохранившиеся в квартире ценные вещи и деньги.

– Следователь убеждает меня поверить в то, что наши дети занимались какими-то извращенными играми с удушением и укусами, – бледное лицо Катерины Ивановны зарделось. – Что Вадим, который не то что Сашу, а никого в жизни своей пальцем не тронул, задушил ее, потом впился в тело так, как не каждый зверь может укусить, после чего повесил себя на крюке от картины. От раскаяния. Я спросила про цветы: Саша лилии терпеть не могла и запаха их не выносила, как они вообще оказались в квартире, да еще в таком количестве? Но на это ответов нет, зато версия про сексуальные, простите меня за вульгарность, игрища – в наличии. Такого ни я, ни мой муж, ни родители Вадима принять не можем и никогда с этим не согласимся. Да и что можно расследовать чуть больше, чем за неделю: ребята погибли в ночь на 5 сентября, а в прошедшую пятницу, через десять дней, нам предложили согласиться с этой чудовищной гипотезой!

– Вы что-то уже предприняли?

Катерина Ивановна сверкнула глазами.

– Безусловно! В субботу я была у адвоката. У Володи на работе порекомендовали одного, сказали, что он неплох. По виду действительно вызывает доверие. Адвокат объяснил, что прекращение дела в связи со смертью подозреваемого – это нереабилитирующее основание, что означает фактическое признание Вадима убийцей. Для подобного требуется согласие родственников подозреваемого, которое Тихомировы от потрясения, от растерянности, под давлением – я не знаю, как и почему, но очень неосторожно – подписали, и теперь понадобится решение прокурора об отмене постановления о прекращении уголовного дела. Но для обращения в Прокуратуру потребуются какие-то доводы, и нам сказали, что можно поставить под сомнения результаты проведенных экспертиз, на основании которых было решено прекратить следствие. В данном случае это судебно-медицинское исследование… трупов, – Катерина Ивановна проглотила комок в горле, – и поэтому, собственно, я здесь. Я прошу вас провести рецензию патологоанатомической экспертизы, чтобы выявить там… не знаю… неполноту, нарушения, ну хоть что-нибудь.

Случаи, когда следствие прекращало с помощью экспертизы глухое дело, были Алине знакомы. Самым памятным было заключение о смерти от коронавирусной инфекции, сделанное в отношении найденного на улице трупа бездомного, на котором не было живого места от кровоподтеков и ссадин. Иногда на основании искусно поставленных вопросов для исследования создавались креативные полотна, достойные романа: например, история обезображенного, лишенного руки неопознанного трупа без штанов, найденного в лесу в двадцати метрах от железной дороги: по официальной версии, потерпевший повесился на собственных брюках в опасной близости от железнодорожного полотна, так что проходящий мимо состав сбил его с ветки дерева, оторвал руку, отбросил тело на несколько десятков метров в лес, а штаны унес в неведомую даль. Но сейчас было другое. Какой бы поспешной не выглядела версия следствия в отношении гибели Вадима и Александры, места для другой практически не оставалось.

– Наркологический анализ проводили?

– Да. Разумеется, там все чисто. Наши дети не были ни алкоголиками, ни наркоманами. Ни сумасшедшими, хотя следователь настойчиво и долго выспрашивал и у нас, и у несчастных Тихомировых, не было ли у Вадима странностей в поведении. Не было. Равно как и склонностей к половым перверсиям – поверьте, я бы об этом знала.

– Кто следователь?

– Мартовский Дмитрий Геннадьевич, следователь СК по Василеостровскому району.

Имя было как будто знакомое.

– А с кем из оперативных сотрудников общались, припомните?

– Да, такой представительный мужчина с необычной фамилией… Кажется, Чекан. Да, точно! Семен Чекан.

– Дежавю, – негромко проговорила Алина и усмехнулась. – А кто подписывал заключение судебно-медицинской экспертизы?

– Сейчас… у меня с собой копия есть.

Катерина Ивановна открыла сумку и достала папку.

– Вот, пожалуйста.

Алина взяла, полистала, увидела подпись и оскалилась. Фамилия подписавшего была ей хорошо известна. Просто знаки какие-то.

– Я первая, к кому вы обратились?

– Нет, – Катерина Ивановна смущенно замялась. – Вы последняя… простите. Вчера и сегодня я побывала в нескольких частных центрах экспертизы, начиная с самых крупных. Сначала по телефону все отвечали, что готовы взяться за рецензирование результатов судебно-медицинской экспертизы, а потом при встрече, когда я рассказывала подробности, все отказывались… почему-то.

«И я прекрасно понимаю, почему», – подумала Алина.

– Вы не могли бы подождать пару минут? Зоя, побудь с нашей гостьей.

Алина поднялась к себе в кабинет и закрыла дверь, с обратной стороны которой висело большое зеркало.

– Отсутствие следов борьбы, запертая изнутри квартира, внутри задушенная девушка и ее повесившийся молодой человек, – сообщила она своему отражению. – Если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то кто это?..

Но Алина по опыту знала, что внутри любой утки может оказаться яйцо с иглой, на конце которой – смерть древнего некроманта. А эта утка крякала так, что кровь стыла в жилах.

– Взяться за эту историю – это почти наверняка вступить в конфликт с Бюро и продемонстрировать желание испортить жизнь следствию. Это очень, очень много неприятных последствий, в том числе и для бизнеса, при совершенно неочевидном результате. Вот оно тебе надо, Назарова? Надо?

Отражение улыбнулось в ответ и его глаза засветились изумрудно-зеленым огнем.

Глава 3

Я проснулся от голосов в голове.

Ничего удивительного в этом не было, такое случалось нередко, но только эти голоса, вопреки обыкновению, ничего не требовали от меня, не кричали от страха и боли, не рычали от ярости, но только словно бы тихо, очень тихо плакали, жалобно и безнадежно, как заточенные во мраке ледяного ада потерянные души.

У меня болела шея, затекли плечи, а правая сторона головы, лежавшая на каменной кладке холодного пола, застыла, как после наркоза в кресле дантиста. Я пошевелился, с хрустом и треском расправляя суставы и мышцы, и с трудом открыл глаза. Впору было звать гномов, чтобы помогли мне поднять налитые тяжестью веки; голова кружилась, и вязкий сон затягивал обратно, в бессветную глубину забытья.

Мне повезло: Граф, хоть и был похож на реконструктора – любителя белогвардейской романтики, – бить умел и послал меня в глубокий нокаут, не сломав рукояткой «нагана» челюсть и не проломив черепа. Но отключение сознания от реальности на несколько минут после удара в голову – это всегда следствие тяжелого сотрясения мозга, а с таким не шутят. Как бы тренирован ты ни был и как бы ни привык к подобным приключениям, никогда нельзя быть уверенным, каким вернешься из тьмы бессознательного, и вернешься ли вообще, так что последние несколько часов вспоминались, как череда полусонных видений, когда я то приходил в себя, то снова проваливался в небытие.

Первый раз я очнулся от нежного, будто лед, прикосновения ко лбу. Я вздрогнул; это было стекло задней дверцы машины, к которому я прислонился гудящей от боли, горячей головой, когда автомобиль качнуло на повороте. За окном на фоне безжизненно серого ночного неба мелькали черные зазубренные очертания темных елей. Внутри пахло дорогой кожей салона и разгоряченными после драки людьми. Справа, притиснув меня мощным бедром, скалился Петька. Большие зубы в сумраке отсвечивали темной охрой, глаза были похожи на белки вареных яиц. За ним виднелся профиль острого личика Василия Ивановича, словно вырезанный из черной бумаги. В зеркале заднего вида я поймал взгляд задумчивых глаз Графа, сидящего за рулем. Парень с длинными волосами сидел рядом с ним и, повернувшись, смотрел на меня. Все было неподвижно, как будто я вдруг оказался в какой-то фантасмагорической кунсткамере или музее восковых фигур. Я пошевелил руками: они были связаны у запястий жестким пластиком строительных стяжек. Петька заметил мое движение и ожил:

– Что, очухался, землячок? Не скучай, недолго осталось. Сейчас доедем до места, там и закопаем тебя. Весной подснежниками взойдешь.

Он угрюмо расхохотался. Я знал, что это вранье: если бы меня хотели убить, то пристрелили бы прямо в «О’Рурке» без лишней канители, – но ничего не ответил. Мне было холодно и клонило в сон.

Второй раз я пришел в себя от того, что меня выволакивают из машины. От порыва промозглого ветра стала бить крупная дрожь. Перед глазами кружились размытые пятна. Я упал на колени; мне рывком помогли встать. Под ногами был мелкий гравий. Подобные голубым звездам, светили беспощадно яркие автомобильные фары, острые неровные тени чернели, как дыры в ткани мироздания, ведущие на его потустороннюю изнанку, так что было неясно, где стена непроницаемой ночной тьмы, а где стены каменной кладки. Я успел различить блеск стекол в высоких окнах, обширный двор и неправдоподобно огромную громаду, похожую на исполинский замок, закрывающую полнеба. Потом Петька схватил меня за воротник и потащил к черному провалу открытой двери, рядом с которой уже стоял Граф. В темноте мелькали желтые лучи ручных фонарей, мы долго брели через мрак, а затем поднимались по широким, неровным и гладким ступеням; Граф шел впереди, а позади кряхтел Петька, помогавший мне жесткими тумаками. Потом во тьме что-то лязгнуло и загрохотало, как будто по камню протащили длинную железную цепь, и дальнейшее снова скрылось в сумраке забытья…

Голова болела, но не слишком. Руки были свободны, хотя на запястьях болезненно краснели следы от пластмассовых стяжек. Я кое-как сел, размял руки и плечи, проверил карманы измятого, покрытого сероватой пылью пальто: они были пусты – ни бумажника, ни телефона, ни ключей от квартиры. Все шло по плану.

Я находился в обширном помещении с неровными серыми стенами и полом, вымощенным каменными плитами, разделенном на две части железной решеткой. Из узких, похожих на бойницы окон под потолком сочился тусклый дневной свет. Я мог бы дотянуться до них, но выбраться бы все равно не удалось: нижний край проема был скошен, а из кирпичной кладки внушительных стен поверх покрытых грязными разводами стекол торчали заостренные стальные штыри. На моей половине было совершенно пусто, отсутствовал даже деревянный настил, только стояло неопрятного вида жестяное ведро, из чего я сделал вывод, что это место вряд ли постоянно используется как тюрьма, а если тут и держат кого-то взаперти, то по случаю и очень недолго. В дальнем углу, метрах в десяти от решетки, под полупрозрачным пластиком различимы были сваленные в кучу доски и слежавшиеся бумажные мешки с окаменевшим от времени содержимым. Слева в стене виднелся широкий проход.

Наручные часы показывали четверть девятого. Значит, в бессознательном состоянии я пробыл примерно восемь часов; похоже, досталось мне сильнее, чем я рассчитывал. Впрочем, ноги держали, и головокружения уже не было; я размялся и прошелся несколько раз от стены до решетки. Было прохладно, но вполне терпимо. Рядом с дальним окном от пола до потолка тянулся широкий выступ, стенки которого были чуть теплыми: вероятно, там проходила труба расположенной ниже работающей печи или большого камина. Ниоткуда не доносилось ни звука; я походил еще немного, воспользовался ведром, сел у теплой стены и стал ждать.

Время приближалось к десяти, когда издалека эхом зазвучали шаги: два человека поднимались по каменной лестнице. Я встал. Из дверей вышли Граф и второй, с мелкими чертами лица и широкими густыми бровями, одна из которых была заклеена в нескольких местах тонкими полосками белого пластыря поверх наложенных швов. Арафатку он снял, а на поясе висела только дубинка. Зато Граф остался при оружии: подобие темно-серого кителя с той же эмблемой, похожей на соединенные алые буквы АЭ, перетягивала знакомая кожаная портупея, кобура с «наганом» была предусмотрительно расстегнута.

– Доброе утро, – сказал он. – Выспался?

– Как убитый, – ответил я.

Граф усмехнулся. Я посмотрел на его спутника и осведомился:

– Как бровь?

Он кивнул и ответил:

– Норм.

– С тобой хотят говорить, – сообщил Граф. – Если дашь мне слово, как профессионал профессионалу, что не будешь пытаться напасть или убежать, пойдешь без наручников.

Я не знал, в какой сфере Граф считал себя профессионалом и почему возомнил вдруг, что мы с ним кто-то вроде коллег, но уж точно не в моей. Профессионалы моего круга никогда не скажут правду, особенно другому такому же профессионалу, и уж точно не поверят ни одному слову, если на кону возможность оставить свободными руки. Но я прищурился, покачал головой, посмотрел по углам – вниз-влево, вниз-вправо – и наконец, словно решившись, заявил:

– Даю слово.

Граф важно кивнул. «Как же ты на свете живешь», – подумал я.

– Резеда, отпирай решетку! – скомандовал он, но на несколько шагов все-таки отошел и ладонь положил на кобуру.

Бровастый Резеда, настороженно поглядывая на меня, загремел ключом в замке. Решетчатая дверь со скрипом открылась. Я вышел, приветливо улыбаясь и растирая запястья. Резеда запер решетку и молча пошел к выходу. Я отправился следом, Граф шел за мной на расстоянии пары шагов, все так же держа руку рядом с оружием. За следующим проходом в стене была широкая пологая лестница, видимо, та самая, по которой меня ночью тычками гнал наверх Петька. Она спускалась в сумрак обширного зала, похожего на заброшенный склад строительных материалов: высокие окна заложены кирпичами, вдоль стен и по углам громоздилось нечто, укрытое плотным пыльным брезентом. Пахло засохшей краской и мокрым деревом. Я наступил на мягкое, потом споткнулся, из-под ноги с дребезжанием что-то улетело во тьму. Резеда включил карманный фонарь, желтоватый широкий луч которого через пару десятков шагов выхватил из темноты невысокую дверь. Снова лязгнул ключ, и мы вышли наружу.

Утро было хмурым, как женщина, пожалевшая, что провела с тобой ночь. Дождь кончился, но воздух был таким влажным, что им могла бы дышать петербургская корюшка. В бледно-сером небе растворилось белесым пятном холодное солнце. Мы оказались во внутреннем дворе какого-то старого замка или дворца, громадность которого так впечатлила меня среди ночи: с двух сторон тянулись высокие двухэтажные корпуса, через двери в одном из которых мы вышли, а с третьей надвигался огромный и сумрачно-серый, как грозовая туча, центральный корпус из трех этажей под вытянутой остроконечной крышей, один только чердак которой мог, казалось, вместить пятиэтажку с окраины Анненбаума. Мощные колонны поддерживали нависающий полукруглый эркер второго этажа с пестрыми разноцветными витражами; под ним блестели стеклами огромные темные окна и широкие двери. По грязно-белым колоннам вверх и вниз расползлись зеленоватые пятна; на ветхой решетке из тонких реек на десяток метров вверх тянулись иссохшие, перепутанные заросли дикого винограда; серые стены покрывали трещины, кое-где обнажавшие кроваво-коричневую старинную кирпичную кладку. Рамы дверей и окон покрывала белая чешуя облупившейся краски. Мы поднялись по невысоким пологим ступеням террасы; Резеда открыл одну из створок застекленной двери, и мы вошли внутрь.

Огромный зал был погружен в тишину и полумрак. У вытертого порога на каменных плитах лежали заметенные ветром осенние листья. Высокие мраморные постаменты между стрельчатых окон украшали вазы с мертвыми высохшими цветами. Полукруглый потолок сходился четырьмя широкими сводами; сами своды были покрыты росписью, детали которой плохо различались в сумраке, так что я разглядел только множество разнообразных фигур, словно бы увлекаемых по широкой спирали к центру, где из черного круглого люка на короткой цепи свисала исполинская кованая люстра с неисчислимым количеством свечных рожков. Зеленоватая краска стен местами отслоилась и вытерлась до белизны. Оконные стекла изнутри покрывала холодная испарина. Это место могло бы показаться необитаемым, но внутри было тепло, в люстре тускло поблескивали пыльные лампочки, а в запахах сырости и унылого тлена различимы были нотки человеческого жилья, кухонного пара и едких моющих средств. В зал выходили три высокие застекленные двери; мы прошли через центральную и оказались в столь же обширном холле. Пол здесь был выложен шахматной плиткой, в углах справа и слева чернели разверстые пасти двух огромных каминов, а на стене висел старинный телефонный аппарат. Входная двустворчатая дверь была не застекленной, но напоминала ворота настоящего замка, из мореного дуба и окованные железом. Две лестницы, плавно закругляясь, уводили наверх.

Холл второго этажа оказался так же обширен; вдоль стен стояло несколько постаментов с мраморными бюстами бородатых античных старцев; в каминах я заметил остатки обугленных дров, а на каменных полках – множество подсвечников с оплавленными свечами. В отличие от первого этажа, на втором полы были деревянными, из потемневшего от времени мозаичного паркета, покрытого мягкими и топкими, как болото, ковровыми дорожками, скрадывающими звук шагов, и мы отправились по ним в путь через анфилады коридоров и залов, мимо высоких дверей, резных деревянных панелей на стенах, гобеленов, мозаик и кованых канделябров. Тут все было огромным, тяжеловесно вычурным и отмеченным печатью той обветшалости, которая кажется восхитительной и так идет средиземноморским палаццо, а в наших широтах оборачивается промозглой сыростью, неопрятными пятнами плесени по углам и отваливающейся штукатуркой.

Пару раз откуда-то донеслись голоса: сначала строгий женский, потом, как мне показалось, сразу несколько мальчишеских. Мы шли, пока не оказались в небольшом зале, вдоль стен которого выстроились рыцарские доспехи. Коллекция составила бы предмет зависти многих музеев: классический турнирный доспех XVI века со шлемом «жабья голова», полное боевое облачение конного жандарма того же времени, кираса и узнаваемый шлем испанского пикинера, и даже довольно редкий образец раннего готического доспеха, дополненный изумительной аутентичной алебардой. Все были в отличном состоянии и грозно поблескивали полировкой, словно выстроившись в безмолвном карауле и готовые в любой момент принять бой.

Издалека донесся приглушенный, чуть хрипловатый гул: где-то в недрах замка начали отбивать полный час большие часы. Резеда остановился. Граф прошел вперед и отдернул тяжелую портьеру между французским жандармом и рыцарем в рифленом максимилиановском доспехе. За портьерой обнаружилась дверь, а за ней – освещенная двумя канделябрами короткая лестница, заканчивающаяся еще одной дверью. Граф поднялся, повернул блестящую медную ручку и жестом пригласил меня войти. Я оказался в приемной, квадратной комнате без окон, обшитой темным деревом, с небольшой, похожей на паука, люстрой под потолком; в углу вокруг маленького столика с массивной пепельницей стояла пара глубоких кожаных честерфилдовских кресел и такой же диван; на стене в тяжелой раме висела картина охоты в стиле старых фламандских художников, над которой таращилось с ветки совиное чучело. Пахло пылью и застарелым табачным дымом.

Граф подошел к следующей двери, обернулся, одернул китель и окинул меня критическим взглядом. Я пожал плечами. Он нахмурился и сделал руками жест, как будто стряхивал что-то с груди. Я с готовностью кивнул, поплевал на ладонь и пригладил волосы. Граф свирепо зыркнул и постучал.

– Войдите! – отозвался высокий мужской тенор.

Граф еще раз оправил китель, откашлялся и открыл дверь. Я вошел следом.

Неяркий свет пасмурного осеннего дня лился сквозь два высоких окна в просторный кабинет, обстановку которого явно создавал некто, прекрасно разбирающийся в старомодной избыточной роскоши, но имеющий мало представления о чувстве меры. Всюду были мореный дуб, красное дерево, благородная кожа обивок, полированная медь и блестящее золото. Чиппендейловские стулья и вольтеровские кресла толпились у стен, как придворные на приеме у царской особы; из-за резных спинок в одном углу возвышался сакраментальный доспех, из другого выглядывал испуганный бронзовый олень, изваянный едва ли не в натуральную величину, в ляжку которому вцепились две гончие. Широкая полка камина каррарского мрамора напоминала антикварную лавку, а собравшихся на ней фарфоровых пастушек и пастушков, кабинетных часов в сафьяновом футляре, шкатулок, подставок под кольца и статуэток купальщиц хватило бы на каталог для полноценного аукциона. Зеленая обивка стен с тусклыми золотистыми узорами была почти полностью скрыта голландскими городскими пейзажами и буколиками в резных рамах, меж которых торчали, уставившись друг на друга, головы клыкастого кабана и лося с большими рогами, под которым громоздилось покрытое патиной старинное напольное зеркало. Рядом с высоким книжным шкафом, в котором на полках чинными рядами теснились подобранные по размеру и цвету кожаные корешки, на высокой подставке стоял огромный глобус, деревянная копия знаменитого «Земного яблока» XV века, а в одно из окон глядел телескоп на медной подставке, размером с водосточную трубу. Между окон расположился обширный письменный стол с зеленым сукном, уставленный золотыми письменными приборами с чернильницами и ножами для разрезания газет и писем, среди которых мой видавший виды бумажник, потертый кнопочный телефон, связка ключей и старый ноутбук выглядели беспризорниками из приюта, вызванными на попечительский совет джентльменов. Тут же стояла початая бутылка зеленоватого стекла и старомодный телефонный аппарат. Кресло, стоявшее за столом, было похоже на трон и выглядело самым старым предметом обстановки кабинета: деревянное, с широкими подлокотниками, до зеркального блеска отполированными тысячами прикосновений, и очень высокой спинкой, украшенной прихотливым резным узором, вверху и по центру которого выделялась необычного вида двузубая корона, долженствовавшая располагаться над головой у сидящего. На стене над креслом двумя держателями было закреплено ружье, простая короткая курковая двустволка, а над ружьем нависал огромный портрет в два человеческих роста: на нем импозантного вида аристократ с каштановыми кудрями и с римским анфасом, облаченный в кирасу и царственный пурпур, задумчиво смотрел вдаль на фоне развевающихся флагов и парусов, опираясь левой рукой о стол и простирая над разложенной картой правую, указательный палец которой украшало массивное кольцо с зеленым камнем.

– Аристарх Леонидович, – негромко сказал Граф, – вот, привел.

Среди назойливого великолепия кабинета я не сразу заметил человека, стоявшего спиной ко мне у окна, зато тотчас узнал его, едва он ко мне повернулся. Правда, неизвестный художник явно ему польстил. В лице Аристарха Леонидовича хоть и различались породистые черты, но их явно коснулась печать вырождения: одутловатое, бледное и безбородое, с длинным острым носом, близко посаженными водянистыми глазами немного на выкате и с двумя крупными бородавками на правой щеке; длинные волосы были жидковаты и заметно поредели на макушке, ничуть не напоминая роскошную шевелюру, – одним словом, на свой портрет он походил слабо, зато имел узнаваемое сходство с фотографией пятилетней давности, которую мне удалось отыскать в сети. Вместо кирасы он был облачен в домашнюю куртку из красного бархата, перепоясанную желтым шелковым шнуром, белую рубашку с пестрым шейным платком и фланелевые серые панталоны. В одной руке Аристарх Леонидович держал сияющий хрусталем бокал с рубиновым содержимым, в другой дымилась толстая сигара с двумя бантами. Он мельком взглянул на меня, подошел к столу, поставил бокал, с брезгливым выражением на лице покопался холеными пальцами в содержимом моих карманов, нашел среди раскатившейся мелочи вытащенные из бумажника водительские права, поднял их перед собой на вытянутой руке и церемонно прочел:

– Гронский Родион Александрович…

Потом сделал затяжку, выпустив облако сероватого сигарного дыма, перевел взгляд на меня и добавил:

– Добро пожаловать в Усадьбу Сфинкса! Вам известно, кто я?..

Я, разумеется, знал, но подавать виду не собирался. Кроме того, мое незнание выглядело совершенно правдоподобно. Попасть в Усадьбу Сфинкса было первым этапом миссии, при планировании которой даже леди Вивиен с ее почти мистическими возможностями смогла собрать лишь довольно скудные исходные данные: немного об истории самой Усадьбы, еще меньше про ее нынешнего хозяина. Впрочем, зная стиль и повадки леди, я не без оснований предполагал, что ей может быть известно куда больше. Отчасти поэтому, отчасти затем, чтобы оценить уровень защиты информации, я попробовал навести справки самостоятельно и при помощи собственного ресурса. Результаты оказались еще более скромные: только официальный сайт и ссылка на удаленную публикацию пятилетней давности в том самом местном новостном канале «Дуб Анны Иоанновны», который вела моя знакомая Василиса, под заголовком «Возвращение наследника: что принесет легендарной Усадьбе Сфинкса новый собственник»? Были еще разбросанные по нескольким древним форумам местные небылицы, которые я запомнил, но пока не считал нужным принимать всерьез. Поэтому ответ мой прозвучал почти искренне:

– Не имею удовольствия знать.

– Меня зовут Аристарх Леонидович фон Зильбер, – ответил он с легким ироничным поклоном. – Я владелец Усадьбы Сфинкса и основатель Академии Элиты, расположенной в этих почтенных стенах.

Рука с сигарой описала широкий круг, и синеватый дым взвился причудливыми узорами.

– Могу ли поинтересоваться, Родион Александрович, с какой целью вы приехали в Анненбаум?

– С познавательной. Желал осмотреть местные достопримечательности. Правда, мне все говорят, что тут лучше летом.

– Больше недели осматривали?

– Анненбаум – город с богатой и славной историей.

Аристарх Леонидович усмехнулся и промолвил, не сводя с меня взгляда:

– Граф, голубчик, оставь-ка нас.

Граф помялся секунду и вышел. Повисло молчание. Аристарх Леонидович некоторое время рассматривал меня, а потом сообщил:

– Я все про вас знаю. Пока вы пользовались моим гостеприимством, мне хватило нескольких часов, чтобы получить исчерпывающую информацию – а вы прекрасно понимаете, что в отношении вас это вовсе непросто. Но не для меня. Ресурсы, которыми я располагаю, позволяют узнавать очень многое и еще больше делать.

Я молчал. Аристарх Леонидович сделал глоток из бокала, облизал губы, пососал потухающую сигару и продолжил:

– Итак, мне известно, что вы не один десяток лет работали агентом частной разведывательной службы, возглавляемой человеком, имя которого мы не будем здесь называть – оно знакомо и вам, и мне. По свидетельствам бывших коллег, вы были одним из лучших в своем деле, работали в основном в Китае, Таиланде и других странах Юго-Восточной Азии, но потом что-то пошло не так. Вы вернулись на родину, пытались найти себя то в частном сыске, то в похоронном бизнесе, затем на короткое время снова поступили на службу к бывшему работодателю, но обманули его, провалили дело и расстались с ним со скандалом. Уже довольно долгое время вы не имеете постоянных занятий и вот совершенно неожиданно обнаруживаетесь в сомнительном баре ничего не значащего городка, где устраиваете драку с моими людьми. Согласитесь, что вопрос мой весьма логичен, и я имею все основания его повторить: что вы делали в Анненбауме?

– Если вы действительно знаете про меня все, – медленно сказал я, – то должны понимать, что ответа не будет.

Фон Зильбер задумчиво сделал затяжку, выпустил дым и кивнул.

– Согласен, возможно, мы не с того начали. Давайте я немного расскажу о себе, коль скоро уж про вас мне абсолютно все известно. Сигару?

– Спасибо, но я не так давно бросил.

– Зря! Тогда, может быть, выпьете? У меня превосходный портвейн, обычно я начинаю утро с него, – сказал он с некоторым вызовом.

От выпивки я бы тоже сейчас отказался, но нужно было поддерживать имидж, созданный полуночными посиделками в «О’Рурке», и я ответил:

– Пожалуй, да.

Из раскрытого глобуса «Земное яблоко», который предсказуемо оказался баром, появился еще один хрустальный бокал. Портвейн и в самом деле был великолепен, о чем я искренне сообщил Аристарху Леонидовичу.

– Ну еще бы! – воскликнул он. – Настоящий порто 1978-го! Чувствуете чернослив? А яблочную пастилу? Да вы присаживайтесь, что это мы на ногах…

Я сел на чиппендейловский стул так, чтобы краем глаза следить за дверью. Аристарх Леонидович опустился в кресло у себя за столом; двузубая корона над его головой смотрелась довольно нелепо и более напоминала внезапно выросшие рога карнавального черта, чем королевский венец. Он сделал большой глоток и с наслаждением затянулся сигарой.

– Этим местом владел еще мой отец. Можно сказать, что в некотором смысле это наше родовое гнездо. Про моего отца вы могли слышать: Леонид Иванович Зильбер, академик, доктор наук, мировая величина в области генетики… Нет? Ну, об этом как-нибудь позже. На стене, кстати, его двустволка, вместе с прочим досталась мне по наследству, я подвесил как дань уважения Чехову. Так вот, я унаследовал Усадьбу после смерти отца пять лет назад, и уже тогда у меня родилась та самая идея, которую я с успехом реализую сегодня. Да, имелись связи, довольно высокие, некоторые знакомства достались мне от отца, но это не главное, знаете ли: связи – всего лишь ресурс, который можно развить, а можно, так сказать, и профукать… У меня степень по философии, и я прекрасно умею видеть тенденции, без ненужной скромности скажу, лучше очень и очень многих. В сочетании с интеллектом это позволяет создавать великие вещи, действительно великие.

Он затушил сигару в пепельнице размером с тазик для умывания и щедро добавил себе портвейна.

– Я открыл учебное заведение для сыновей самых влиятельных людей нашего общества… Академия Элиты! Заметьте, не просто для каких-то нуворишей с жалким миллиардом в кармане, а для тех, кто не только имеет доступ к неограниченным финансовым средствам, но еще и почти столь же не ограниченную ничем власть и, что самое главное, перспективы передачи наследования этой власти своим детям. И вот тут возникает проблема, ибо те самые дети далеко не всегда к такому готовы. Помните, как говорил Платон: плохие времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей…

– Это не Платон.

– В самом деле? А я всегда думал… Впрочем, какая разница! Так вот, отцы моих воспитанников в плохие времена проложили себе путь к богатству и власти не только умом, но и силой духа, и жестокостью – да, иногда беспримерной, всем тем, что зовется инстинктом убийцы. Вам должно быть понятно, о чем я. И это совершенно нормально: любая аристократия всегда происходила из военной элиты, а это люди, которые способны на то, что большинству не под силу. Только кажется, что времена изменились, но на самом деле все осталось как прежде. Наш современный культурный слой тоньше ткани дорогого костюма и, когда доходит до дела, то под ним быстро обнаруживается кольчуга викинга или пиратский камзол. Ну или крестьянская рубаха, а то и рабское рубище. Да, сегодня элиты не участвуют в войнах в буквальном смысле этого слова, но та борьба за положение и власть, которую они ведут каждый день, требует не меньшей воли и силы характера, чем для того, чтобы вогнать врагу в череп секиру. Да и ставки в этой борьбе предельно высокие. Тут увольнением и отправкой на пенсию не обходится. Поэтому отцы, которые практически насмерть бьются за будущее своего рода, хотели бы видеть такими же сильными и жесткими своих сыновей. А где их этому выучить? В Кембридже, может быть? Там такому научат, что потом отцу не отделаться от позора. Никакой заграничный колледж не научит, как быть настоящей аристократией, истинной знатью. А я – научу. Это моя миссия, если угодно, – не допустить повсеместного наступления тех самых плохих времен, которые создаются слабыми людьми… Если не поздно еще.

Аристарх Леонидович открыл крышку настольного хьюмидора, извлек еще одну сигару и стал раскуривать ее от огромной зажигалки в виде олимпийского бегуна с горящим факелом.

– Тут дело не только в учебной программе… пых-пых… хотя и в этом тоже. У нас сбалансированный курс разнообразных предметов… пых-пых… направленных на всестороннее развитие. История, мировая художественная культура, социальная психология… пых-пых… да что за черт, никак не разгорается… риторика, логика, философия… пых-пых… Ну наконец-то! Все это дополнено обязательными уроками верховой езды, рукопашного боя, классического фехтования и стрельбы, что полезно для физического и психологического развития. Очень важно и пребывание вне привычной обстановки комфорта: условия в Усадьбе спартанские, особенно в сравнении с тем, к чему воспитанники привыкли у себя дома: интернета нет, мобильной связи тоже, смартфоны и всякие прочие гаджеты строго запрещены. Разумеется, исключен алкоголь, не говоря уже про наркотики, за этим мы следим особенно строго.

– Безусловно, – согласился я и приподнял бокал.

Аристарх Леонидович усмехнулся:

– Это привилегии главы Академии. Как, кстати, и связь с доступом в сеть: у меня есть, разумеется, спутниковый телефон и компьютер, но даже я стараюсь использовать их не слишком часто. Для всех прочих – полный цифровой и информационный детокс. В Усадьбе прекрасная библиотека, вполне достаточная для досуга и образования. Но главное, чему мы тут учим, – это идея, умение осознавать себя элитой, вести себя соответственно, управлять низшими и жить в условиях четкой иерархии общественных отношений. По сути, мы формируем генетический код новой знати, можно сказать, биологический вид истинной аристократии. Каждый год воспитанники создают и защищают проект, который должен показать, насколько они продвинулись в формировании аристократического сознания. Мы с педагогическим советом даем оценку, беседуем о достижениях с отцами наших подопечных и по итогу совместно принимаем решение, завершить наше сотрудничество или продлить еще на год. Например, из нынешней группы четверо проходят уже второй курс обучения. Это, конечно, позволяет закрепить полученный результат. Плюс ежедневная практика в господских отношениях с фирсами…

– С кем, простите?

– С фирсами. Личные слуги и телохранители, трем из которых вы порядочно всыпали накануне. Это моя идея так их назвать, по имени Фирса – помните, старый лакей из «Вишневого сада»?

– Тот, что умер в финале?

– Да, при этом никогда не желал иной жизни, кроме службы хозяевам, и до самого конца сохранил верность господам и их дому! Достойнейший пример для подражания! Наших фирсов мы набираем на службу в основном из числа бывших военных с соответствующими боевыми навыками и опытом; кроме того, военнослужащие, как правило, уже приучены к дисциплине и беспрекословному подчинению приказам, даже самоубийственным, не говоря уже про какие угодно прочие, так что процесс адаптации к роли слуги проходит легче. У них даже жалование имеется, но небольшое: простых людей большие деньги развращают. Слуга не должен жить хорошо, он должен зависеть от милости господина и быть благодарным, когда тот ее проявляет. А если закармливать деньгами, так им всегда будет мало, и станет хотеться еще, и чем больше платишь, тем больше им будет нужно, так что хоть миллион, хоть два в месяц – они потом за эти деньги тебя же и продадут. Наши фирсы живут здесь же, всегда состоят при молодых господах, исполняют любые распоряжения, а в случае провинности несут наказание: как правило, их секут плетьми на конюшне, причем сами же воспитанники. Это великолепно развивает навык управления у одних и послушание у других. Имен у фирсов нет: как вам должно быть известно, для крепостных и слуг традиционно использовались или сокращенные уничижительные имена – всякие Ваньки, Палашки – или просто клички, как, например, Левша у Лескова. Это же не имя, а просто прозвище, типа Рябого или Кривого. Впрочем, такого сорта публика и сама охотно отказывается от имени, простонародью близка эстетика всяких кличек, погонял и этих… как они называются… погремух. Лично я связываю это с архаическим типом сознания, когда имя скрывалось из суеверных побуждений, чтобы не сглазили или порчу не навели. По моему замыслу, фирсы должны оставаться при господах и после выпуска из Академии, служа им до самой смерти…

– Какой возвышенный смысл для человеческой жизни.

– Вы находите? – Аристарх Леонидович прищурился на меня сквозь дым. – Что ж, тогда вам будет проще принять мое предложение.

– Какое же, позвольте спросить?

Фон Зильбер картинно развел руками.

– Присоединиться к Академии Элиты в качестве одного из фирсов, конечно! У нас, видите ли, может образоваться вакансия. Точнее, наш общий знакомый Граф хочет, чтобы таковая образовалась. Сейчас в Академии учатся шестеро воспитанников, четверых из которых вы видели. Самому младшему, Василию Ивановичу, едва исполнилось пятнадцать, а старшим по восемнадцать лет. Самый взрослый, кстати, мой сын Вольдемар, ему в августе сравнялось девятнадцать. Вы могли обратить на него внимание, такой импозантный, серьезный юноша с длинными волосами…

Я вспомнил ненавидящий взгляд бледно-голубого и бездонного-черного глаз и кивнул.

– Да, обратил.

– Тогда вы заметили также, что Граф – его фирс. Но дело в том, что, помимо обязанностей слуги, Граф командует прочими фирсами, обеспечивает внутреннюю безопасность в Усадьбе, организует несение караульной службы, а еще преподает фехтование и верховую езду, что вступает в определенный диссонанс с его подчиненным положением. Для меня лично во всем этом противоречия нет, но Граф переживает некоторый внутренний раздрай. Он вообще человек интересный и небесталанный: в прошлом боевой офицер, на досуге кропает и даже издает какие-то фантастические книжки, разумеется, под псевдонимом… В общем, я сказал ему, что если он приведет достойного кандидата на позицию фирса для Вольдемара, то я согласен оставить его в должности начальника службы безопасности и учителя, а это совсем другое место в иерархии: прощайте конюшня и плети, здравствуй уважение и обращение по имени с отчеством. Он оказался так впечатлен вашими способностями, проявленными в давешней маленькой стычке, что решил привезти сюда, чтобы проверить, не пригодитесь ли вы нам в качестве его замены. Пока вы дремали, Граф успел съездить в Анненбауме, узнать адрес вашего жилища, поднять с постели и разговорить квартирную хозяйку, побывать у вас на квартире, забрать вещи и вернуться обратно – вот что делает мотивация! Ну а потом впечатлился и я, собрав сведения по своим каналам. Считаю, что вас вполне можно принять на испытательный срок. Ну что, согласны?

Это звучало как исполненный первый пункт плана – оказаться внутри Усадьбы и суметь здесь остаться, но в простоте достижения цели мне интуитивно чувствовался какой-то подвох. Я медлил с ответом, и тут Аристарх Леонидович небрежно добавил:

– Но сперва, разумеется, вас следует высечь.

– Что, простите?..

– Высечь, – спокойно повторил он. – Как и полагается, на конюшне. И это еще будет лучший исход для вас, уж поверьте. Вы знаете, чьего сына вчера пнули ногой, как собаку? Полагаю, что и представить не можете. Но даже это еще полбеды, ибо пощечину вы влепили племяннику такого человека, что я даже имя его не произношу всуе, а для себя называю просто лорд-адмирал… Знаете, let those who are in favour with their stars, of public honour and proud titles boast…

– Whilst I, whom fortune of such triumph bars, unlooked for joy in that I honour most.

Аристарх Леонидович негромко похлопал в ладоши.

– Неплохо, неплохо! Ну, раз вы в состоянии цитировать сонеты Шекспира в оригинале, то знаете, что в его времена, дабы спасти от ненависти недалеких мракобесов-пуритан актерские труппы, их официально оформляли как слуг влиятельных вельмож, например, лорда-адмирала или лорда-камергера… Кстати, сын лорда-камергера тоже здесь учится, и к нему, слава богам, вы не приложились. Так вот, пощечина племяннику лорда-адмирала в обычной ситуации без сомнения стоила бы вам жизни, вне зависимости от ваших навыков, связей и опыта. Пусть вас не вводит в заблуждение его, так сказать, непрямое родство: Лаврентий – сын рано овдовевшей сестры лорда-адмирала, которого он воспитал как родного сына, а любит, пожалуй, больше своих собственных детей; такое случается, порой, знаете ли, когда отцы по какой-то причине предпочитают своим сыновьям кого-то другого… Так вот, вас бы нашли в течение часа, где бы вы ни прятались, и переселили в лучший мир, причем, скорее всего, переселение это прошло бы весьма болезненно. И никакой закон не смог бы вас защитить, потому что для людей такого уровня и масштаба закона не существует. Граф спас вам жизнь тем, что притащил сюда, ослушавшись, между прочим, прямого приказа моего сына, за что ему тоже предстоит понести наказание, и весьма чувствительное, ибо Вольдемар имеет жесткий характер и тяжелую руку. Поэтому, Родион Александрович, будьте признательны, примите с достоинством то, что вам причитается, и поступайте на службу. Сейчас для вас это лучший выход.

– Я предпочту иной.

– Какой же?

– Через двери.

Аристарх Леонидович вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Знаете, я много размышлял на тему власти и создал собственную ее формулу, – сообщил он. – Когда-нибудь я разовью свои умозаключения до отдельной монографии, а пока вот вам краткая суть: власть – это возможность убить безнаказанно. Всё, точка. Если вы подумаете, то согласитесь с такой формулировкой. И больше власти у того, кто может, оправдывая себя законом ли, необходимостью, пользой, обычаем или понятиями, убить больше людей, не боясь наказания. Так вот, любезнейший Родион Александрович, здесь, в периметре Усадьбы Сфинкса, моя власть абсолютна. Стоит мне приказать…

– Не успеете.

Фон Зильбер откинулся в кресле и прищурился на меня через дым.

– Вы безоружны, – заявил он.

– У вас на столе нож для бумаг, пресс-папье и несколько перьевых ручек. Можете выбрать.

– Ружье заряжено.

– Даже встать не получится, не говоря уже, чтобы дотянуться.

– За дверью Граф.

– Сочувствую ему.

– Есть и другие.

– У Графа в кобуре револьвер, в нем семь патронов, мне точно хватит, – ответил я и добавил: – Однажды я заколол человека заточенным карандашом. Пробил ему яремную вену. Другого оружия при мне не имелось. Это было на 22-м этаже отеля «Ритц-Карлтон» в Гонконге. И я ушел оттуда целым и невредимым, притом что 21-й и 23-й этажи были полностью заняты охраной убитого. Так что не испытывайте судьбу, Аристарх Леонидович. Благодарю за портвейн.

Я встал. Кабан и лось таращились на меня со стен. Фон Зильбер смотрел с любопытством, а когда я направился к двери, вдруг громко расхохотался.

– Браво! – вскричал он, как мне показалось, немного натянуто и едва не сорвавшись с тенора на фальцет. – Браво! Меньшего я и не ожидал!

И снова захлопал в ладоши. Я остановился, изображая недоумение.

– Ах, да садитесь же, драгоценнейший Родион Александрович! – Бокалы наполнились снова, а опустевшая бутылка отправилась куда-то под стол. – Я очень рад! Очень!

Мы снова уселись напротив друг друга; со звоном соприкоснулся хрусталь.

– Конечно же, я не собирался предлагать человеку вашего уровня компетенций стать простым фирсом, пусть даже для моего сына – бедняга Граф расстроится, ну и черт с ним! И уж точно не стал бы распивать с вами коллекционный портвейн, если бы счел пригодным только на роль слуги. Это была проверка. Если вдруг, паче чаяния, вы бы согласились быть высеченным в обмен на перспективу всю жизнь провести в качестве няньки и телохранителя, я бы дал Лаврентию выразить при помощи плетки всю степень своего неудовольствия, а потом приказал бы Графу просто вывезти вас в одно место неподалеку и там, так сказать, распрощаться, чтобы никто никогда не нашел. Но вы подтвердили мою правоту и умение разбираться в людях. У меня действительно есть к вам деловое предложение, так что давайте поговорим теперь серьезно. Но сперва я хочу вернуться к тому, с чего мы начали. Итак, что привело вас в Анненбаум?

Наступило время легенды.

– Работа. Вернее, я так предполагал. Потенциальный клиент назначил здесь встречу, но не явился.

– Что за клиент?

– Понятия не имею. Мы общались анонимно, современные информационные технологии это позволяют.

– Увы, это так, – сокрушенно покивал Аристарх Леонидович. – Главное зло современного мира, на мой взгляд. На вашем, с позволения сказать, телефоне только несколько входящих звонков с номеров, на которые нельзя дозвониться.

– Все верно, – согласился я. – Это цифровая телефония. Последний раз мне позвонили девять дней назад, чтобы назвать время и место встречи: здесь, в Анненбауме, в пабе «О’Рурк», где я вчера и встретил Графа с компанией.

– Почему не взяли с собой личный смартфон?

– Деловая этика. Если что-то пойдет не по плану, нужно максимально затруднить получение любой информации обо мне.

– Как видите, в нашем случае это не сработало, – констатировал Аристарх Леонидович. – Но вы, конечно, не могли предположить, с человеком какого масштаба придется иметь дело. Итак, потенциальный клиент не явился на встречу. Почему вы не уехали сразу, а застряли тут на неделю?

– Размышлял, – ответил я. – К тому же, если говорить откровенно, у меня не было других вариантов. Так что не все ли равно, где сидеть без дела – в Анненбауме или в Петербурге?

Аристарх Леонидович помолчал, задумчиво глядя на угасающий под толстым слоем белого пепла тлеющий кончик сигары, и вдруг спросил:

– Что движет вами по жизни, Родион Александрович? Что для вас ценно? Ведь быть не может, что только деньги, вы слишком умны для этого. Вера? Любовь?

– Ни то, ни другое, – ответил я честно. – Жизнь ценится не сама по себе, а потому, что существует страх перед смертью. На самом деле люди не любят жизнь, но лишь боятся смерти.

– Тогда, быть может, надежда?..

– Надежда не более чем морковка, подвешенная у морды осла. А страх смерти – это кнут погонщика, ну или морковка сзади.

Аристарх Леонидович усмехнулся.

– Если вы ни во что не верите, ничего не любите и ни на что не надеетесь, то зачем вы живете?

– Из любопытства. Одна знакомая девушка сказала как-то, что умирать обидно – это как будто уйти из кинотеатра до того, как кончится фильм. Мне интересно досмотреть до конца.

– Звучит довольно амбициозно, – заметил фон Зильбер. – Что ж, меня все устраивает. Перейдем к делу.

Он встал и снова подошел к окну, сцепив за спиной руки и глядя в заштрихованную начавшимся дождиком серую пустоту. Я ждал.

– Я уже говорил вам, что жизнь знати – это не возлежание на перинах из облаков, как представляется простонародью, а постоянная борьба, прежде всего, друг с другом. В этом нет ничего нового, возьмите хоть мифологию, хоть историю: от античного Олимпа до двора Короля-Солнце и наших времен вы увидите одно и то же. Я пользуюсь покровительством в самых высших кругах нашей аристократии: мой проект курирует лично лорд-камергер, входящий в попечительский совет вместе с лордом-адмиралом, но при этом отношения между ними самими весьма напряженные. Говоря языком обывателей, они возглавляют две противостоящие друг другу башни. Отцы остальных воспитанников не сталкиваются друг с другом прямо, но тоже ведут свои сложные игры, поэтому, хочу я того или нет, но и Академия Элиты оказывается встроенной в систему сдержек и противовесов, к сожалению, в качестве объекта, а не субъекта.

Аристарх Леонидович помолчал и вздохнул:

– Когда бы грек увидел наши игры!..

Потом снова сел в кресло и продолжил:

– В начале июня у нас произошла трагедия: погиб воспитанник. Упал и сломал себе шею. Его нашли рано утром, в холле первого этажа, у подножия лестницы. Видимо, неловко оступился в темноте и скатился со ступеней. Куда он пробирался средь ночи, осталось неизвестным: никто ничего не знал, не видел, не слышал, ну или просто не счел нужным рассказывать.

– А камеры?..

– В Усадьбе Сфинкса нет камер видеонаблюдения, – отрезал фон Зильбер. – И не будет. Это принципиально важно. Безопасность обеспечивается иным образом, я расскажу в двух словах, если уж зашел разговор. Территория вокруг Усадьбы – а это, чтоб вы понимали, больше сорока квадратных километров, включая лес на юго-западе, речку, старый парк и прочее – обнесена проволочной изгородью под напряжением и со сверхчувствительными датчиками. Въезд возможен через два контрольно-пропускных пункта: на юго-востоке, ближе к Анненбауму, через который вас сюда привезли, и на севере. На КПП постоянно дежурят вооруженные группы быстрого реагирования. Они мне не подчинены и не подотчетны, это структуры лорда-камергера. В случае нарушения ограды периметра на место немедленно вылетает дрон с камерой; если изгороди коснулось животное, что случается редко, то на место по необходимости выезжает бригада ремонтников. Если вдруг через ограду попытается проникнуть человек, то очень быстро приедут специалисты другого профиля. Но такого не бывало ни разу. Далее – и это особенно важно в контексте последующего рассказа – на КПП установлены… не знаю, как сказать правильно… глушители, создающие помехи, полностью исключающие возможность любого вида связи с территории Усадьбы. Единственное исключение сделано для частоты, на которой работает мой спутниковый телефон, но при попытках воспользоваться ею с другого аппарата, источник сигнала будет немедленно обнаружен и к нему сразу выдвинется охрана. Внутри Усадьбы фирсы при необходимости используют рации, работающие на расстоянии не более двух-трех сотен метров, и также не имеющие возможности преодолеть внешнюю помеху. Есть внутренний телефон – вот, аппарат у меня на столе, такие же установлены в холлах всех трех этажей, в комнате экономки, в казарме у фирсов и в будуаре Восточной башни; еще имеется система громкой связи, работающая из моего кабинета, и кнопка, включающая сирену тревоги. Она вот здесь, под столом. Кроме того, в обязанность фирсов входит несение караульной службы в ночное время, проще говоря, дежурство по периметру здания. Все эти меры я лично считаю исчерпывающими для обеспечения безопасности воспитанников. Поэтому никакого видеонаблюдения, повторюсь, у нас нет и не будет. Здесь формируют навыки поведения будущих аристократов, свободных от электронной слежки.

– Возможно, такая слежка помогла бы прояснить обстоятельства смерти одного из этих аристократов, – заметил я.

– Не усложняйте, – нахмурился Аристарх Леонидович. – Мальчик погиб в результате несчастного случая, который стал следствием нарушения режима: вместо того, чтобы спать, бог весть куда отправился ночью. Да, событие неприятное, но дело в другом: его отец узнал обо всем прежде, чем я сообщил. И попечительский совет тоже, причем в лице лорда-адмирала. Я не стал докладывать сразу, взял время, чтобы во всем разобраться, но мне позвонили буквально через двадцать минут после того, как обнаружили тело.

– Осведомитель?

– Несомненно. Причем в случае гибели этого несчастного Глеба я, хоть и выслушал претензии в том, что не доложил тотчас, то все равно сообщил бы наверх, такое не утаишь. Но у нас порой бывают незначительные происшествия, так сказать, сор, который я бы не хотел выносить за порог, но кто-то его туда постоянно вытаскивает, причем порой раньше, чем я сам узнаю. Например, про драку или про то, что кто-то ухитрился пронести в Усадьбу спиртное. Как это можно сделать, учитывая полную информационную блокаду и средства радиоэлектронного подавления, совершенно неясно. Причем вся эта информация сразу идет в те круги, к которым принадлежит лорд-камергер, и неприятно сказывается на его репутации. Казалось бы, мелочи, и Академия Элиты – не самый большой из проектов, но тут учатся дети отцов, которые так или иначе ему доверяют, и потерять такое доверие будет очень неприятно в ситуации непрекращающейся аппаратной борьбы.

– Похоже на подрывную деятельность, – заметил я.

– Не просто похоже! Это она и есть в чистом виде. Более того, кое-кто из ближнего круга лорда-камергера прямо предупредил меня, что в отношении Академии в скором времени готовятся провокации и что, вероятнее всего, внутри действует агент влияния. К огромному сожалению, у меня нет ресурсов, чтобы его обнаружить.

– У вас тут полдюжины бывших военных со спецподготовкой.

– Ах, бросьте! – отмахнулся Аристарх Леонидович. – Умение ломать кости и стрелять без промаха не делает их пригодными к работе контрразведчика. Они просто ловкие убийцы и громилы, слуги с соответствующей ментальностью и интеллектом. Кроме того, я никого из них не нанимал лично, в отличие от преподавателей и прислуги. У меня нет возможности вербовать отставных военнослужащих или вышедших в тираж наемников. Я согласовывал, конечно, кандидатуры, но всех присылали из попечительского совета, а следовательно, доверять им полностью я не могу.

– Попросите помощи у лорда-камергера. У него наверняка найдутся профильные специалисты.

– Не хочу его беспокоить.

«И сообщать, что не в состоянии решить проблему самостоятельно», – подумал я.

– Я посвятил в ситуацию Графа и попросил его разобраться, – он понизил голос. – Кстати, как вам Граф?

– Полагаю, он человек чести, – деликатно ответил я.

Фон Зильбер расхохотался.

– Как дипломатично и как точно! Вы правы: да, Граф верит в этот набор архаизмов, называемых честью, предназначенный для манипуляции человеческим поведением там, где нет четких предписаний закона. Лично я считаю, что честь придумали, чтобы не переплачивать. Человек чести, вот именно… – Аристарх Леонидович покачал головой. – В общем, Граф в поисках агента влияния не преуспел, хотя знает тут всех и служит в Академии с самого основания, уже три года. И тут вдруг вы.

– Признаюсь, мне удивительно ваше доверие.

– Видите ли, незнакомцу иногда проще довериться именно потому, что он явился со стороны, а значит, непредвзят, беспристрастен и никем не завербован. Хотя я человек не беспечный и, более того, подозрительный. Если бы с такими навыками и опытом вы сами спровоцировали моих воспитанников и их дуболомов где-нибудь на улице, я бы решил, что это попытка внедрения, и позвонил куда следует, чтобы вас разговорили перед тем, как закопать. Или сам бы отдал такой приказ Графу. Но дело в том, что абсолютно невозможно было просчитать ту случайность, которая столкнула вас всех в той жалкой распивочной, подобное невозможно подстроить. А я в случайностях всегда вижу возможность. И для меня она сейчас очевидна, если, конечно, вы сочтете достаточно интересным для продолжения своего фильма сюжетный ход, в котором оказываете мне услугу по поиску осведомителя, скрывающегося в стенах Усадьбы.

Я для приличия изобразил раздумье, глядя по сторонам. Из-за покрытого желтоватой патиной края большого зеркала высунулся я в отражении, поправил узел черного галстука и заговорщицки подмигнул.

– Мне понадобится доступ во все помещения Усадьбы и право свободного перемещения по территории.

– Они у вас будут.

– Оружие?

– Исключено. В стенах Усадьбы оно под запретом, тем более для учителей.

– Граф расхаживает с револьвером.

– Только потому, что сопровождал вас. Все оружие в Усадьбе хранится под замком, ключ есть у Графа и у меня. Фирсы получают его, когда выезжают вместе с воспитанниками за территорию, а потом возвращают обратно. Исключения составляют случаи, подобные сегодняшнему, и занятия по стрельбе. Еще дуэли, но это сугубо теоретически.

– Дуэли?

– Узнаете позже.

– Еще потребуется информация.

– Говорите.

– Личные дела прислуги и фирсов.

– Прислуги – без проблем, фирсов – ограниченно, это связано в некоторых случаях с государственной тайной.

– Полные сведения о воспитанниках и их семьях.

– Тут пока воздержимся. Всему свое время. Что-то еще?

– Кто была та девушка, которую вчера преследовали?..

По лицу Аристарха Леонидовича прошла тень.

– Доверие – это путь, – назидательно сказал он. – И мы с вами сделали по нему пока только первый шаг. Повторюсь: всему свое время. Давайте лучше поговорим о вознаграждении. Но сразу предупреждаю, что много заплатить не смогу, увы.

– Опасаетесь, что большие деньги меня развратят, как всякого простолюдина?

– Нет, ну что вы. Дело в другом: мой бюджет ограничен, хотите верьте, хотите нет.

– Родители будущих аристократов неохотно сдают деньги на шторы?

– Дело же не только в доходах, но и в расходах! Да и доходы, честно признаюсь, не так чтобы очень… Это звучит только впечатляюще: стоимость обучения – миллиард рублей в год! Но если разобраться и посчитать по старинке, что такое этот миллиард? Десять миллионов долларов. Мальчики живут тут десять месяцев в году, так что выходит всего миллион долларов в месяц – и уже не так звонко, правда? Меньше ста миллионов рублей всего. Пять раз модных артистов пригласить на корпоратив – вот и сто миллионов. Для их родителей это пустяки, не говоря уже о том, что они за десять месяцев могли бы ровно столько же и потратить, с учетом оплаты модных школ, колледжей, психологов, рехабов, карманных денег, подарков, машин, развлечений и решения вопросов то с наркотиками, то с изнасилованиями, то с драками, то с автомобильными авариями со смертельным исходом, а то и со всем вместе сразу. Кстати, это вовсе не предположения: вот Эльдар, к примеру, которого вы так бесцеремонно пнули, уже избил однажды какого-то парня то ли на дискотеке, то ли в ресторане, да так, что тот через несколько дней умер. А его приятель Никита – с ним вы еще познакомитесь – на подаренной ему неприлично дорогой и столь же неприлично безвкусной машине в пьяном виде протаранил автобусную остановку с людьми, некоторые остались калеками. К сожалению, мир еще не совершенен, приходится считаться с общественным мнением, так что отец был вынужден решать все деньгами, чтобы не ломать мальчику его семнадцатилетнюю жизнь. Поэтому для семей наших воспитанников эти десять миллионов долларов в год – пыль, вздор и одна выгода, а для меня – выручка, на которую требуется содержать всю Усадьбу, а это очень недешево, уж поверьте! Почти три тысячи квадратных метров здания XVIII века постройки, и это не считая конюшни, псарни, подсобных помещений и прилегающей территории. Я в Восточном крыле ремонт не могу закончить который год. Плюс вода в подвалах, ржавеющая кровля, с электричеством бывают перебои, канализация древняя – из рук вон: с точки зрения, так сказать, необходимых суровых условий для воспитания это даже неплохо, родителям нравится, напоминает их бурную молодость, но и оставлять нельзя это все без внимания, развалится ведь окончательно. Обязательств, связанных с охраной объекта культурного наследия, никто не отменял. Оперативные расходы опять же, еще и зарплаты все себе требуют, да и делиться, как вы понимаете, тоже нужно. – Аристарх Леонидович многозначительно показал пальцем в потолок. – К тому же, у меня есть и другие проекты, требующие инвестиций, например аналогичное заведение для девушек, Пансион благородных девиц в Петербурге – там, кстати, учится моя младшая, Машенька… В общем, постоянно приходится выкручиваться как-то, экономить на всем, не раздувать штат. Но я не жалуюсь, нет. Я несу свою бедность с достоинством. Прошу лишь учесть это при обсуждении гонорара. Итак, ваша цена?..

– Мне не нужны деньги, – сказал я.

– Я в восхищении! – вскричал фон Зильбер. – Неужели за идею? Или ради спортивного интереса?

– Не совсем. Видите ли, я тоже нахожу возможность в случайности. И если случай подарил мне беспрецедентный шанс поработать с таким человеком, как вы, то обменивать его на деньги было бы просто глупо. Давайте поступим так: я сделаю все, от меня зависящее, чтобы решить вашу проблему, и, может быть, позже обращусь с какой-нибудь просьбой, исполнение которой будет зависеть от достигнутых результатов, но останется полностью на ваше усмотрение.

Бесить людей, как и располагать их к себе – умения, расположенные на двух сторонах одной медали, и обоими я владею почти в совершенстве. Сейчас наступило время для второго. Бледное лицо Аристарха Леонидовича чуть порозовело, губы тронула снисходительная улыбка; он протянул мне руку и молвил:

– Вновь убеждаюсь, что не ошибся в вас, Родион Александрович. Мы договорились.

Я пожал белую, немного влажную ладонь и поинтересовался:

– Осталось решить, как мы урегулируем малоприятный инцидент с пинками и пощечинами. Какова будет легенда?

– Все уже решено, – величественно сообщил Аристарх Леонидович. – У меня на этот случай был план, когда вы еще пребывали без чувств.

– Я потрясен.

– Понимаю. Итак, во-первых, мы представим сам инцидент как своего рода коллективный экзамен, полевую проверку на взаимодействие и боеготовность. Это объяснит полученные затрещины, а Лаврентий с Эльдаром получат возможность избавиться от гнева, выпоров как следует своих фирсов за то, что те не смогли их защитить. Так, кстати, будет справедливо. Во-вторых, я представлю Вас как нового преподавателя Академии. Насколько мне известно, вы учились на восточном отделении филологического факультета, а судя по знанию сонетов Шекспира, китаистикой не ограничились. Сейчас я читаю воспитанникам авторский курс истории и социальной культуры; Вера Андреевна – еще один наш педагог, она тоже живет в Усадьбе – преподает психологию, логику и риторику, по философии у нас есть приезжающий преподаватель… Как насчет мировой художественной культуры? Я пару раз в месяц рассказываю что-то на эту тему, но неплохо бы уделить больше внимания.

– Может быть, история литературы?

– Прекрасно! Поставим вам одну пару раз в две недели, исключительно для проформы. Что ж, давайте звать Графа – я все объясню ему и распоряжусь помочь с комнатой, обустройством, ну и посодействовать, так сказать… Граф, голубчик! Поди-ка сюда, милейший!

От новости о том, что он продолжит служить фирсом у Вольдемара, Граф побледнел; когда узнал, что я остаюсь в Усадьбе в качестве учителя, пошел красными пятнами, а после того как Аристарх Леонидович сообщил о моей тайной миссии и велел помогать во всем, его аккуратно подвитые усы встопорщились, а ноздри стали раздуваться так, будто он пробежал стометровку. Но делать было нечего: Граф кивнул, щелкнул каблуками и, едва не печатая шаг, вышел за дверь. Я еще раз пожал Аристарху Леонидовичу потную мягкую руку и поспешил следом. Мы прошли через Рыцарский зал, миновали еще один, увешанный китайскими гравюрами и гобеленами; я нагнал Графа в коридоре между входом в холл второго этажа и высокими, изукрашенными причудливой резьбой двустворчатыми дверьми и поймал за пуговицу кителя.

– Граф, голубчик, – начал я, – давай-ка назначим время, чтобы обсудить наши планы…

Он свирепо вытаращился и засопел. Я весело подмигнул, выбирая, как продолжить разговор, чтобы вывести его из себя окончательно, но в этот момент одна из резных дверей приоткрылась. В коридор выскочил невысокий стройный паренек с немного растрепанными темными волосами. Мне показалось, что он не ожидал нас увидеть и на миг растерялся, но тут же взял себя в руки, бросил строгий взгляд на Графа, потом на меня, застегнул воротник серой форменной курточки и проскочил в холл. Зазвучало эхо торопливых шагов по ступеням. Через несколько секунд из дверей следом вышла высокая женщина, одергивая серую узкую юбку, обтягивающую крутые бедра и длинные стройные ноги. У нее были коротко остриженные темные волосы. Я увидел ее со спины, но узнал сразу, как будто и не прошло больше двадцати лет.

– Вера Андреевна, – заговорил Граф сквозь зубы, бросая на меня раскаленные взгляды, – спешу вам представить, наш новый учитель…

Она повернулась ко мне, я встретился взглядом с ее темно-карими, почти черными глазами, похожими на бездонные озера в заповедной лесной глуши, и понял, что она тоже узнала меня. Но не подала виду ни на мгновение.

– Вера, – она улыбнулась и протянула руку. Я машинально пожал холодные длинные пальцы. – А как зовут вас?..

Глава 4

«Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной», – любил говорить папа, и Алина выучила эту пушкинскую цитату еще до того, как прочла повесть про честь, беречь которую полагается смолоду. Слова эти обычно произносились, когда, как уже много позже стала она понимать, день отцу предстоял как минимум непростой, но в детстве они воспринимались забавной поговоркой. Воспоминания были живыми, как волшебная вода в сказке: широкие полосы яркого солнечного света из окон, дверь в ванную приоткрыта, папа, высокий и сильный, бреется у раковины, снимая станком полосы белой пены и сосредоточенно глядя в зеркало, потом подмигивает и говорит:

– Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной! – и Алина, которой, наверное, лет пять или шесть, весело прыгает при этих словах от невесть откуда берущегося, захватывающего восторга, а где-то неподалеку стоит мама, покачивая головой, и совсем непонятно, отчего она так встревожена…

Алина вспомнила эти слова и ощущение детского ликования, едва открыла глаза утром вторника, впервые за долгое время проснувшись полной сил, с ярким желанием жить, и радуясь наступившему дню, который уныло заглядывал в окна безжизненно-пасмурным светом и словно бы хмуро недоумевал, с чего вдруг столько энтузиазма. Ни начинающийся мелкий дождик, ни предательски расплескавшийся по плите закипевший кофе, ни даже ленты новостей настроения не испортили: Алина накрасилась как на свидание, уложила феном волосы, надела любимую водолазку болотного цвета, приталенный жакет с узкой юбкой, подхватила с тумбочки ключи от машины и вышла из дома одушевленная необыкновенной бодростью, а еще немного постыдной радостью, оттого что гарантированно испортит кое-кому день.

Береза осыпала лобовое стекло поцелуями опавших листьев. Алина села за руль и выехала на проспект, тянувшийся вдоль парка у Муринского ручья; в голове как будто включился автопилот, точнее всякого навигатора безошибочно направлявший ее к старому месту работы, Бюро судебно-медицинской экспертизы на Екатерининском. Чтобы еще немного себя завести перед предстоящим визитом, Алина включила радио, хотя обыкновенно предпочитала ездить в тишине, наедине со своими мыслями, и даже взялась подпевать: что-то про солнце, луну, и что смысла – ноль, если тебя рядом нет, но это ничего, мы и без тебя смысл найдем, не сомневайся…

Впрочем, рационально она понимала, что простым день не будет и сложиться может по-разному. С одной стороны, внимательно изучив за ночь материалы исследования тел злополучных Вадима и Александры, Алина уже могла составить на заключение экспертизы такую рецензию, которая позволила бы семьям погибших обратиться к прокурору и подать обоснованное заявление на отмену постановления о прекращении уголовного дела. Нет, там не имелось никаких грубых нарушений, и в целом все было исполнено на хорошем профессиональном уровне, но Алина отчасти чувствовала, отчасти знала, на что обращать внимание и где искать, а потому, конечно, нашла. На этом можно было бы остановиться, но, с другой стороны… С другой, возникало сразу несколько мотивов и соображений, главные из которых не описывались доводами рассудка, но ощущались интуитивно – так, верно, хищник чувствует свою будущую добычу и идет по следу, невидимому для других, хотя Алина отдавала себе отчет, что более похожа не на хищника, а на адреналинового наркомана, лезущего на рожон.

– Меня завтра весь день не будет, – сообщила она вечером Зое, когда Белопольская ушла, унося с собой пусть и слабую, но оттого не менее дорогую надежду на справедливость. – Нужно доехать до морга по этому делу.

Зоя, конечно, немного расстроилась, что придется остаться в офисе, но, во-первых, Алина объяснила, что предстоит встреча со одним старым знакомым, которую лучше провести одной. А во-вторых, текущих дел тоже никто не отменял: нужно было разбираться с квалификацией степени тяжести травм после столкновения двух самокатчиков, исследованием следов укуса йоркширского терьера и экспертизой вреда здоровью полумедийной полузвезды, получившей некроз губы после очередного укола гиалуронки.

Черный BMW, блестя каплями дождевой влаги на полированных боках и тонированных стеклах, медленно въехал во двор Бюро судмедэкспертизы, словно кайман, ищущий в тихих заводях жертву. На крыльце кто-то курил, но при виде автомобиля исчез так быстро, что Алина не успела никого рассмотреть. Она решительно миновала проходную, взмахнув просроченным пропуском, который так и не удосужилась сдать, и, печатая шаг каблуками по пожилому сероватому линолеуму коридора, стремительно пошла по коридору; полы пальто развевались, позади скручивались вихри теплого воздуха, в которых оживали и шелестели испуганным шепотом бумажные листы приказов и объявлений на стенах. Кто-то вышел из кабинета, ойкнул и снова скрылся. У лестницы на второй этаж Алина столкнулась с Лерой; та побледнела, но сохранила присутствие духа.

– Здравствуй, Лера.

– Ой, здравствуйте, Алина Сергеевна! А вы к нам?..

Алина остановилась, серьезно взглянула на свою бывшую ассистентку и сказала:

– А вас тут еще не предупредили разве? Нет? Ну передай всем, пусть готовятся.

За пару шагов до ее бывшего кабинета к холодным казенным запахам коридоров добавился жирный дух какой-то неаппетитной еды. Алина рывком распахнула дверь и вошла. Подставки с ароматическими палочками и вазочки с саше, которые она в свое время заботливо расставила по углам, исчезли, зато появилась древняя микроволновка со стоящим поверх здоровенным электрическим чайником. В воздухе не слишком просторного кабинета сгустилась вонь только что разогретой пищи. За рабочим столом сидел человек в голубовато-серой рубашке и сером галстуке и что-то жевал; унылый пиджак висел на высокой спинке кресла, нависая лацканами над головой. Одной рукой сидящий двигал компьютерную мышку, в другой держал большую кружку, над которой поднимался пар, а сбоку свисала нитка с бумажной биркой; на столе рядом с клавиатурой стоял пластиковый контейнер с желтоватыми комьями, источающими запах школьной столовой. Человек оторвал взгляд от компьютерного монитора и уставился на Алину: его и без того немного выпученные глаза округлились, щеки надулись, будто у жабы в брачный период, и смесь пережеванного риса и чая с шумом вырвалась изо рта, забрызгав экран. Он подскочил, непроизвольно взмахнул рукой, уронил чашку с чаем в контейнер и снова рухнул в кресло, шипя и лихорадочно вытирая ладонями рубашку и брюки. Позади на мгновение приотворилась и поспешно захлопнулась дверь кабинета.

– Привет, Эдик, – сказала Алина. – Как дела?

Бывшего – а теперь опять нынешнего – начальника отдела судебно-медицинской экспертизы трупов звали Эдип Михайлович Иванов. В последний раз они виделись на допросе и очной ставке, когда трясущийся от страха Эдип бросал на Алину умоляющие взгляды, а она рассказала очень серьезным людям в строгих костюмах ровно столько, чтобы дело ограничилось для него только увольнением. Впрочем, Эдип никогда не забывал, что и увольнение, и крайне неприятные допросы, и холодная дача, где он несколько дней прятался в компании водки, отчаяния и заряженного ружья, случились в его жизни лишь потому, что некая Алина Назарова, когда-то бывшая его подчиненной, однажды нарушила несколько правил и пошла до конца в своем стремлении отыскать правду и причинить справедливость, поэтому сейчас он выглядел как его античный тезка, узревший висящую в петле Иокасту.

– Алина! – Эдип кое-как поднялся, отряхивая с себя капли и крошки и пытаясь изобразить радостную улыбку. – Вот неожиданность!

– Я, признаться, тоже была удивлена, когда узнала, что ты вернулся.

– Ну так жизнь-то нынче какая! Устаешь удивляться. Опять же, кадровый голод, так сказать… Так что уже почти год, как в должности. Ну а что ж ты так, не позвонила, не предупредила? Незваный гость, он… как там в пословице говорится? Хуже чего?

– Хуже всего, – сообщила Алина и села. – Ты садись, садись, Эдик.

Эдип оставил попытки улыбаться и сел, как-то неловко и боком. Алина заметила, что он похудел, даже полные губы как будто стянулись и побледнели, а в толстых сальных кудрях добавилось седины.

– Чем обязан?

Алина открыла портфель и достала оттуда копию заключения экспертизы.

– Твоих кистей работа?

Эдип вытер пальцы о галстук и взял документы.

– Так… – он пробежал взглядом страницы. Алина внимательно наблюдала. – Ну, заверяющая подпись моя, но собственно предварительный осмотр и исследование делал, как ты можешь заметить, не я.

– Заметила. И давно Лера Беляева стала экспертом?

– Примерно полгода как. Она на стажировке сейчас. Не все же ей ассистентом быть, правда? У нее и образование соответствующее. Дорогу молодым! – он неловко рассмеялся, махнул куда-то рукой, покачнулся в кресле и с трудом удержал равновесие.

– А как так вышло, что эксперт-стажер одна оказалась на месте двойного убийства?

– Была дежурной, вот и все.

– Допустим. И вскрытие тел по делу об убийстве двух и более лиц тоже проводила одна?

– Грешен, – сокрушенно развел руками Эдип. – Привык доверять людям. Да и Беляева, знаешь ли, не новичок, столько лет училась, можно сказать, у лучших… у лучшей… Это исключительно для того, чтобы она могла развиваться, училась сама принимать решения…

– И подписывалась на заключении об ответственности за дачу ложных показаний тоже сама, да? А ошибки, если что, можно на неопытность списать. Жизнь, я вижу, кое-чему тебя научила.

Эдип насупился.

– Так, а в чем, собственно, дело? К чему весь этот, с позволения сказать, напор?

– Как ты знаешь, Эдик, у меня теперь свой центр судебно-медицинских экспертиз… Ты ведь знаешь?

Он кивнул.

– Ко мне обратилась женщина, крайне раздосадованная тем, что некий следователь Мартовский воспользовался состоянием родителей этого мальчика… – Алина показала на лежащие на столе листы, – Вадима, и прекратил дело в связи со смертью подозреваемого, основываясь, в том числе, на результатах твоей…

– …не моей!

– …твоей экспертизы. Я взялась за рецензирование и обнаружила некоторые, мягко скажем, огрехи.

– Предположим, и что с того? Пиши рецензию, передавай своей клиентке, пусть составляют ходатайство о выведении экспертизы из материалов дела, сами или через адвоката… Ты же знаешь процедуру. Зачем ко мне-то пришла?

– Дать тебе шанс, – веско ответила Алина. – Не первый раз, заметь. И чтобы задать несколько вопросов.

Она замолчала, пристально глядя Эдипу в глаза. Он с трудом отвел взгляд и принялся старательно смахивать со стола крошки риса.

– Например, мне странно, что с шеи убитой не были сняты отпечатки пальцев. Кровоподтеки на месте сдавливания ярко выраженные, само сдавливание производилось со значительной силой: подъязычная кость сломана, хрящи гортани тоже, следовательно, контакт пальцев убийцы с кожей на шее жертвы был очень плотный. Тела обнаружены довольно быстро, не более чем через шесть часов после смерти, в ранней стадии трупного окоченения, в помещении с низкой температурой воздуха…

– Там окно было приоткрыто, – кивнул Эдип.

– Да, и Лера это учла при определении времени смерти, она молодец. И вот поэтому я удивляюсь, как на хорошо сохранившемся теле при таких условиях не нашли отпечатков?

– Ну, ты же знаешь, такое случается, – пожал плечами Эдип. – Беляева утверждает, что вообще не было никаких потожировых следов, даже смазанных.

– Возможно, и к ошибкам исследования это не относится. Меня гораздо больше интересует другое. Вот, в постановлении о назначении судебной экспертизы в числе прочих содержатся вопросы: могла ли рана на левом плече жертвы быть следствием укуса, и – внимание! – при утвердительном ответе следует уточнить, мог ли данный укус причинить подозреваемый, который, заметим, сам был найден висящим в петле. С ответом на первый вопрос все очевидно. – Алина раскрыла свой экземпляр документа. – Так, вот… следы в виде двух дуг, вогнутых друг к другу… статические вдавленные оттиски… Да, укус. Но почему ты…

– Не я!

– …ты утверждаешь, что этот несчастный парень отхватил кусок мяса из плеча своей мертвой девушки?

– Заключение экспертизы не содержит такого вывода, – веско ответил Эдип. – Оно отвечает только и исключительно на вопросы, заданные следствием. В данном случае речь идет о возможности: может ли быть, что этот укус нанес он. И экспертиза отвечает: да, может быть.

– На каком основании?

– А почему нет?

– Трасологическую экспертизу зубов проводили?

– Не проводили, но личность достоверно идентифицировать по следам укуса на теле нельзя, ты сама это прекрасно знаешь. Радикального расхождения в размерах челюстей и раны не отмечено, так что повторюсь: почему нет?

– Где отделенный фрагмент тела? В описании содержимого желудка он отсутствует.

– Откуда я знаю? Выплюнул, спустил в унитаз, в окошко выбросил. Не по окладу вопрос, у следствия и криминалистов интересуйся.

– А описание исследования зубов и ротовой полости подозреваемого?

Эдип засопел. Алина с удовольствием поняла, что не ошиблась. Он взял документ, полистал, отложил в сторону, помолчал немного и сказал:

– Да, похоже, что это упустили из виду. И я как-то невнимательно проверил. Признаю. Ошибка вышла.

– Это не ошибка, а безосновательное утверждение, – уточнила Алина, – которое дало формальный повод для прекращения уголовного дела.

– Ну и дальше что? От меня ты чего хочешь?!

– Чтобы ты дал мне разрешение самостоятельно провести повторное исследование трупов.

Эдип в изумлении вытаращился на Алину.

– С ума сошла?! Может, тебе еще их на дом выдать? И думать забудь. Только через решение суда.

– Я полагаю, – продолжала Алина, – что ты просто решил немного помочь следователю Мартовскому прикрыть по-быстрому кажущееся очевидным дело. С кем не бывает, я все понимаю. Я сама много лет работала в системе. Но так вышло, что родители этих убитых детей, на одного из которых следствие желает повесить пожизненно ярлык душителя и едва ли не каннибала, обратились ко мне, и теперь возможны два сценария дальнейших событий. В первом я просто составляю рецензию на судебно-медицинское исследование, достаточную для заявления об отмене постановления на прекращение дела, все проходит спокойно, а ты разрешаешь мне самой перепроверить выводы экспертизы. Вдруг что-то еще важное оказалось упущено. А во втором сценарии ты упрямишься, а я понимаю, что тебе есть, что скрывать, и тогда делаю все от меня зависящее, чтобы создать из этого, в общем-то, пустякового случая настоящее событие, с привлечением Минздрава, Прокуратуры и с назначением служебных проверок в Следственном комитете. Ты знаешь, что я могу такое устроить, и тогда ты исчезнешь из этого кресла так же внезапно, как в нем очутился, после чего запросто можешь себя обнаружить в местах, о которых и говорить лишний раз не хочется. И повезет еще, если я не решу вспомнить старое, а ты знаешь, Эдик, на что я способна, когда по-настоящему разозлюсь, в том числе и заговорить о том, как ты…

– Хватит!

Эдип сидел, закрыв глаза; кадык ходил вверх-вниз по бледной жилистой шее.

– Ты же понимаешь, что никакой процессуальной силы твое заключение по итогам подобной повторной экспертизы иметь не будет?

– Понимаю, – кивнула Алина. – Я и не собираюсь его составлять.

– Тогда зачем тебе это?

Потому что я наперед знаю, что будет дальше, подумала Алина. Уголовное дело возобновят, результаты проведенной экспертизы выведут из материалов, назначат новое исследование, и нельзя быть уверенным в том, что на этот раз не обнаружатся вдруг какие-то новые детали, неопровержимо свидетельствующие в пользу версии следствия: например, достаточно будет микроскопического кусочка кожи, застрявшего между зубов. Отчасти исключить такую вероятность можно было, только самостоятельно осмотрев тела прямо сейчас. Впрочем, даже если ничего подобного не случится, еще через пару месяцев, максимум через полгода, дело приостановят в связи с невозможностью установить подозреваемого, и загадки таинственной смерти, настигшей осенней ночью двух совсем молодых людей в запертой изнутри квартире, разбросанных лилий и вырванного зубами куска плоти останутся неразрешенными.

– Мне интересно, – коротко ответила Алина, и это было чистой правдой. – Звони в морг, пусть подготовят тела и добавят стоматологическое зеркало в набор инструментов. И Леру я заберу на сегодня, будет мне ассистировать.

Она встала, собрала бумаги в портфель и пошла к двери.

– Назарова, – позвал Эдип.

Алина обернулась. Вид у него был совершенно измученный.

– Чтоб тебя черти взяли, – устало сказал он.

– Они пытались. Не вышло.

* * *

Из Бюро Алина уехала уже затемно. Из машины написала Зое – та была в офисе и с радостью согласилась задержаться еще. Алина пообещала подвезти ее до дома и рассказать, как все прошло, хотя рассказывать было почти не о чем.

Искрящаяся утренняя бодрость сменилась разочарованием, тусклым, как неуютные осенние сумерки: такое случается, когда, с одной стороны, все получилось, как запланировано, но желаемых результатов не принесло. Да, Эдип повел себя так, как она и предполагала: не столько из-за мелкой подтасовки в экспертизе, сколько от ужаса, который ему небезосновательно внушала Алина и который вряд ли мог бы искоренить даже самый опытный терапевт. Он вообще никогда не отличался силой характера и принципиальностью убеждений, так что предсказуемо сдался довольно быстро. Алина отправилась в морг и провела там несколько часов в компании двух мертвецов и ассистировавшей ей Леры. Тела Вадима и Саши лежали на соседних столах, погруженные в цепенящее упокоение смерти, которая оказалась не в силах их разлучить, и Алина невольно снова отметила для себя удивительную красоту девушки, существовавшую словно бы отдельно от схваченного крупными скобами Y-образного черного разреза, идущего между грудей и рассекающего брюшную полость. Обыкновенно она не обращала иного внимания на внешность покойников помимо того, что требовалось для проведения экспертизы; возможно, именно потому и никогда не боялась их: и тело, безжалостно сплюснутое гравитацией после падения с высоты нескольких сот метров, и весь покрытый пушистой белой плесенью, будто чудовищной седой шерстью, труп из теплого сырого подвала, и мумифицированные останки, годы пролежавшие в пересохшей ванне, были только объектами исследования, но не людьми. Поэтому зачастую родственники не опознают своих близких даже тогда, когда тела сохранились почти идеально: смерть безвозвратно забирает что-то, составляющее суть человека, и лишенное этого его бледное подобие, лежащее под хирургической лампой, схоже с ним не более, чем посмертный гипсовый слепок с живым лицом. Печать смерти меняет все, но перед величественной красотой Александры Белопольской даже она оказалась бессильна, и мертвенная белизна ее тела смотрелась мрамором, из которого изваяна совершенная статуя.

Впрочем, основное внимание Алина уделила все же не ей, но телу Вадима. Она сразу начала с ротовой полости: вооружилась стоматологическим зеркальцем и тонким скрейлером, наклонилась к приоткрытому рту так близко, словно желала запечатлеть на нем поцелуй, и тщательно сделала несколько соскобов между зубами. Лера, то бледнея, как труп, то краснея, будто бы нагреваясь в ярком свете ламп над столом, светила узким фонариком трупу в рот и говорила:

– Алина Сергеевна, я все-все тщательно осмотрела, и соскобы тоже делала, и в заключении написала, что следы крови и тканей отсутствуют, но потом…

– Что потом, Лера? – спросила Алина, аккуратно отодвигая распухший язык мертвеца, чтобы добраться скрейлером до моляра. – Вот сюда свети, пожалуйста, и фонарик держи ровней… Так что потом?

– А потом удалила, – пролепетала Лера.

– Отлично… Челюсть отодвинь вниз, открой рот пошире, я хочу до третьего моляра добраться… зубы, конечно, у мальчика просто прекрасные, смотри, как вылеплены, да?

– Да, – прошептала Лера, чуть не плача.

– И зачем же ты потом удалила важную часть текста экспертного заключения, Лера?

Та молчала, только мочки маленьких ушек под хирургическим колпачком сделались раскаленно-пунцовыми.

– Предположу, что кто-то тебя попросил об этом, – продолжала Алина. – И этот кто-то, похоже, был очень убедителен, говорил, что это в порядке вещей, и что все так делают, и вообще, нужно помогать следствию. Вот только теперь, Лера, я буду вынуждена отразить в рецензии на твою экспертизу факт безосновательного вывода, что является, по сути своей, дачей ложных показаний. Ответственность за которые несешь именно ты, а не тот некто, кто надоумил тебя изымать важные элементы исследования и заниматься подтасовкой фактов. А это дело подсудное, как сама понимаешь. А если еще и скандал поднимется…

Она посмотрела на Леру, поняла, что той уже хватит, и добавила мягко:

– Послушай, мне самой совершенно не нравится перспектива такого развития событий. Мы столько лет работали вместе, и ты знаешь мое к тебе отношение. Давай так: я придумаю, как смягчить формулировки и обойтись без вмешательства прокуратуры, а ты пообещаешь мне, что сделаешь из этой истории выводы, хорошо? И если мне понадобится твоя помощь, я хочу знать, что могу на тебя рассчитывать. Договорились?

Лера закивала с таким энтузиазмом, что синий колпачок чуть не слетел с головы.

– Ну, вот и славно. Давай продолжать. Снимай скобки с разреза.

Соскобы с зубов Алина взяла отчасти для уверенности в собственной правоте, отчасти с тем, чтобы предупредить возможные неожиданности, но надеялась найти что-то еще – пропущенное, не отраженное в заключении, неверно описанное – что угодно, что могло бы поставить под сомнение версию следствия в целом. Увы, но ничего подобного не обнаружилось, и пришлось довольствоваться весьма скромными результатами, среди которых числились закошмаренный Эдип, от неожиданности заплевавший экран монитора, запуганная Лера, несколько пробирок в портфеле и подтверждение того, что Алина и так понимала без всякого повторного вскрытия. Конечно, была еще в короткий срок и с безупречным качеством выполненная работа, благодаря которой скорбящие родители смогут добиться отмены постановления о прекращении уголовного дела, но это почему-то не вдохновляло. К ответу на вопрос, который не давал покоя, она сегодня не приблизилась.

Во двор Алина заезжать не стала, остановилась у ворот и написала Зое: «Выходи». Сквозь толстые черные прутья решеток были видны ярко освещенные панорамные окна их офиса, смотревшиеся меж сумрачных кривых стен двора странно и чужеродно: то ли похожий на елочный шар космический корабль из далекого будущего, то ли аквариум, в котором сейчас одинокой экзотической рыбкой мелькал силуэт Зои. Окна погасли одно за одним; Зоя вышла, быстрым шагом дошла до ворот, выскользнула через калитку в решетке и быстро села в машину, впустив на мгновение в теплый уют салона влажный промозглый ветер. Полумрак наполнился странным ароматом духов, который казался Алине смесью запахов из церкви в разгар службы и избушки ведьмы-травницы с глухого болота. Она вдруг почувствовала, что очень рада видеть подругу. Зоя отряхнула капли влаги с коротких волос, фыркнула, повертелась на сидении и сказала:

– Ну, рассказывай!

– Он ее не кусал, – отозвалась Алина. – Но я и так была в этом уверена.

Она неспеша развернулась, проехала по Большой Морской, повернула направо, через Фонарный мост пересекла маслянисто-черную узкую Мойку и переулком, узким, как коридор, углубилась в тесные лабиринты Коломны. Здесь на каждом перекрестке маячили тени воспоминаний, из каждой низкой и темной арки двора были готовы выглянуть их туманные призраки: свернуть направо и проехать немного – и окажешься рядом с домом, в подвалах которого сохранился спуск к подземелью с замурованным древним болотом, к гниющим, но все еще полным недоброй силы корням города; еще дальше – и увидишь по сей день забранное зеленой строительной сеткой кирпичное здание медицинского центра «Данко», бывший владелец которого, по совместительству работавший директором Бюро судебно-медицинской экспертизы, исчез без следа, и Алина старалась не вспоминать о том, что с ним случилось; а стоит переехать Подьяческий мост, и окажешься совсем неподалеку от места, где среди бездонных дворов-колодцев и отсыревших, покрытых плесенью стен зияет чернотой обугленного остова дом, с крутой крыши которого она катилась однажды, сжимая тяжелый армейский огнемет… Все, хватит!

Алина покачала головой, привычно отогнав рой назойливых привидений из прошлого, и начала рассказывать:

– Мальчика повесили еще живого, это совершенно точно, так же как и то, что умирал он в петле: странгуляционная борозда одна, хорошо выраженная, ссадины на шее характерны для воздействия веса тела, трупные пятна толком сформироваться не успели, но очевидно свидетельствуют о том, что тело было именно подвешено, причем плотно соприкасалось со стеной, что соответствует картине на месте происшествия. Мы с тобой видели это на фотографиях, которые сделала Катерина Ивановна.

– Да, я этому до сих пор удивляюсь, – кивнула Зоя. – Редкой силы характер у женщины.

– Сейчас, конечно, некоторые признаки уже нельзя подтвердить, но описание в материалах исследования соответствует картине прижизненной асфиксии: жидкая кровь, венозное полнокровие органов, ну и характерные пятна под плеврой и эпикардом еще можно рассмотреть. Иных значимых повреждений нет, кроме довольно обширной прижизненной гематомы на затылке, но кровоизлияния в субдуральное пространство не было, и с уверенностью утверждать, что его кто-то лишил сознания этим ударом, нельзя. Может быть, да, а может, и нет.

– Или в агонии ударился затылком о стену, – предположила Зоя. – С учетом расположения тела, запросто.

– Или так, – согласилась Алина. – У девочки тот же набор признаков смерти от асфиксии, причиненной удушением руками: кровоизлияния, полопавшиеся сосуды в глазных яблоках, переломы подъязычной кости и хрящей, ярко выраженные отпечатки от пальцев на шее. Все, что должно быть в картине событий, которую видит следствие, тут есть. Но меня беспокоит то, чего нет. Например, следов борьбы, и я сейчас не про беспорядок в квартире. Ну вот душит он ее, а она лежит неподвижно и терпит? Даже если согласиться, что они решили поэкспериментировать с удушением во время секса…

– …А мы можем с этим согласиться, что бы ни говорила Катерина Ивановна про необычайно доверительные отношения с дочерью: не станет восемнадцатилетняя девица во всех подробностях рассказывать маме про свою интимную жизнь. Никогда не поверю.

– И я не поверю. Кстати, сексуального контакта перед гибелью ни у нее, ни у него не было. Так вот, даже если они начинали всё как игру, но потом этот парень внезапно сдурел и принялся ее душить по-настоящему, то в последние минуты она бы дралась так, что исцарапала бы его всего. Человек в предсмертном ужасе бьется за жизнь, как животное, на инстинктах. Но на нем ни царапины, и под ногтями у нее чисто.

Зоя задумалась.

– Хорошо, а если так: пытались поиграть с эротическим удушением, сильной боли не было, он слишком пережал артерии, и девушка потеряла сознание…

– После чего любой нормальный человек сразу отпускает руки и начинает приводить партнершу в чувства…

– Но он ненормальный, – подхватила Зоя, – теряет контроль и начинает сжимать ее горло изо всех сил, пока под ладонями не захрустело. Потом приходит в себя, ужасается и лезет в петлю.

– Обрати внимание, – заметила Алина, – без введения элемента безумия произошедшее объяснению не поддается. Но даже если предположить, что несчастный парень совершенно неожиданно потерял рассудок до такой степени, что несколько минут что есть силы душил любимую девушку, все равно останется кое-что, не вписывающееся даже в гипотезу сумасшествия.

– Что же?

– Укус.

– Почему?

– Потому что он один. И посмертный. Это большая редкость. Мне такого никогда не встречалось, и даже слышать не приходилось о подобном, а я, поверь мне, и насмотрелась, и наслушалась всякого. Видишь ли, укусы бессознательно всегда связаны с каннибализмом, имеющим разные причины и происхождение. Если исключить уже довольно чисто практическое людоедство как способ утолить голод – ну, когда, например, опытные арестанты уводили с собой на побег не самых сильных и не самых толковых заключенных в качестве «консервов», чтобы выжить в тайге или тундре, – и ритуальные его формы, типа поедания сердца поверженного врага, то абсолютное большинство проявлений каннибализма связано с сексуальностью. Во-первых, поедание жертвы – это высшая форма обладания ею. Иногда это принимает формы натурального людоедства, как в том случае, когда двое недорослей изнасиловали свою знакомую, утопили ее ванне, а потом кое-как отрезали кухонным ножом немного мяса с бедра, запекли в духовке с картошкой и съели. Но чаще дело заканчивается просто трупом, изуродованным десятками укусов, как правило, сконцентрированных или на лице, или на половых органах. Обгладывание лица, откусывание губ, языка, носа, ушей вызвано мощным подсознательным чувством вины насильника после совершенного акта, и тогда он уничтожает, уродует и обезличивает ту, из-за которой эту вину испытывает. По той же причине во время охоты на ведьм в XVII веке первыми на костер отправлялись красивые и молодые женщины, чья красота была невыносима для фрустрированной сексуальности их раздавленных мнимым благочестием палачей. Выкалывание или вырывание глаз, кстати, имеет ту же природу. Иногда это чувство вины сосредотачивается на половых признаках и гениталиях как на символе женской сексуальности и того, что привело насильника к падению, за которое он себя неосознанно, но мучительно осуждает. В таких случаях будут откушены соски или, например, буквально выгрызены зубами половые губы. Мне приходилось видеть рану, нанесенную камнем, которым били по вульве с такой силой, что полностью отбили клитор. Но все это – не про наш случай, нет. Внезапная потеря контроля – это когда больше двухсот раз ударил ножом, четыре раза помастурбировал при этом, а потом еще пару раз помочился на труп. Вот это потеря контроля. А одиночный укус точно не имеет никакого отношения к страсти. Это что-то едва ли не ритуальное, как-то связанное, возможно, с этими лилиями, которые тоже та еще загадка: если Александра их терпеть не могла, как они появились в доме, да еще и в количестве, которого бы на небольшой цветочный ларек хватило? Нет, во всем этом видится не ярость, не страсть, но какой-то церемониал, и даже уважение к жертве: вспомни, как она лежала в постели – не брошенная кое-как, что бывает обычно с пострадавшими от насилия, но словно уложенная каким-то специальным образом, как для погребения. Если во всем этом и есть безумие, то системное, а укус больше похож на подпись. И я чувствую, что поставлена она была явно не в первый раз.

– А что стало с девушкой? – тихо спросила Зоя, немного помолчав.

– Какой девушкой? – не поняла Алина.

– Ну… которой камнем отбили клитор.

– Она выжила. Ей повезло.

– А тот, кто это сделал?..

– Его не нашли. Повезло тоже.

Густая осенняя чернота блестела бликами на реке, текущей в наполненном мраком провале между отвесных гранитных стен, сверкала золотистыми и голубыми огнями фонарей: они дрожали и преломлялись в воде, в темных окнах, в каплях дождя на лобовом стекле, и все пространство ночи было наполнено ими, словно потусторонние блуждающие огоньки вновь собрались на праздник сумрачной осени там, где веками ранее были топь и трясина. Алине представлялось обычно древнее болото, придавленное сверху холодным камнем города, будто могильной плитой, сквозь трещины в которой из зловещих глубин поднимаются инфернальные миазмы погребенных в ней безымянных чудовищ, пропитывая души и мысли живых тоской и смутным страхом, но в последнее время ей стало казаться, что там, под городом, только абсолютная черная пустота. Это было гораздо страшнее – и не тем, что ад пуст, а все демоны среди нас, но тем, что нет и не было никогда ни ада, ни демонов, ни чудовищ, а одно лишь хтоническое ничто…

Алина вдруг вздрогнула, как будто очнулась. Они стояли на светофоре у перекрестка Фонтанки с Гороховой улицей, где постепенно таяли вечерние пробки. Алина не смогла бы даже сама себе объяснить, откуда вдруг взялось отчетливое ощущение, что за ними следят, но она не чувствовала, а просто знала это совершенно определенно – и даже с какого именно момента черный джип с непроизносимым китайским названием ведет ее по вечерним улицам – еще до того, как она приехала к офису, от перекрестка Пискаревского со Свердловской набережной. Она резко вдавила педаль в пол на желтый; BMW зарычал и прыгнул вперед; Зоя ойкнула, когда ее вдавило в кресло, и удивленно посмотрела на Алину. Джип, шедший на пару машин позади, стремительно вывернул, обошел их, а потом снова пристроился сзади. Алина перестроилась в левый ряд; джип повторил маневр. Мимо промелькнула какая-то рюмочная с огромными окнами, потом ярко подсвеченное здание театра, и на следующем перекрестке Алина резко свернула поперек полосы вправо, на мост Ломоносова. Раздались яростные гудки.

– Алин, ты чего? – Зоя смотрела уже испуганно.

– Прости, кажется, у меня паранойя, – Алина взглянула в зеркало. – А может, что и нет.

Джип снова появился позади, как только они съехали с моста, все так же держась на небольшой дистанции. Алина повернула один раз, потом еще, а затем въехала в узкий переулок, включила аварийку и остановилась. Зоя тихо сидела рядом. В паре шагов от автомобиля на тротуаре, рядом с открытой дверью под вывеской «БАЗАРА НОЛЬ» стоял, нетвердо расставив ноги, человек в широких трусах, зимней куртке и шлепанцах, и курил, задумчиво глядя в оранжево-серое марево низкого неба.

Джип появился из-за угла через минуту, неторопливо, будто прогуливаясь, проследовал мимо и остановился метрах в двадцати впереди, с индифферентным видом засунув широкую черную морду в арку двора.

– Зоя, видишь внедорожник? Я сейчас проеду вперед, а ты сфотографируй, пожалуйста, номера. И со вспышкой, так, чтобы они видели, что ты снимаешь.

Зоя без вопросов кивнула и достала смартфон. Алина тронулась с места; джип оставался недвижен. Они проехали мимо, и Зоя несколько раз нажала на кнопку; синеватая вспышка сполохами отразилась в непроницаемой тонировке. Перед тем, как выехать из переулка на набережную, Алина обернулась: черный внедорожник все так же стоял, полускрытый тенью от арки.

– Не спрашивать? – осведомилась Зоя.

– Не стоит, – усмехнулась Алина.

Некоторое время они ехали в тишине, мимо молчаливых дворцовых фасадов с яркой подсветкой и черными окнами. Невский проспект был залит светом и похож на реку из жидкого золота; поток машин иссякал, прохожие встречались все реже и в основном целеустремленно куда-то шли по двое и трое. Скоро жизнь на некоторое время замрет вовсе, закроются двери дневных заведений, и парадный Невский будто вывернется наизнанку, явив то, что прячется во вторых и третьих дворах, а на тротуары выйдут старшеклассники и студенты, заманивающие припозднившихся пешеходов и нетрезвых гостей города в сомнительные полуподвалы кальянами и стриптизом.

Зоя жила в высоком шестиэтажном доме на Лиговском, напротив площади у торгового центра, где обычно играют уличные музыканты и танцуют бродяги. На первых двух этажах дома располагались магазины и ресторан; последний венчали шпили башенок и причудливые мансардные окна, за которыми находилась коммуналка из шести комнат, две из которых достались Зое по наследству от бабушки. В квартире она была единственной, кто родился в Петербурге и имел постоянную работу – все прочие комнаты снимали приезжие: девочка-фотограф из Чебоксар, двое парней с разноцветными волосами, называющие себя дизайнерами и подрабатывающие курьерами, усатый тип неопределенного возраста и занятий с очень юной спутницей откуда-то с юга и две подружки из Северосумска, отсыпающиеся днями, а по ночам устраивающие шумные ссоры. Зоя любила повторять, что Петербург – единственный в мире город, куда едут из провинции не работать, а исключительно чтобы бездельничать, а Алине виделась в этом смена поколений в коммунальных трущобах, где из полных молодости фотографов и дизайнеров этот город, словно древний и жадный упырь, медленно, но неизбежно высосет соки жизни, и они превратятся в художников-некрореалистов, безумных философов и сумасшедших старух.

Алина остановила автомобиль у поребрика; прощаться не хотелось.

– Я сегодня еще раз удивлялась тому, какая красивая девочка эта Александра, – сказала она. – Даже в смерти, это такая редкость.

– Конвенциальная красота провоцирует агрессивных подонков, – уверенно сообщила Зоя. – Она заставляет их острее чувствовать свое убожество.

– Тебе виднее, – улыбнулась Алина.

Зоя рассмеялась.

– Это ты просто Вику не видела, мою мелкую! Вот кто красивая по-настоящему, и ей еще семнадцать только, что дальше будет, как представлю – ой-ой! Она, кстати, ко мне переехала, я не рассказывала тебе? Решила, что последний год в школе перед ЕГЭ – это лучшее время съехать от родителей и перебраться к старшей сестре. Теперь на учебу каждый день катается на метро. Зато самостоятельная.

– С соседями подружилась, наверное?

– Нет, она интроверт вообще, как и я. Целыми днями в комнате сидит у себя. Я и то больше тусовалась в ее годы.

Они еще помолчали немного, а потом Зоя спросила:

– Считаешь, что в квартире был кто-то третий?

Алина кивнула.

– Кто-то, способный войти и выйти, оставив дверь запертой изнутри и бесшумно убить двух молодых и здоровых людей, не оставив следов борьбы. Кто-то, бережно укладывающий задушенную девушку на постель среди белых лилий и имеющий настолько мощные челюсти и острые зубы, чтобы после этого одним укусом вырвать кусок плоти из ее мертвого тела.

Зоя поежилась.

– Ты сказала, что этот укус – как подпись, и что, скорее всего, она была поставлена не впервые… Следовательно, можно попробовать отыскать подобные случаи?

– Можно. И у меня есть идея, кто нам в этом поможет.

* * *

Следующий день Алина посвятила составлению текста рецензии на судебно-медицинское исследование тел Вадима и Александры, сдержавшись в формулировках и максимально объективно обозначив единственный вывод, не имеющий достаточных фактических оснований. Пробирки с соскобами были отправлены в одну из партнерских лабораторий. Зоя успела разобраться с самокатчиками и потерпевшей от нападения йоркширского терьера и взялась за организацию дополнительной психиатрической экспертизы для жертвы косметологического вмешательства, решившей, что помимо физических страданий неудачный укол стал причиной ипохондрии, дисморфофобии и генерализированного тревожного расстройства.

Вечером Алине написал ее знакомый из ГИБДД, которого она попросила проверить регистрационные номера черного внедорожника. Сообщения летели сразу целой обоймой, в современном и чрезвычайно раздражающем стиле.

«Привет»
«По поводу номеров»
«Сорян»
«Не получается пробить»

Это было удивительно и, как и все удивительное, настораживало. Алина поинтересовалась причинами.

«Короче»
«Просто нет таких номеров в базе»
«Типа не выдавались»
«Вообще»

Алина отправила вчерашнюю фотографию джипа, стоящего в переулке, и подписала: «А это что?!»

«Проверяем»
«Напишу»
«Сразу»

Дело принимало все более интересный оборот, и Алина снова вспомнила любимую цитату отца про старого воина.

В четверг около полудня пришла Катерина Ивановна. На ней было легкое белое пальто и розовый шарфик. Платок она больше не комкала, но лицо будто заострилось и окаменело чертами, как бывает, если долго сдерживать горе. Алина, не вдаваясь в подробности своего визита в Бюро, отдала документы и рассказала о том, как использовать выводы рецензии при обращении к прокурору.

– Лучше всего будет передать это адвокату, – посоветовала она. – Вы говорили, что у Тихомировых есть какой-то толковый.

Катерина Ивановна задумчиво погладила титульный лист лежащего перед ней документа, вздохнула, убрала его в сумку, а потом сказала:

– Знаете, я ни на секунду не сомневалась, что Вадим такого сделать не мог. Я много думала, целыми днями, и ночами тоже, и даже готова была бы поверить, если бы это Сашенька его… поверила бы, если бы ее обвинили. Но не Вадюша, нет.

Алина переглянулась с Зоей. Та удивленно распахнула глаза за стеклами круглых очков.

А вечером в тот же день пришло еще одно сообщение: Лера Беляева прислала несколько десятков отсканированных страниц и короткий сопроводительный текст. Алина вышла из кабинета и открыла соседнюю дверь. Зоя что-то быстро печатала на ноутбуке.

– Нашли вторую подпись, – сказала Алина.

Глава 5

«Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней», – с бескомпромиссной категоричностью юности утверждали русские футуристы, раздавая пощечины общественному вкусу, и заблуждались, конечно, что извинительно молодым: они еще не прожили столько, чтобы испытанные влюбленности, каждая из которых казалась той самой последней и настоящей любовью, исчислялись десятками, и не узнали на собственном опыте, что первая из них не забывается никогда.

Мне было семнадцать, я окончил китайскую школу-интернат и учился на подготовительных курсах в университете. Начинался апрель; идти на лекцию не хотелось, и я стоял в раздумье на широкой площадке между вторым и третьим этажом. Она поднималась по лестнице. Я заметил ее еще несколько недель назад: сначала увидел в профиль и определил как довольно милую, а потом она повернулась, и тогда решительно признал красивой. Она увидела меня и спросила, в какой аудитории будут занятия; я ответил, а потом предложил прогулять их вместе. И она согласилась.

Был один из тех первых весенних дней, когда так приятно возвращаться из школы домой, расстегнув нараспашку куртку, а то и вовсе стянув ее с плеч, когда ветер становится теплым, солнце ослепительно сияет, как будто вырвавшись из унылого зимнего плена, и от этого тепла и сияния все шалеют и идут, улыбаясь друг другу. Мы прошли пешком от Васильевского до самой Лавры, а за следующие два месяца обошли весь город от Лахты до Пороховых, где она жила с бабушкой, и я пару раз с бешено стучащимся сердцем принял приглашение в гости, поднимаясь по тихой и узкой лестнице кирпичной пятиэтажки, когда той не было дома. Налицо имелись характерные признаки головокружительной юношеской любви: в ход шли стихи про сероглазого короля и жирафа, сравнения с эльфийской принцессой и героическим воином, словом, весь приличествующий ситуации набор очаровательных сумасбродств. А потом были экзамены, я поступил, а Вера нет, и после этого вдруг исчезла. Прояснить ситуацию не помогли ни телефонные расспросы родных, ни круглосуточное дежурство у знакомой парадной. Я помыкался немного в поисках своей внезапно пропавшей любви, но в семнадцать лет душевные раны затягиваются очень быстро, особенно если жизнь мчится стремительно, увлекая потоком ярких событий.

Через год человек, которого все знали под именем Кардинал и который был моим опекуном после смерти родителей, сделал мне предложение, от которого в восемнадцать лет решительно нельзя отказаться, – пройти обучение и стать сотрудником в его частной разведывательной компании, специализирующейся на секретных миссиях по всему миру. Меня и других готовили как многоцелевых городских агентов, одиночек, способных спланировать, организовать и провести акции любой степени сложности, оставаясь в тени и исчезая сразу после их выполнения: добыть информацию, эвакуировать или выкрасть нужного человека, спровоцировать конфликт между криминальными группами, спасти или убить. Я отправился в учебный лагерь на юге Европы и был потрясен, когда снова встретил там Веру, одну из четырех других курсантов. Она сказала, что переехала, что поступила на факультет психологии в другом университете, но ни словом не объяснила, почему не предупредила об этом меня, а предпочла просто молча исчезнуть. Впрочем, времени на выяснение отношений мы тратить не стали: на этот раз все было всерьез и по-взрослому, без литературных аллюзий и баллад на эльфийском, но после нескольких полных будоражащей страсти месяцев мы снова расстались, как казалось, уже навсегда. В последний раз я слышал о ней много лет назад – кажется, она работала где-то на Ближнем Востоке, – а потом с годами и думать забыл, но, конечно же, вспомнил, когда столь неожиданно – как всегда! – повстречал в коридорах Усадьбы Сфинкса.

Мы стояли у перил балюстрады Нижней террасы, обширной площадки, вытянутой вдоль южного фасада, вымощенной огромными, похожими на надгробия каменными плитами, в широких щелях между которыми торчала желтеющая сорная трава, а у подножия невысоких круглых башенок по углам трепетали мелкими листьями тонкие испуганные деревца. Местность с южной стороны шла под уклон, и Усадьба величественно возвышалась над окрестностями, нависая тяжеловесной громадой сумрачных стен и выступающими угловатыми бастионами двух внушительных башен. Вниз с Нижней террасы вела пологая и широкая, как проспект, старинная лестница с обвалившимися перилами, а у верхних ее ступеней на высоких постаментах из серого гранита бесстрастно взирали в пустоту два огромных сфинкса. У них были львиные туловища с мощными когтистыми лапами, выпуклые торсы и изящные шеи, которые венчали с удивительным искусством высеченные головы со строгими и одновременно женственными чертами лиц. Свободные от обыкновенных для подобных скульптур египетских головных уборов прямые волосы ниспадали на плечи.

– Это первые сфинксы, которые появились в России, – сказала Вера. – Обычно считают, что первым изобразил сфинкса скульптор Иван Прокофьев, который в 1786 году украсил им шлем богини Афины на куполе Академии художеств, а собственно изваяния лишь через десять лет установили у своих загородных дач сначала граф Строганов, а потом канцлер Безбородко. При этом берут в расчет только Санкт-Петербург, а не область. Меж тем кто-то из фон Зильберов, служивший лейб-медиком при императорском дворе, во время масштабной реконструкции в 1785 году установил здесь этих сфинксов, что и дало название Усадьбе. Не знаю, откуда их привезли, но есть мнение, что и скульптуры эти тоже одни из самых древних в мире. На это указывает, например, отсутствие позднейших немесов или короны пшент. Так что, когда Аристарх называет это место своим родовым гнездом, он нисколько не преувеличивает. Его предки жили тут не одно столетие.

О предках Аристарха Леонидовича фон Зильбера я знал куда больше, чем о нем самом, но до поры предпочитал об этом молчать.

Холодное солнце неярко просвечивало сквозь бледную сероватую дымку. Воздух пах прелой листвой, костром и грибами. Вокруг тянулась неровная пустошь, поросшая высокой жухлой травой, среди которой местами спутался тонкими ветками мелкий кустарник. На юго-восток уходила узкая полоса грунтовой дороги, ведущая в Анненбаум. На юго-западе за пустошью примерно в трех километрах темнела кромка густого леса, еще почти полностью темно-зеленого, с редкими мазками и пятнами ярко-желтого и оранжево-красного, будто осень, как примеряющийся к картине художник, сделала несколько пробных взмахов кистью и потом пару раз стряхнула ее на холст.

Издалека снизу послышались голоса. На утоптанной песчаной дорожке, огибающей Усадьбу, появились совершавшие утреннюю пробежку воспитанники и фирсы. Впереди неспеша трусил Граф, даже сейчас затянутый в серый китель. За ним следовали остальные – мальчишки в разноцветных спортивных костюмах и фирсы в своей мешковатой форменной одежде. Замыкал вытянувшуюся шеренгу щуплый Василий Иванович, рядом с которым семенил, кряхтя и подпрыгивая, кривоногий седой Петька. Василий Иванович что-то сердито кричал, а потом дал Петьке поджопник.

– Ладно, пойдем, – поежилась Вера. – Что-то уже прохладно становится.

Она подняла воротник черного кашемирового пальто. Мы поднялись по одной из боковых лестниц; у перил Верхней террасы я обернулся: внизу на дорожке Петька посадил Василия Ивановича себе на спину и, подпрыгивая, с гиканьем помчался вперед, обгоняя других.

Если на Нижней террасе можно было бы запросто поставить панельную пятиэтажку, то на Верхней, куда вели две лестницы, вполне разместился бы приличный загородный коттедж, а в распахнутые створы тяжелых дубовых дверей смог бы въехать небольшой грузовик. Впрочем, такие масштабы были под стать только титанам прошедших времен; для людей века нынешнего в правом створе имелась дверь вполне обыкновенных пропорций. За дверью находился холл первого этажа: пустынный, гулкий, погруженный в полумрак, в котором темные жерла каминов казались устьями гигантских пещер. Вдоль стен тянулись потемневшие деревянные панели со скрипучими створками, за которыми располагались гардеробные. Под сводчатым потолком в полумраке виднелись протянутая вниз исполинская растопыренная пятерня и бешено выпученный огромный глаз – фрагменты частично восстановленной фрески, изображавшей, должно быть, разгневанное божество. Двойные застекленные двери открывались в Большую гостиную, через которую меня провели, когда я впервые перешагнул порог Усадьбы. На днях я рассмотрел там роспись на потолке: словно бы увлекаемые мощным вихрем или захваченные водоворотом, в темный провал, из которого свисала гигантская люстра, устремлялись люди, животные, рыбы и фантастические существа, выписанные с изумительным мастерством и детальностью: вместе стеснились слоны, синий кит, кашалоты, солдаты, крестьяне, львы, осьминоги, священники, короли, единороги, зебры, юные девы в белых одеждах с букетами лилий, кальмары, конные рыцари в доспехах, морские змеи, волки, люди с песьими головами, химеры, русалки, тигры и даже огнедышащий дракон – все это походило на средневековый танец смерти, только в исполнении живых, которым еще предстояло или же умереть, или переродиться, а может быть, и вовсе бесследно исчезнуть в черной дыре, куда их влекла незримая сила.

– Некоторые исследователи полагают, что это работа самого Карло Скотти, – сообщила мне Вера. – Но вполне возможно, что росписью занимался кто-то из русских художников, хотя ни одно имя не называется с уверенностью.

– Откуда ты все это знаешь? – полюбопытствовал я.

– Родион, я тут уже два года безвылазно, не считая двух месяцев летних каникул, мне решительно нечем заняться в свободное время, которого навалом, поэтому я много читаю, в том числе и про историю Усадьбы. Кстати, здесь превосходная библиотека, тебе непременно понравится, если у тебя не изменились интересы и вкусы.

Из Большой гостиной можно было выйти через крытую полукруглую террасу во двор, ограниченный с трех сторон главным корпусом и двумя боковыми крылами Усадьбы. Во дворе слева и справа неподалеку от террасы я нашел установленные на низких каменных постаментах массивные старинные диски солнечных и лунных часов; металл давно потускнел, но вырезанные астрологические символы, желобки между подвижных деталей, изогнутые дуги и армиллярные сферы были аккуратно вычищены. В паре десятков шагов от террасы располагался неработающий сейчас фонтан – каменный круглый резервуар, наполненный черной стоялой водой с плавающими в ней желтыми листьями, из центра которого возвышалась пирамида из пяти чаш, поставленных одна на другую, от большей к меньшей, составлявших подобие клепсидры. За фонтаном по двум сторонам от узкой гравийной дорожки располагались хозяйственные постройки: слева тянулись длинные здания псарни и конюшни, добавлявшие к промозглому холодному воздуху резкие ноты навоза и мокрой псины; справа находился обширный автомобильный навес, под которым металлом и лаком блестела шестерка черных внедорожников – два угловатых Mersedes GL, три Toyota Landcruiser и один Porshe Cayenne, – пара минивэнов, еще два невразумительных серых седана и белоснежный Rolls Royes с серебристой крылатой девой над радиатором. Я готов был поспорить, что на нем передвигается лично фон Зильбер. За навесом, вдали и правее, виднелись площадка для спортивных игр и импровизированное стрельбище. Дальше дорожка из гравия заканчивалась и начиналась старинная прямая аллея, вдоль которой росли огромные деревья с толстыми морщинистыми стволами и раскидистыми корявыми сучьями; порода деревьев была мне незнакомой, но я никогда не принадлежал к числу знатоков живой природы. Аллея тянулась на два километра ровно на север, пересекала деревянным мостиком заболоченный ручей, шла мимо остатков парка и затянутого тиной пруда и выходила к северному КПП, в пяти километрах от которого, за пустынным двухполосным шоссе, лениво колыхались ледяные волны залива.

В Большой гостиной было еще две двери, справа и слева: одна – в Большой Обеденный зал, по центру которого стоял огромный массивный стол, такой широкий и длинный, что на нем при случае мог бы приземлиться небольшой самолет; к Обеденному залу примыкала Малая гостиная первого этажа, и в нем же имелась незаметная дверь в Западное крыло, где располагались кухня и помещения для прислуги. Другая дверь из гостиной вела в Бальный зал, из которого можно было попасть в небольшую Картинную галерею. В углу Бального зала молчаливо громоздился, покрытый пыльным белесым чехлом, огромный рояль, рядом с которым располагалась дверь в Восточное крыло, заложенная кирпичом и кое-как прикрытая кривовато висящей портьерой. Аристарх Леонидович сетовал не напрасно: единственным более или менее приведенным в порядок помещением в Восточном крыле был наскоро сооруженный спортзал, с деревянным полом и шведской стенкой, на которой крепились подвесные брусья, турники и пара тяжелых боксерских мешков. Прочее представляло собой захламленные, лишенные света пространства типа того, через которые, пробираясь с фонариками в руках, вели меня Граф и Резеда. В целом весь первый этаж нес на себе некоторую печать запустения и большую часть времени оставался необитаемым, так что только гулкое эхо откликалось в промозглом воздухе на редкие голоса или шорох шагов по мелкому сору на каменных холодных полах.

На втором этаже больше ощущалось тепло и присутствие жизни. Самым обширным было помещение бывшей домовой церкви, то самое, сверкающий витражными стеклами эркер которого нависал над террасой двора. Сейчас тут располагалась учебная аудитория, явно оборудованная уже довольно давно: несколько деревянных скамей со столами расходились небольшим амфитеатром, а на стене обнаружилась коричневая доска в меловых разводах и с аутентичной заскорузлой тряпкой в желобке рядом с кусочками разноцветного мела. Кроме аудитории, тут тоже имелись залы: Китайский и Рыцарский, через которые я шел в апартаменты Аристарха Леонидовича, а еще Зеркальный и Мозаичный, но они были не так велики в сравнении с просторами первого этажа, а на темных паркетных полах, не прикрытых коврами, чернели длинные грязные полосы на местах, где не так давно стояли стенные перегородки.

– Здесь в советские времена находился научно-исследовательский институт, филиал Академии наук, что-то, связанное с биологией и генетикой. Реконструкцию и частичную реставрацию проводили в девяностые, когда у отца Аристарха как-то получилось приватизировать и выкупить Усадьбу у государства.

Еще на втором этаже располагалась Библиотека – и я сразу решил, что здесь будет моя штаб-квартира, рабочее место и логово. Три высоких стрельчатых окна выходили во двор, имелся широкий камин с изящной узорной решеткой, рядом с которым стояло глубокое кожаное кресло, большой письменный стол с бюро и подсвечником на пять свечей, огромные напольные часы, с угрожающим надтреснутым хрипом провозглашавшие наступление каждого полного часа, и десятки стеллажей от пола до потолка, которые тянулись вдоль стен, а некоторые стояли торцами меж окон, разделяя помещение на три части. Рядом с часами была закрытая и заколоченная гвоздями дверь, ведущая на второй этаж Восточного крыла, во мрак запустения, где в полах зияли проломы и дыры, подобные коварным ловушкам, долженствующим быть в любом уважающем себя старом замке. Библиотека примыкала общей стеной к аудитории с восточной стороны, а с западной, симметрично ей, находилась Верхняя гостиная, имеющая прямое сообщение с казармой фирсов. Со второго этажа можно было пройти и в двухуровневые хозяйские покои фон Зильбера в Западной башне, и в такие же в башне Восточной, которую прислуга называла Девичьей, и я скоро узнал почему.

На третьем этаже были только жилые комнаты: шесть слева и шесть справа от небольшого холла, прямо напротив которого находилась дверь в чердачное помещение, располагавшееся над аудиторией, – квадратное, пустое, с большим круглым окном, покрытым толстым слоем пыли и выходящим на север, и двумя лестницами, ведущими в полные тьмы необъятные пространства под высокими крышами.

– Академия готова принимать до двенадцати воспитанников на курсе, некоторым образом освященное традицией число учеников, – объяснял Аристарх Леонидович. – Отцы не против, если условия у их сыновей будут построже, так что комнаты рассчитаны на размещение по двое. Но сейчас каждый живет отдельно. Временно.

Уборных и душевых здесь было две, располагались они в разных концах коридора рядом с боковыми лестницами, ведущими на второй этаж, и если в ученической части жилого третьего этажа у двери в санузел обычно выстраивалась очередь и слышалась перебранка, то на учительской стороне этажа до моего появления была занята только одна комната, и Вера распоряжалась удобствами единолично.

– Теперь придется график посещения душевой составлять, – посетовала она. – И попросить, чтобы освежитель воздуха в сортир поставили.

Если бы Граф был внимательнее во время нашей внезапной встречи, он бы безусловно заметил, что мы знаем друг друга: даже самые выдержанные, опытные и прекрасно обученные люди в подобной ситуации не в состоянии скрыть мгновенного смятения. Но Граф слишком погрузился в собственные переживания и был слишком зол на меня, чтобы замечать что-либо еще.

– Вера, – она улыбалась и смотрела на меня своими глазами цвета темного лесного ореха. – А как зовут вас?

– Родион, – ответил я. – Александрович.

– Родион Александрович, как удачно, сейчас как раз есть пара часов времени до обеда, пока мальчики на физкультуре, – продолжила Вера. – Может быть, обсудим учебные планы? Спускайтесь, когда устроитесь, я буду ждать здесь, в аудитории.

Граф отвел меня на третий этаж, показал рукой на коридор с шестью дверьми и с желчной любезностью произнес:

– Какой вид из окна предпочитаете? Южная сторона или северная? Могу предложить вам sea view, если угодно.

– Sea view подойдет, – согласился я и прошел к дальней комнате по левую руку.

– Я распоряжусь, чтобы принесли ваши так называемые вещи, – сказал мне вслед Граф и удалился.

Если бы не висящий в воздухе влажный мглистый туман, из окна действительно можно было бы разглядеть море. Комната была небольшой, но удобной: письменный стол у окна, книжный стеллаж с пустыми полками, узкая кровать и двустворчатый шкаф для одежды – достаточно, чтобы поместить все движимое имущество, которым я владел в этой жизни. Я повесил пальто на вешалку, посмотрелся в зеркало, подмигнул двойнику и отправился на встречу со своей первой любовью.

* * *

Принято считать, что годы идут на пользу только мужчинам, во всяком случае, за пределами сорокалетнего рубежа; печальный, но имеющий под собой основания стереотип, подтверждающийся редкими, и оттого особенно яркими исключениями. Четверть века назад Вера была дерзкой кареглазой девчонкой, полной очарования юности; сейчас она выглядела так, словно бы достигший творческий зрелости автор нашел свой ранний рассказ и дополнил блеск юношеского таланта мастерством владения слогом и стилем. Я совершенно искренне сказал ей об этом, когда, едва разместившись в своей комнате на третьем этаже, спустился в аудиторию. Она отмахнулась:

– Ой, вот не надо этого твоего подхалимажа, ты же знаешь, терпеть его не могу. Я в курсе, как выгляжу: особых претензий нет, но сама себя бы уже не трахнула. А вот с тобой что случилось такое, почему весь какой-то ободранный? Волосы отросли, как у хиппи, борода эта нелепая… Выглядишь так, как будто собрался делать революцию в Латинской Америке.

Я рассказал, что с революциями давно покончено, что несколько лет назад не слишком хорошо завершил отношения с Кардиналом и теперь буквально перебиваюсь случайными заработками.

– Не ты один, – со вздохом ответила Вера. – Я тоже давно уже рассталась со стариной Карди; кстати, по слухам, дела у него сейчас идут не очень, конкуренция со стороны официальных структур очень высокая, частников прижимают все больше. Так сказать, корона отзывает каперские грамоты, и тем, кто не хочет надевать эполеты, приходится туго. В общем, пару лет назад удалось устроиться сюда по знакомству. Ты же знаешь, я психолог по образованию, вот, пригодилось теперь: рассказываю недорослям про бессознательное и мотивацию и еще читаю логику и риторику. А с прошлого года еще и учебные планы веду. Ну а ты как тут оказался? Вообще не ожидала здесь тебя встретить.

Она внимательно смотрела на меня. Я подумал, что ее прекрасные темно-карие глаза совсем не изменились за эти годы и не потеряли своего юного блеска, сводившего меня с ума в юности, вздохнул и рассказал историю про исчезнувшего клиента, для встречи с которым я приехал из Петербурга в Анненбаум, про случайную стычку с воспитанниками и фирсами ночью в пабе, закончившуюся нокаутом, и о предложении Аристарха Леонидовича читать лекции по истории литературы, которое я принял от безысходности.

– Ничуть не изменился, – заметила Вера. – Чуть что, сразу в драку. Мальчишка.

Мы сочувственно покивали друг другу. Это был прекрасный разговор двух профессионалов. Конечно, я мог сразу отправиться к Аристарху Леонидовичу и поразить того скоростью, с который отыскал шпиона в его Усадьбе. Не думаю, что очень сильно бы при этом ошибся: наша встреча с Верой выглядела невероятной случайностью, наподобие той, что сделала таким правдоподобным мое появление здесь. Но, во-первых, моей главной целью были вовсе не поиски осведомителя, так что торопиться не следовало, а во-вторых, Вера два года провела в Академии и с ее уровнем квалификации наверняка знала о многом получше Графа, а то и самого фон Зильбера, и уж точно могла рассказать мне больше, чем они. Имелся риск, что Вера, имевшая схожие со мной взгляды на совпадения, что-то предпримет первой, но я признал его допустимым, а потому покончил с обменом легендами и предложил:

– Ну что, обсудим учебный план?

Выяснилось, что как такового его в Академии нет.

– Ты можешь рассказывать о чем угодно, – сообщила Вера. – Серьезно: я по своим предметам составила программу на год, дала Аристарху прочесть, так он ее даже не открывал, ему неинтересно. Сам он на своих лекциях вещает о том, что его сейчас увлекает, у Дунина – это философ, единственный приглашенный преподаватель, приезжает сюда раз в неделю – свой личный план, поэтому никакой единой программы как таковой нет. Воспитанникам вообще пофиг, они рандомно выбирают одну тему в семестр и пишут работу по ней кое-как. Для них главное – сдать специальный проект в конце учебного года, но это не связано ни с моим, ни с твоим предметом. Я им сейчас про экзистенциальную терапию рассказываю, а до того – об алекситимии, просто под настроение. Проблем с дисциплиной нет: сидят себе, иногда читают или от скуки записывают что-то, могут пошептаться вполголоса. Им, конечно, и на меня, и на Аристарха наплевать ровным счетом, но вот в чем он молодец и чего не отнять, так в том, что умело выстроил коммуникацию с их отцами и идеально балансирует на тонкой грани между «вы с ним там построже» и «как вы смеете так с моим сыном». Поэтому мальчики знают, что в случае чего он может нажаловаться папам, а вот их они боятся по-настоящему, ибо папы круты и могут запросто вышвырнуть с голой жопой на мороз. Никита, например, столько всего натворил, что для него Академия вообще последний шанс, отец ему так и сказал.

– Да, мне Аристарх рассказывал: какая-то история с автомобильной аварией, то ли убил, то ли покалечил кого-то…

– Шесть человек с увечьями разной степени тяжести, из них двое детей, но это ерунда, потому что изувечивший или убивший вполне может быть наследником отцовского дела, власти и положения, а вот малолетний пьяница, наркоман и бездельник – нет. Так что Никита старается, как может. Его приятель Эльдар – средний то ли из пяти, то ли из семи сыновей, ему приходится постоянно конкурировать за папино расположение. Эти двое здесь учатся уже второй год, а вот Василий Иванович, например, только в начале сентября пришел. Он внебрачный сын достаточно пожилого отца – то ли от массажистки, то ли от педикюрши, не помню, – который его очень любит, но все равно нужно доказывать, что ты не хуже законных детей, если не хочешь остаться потом жить всю жизнь с мамой на деньги от продажи подаренной ей трешки в центре Москвы. Лаврентий – любимый племянник дяди…

– Лорда-адмирала?..

– Именно, его самого. Лаврентий тоже поступил в этом году, в начале лета, что сразу создало некоторое напряжение, потому что в Академии уже второй год учится Филипп, сын лорда-камергера, который на своих олимпийских высотах находится с лордом-адмиралом в контрах, и мальчики переносят это на свои отношения. Так что у нас тут теперь есть фракции: Филипп, Никита и Эльдар с одной стороны, и Лаврентий с Василием Ивановичем с другой. Филипп, кстати, самый толковый из всех и единственный, которому хоть что-то интересно.

Я вспомнил про взъерошенного сероглазого мальчишку, выскочившего из аудитории, и Веру, одергивавшую юбку.

– А Вольдемар?

– Он держится отдельно, да и прочие с ним общаться желанием не горят. Я и тебе советую не трогать его, правда. Вольдемар психопат, и не нужно быть специалистом, чтобы это заметить. Ты обращал внимание на эту его кепку, которую он носит, почти не снимая? Говорят, что это единственный подарок, который сделала ему мать перед тем, как бросить его и сестру в раннем детстве. Парень не в себе, и Аристарх прекрасно это понимает, но предпочитает делать вид и убеждать всех, что его сын гениален, и поддерживать его затеи. Другие воспитанники тоже в них время от времени участвуют, иногда по собственному желанию, но чаще потому, что он сын главы Академии, и просто портить с ним отношения не хотят.

– Эти затеи как-то связаны с тем, что они ночью преследовали девочку в городе?..

Вера странно осеклась, совсем как Аристарх Леонидович, когда я спросил его о том же, и серьезно произнесла:

– Про это, мой дорогой, поговорим как-нибудь в другой раз. Все, давай закругляться, у мальчиков скоро тренировка закончится, у меня еще свои дела есть до обеда.

На следующий день у меня состоялось первое занятие. В целом все прошло так, как я мог ожидать после беседы с Верой, хотя с учетом розданных накануне пинков и оплеух был готов к вариантам. Но нет: все пришли вовремя и чинно расселись, одетые в серые куртки и брюки, которые воспитанники носили в стенах Академии и которые походили на костюмы в стиле military, созданные дизайнерами Hugo Boss, в отличие от формы фирсов, явно скроенной модельерами Военторга. Я последовал совету Веры и стал рассказывать о первом, что пришло в голову, – шекспировском театре и «университетских умах». Эльдар о чем-то негромко переговаривался с веснушчатым вихрастым Никитой, чертил в тетради узоры и предсказуемо заинтересовался, только когда услышал про то, как Кристофера Марло убили в лондонском кабаке ударом кинжала в лоб. Толстый Лаврентий не смотрел на меня вовсе и довольно быстро уснул, положив руки на стол, а голову на руки, к концу занятия залил рукав слюнями из приоткрытого рта. Василий Иванович все полтора часа что-то старательно переписывал из одной толстой тетради в другую, и только Филипп внимательно слушал, скрестив руки и не сводя с меня взгляда. Вольдемар действительно явился в своей изрядно засаленной и потертой салатовой бейсболке; он злобно зыркнул при входе, уселся на самой верхней и дальней скамье, и сосредоточенно складывал перед собой на столе колодец из спичек. За его спиной тускло светился разноцветием мозаичных стекол огромный витраж: на увитом виноградными лозами троне восседала, как мне показалось с первого взгляда, Дева Мария, только облаченная вместо традиционной мафории в подобие длинного, до пят, белого хитона без рукавов, поверх которого на груди висело ожерелье из зеленых камней, а на левое плечо была наброшена пятнистая леопардовая шкура. Голову покрывал белый клафт, из-под которого на плечи ниспадали густые черные волосы, а в скрещенных на груди руках были зажаты серп и короткий пылающий факел. Вокруг головы полукругом расположились пять серебряных звезд с пятью лучами каждая. Выше, слева и справа на небесно-лазурном фоне были изображены золотистое солнце и серая, как свинец, луна с человеческими лицами, их соединяла золотая дуга с двенадцатью делениями; внизу к подножию трона тянулись тесные шеренги людей и животных, похоже, тех самых, что этажом ниже, ровно под помещением домовой церкви, затягивал в черную бездну мистический вихрь. Теперь они были разделены, и с одной стороны к сидящей на троне Деве протягивали руки священники, мудрецы, рыцари и простолюдины, а с другой стремились припасть к босым ногам львы, тигры, киты, осьминоги, орлы и лисицы. Лик Девы был прекрасен, холоден, строг и отливал серебром. Вера, конечно же, назвала мне имя мастера, создавшего этот витраж, но я его тут же забыл.

– Необычное изображение, – заметил я. – Символика явно не христианская, скорее, что-то из алхимии и теургии.

– Тебе виднее, – ответила Вера. – Предки Аристарха исповедовали нечто вроде мартинизма, но точнее я не скажу. Можешь при случае спросить у него.

Я разглядывал витраж все время занятия, пока не отвлекся на Вольдемара: он закончил сооружать колодец из спичек, извлек из нагрудного кармана небольшой пузырек, ловко вытряхнул внутрь получившейся деревянной клетки крупную муху с оторванными крыльями и быстро поднес зажигалку. Серные головки вспыхнули с треском, взметнулось яркое пламя, в котором мелькнуло и скрючилось что-то черное. Резко запахло горелым. Все повернулись, посмотрели пару секунд и равнодушно отвернулись обратно. Вольдемар поднял взгляд от догорающих спичек, с ненавистью посмотрел на меня черным и мертвенно-бледным глазами и задул пламя. Этим эффектным событием завершилось мое первое занятие в Академии Элиты.

Надо сказать, что в целом воспитанники не перенапрягались, и декларируемый Аристархом Леонидовичем спартански суровый быт в Академии можно было счесть таковым только в сравнении с условиями, к которым воспитанники привыкли у себя дома. С одной стороны, существовало довольно четко исполнявшееся расписание дня, но внутри него имелось довольно места для вольностей. В половине восьмого фирсы отправлялись будить своих юных господ, которые спросонья не скупились на ругань и тумаки, и в коридоре третьего этажа начинались пререкания и толчея у дверей душевой. Воспользоваться учительским санузлом, или, тем более, душевыми прислуги никому бы не пришло в голову. Потом все отправлялись на пробежку, а к девяти утра возвращались на завтрак, который проходил в Большом обеденном зале на первом этаже. На желтоватую скатерть, покрывавшую тот самый исполинских размеров стол, ставили приборы на десять персон: Аристарх Леонидович, сидевший во главе этого утреннего собрания, шестеро воспитанников, Вера, Граф, некий неопределенный статус которого позволял приглашать его за господский стол, чтобы не было слишком скучно, а с понедельника к ним присоединился и я. Фон Зильбер весь час, что продолжалась трапеза, развлекал присутствующих монологами, которые слушали с вымученным молчанием, и, намазывая специальным серебряным ножиком масло на тост и добавляя персиковый джем из вазочки мейсенского фарфора, вещал что-нибудь наподобие:

– Простые люди не должны жить хорошо, желательно, чтобы их уровень жизни чуть-чуть не дотягивал до некоего гигиенического минимума. Я собираюсь сделать соответствующие расчеты для своей монографии. Тогда, получая порой, например, возможность пользоваться теплым сортиром в доме вместо выгребной ямы на улице или отправлять детей в школу автобусом, а не за десять километров по морозу пешком, они станут принимать это не как должное, а как особую милость, и будут благодарны вместо того, чтобы постоянно чего-то требовать. Люди должны гордиться тем, что работают тяжко, много, а живут скудно. Пусть видят в этом особый подвиг. К тому же такую жизнь не жалко отдать, желательно даром, за начальственное одобрение или громкое звание и какую-нибудь завалящую идею в придачу. Ну, можно при необходимости и доплатить немного.

После завтрака в десять часов начиналась первая учебная пара, на которой все в основном клевали носом или сонно таращились в тетрадки и книги. Потом был небольшой перерыв, и с полудня до двух часов дня воспитанники отправлялись на физическую подготовку: в хорошую погоду упражнялись в верховой езде или на стрельбище, во время дождя занимались в спортивном зале фехтованием и рукопашным боем. Занятия вели фирсы, вовсе не стремившиеся вызвать неудовольствие молодых господ избыточным напряжением сил, поэтому каждый учился так, как хотел: кто-то по-настоящему, но в основном как-нибудь. В два часа все снова собирались уже на обед, который обычно проходил как-то расслабленнее и в целом приятней, ибо Аристарх Леонидович снисходил только на общий завтрак, предпочитая обедать и ужинать у себя в Западной башне, в компании портвейна и собственной гениальности.

Обеды в Академии были изобильными, с четырьмя переменами блюд и десертом, так что на второй паре все снова осовело боролись со сном, теперь уже по причине обжорства. Зато потом, с половины пятого и до семи вечера, наступало время так называемой самоподготовки, которого старшие воспитанники ждали всегда с нетерпением. Предполагалось, что в эти часы они занимаются своими проектами: у Никиты с Эльдаром был один на двоих, у Филиппа свой собственный, и в связи с этим они имели право каждый вечер в сопровождении своих фирсов уезжать в Анненбаум. Насколько это было нужно для подготовки проектов и в чем, собственно, оные заключались, было мне пока неизвестно, но возможность вырваться на пару часов из опостылевших стен мальчишки не упускали. Василий Иванович с Лаврентием оставались в Усадьбе и маялись или у себя в комнатах, или в Верхней гостиной на втором этаже. Вольдемар территорию Усадьбы покидал редко, и про его индивидуальный проект я неожиданно для себя узнал несколько больше, чем ожидал.

В среду, вооружившись фонариком, я осматривал заброшенные помещения на первом уровне Западной башни, расположенные как раз под тем местом, где я два дня назад за решеткой ожидал аудиенции господина фон Зильбера. Окон здесь не было; толстые каменные стены, чуть скошенные внутрь, уходили во тьму под невидимым потолком. Я пробирался между рядами металлических стеллажей, уставленных распухшими от пыли и неизвестного содержимого картонными коробками всех размеров, слежавшимися мешками со строительной смесью и толстыми досками, брошенными тут так давно, что серая паутина меж ними отсырела и напоминала мокрые тряпки, а плесень разукрасила дерево зеленоватыми болотными росписями. Тем не менее проход, по которому я двигался, очевидно использовался довольно часто, и широкие, отполированные десятками тысяч шагов каменные плиты пола тускло блестели в луче фонаря. Впереди обнаружилась дверь: толстая, обитая железом, закрытая на старинный врезной замок. Изнутри как будто бы доносились слабые запахи дыма и чего-то химического, похожего на формалин. Рядом на полу лежал железный поднос, на котором громоздились несколько грязных тарелок, приборы, пара чашек и большая кастрюля. Помня про обещание Аристарха Леонидовича допустить меня всюду без исключений, я отправился за ключом к Графу, но тот ответил отказом.

– Это лаборатория Владимира Аристарховича, – отрезал он. – Ключи есть только у него. Можете обратиться к нему непосредственно или к Аристарху Леонидовичу.

Я обратился. Старший фон Зильбер занервничал.

– Видите ли, Вольдемар в известной степени является продолжателем дела своего деда, моего отца, – принялся объяснять он. – Мне, конечно, было бы приятнее, если бы его в большей степени увлекала социология или философия, но проект Вольдемара связан с генетикой, и в Восточной башне располагается его лаборатория, куда решительно никто не имеет права входить без разрешения. И даже я, да, потому что уважаю личное пространство своего сына, к чему призываю и вас. Неужели так нужно непременно осмотреть это место? Что вы рассчитываете там найти? Прячущегося шпиона? Радиопередатчик или, может быть, подземный ход?..

Я не стал развивать тему, но дополнил свой список вопросов, оставшихся без ответа, и подумал, что все они так или иначе связаны с Вольдемаром. Младший фон Зильбер действительно изрядно времени проводил в своей лаборатории, часто даже пропуская ужин в семь часов вечера, и тогда еду ему относили туда, причем, насколько мне было известно, ставили подносы со снедью у двери, не занося внутрь. В общих посиделках и развлечениях воспитанников в Верхней гостиной после ужина Вольдемар также участия не принимал, и появлялся в главном корпусе только к отбою в одиннадцать вечера. Тогда закрывались все двери; смолкали голоса, Усадьбу наполняла гулкая тишина, и только ночной дождь шуршал, шелестел или барабанил по высокой металлической крыше и скошенным подоконникам. В полночь отключали свет, и передвигаться по погруженным во тьму лестницам и коридорам, читать у себя в комнате или работать в Библиотеке можно было только с помощью переносных фонарей или же при свечах.

Вновь свет включали в половине шестого, и тогда же начинался рабочий день у прислуги. Аристарх Леонидович, вечно сетующий на непомерные затраты на содержание Академии, штата не раздувал и обходился малым: на почти три тысячи квадратных метров жилой площади Усадьбы и нужды пятнадцати человек, не касавшихся хозяйственных дел ни одним пальцем, приходилось всего восемь слуг.

Главной над всеми и всем была Обида Григорьевна, которая из своих пятидесяти пяти лет почти пятнадцать проработала в семье фон Зильберов и которую, по моим наблюдениям, побаивался даже Граф. С первого взгляда было понятно, что Обида Григорьевна женщина добродетельная, свою добродетель прекрасно осознающая и в добродетели этой совершенно беспощадная. Она вела экономику, распоряжалась прислугой, не жалея при случае ни едкого слова, ни хлесткой пощечины, лично обслуживала Аристарха Леонидовича, а еще, по идее, должна была сама прибирать первый этаж Усадьбы, вследствие чего у порога застекленных дверей Большой гостиной постоянно скапливался сор и сухие листья, между иссохших цветов в высоких вазах протягивалась пыльная паутина, а ветер, иногда залетавший в печные трубы, выдувал из каминов целые тучи черной золы. Свою уставленную иконами и склянками с крещенской водой и песочком из святых мест уютную комнату она делила с супругом Герасимом, мужчиной огромного роста, исполинской физической силы и на редкость спокойного нрава. Герасим был рабочим по зданию, занимался мелким ремонтом, следил за здоровенным газовым котлом в нижней части Западной башни, за электричеством, занимался сантехникой, разгружал приезжающие раз в месяц грузовики с продуктами и хозяйственными товарами, вешал на крюки в морозильнике бараньи туши и свиные окорока, откачивал из подвала воду после сильных дождей и латал крышу, которую то тут, то там коварно проедала ржавчина, проступающая сквозь древнюю грязно-зеленую краску.

На втором этаже прибиралась Дуняша, миловидная, немного полная двадцатилетняя девушка, постоянно словно испуганная и куда-то спешащая, которую Обида Григорьевна ругала бестолочью и пыталась исцелить от бестолковости затрещинами. Дуняша же прислуживала за столом в Большой гостиной и присматривала за небольшим фельдшерским пунктом на том основании, что имела среднее медицинское образование и умела сделать укол и измерить давление.

– Я думал про полноценный медицинский кабинет с врачом и соответствующим оборудованием, но отказался от этой идеи, – говорил Аристарх Леонидович. – Это совершенно неэффективно, только дополнительные затраты на снабжение и зарплаты медикам, которые будут тут целыми днями просиживать штаны и проедать довольствие. У нас есть все нужное для первой помощи, фирсы владеют навыками полевой медицины, ну а если с кем-то из наших воспитанников приключится нечто серьезное, то, поверьте мне, вертолет со всем необходимым прибудет быстрее, чем «скорая» в городе.

Еще Дуняша занималась стиркой в прачечной, расположенной рядом с котельной, и она же принесла мне постельное белье и полотенца в мой первый день в Усадьбе.

– Если что-то понадобится или не хватает чего, вы скажите, – предложила Дуняша, застенчиво блестя карими глазками. – У нас все-все можно заказать, и из города привезут.

Я заверил, что пока вполне обойдусь теми вещами, что вместе с моим ноутбуком привез из Анненбаума предусмотрительный Граф, но блеск глаз взял на заметку.

За третий этаж отвечала горничная по имени Марта, высокая, худая, молчаливая, черноволосая и черноглазая; от нее постоянно исходил какой-то резкий химический запах, как будто она вся пропиталась моющими средствами и полиролью, руки были красными и шелушились, а на левой щеке расплылся уродливый след от ожога. На вид Марте можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять лет, но из ее личного дела – тут Аристарх Леонидович обязательство выполнил и информацию по прислуге мне предоставил – я знал, что ей всего двадцать три и что в Усадьбу она поступила много лет назад и состояла тут при своем отце, который служил здесь сторожем и смотрителем здания почти всю свою жизнь.

Традиционно самой тяжелой была работа на кухне, где кухарка Римма, не растерявшая привлекательности женщина сорока лет, не отходила от плит, готовя одновременно и для господ, и для фирсов с прислугой, питавшихся в отдельной столовой при кухне, а ее сын, шестнадцатилетний Сережа, с покладистым нравом и заметной умственной отсталостью, точно так же не отходил от раковины, в которой почти никогда не убывала стопка грязной посуды. Жили они тоже вместе, в одной из комнат прислуги, которые располагались на первом этаже Западного крыла, имевшем отдельный вход и выход с торца, что было удобно для тех, кто работал не в здании самой Усадьбы: рябого тридцатилетнего псаря Николая и седовласого конюха Архипа, во владениях которого то и дело кого-то секли.

Новый человек в любой сформировавшейся группе, тем более появившийся довольно эффектно, сам по себе привлекает внимание. Новелла о новом учителе, которого после специально устроенной драки в городском пабе позвали читать литературу два раза в месяц, никого не убедила. Все поняли, что тут есть какая-то тайна, и оставалось лишь ждать, кто, как и когда попытается ее разгадать. Мне были интересны предположения – они многое говорят о тех, кто их высказывает, и я точно знал, что нужно лишь подождать немного, и кто-нибудь непременно со мной заговорит, попытается подружиться, привлечь на свою сторону, моими руками свести с кем-нибудь счеты или же запугать – так случается во всех коллективах. Но строгая иерархия отношений в Академии обернулась лишь мнимым радушием Обиды Григорьевны, не знающей еще, чего от меня ожидать, и столь же напускным равнодушием фирсов, так что единственным, кто за три дня заговорил со мной обо мне, стала Дуняша. Я задержался немного после завтрака, пока она носила на кухню посуду, сказал какой-то пустяковый комплимент, чуть добавил низов в голос, и Дуняша сначала порозовела, а потом выпалила, округлив глаза:

– А знаете, все думают, что вы тут из-за клада! То ли искать его будете, то ли, наоборот, охранять, чтоб не нашел никто.

С этой ценной информацией я отправился за разъяснением к Вере.

– Это местная легенда, ты разве не знал? – удивилась она. – Многие уверены, что где-то в Усадьбе спрятаны сокровища рода фон Зильберов, что-то вроде золота Рейна. Еще про Белую Деву должны были рассказать… что, нет? Привидение, которое, как и полагается, охраняет упомянутые сокровища, неупокоенный дух дочери кого-то из прежних владельцев, то ли повесившейся на чердаке, то ли утопившейся в пруду старого парка. Говорят, что ее часто видят ночами в Усадьбе, и поэтому никто из прислуги не выходит из комнат после полуночи. Ну, кроме фирсов, которые ночью бродят вокруг Усадьбы, неся караул, но они в своей жизни повидали такое, что их никакими призраками не напугаешь.

– И кроме несчастного мальчика по имени Глеб, – напомнил я.

– Да, и вот результат! Тебе про клад кто рассказал?

– Дуняша.

– Ну вот спроси у нее про Глеба, и она скажет, что шею ему свернула Белая Дева, как раз потому что он шлялся за полночь по Усадьбе.

– Я бы лучше спросил у его фирса.

– Увы, уже не получится, – вздохнула Вера. – Он тоже мертв.

– Как?

– Да вот так. Его сразу после гибели Глеба вывезли неподалеку в лесок, пристрелили и закопали там же, в болотце. За то, что недосмотрел. Граф, кстати, сам и вывез. Тут с личной ответственностью все очень строго.

Я подумал о личной ответственности и решил кое-что уточнить.

– Фон Зильбер что-то говорил про дуэли. Это всерьез или…

– Ну, если судить по академическому уставу, то да, вполне, хотя прецедентов еще не было. Предполагается, что воспитанники или преподаватели могут вызвать на дуэль друг друга в случае нанесенного оскорбления, причем тот, кого вызвали, согласно традиционному дуэльному кодексу, может выбрать оружие: пистолет или сабля. Граф все время напоминает это, когда пытается мотивировать мальчишек заниматься фехтованием и стрельбой. Кстати, по неподтвержденным слухам, его выгнали из армии как раз за дуэль со смертельным исходом, во что мне лично верится. Дело было в зоне боевых действий, так что выбором стали или тюрьма, или служба в Академии.

Со мной Граф держался с той подчеркнутой ледяной вежливостью, какая обыкновенно маскирует, причем не слишком удачно, клокочущую внутреннюю ярость, и напоминал мне топ-менеджера, которому собственник навязал выскочку-консультанта.

– Господа, спешу вам представить, – бесстрастно произнес он, глядя в пространство, когда вечером в понедельник привел познакомиться в казарму к фирсам. – Родион Александрович Гронский, наш новый учитель литературы.

Казарма располагалась на втором этаже Западного крыла, над столовой и комнатами прислуги. Обстановка состояла из двухярусных армейских коек, застеленных серыми одеялами, с тумбочками у изголовий, узких железных шкафчиков, закрытых на навесные замки, и простого стола с несколькими стульями вокруг. На столе лежали журналы со сканвордами, карандаши и пара книг. Рядом с одной из коек стояла гитара. Справа виднелся коридорчик, ведущий в душевые и к лестнице на первый этаж; рядом с ним находилась закрытая электронным замком стальная дверь небольшой оружейки. Ажиотажа мое появление не вызвало, и к нему отнеслись с тем принимающим любые приказы начальства спокойствием, что свойственно военнослужащим. Только Петька, осклабясь, подскочил с койки и пошел ко мне, протягивая широченную ладонь с растопыренными толстыми пальцами:

– Здравья желаем, господин учитель! Где же вы так махаться выучились, позвольте узнать, в педагогическом?

Рукопожатие было сильным, как у гигантского краба. Петька стиснул мне руку, пытаясь поймать на излом суставы кисти, не преуспел в этом, а мне удалось захватить и выломать его большой палец. Некоторое время он стоял, краснея и скалясь, а потом зашипел и разжал хватку.

– Петька, субординация, – сквозь зубы процедил Граф, наблюдавший за нашей молчаливой схваткой из-под приопущенных век.

– А мы что ж, мы ничего! – Петька дурашливо вскинул ладонь ко лбу, изображая воинское приветствие. – Мы завсегда!

Потом не сдержался и добавил:

– В армейке-то служить не изволили, господин учитель?

– Нет, не довелось.

– Оно и видно, дерзкие-с очень, – и, повернувшись, вразвалку пошел прочь, встряхивая правую кисть.

Я познакомился с остальными. Растрепанного, будто дикобраз, широкоплечего приятеля Резеды звали Прах, и его самолюбие, похоже, не было слишком сильно задето полученным от меня ударом в горло. Фирсом Филиппа, сына лорда-камергера, был Скип – высокий, горбоносый, с очень коротко остриженными под машинку черными волосами; он буквально на секунду бросил на меня характерный внимательный взгляд человека, привыкшего мгновенно оценивать обстановку через прицел, и я подумал, что с ним при случае стоит познакомиться ближе. Фирс Никиты оказался здоровенным мужиком лет пятидесяти, с обширным животом и красной физиономией. Его звали Захар, и это, как выяснилось позднее, было не имя, а тоже прозвище: не лишенному чувства юмора и некоторого культурного кругозора Никите нравилось вопить во все горло «Захар! Захаааааар!», подобно герою известного классического романа, таким образом взывавшему к своему слуге. Кстати, Петька рассказывал, что и его прозвище вовсе не было сокращенной формой от имени Петр:

– Мы когда знакомились с малым и с его батей, он так сразу серьезно представился мне: я, говорит, Василий Иванович! А я в ответ: тогда я, значит, Петька! Ну Василий Иванович-то ребятенок еще, ему невдомек, а батя-то как начнет хохотать! С тех пор как увидит меня, обязательно анекдот какой-нибудь расскажет про Петьку и Василия Ивановича, ну и я в ответ тоже, а что ж!

Во вторник, во время второй пары, которую вела Вера, я снова зашел в казарму. Граф в кителе, застегнутом на все пуговицы, сидел за столом и что-то писал карандашом в черном блокноте. Резеда лежал на верхней койке с раскрытой книгой. Захара и Скипа не было видно, а Петька, по обыкновению, зажигательно балагурил, найдя благодарного слушателя в лице Праха своим залихватским историям из времен золотой юности.

– В клуб приезжаешь с пацанами, девку выберешь на танцполе, отведешь в угол, а потом берешь за волосы, головой об стенку ее – и ртом к ширинке! А если не поняла сразу, еще раз об стенку – и все, шелковая! Всегда работает, проверено.

– А если член прикусит? – поинтересовался Прах.

Петька продемонстрировал свои большие пальцы толщиной с девичье запястье.

– Вот так пальцы засовываешь ей поглубже в рот между зубов и держишь челюсть, как будто ящик вытаскиваешь из стола – не прикусит, даже если захочет.

Я деликатно откашлялся и постучал в притолоку. Граф оторвал взгляд от рукописи, посмотрел на меня и сухо сказал:

– Господин Гронский, учителям вход в помещения казармы воспрещен. В случае надобности следует звонить по внутреннему телефону, аппараты есть в холлах каждого этажа.

– Ну если уж я все же зашел, не соблаговолите уделить мне внимание? – отозвался я. – У меня до вас дело.

Граф отложил карандаш, закрыл блокнот, аккуратно замкнул обложку черной резинкой, встал, одернул китель и вышел, старательно не глядя мне в лицо.

Мне следовало выдерживать основную легенду и хотя бы попытаться найти таинственного осведомителя; Вера, хоть и казалась самым очевидным кандидатом в шпионы, могла оказаться здесь по какому-то другому делу, а для моей основной цели было нужно как заслужить расположение фон Зильбера, так и собрать информацию. Я принялся расспрашивать Графа, отвечавшего на вопросы казенно и скупо, с той же охотой, с какой директор предприятия разговаривает с внезапно нагрянувшим налоговым инспектором.

– Генераторы на южном и северном КПП создают широкополосный помеховый сигнал, исключающий использование всех видов радиосвязи, включая мобильную. Для уверенности глушение последней производится с трех близлежащих вышек сотовых операторов. Попыток воспользоваться единственной свободной частотой не зафиксировано.

– Телефонный кабель?..

– Обрезан пять лет назад во время проведения последних ремонтных работ. Точка входа в подвале замурована. Люки доступа к кабелю засыпаны грунтом.

– А что с газовыми и водопроводными трубами? На них тоже можно установить передающее устройство, и если на противоположном конце есть приемник…

– Я в курсе. Внешние трубопроводы, обеспечивающие жизнедеятельность Академии, находятся в технических помещениях Западной башни и регулярно осматриваются.

– Передатчик может быть съемным и храниться среди личных вещей.

– Комнаты персонала досматриваются еженедельно на предмет наличия запрещенных и подозрительных предметов. Предупреждаю, что ваша не станет исключением из этого правила.

– Грузовики с продовольствием и прочим?

– Досматриваются на КПП при въезде, затем непосредственно во время разгрузки, а также после окончания разгрузки и на выезде. Разумеется, личный досмотр водителей производится тоже.

– А как организовано несение караульной службы?

– В ночное время, после выключения фонарей наружного освещения, с полуночи до шести утра, по два часа со сменой в каждый четный час. Патрулирование осуществляется одним сотрудником по дорожке вокруг Усадьбы.

– Без оружия? И что делать в случае опасности, звать на помощь?

– Свистеть в свисток, – с ненавистью ответил Граф. – Кроме того, у патрульного имеется фонарик и резиновая дубинка.

– Ну а канализационный коллектор?

– Заварен решетками. Позволю себе напомнить, что искомый некто передает сообщения непосредственно сразу после случившегося происшествия, что затруднительно сделать, пробираясь по канализационным трубам среди нечистот. Разве что покричать туда, и погромче. Поэтому данную и иные экзотические версии вроде почтовых голубей, телепатии и использования параллельных пространств мы исключили.

– Похоже, что все под контролем.

– Я свое дело знаю, господин Гронский.

– Тем не менее осведомитель так и не найден, – заметил я.

– Посмотрим, как выйдет у вас.

Мы некоторое время молчали, неприязненно уставившись друг на друга. Потом я встал и сказал:

– Ну что ж, пойдемте.

Граф тоже поднялся.

– Куда?

– Я планирую полностью осмотреть Усадьбу и хочу, чтобы вы меня сопровождали. Предпочитаете начинать с чердака или с подвала?

– Это исключено, – заявил Граф. – У меня достаточно важных дел, чтобы не тратить время и не составлять вам компанию в сомнительного рода изысканиях. Могу выдать ручной фонарь и схему здания.

– А у меня есть задача, поставленная лично главой Академии, который обещал мне полное содействие в том, что касается ее исполнения, и я непременно буду сообщать ему обо всех случаях, когда такого содействия не получаю. Или вы давно не были на конюшне?

Граф побледнел от гнева и шагнул вперед. Мы стояли лицом к лицу так близко, что его встопорщившиеся усы почти касались моего носа.

– Слушай меня внимательно, – прошипел он. – Можешь сообщать что хочешь, мне безразлично. Аристарх Леонидович – гений, а гениальным людям свойственно увлекаться. Сейчас ты – его очередное увлечение, которое непременно скоро пройдет, особенно когда он поймет, что ты ровным счетом ничего не стоишь. Я такое уже видел не раз, уж поверь мне. И, когда он в тебе разочаруется, я буду рядом, и обещаю, что конюшней ты не отделаешься.

Граф сверлил меня холодным яростным взглядом. Я не отводил глаз и молчал. Этот импровизированный стердаун продолжался несколько секунд; наконец Граф взял себя в руки и отступил на шаг.

– Честь имею!

Он развернулся, как на плацу, и ушел.

Не то чтобы такое отношение со стороны Графа стало для меня неожиданностью, но он был командиром над фирсами, доверенным лицом фон Зильбера и личным телохранителем его сына и мог создать серьезные неприятности, а потому мне следовало самому что-то предпринять на его счет, причем в ближайшее время. Не прошло и двух дней, а у меня уже появились неплохие шансы получить нож в горло, мышьяк в утренней каше или случайно упасть из окна стараниями прекрасно подготовленной к таким делам бывшей возлюбленной, которая может почувствовать для себя угрозу и решить немного перестраховаться, или схлопотать пулю от отставного военного, управляющего внутренней безопасностью, имеющего доступ к оружию, обладающего хорошим ударом справа и уже вывозившего кое-кого прогуляться в лесок. Впрочем, переносной фонарь и поэтажные планы Усадьбы Граф мне все-таки передал. Их принес Петька: сунул мне свернутые в рулоны и перемотанные бечевкой большие листы бумаги и попытался исподтишка ткнуть указательным пальцем под дых. Я перехватил его руку и вывернул снизу вверх, заставив несколько секунд балансировать на цыпочках, как балерина.

– Я вижу, педагогический-то с красным дипломом закончили, господин учитель? – просипел он, когда я его отпустил.

– С зеленым, – ответил я.

Петька весело ощерился из-под седых усов желтыми, как клыки старого пса, большими зубами, но белесые глазки под колючими кустами бровей оставались холодными и смотрели недобро. Я подумал, что Петька запросто может занять очередь за Верой и Графом, а то и попытается пролезть вперед.

План Усадьбы был датирован 1993 годом, когда тут завершилась самая масштабная и последняя перепланировка. Согласно ему, подвал располагался под всем зданием и занимал около тысячи квадратных метров; чердак был немного меньше, ибо двускатная крыша возвышалась только над башнями и центральным корпусом, а двухэтажные боковые крылья покрывала плоская кровля, но все равно вместе с подвалом и заброшенными помещениями Восточного крыла площадь необитаемого, темного, изрядно захламленного пространства составляла больше полутора квадратных километров. Нечего было и думать о том, чтобы изучить эти сумрачные лабиринты полностью, но мне и не требовалось. Сколько бы странностей и страшноватых загадок не таило в себе это место, я пришел сюда не любопытства ради, но со вполне определенной целью, и собирался немедленно покинуть Усадьбу с ее кладами, призраками и накрепко запертыми дверьми в башне, едва выполню свою миссию. Я решил начать с чердака: поднялся на третий этаж, открыл дверь в пустую квадратную комнату с большим круглым окном, сквозь покрытые дождевыми разводами стекла которого виднелось сливающееся с небом серое море, и по деревянной лестнице забрался выше.

Высота крыши в коньке была чуть больше трех метров, а в остроконечных куполах над башнями доходила до девяти. Тут было темно, тихо и пусто; во мраке переплетались огромные, почерневшие и покрытые длинными трещинами деревянные балки, соединяющие изогнутые стропила; между ними едва колыхались в потоках холодного сквозняка серебристо-серые полотнища мертвой паутины, похожие на обветшавшие дырявые паруса корабля-призрака. Чердак напоминал то ли средневековый готический собор, оставленный навсегда разрушительному и беспощадному времени, то ли покинутый город, некогда населенный горгульями, гарпиями и летучими мышами. Кстати, следов последних, как и признаков пребывания птиц, на чердаке не обнаружилось: на мягком шлаке пола не было ни помета, ни перьев, и лишь местами виднелись цепочки полустертых человеческих следов. В переплетении балок и паутины встречались угловатые стены дымоходов, сложенных из красного кирпича и настолько широких, что на Рождество туда бы пролез не только Санта, но и все его девять оленей с санями в придачу. Дымоходов было восемь: два от каминов в холлах первого и второго этажа и в Большой гостиной; еще два, проходивших углом между стенами Большого Обеденного зала, кухни и Малой гостиной с одной стороны и Бального зала с Картинной галереей с другой; к ним же присоединялись камины Восточной и Западной башен на втором этаже. Два дымохода тянулись вверх от каминов в Верхней гостиной и Библиотеке, один – из котельной, и еще один – из того места, которое именовалось лабораторией младшего фон Зильбера. Я прикоснулся ладонью: кирпич был теплым, совсем как в тот день, когда я прислонился к этому дымоходу, едва придя в чувства. Более на чердаке ничего примечательного не оказалось, лишь местами едва заметно просвечивали отверстия в проржавшей крыше, похожие на далекие тусклые звезды, да стояла неподалеку от лестницы огромная помятая бочка, на треть заполненная черной водой, рядом с которой валялись огромные резиновые сапоги.

В подвал можно было спуститься через четыре входа: по одному в дальних концах Западного и Восточного крыла, по лестнице рядом с входными дверями и еще по одному – в Восточной и Западной башнях. Один располагался за кухней, рядом с котельной и прачечной, а другой – неподалеку от лаборатории Вольдемара, через который я и спустился вниз, в неподвижную затхлость подвала, где сам воздух как будто исчез, обратившись в тяжелые запахи мокнущей штукатурки, отсыревшей бумаги и плесени.

Судя по всему, в подвалы Усадьбы Сфинкса десятилетиями, а может быть, и веками относили все, что жаль было выбросить, но и более невозможно использовать или даже просто хранить наверху, поэтому в непроницаемой черноте запутанных переходов лишенного света подвала я брел, словно перемещаясь меж временны́ми пластами культур и эпох. Темнота, как огромный паук, испуганно отбегала от рассеянного желтоватого света моего фонаря, и среди треснувших каменных стен, мощных кирпичных колонн и сводчатых, сочащихся сыростью потолков становились видны то огромные деревянные ящики, обмотанные ржавой проволокой и с маркировкой полувековой давности, то залежи отсыревших и слипшихся картонных коробок, некогда составленные в пирамиды, а ныне развалившиеся под тяжестью веса и минувших годов, то ряды сундуков с железными уголками и нанесенными белой краской полустертыми цифрами. Что-то было обернуто толстой исцарапанной пленкой, покрытой изнутри испариной и прилипшими мертвыми пауками с тонкими длинными лапками; что-то накрыто толстой брезентовой тканью с неопрятными черными пятнами, что-то сложено или попросту брошено кое-как. Иногда все это громоздилось штабелями до самого потолка, проход между которыми становился то шире, то сужался настолько, что проходилось протискиваться сквозь груды хлама, цепляющегося за одежду, словно окостеневшие пальцы навеки погребенных в душной тьме мертвецов; иногда по бокам открывались провалы, подобные уводящим во тьму коридорам, в которых терялся луч фонаря, или распахивалось свободное пространство, похожее на пещеру, капли влаги на сводах которой поблескивали в электрических отсветах, как самоцветы. На полу кое-где скопились небольшие маслянистые лужи воды, и я заметил, что пол не земляной, как в обычных подвалах, а каменный, причем тщательно сложенный из булыжников, плотно пригнанных друг к другу и обтесанных в прямоугольник. А еще я отметил, что так же, как на чердаке не было следов птиц, в подземельях Усадьбы отсутствовали крысы и даже мыши-полевки, что для огромного, обитаемого людьми здания, стоящего среди пустоши неподалеку от леса, было более, чем удивительно.

Вероятно, большая часть того, что хранилось в подвале, являлось советским наследием научного института, несколько десятилетий работавшего в стенах Усадьбы. Во всяком случае, так мне показалось за те полтора часа, что я провел тут в своей первой вылазке, пройдя туда и обратно по прямой вдоль южного фасада между подножиями Восточной и Западной башен и осмотрев едва ли десятую часть сокрытых тьмой подземелий. Однако я с удивлением обнаружил в одном месте длинную металлическую стойку с плечиками, на которых висели старинного кроя фраки и смокинги, пышные бальные платья, старомодные макинтоши и пальто, изрядно пыльные, но сохранившиеся довольно прилично. Проходя мимо, я задел стойку плечом, и вешалки застучали, раскачиваясь, словно внутри старых костюмов и платьев загремели костями иссохшие мертвецы, призраки которых прятались от тусклого луча фонаря среди непроницаемой тьмы. С вешалкой соседствовал покрытый потеками белой плесени, но еще вполне крепкий книжный шкаф с закрытыми дверцами, за которыми на нескольких полках стояли, тесно прижавшись друг к другу, старые книги с излохмаченными, оторванными корешками и лежала невесть кем тут оставленная морская ракушка. Это место я отметил на своей схеме, чтобы вернуться: архивы и книги в связи с моей целью интересовали меня особенно, пусть даже обнаружить вдруг искомое забытым и засунутым в старый шкаф было чрезвычайно маловероятно.

Но более всего меня поразила находка в подземелье под Восточным крылом: в небольшом тупике оказались свалены в беспорядке оружие и доспехи наподобие тех, что стояли в Рыцарском зале. К стенам прислонились несколько копий и алебард, в одном углу тускло поблескивали выпуклые кирасы, в другом грудой были навалены сабли и палаши, имелся даже арбалет с металлической дугой лука, аутентичным изогнутым рычагом и толстой витой тетивой, висящий на вбитом в стену крюке вместе с рваным колчаном, из которого торчали три оперенных болта. Я не слишком большой знаток цен на подобные артефакты, но совершенно уверен, что продажа даже по самой низкой цене такого количества аутентичного воинского снаряжения почти пятисотлетней давности составила бы вполне приличную сумму, так что оставалось только дивиться, как все это не было разворовано за те годы, когда Усадьба стояла безлюдной, и еще более тому, почему все до сих пор брошено так, как есть.

Звучит как один из тех философских вопросов, на которые никогда не получишь ответа.

Но был и другой вопрос, куда более практический и приземленный, не дававший покоя моему любопытству, а может быть, интуиции. За ответом я отправился в кухню.

Приближалось время обеда, и на кухне было жарко от работающих на полную мощность конфорок и горячего вкусного пара. Пахло жареным луком и свежим хлебом, изрядный ломоть которого сидящий за столом Захар макал в топленое масло и с удовольствием отправлял в рот, наблюдая за Риммой, стремительно двигающейся между плитами и разделочным столом. Судя по всему, я появился в середине какого-то рассказа, который Захар, прожевав, продолжал с видом человека, не сомневающегося в ценности того, о чем повествует:

– …Ему однажды ружье подарили – два миллиона евро стоит! А рядом с домом у него была построена башня, высокая, ну вот как у нас тут башни, даже выше еще, и наверху – беседка, он там чай любил пить. Каждый день пил, и друзей еще приглашал, так прислуга по винтовой лестнице весь день туда и сюда с самоварами, с тарелками… Я, правда, эту башню только из-за забора видел, нас на территорию не пускали.

Римма охала и кивала, ни на секунду не прекращая движения. Она была невысокой, но ладной, и синий рабочий халат не мог скрыть того, чем одарила ее благосклонная природа. Захар задумчиво посмотрел на мелькающие перед ним обтянутые тонкой тканью упругие сильные ягодицы, повернулся, чтобы обмакнуть хлеб, встретился со мной взглядом, побагровел и вскочил, опрокинув стул. Римма обернулась на грохот и тоже увидела меня.

– Ой, Родион Александрович, напугали! Вы что же к нам? Если хотите чего-то, позвонили бы, я принесла бы сама или Сережу прислала…

– Захар, – спросил я, – почему вы не на занятиях? Что у вас сейчас, верховая езда?

– Не с моей спиной, – прокряхтел он, дряхлея у меня на глазах. – Меня Никита Гаврилович отпустили. У меня же ранение…

Он многозначительно скосил взгляд на Римму. Я знал, что никакого ранения у Захара не было: он единственный из фирсов, кто не имел реального боевого опыта, прослужил двадцать пять лет где-то в снабжении, а спину себе застудил, уснув зимой пьяным на улице.

– Вольно, – сказал я и обратился к Римме: – Подскажите, где мне найти Обиду Григорьевну?

Та сидела в столовой прислуги в окружении толстой раскрытой книги с разлинованными страницами, каких-то скомканных бумажек, чеков и калькулятора и, надев на кончик носа очки, щелкала клавишами и черкала карандашом. Обида Григорьевна вскакивать при виде меня не стала, что для прислуги было определенной вольностью, но возможно более приветливо улыбнулась и поинтересовалась:

– Господин Гронский, каким судьбами?

Я присел рядом с ней на краешек стула и улыбнулся в ответ.

– Обида Григорьевна, вот вы все знаете… – начал я.

– Ну так уж и все, – махнула она рукой, стремительно рдея от удовольствия.

– Безусловно, ведь вы столько лет работаете с Аристархом Леонидовичем и он вас так ценит! У меня есть вопрос: как вам удалось добиться того, что в подвалах нет ни крыс, ни мышей? Ни даже птиц на чердаке, насколько я мог заметить?

– Ой, у нас тут все это было! – закатила глаза Обида Григорьевна. – И крысы, и полевки, и змеи под Нижней террасой, и даже мыши летучие. Дом стоял двадцать лет почти бесхозным, только охрана жила да Леонид Иванович пару раз в год с семейством наведывался, как на дачу. Иногда гости случались, но это уж редко. Когда после его кончины Аристарх Леонидович решил в Усадьбу, так сказать, на постоянное жительство перебраться, мы сюда с мужем приехали – ахнули! И разруха, конечно, и вот живность, про которую вы спрашиваете. Все тут было. А уж с канализацией что творилось – это вообще лучше к обеду и не рассказывать. Герасим, бывало, буквально по колено, с лопатой…

– Так, а потом?..

– Ну а потом же тут был ремонт, когда решили Академию делать, приезжали несколько бригад специальных, ассенизаторы из Петербурга…

– Я про мышей и прочих, как от них удалось избавиться, да еще так, чтобы не возвращались?

– А они все сами ушли.

– Как это сами?

– Ну вот так, – она развела руками. – Буквально через пару недель, как Аристарх Леонидович сюда переехал. Мы уже и отраву закупили, и мышеловки, и дымовые шашки жечь собирались, а они раз – и все. Просто исчезли. Ни мышей не осталось, ни змей.

Она пристально посмотрела на меня через очки, потом опустила глаза и снова взялась за калькулятор и карандаш.

– Усадьба – место особое, Родион Александрович, сразу всего не расскажешь, тут пожить надо, – продолжила Обида Григорьевна, не поднимая взгляда. – Вы вот про птиц спросили, а замечали, что они даже на крышу у нас не садятся? Чайки с залива, бывало, покружат-покружат, да и улетят, но ни одна никогда не села. Вот так.

– Спасибо. Непременно за этим понаблюдаю.

Я встал и направился к двери.

– Позвольте мне поинтересоваться, – окликнула меня Обида Григорьевна, – если уж у нас такой разговор вышел. Не сочтите за дерзость, просто стало вдруг любопытно: а что это вы делали в подвалах и на чердаке?

Я подумал секунду и неожиданно решил сказать правду. Со мной такое случается изредка.

– На чердаке и в подвалах, Обида Григорьевна, я искал одну очень редкую книгу.

* * *

На субботу в Усадьбе Сфинкса был назначен большой прием – званый ужин и традиционный бал в честь осеннего равноденствия, а за день-два до него для воспитанников обыкновенно устраивалась парфорсная охота – во всяком случае, рекомендовалось это мероприятие именно так. По такому случаю завтрак в четверг перенесли на полчаса раньше, а Аристарх Леонидович был особенно красноречив, не в последнюю очередь еще и потому, что успел употребить портвейну прямо с утра, до того, как сесть за стол.

– Охота – освященная традицией привилегия знати! – сообщил он, значительно подняв палец. – До так называемой аграрной революции основу рациона питания человека составляла охотничья добыча. После того, как люди уселись на землю и стали кормиться с нее, большая часть утратила охотничий навык, а вместе с ним и право охотиться. Оно осталось лишь у правителей, военной элиты, сохранивших инстинкты хищников, на столах у которых всегда было свежее мясо, в то время как простолюдины ели зерно, будто мыши, и плодились, кстати, так же… Или траву, как скотина, впрягшись вместе с которой в плуг пахали землю, чтобы вырастить себе корм. Добытое на охоте мясо стало пищей для рыцарей и королей, а еще для тех, кто имел достаточно смелости им противостоять. Во времена моего детства была такая аудиосказка и еще мультфильм по «Бременским музыкантам», и вот там звучала фраза: «Разбойники жарили мясо и пили вино». Разбойники! Шериф Ноттингема преследовал Робина Гуда, ибо тот смел охотиться в его лесах, а крестьяне восхищались и складывали про него свои песни не потому только, что он что-то им раздавал из награбленного – в чем я лично, знаете ли, сомневаюсь, хотя может быть, – но потому, что он делал то, решиться на что не могли они сами, – жить свободным, а не покорно жевать запеченное перемолотое зерно, сетуя на тяжкую жизнь. Ну-ка, Дуняша, подай-ка мне ростбифу…

Дуняша двузубой серебряной вилкой подцепила восхитительно нежный, сочащийся розовым ломоть говядины и положила Аристарху Леонидовичу на тарелку. Василий Иванович вытащил изо рта косточку от вишневого варенья, зажал пальцами, стрельнул в сидевшего напротив Лаврентия и тихонечко захихикал. Тот выпучился, скатал шарик из хлебного мякиша и щелчком запустил в своего приятеля. Аристарх Леонидович отрезал кусочек ростбифа, поднял его на вилке и продолжал:

– Мясо – источник силы и дерзости! Вспомним, как у Диккенса про вдруг взбунтовавшегося Оливера Твиста спрашивали: вы что, давали ему есть мясо?! В этом контексте, кстати, современная натужная популяризация вегетарианства среди масс выглядит весьма недвусмысленно. Я непременно напишу когда-нибудь об этом в своей монографии. И в особенности источником храбрости является мясо, добытое на охоте! Вообще ген охотника, как и ген убийцы, есть только у двух процентов людей, которые и составляли традиционно истинную элиту общества. Наша современная знать о чем-то таком подозревает, а потому в их среде тоже сделалось модным выезжать на охоту, но так как они и сами в большинстве своем являются лишь симулякром настоящей элиты, то симулируют и охоту тоже: то расстреливают картечью кабана, закрытого в клетке, то стреляют в голову спящей в берлоге медведице, или же просто пьянствуют, пока челядь ловит им кроликов.

Он понял, что его занесло немного не туда, торопливо прожевал ростбиф и поспешил добавить:

– Но! В Академии Элиты проходят обучение представители только истинно благородных семей, а потому наша ежегодная парфорсная охота…

Вдруг из застекленных дверей Большой гостиной появилась Марта: она почти бегом пересекла обеденный зал, на ходу сделала книксен и бросилась в двери кухни. Фон Зильбер проводил ее недоуменным взглядом, поднял брови, покачал головой и попытался продолжить:

– Так вот, у нас традиционная парфорсная охота…

В кухне загремело и рассыпалось с металлическим дребезгом по плиткам пола. Зазвучали возбужденные голоса, а потом из двери выбежала Обида Григорьевна с криком:

– Молодая госпожа приехала! Молодая госпожа приехала!

Дуняша всплеснула руками, охнула и уронила оладушек с вилки на брюки Никите. Обида Григорьевна пронеслась мимо стола, опомнилась, на мгновение развернулась, поклонилась стремительно, задыхаясь, быстро сказала:

– Аристарх Леонидыч, молодая госпожа приехала!

И помчалась к дверям в Большую гостиную. За ней поспевала Марта. Фон Зильбер, как мне показалось, чуть побледнел. Он поднялся, вытер губы белоснежной салфеткой, смял ее, бросил в тарелку и произнес:

– Господа, судя по всему, в Усадьбу прибыла моя дочь.

Все пришло в движение; загрохотали отодвигаемые тяжелые стулья, о фарфор зазвенели приборы.

– Что происходит? – поинтересовался я у Веры.

Она деланно округлила глаза.

– Молодая госпожа приехала! Пойдем, поучаствуем.

Вслед за всеми мы поспешили через Большую гостиную и холл к Верхней террасе. Утро было по-осеннему свежим, солнце растворилось неярким светом в бледной дымке на небе, в кристально-прозрачном прохладном воздухе серо-зеленые пустоши и резная кромка далекого леса различались как-то особенно четко. По узкой ленте грунтовой дороги со стороны Анненбаума неспеша приближался большой молочно-белый внедорожник. Все столпились у балюстрады; на террасу высыпали Римма с Сережей, Дуняша, протиснулся в невысокую дверь Герасим. Позади грохотали засовы и переговаривались голоса.

– Отпереть обе створки! Двери настежь!

– Лестницу несите!

– Не надо лестницу! Прах, подсади!

– Дунька! Бестолочь! Куда лезешь?! Вот, вставай рядом с Сережей!

– Что возитесь?!

– Сейчас, заело чего-то…

– Римма, подотри ты ему сопли, смотреть тошно!

– Открыл!

С гулким протяжным скрипом раскрылись огромные двойные двери, из холла потянуло сквозняками и холодом. На террасе добавилось публики: фирсы, псарь Николай и конюх Архип. Все смотрели, как белый джип подъезжает все ближе. Когда автомобиль поравнялся с лестницей Нижней террасы, Обида Григорьевна не выдержала:

– Аристарх Леонидыч, я побегу уже, можно?

И, не дожидаясь ответа, стремительно посеменила вниз по ступеням. За ней огромными шагами стал спускаться Герасим. Машина остановилась. Водитель в черном костюме вышел, обогнул джип спереди и открыл правую заднюю дверь. Обида Григорьевна понеслась опрометью. Я всерьез опасался, не скатится ли она кубарем по ступеням, но обошлось, и, едва из машины вышла девушка в чем-то розовом, Обида Григорьевна с ликующим криком заключила ее в объятия. До террасы донеслись возбужденно-радостные голоса.

– Она была няней у нее несколько лет, – негромко сказала Вера и вздохнула. – Так трогательно, обрыдаться можно.

К раскрытому багажнику подоспел Герасим, готовый взяться за чемодан. Мария Аристарховна оживленно о чем-то говорила со своей бывшей няней и вдруг села обратно в автомобиль, делая приглашающие жесты. Обида Григорьевна обежала машину и забралась с другой стороны, водитель закрыл дверцы и отправился обратно за руль. Крышка багажника медленно опускалась. Герасим постоял мгновение в растерянности, а потом побежал по лестнице вверх, перепрыгивая две ступени за раз.

– Господа, господа, идем к северной террасе, господа! К северной террасе! – вскричал Аристарх Леонидович.

На несколько секунд возникла суетливая толчея: фирсы и прислуга расступались, чтобы пропустить воспитанников и нас с Верой. Все почти бегом устремились назад через холл, потом через Большую гостиную к застекленным дверям на террасу, глаз божества с потолка таращился возбужденно, и казалось, что сейчас к общему движению присоединятся кружащиеся в вихре королевские особы, тигры и крокодилы. Мимо, разя запахом пота, промчался Герасим. Марта раскрыла двери. Белый Land Сruiser торжественно въехал во двор, скрипя гравием под колесами. Все выстроились полукругом; распахнулись дверцы автомобиля, и через несколько мгновений порог гостиной переступила миловидная девушка среднего роста в модном розовом тренче. У нее были русые, чуть вьющиеся волосы, аккуратно забранные на затылке, детские припухлые губы, большие глаза, синие, как июньское небо, и очень правильные, классические черты лица, с которыми можно было бы позировать для портрета юной русской аристократки или легко пройти кастинг на главную роль в фильме про гимназистку из дворянской семьи. На вид ей было никак не больше семнадцати лет; а еще я отметил, что она совершенно не походила ни на отца, ни на брата. Позади нее стояла сияющая Обида Григорьевна с радостно слезящимися глазами, и Герасим с небольшим голубым чемоданчиком, который в его руке казался аксессуаром из кукольного домика.

– Машенька, душа моя! – Аристарх Леонидович шагнул вперед, широко раскрывая объятия. – Что за прекрасный сюрприз!

Машенька чмокнула губами рядом с его щекой и ловко выпорхнула из объятий.

– Ах, папа, вы все время устраиваете такую встречу, что мне, право, неудобно!

Она взглянула на неловко выстроившихся мальчишек, улыбнулась и склонилась в шутливом полупоклоне:

– Господа, я очень рада всех видеть!

Щелкнули каблуки. За моей спиной кто-то громко цокнул языком. Я обернулся и увидел, что Граф грозно смотрит на плотоядно улыбающегося Петьку. Вольдемар с отсутствующим видом глядел в стену.

– Но что же ты не предупредила, что приедешь раньше! – восклицал Аристарх Леонидович. – Твои комнаты еще не готовы, и…

– Ой, это ничего, это мы мигом! – вмешалась Обида Григорьевна. – Марта, Дуняша, что встали столбами! Одна за бельем, другая в Девичью башню – проветрить, прибрать!.. Мария Аристарховна, пока позавтракать не желаете?

Все снова пришло в движение и смешалось. Марта и Дуняша исчезли, как ветер; Герасим, держа голубой чемоданчик бережно, словно детскую люльку, понес его куда-то наверх; Аристарх Леонидович откашлялся, посмотрел на меня и произнес:

– Позволь представить тебе, душа моя, новое лицо у нас в Академии: Гронский Родион Александрович, учитель литературы!

Я сделал шаг вперед, чуть поклонился, чувствуя себя довольно нелепо, и сказал:

– Очень рад знакомству.

Машенька скользнула по мне взглядом своих изумительно синих глаз, вздернула подбородок, повернулась к Обиде Григорьевне и сообщила:

– Я бы не отказалась от кофе с молоком, – и направилась в обеденный зал.

– Похоже, вы подружитесь, – заметила Вера.

Зашаркали шаги; кто-то потянулся обратно к неоконченному завтраку, кто-то отправился к выходу в холл. Аристарх Леонидович чуть задержался, и, проходя мимо, я услышал, как он говорит Графу:

– Ну не отменять же теперь всё в самом деле…

Вольдемар не обменялся с сестрой ни словом, ни взглядом.

После завтрака и неожиданной церемонии встречи я отправился на конюшню выбирать себе лошадь. Честно говоря, меня до последнего не покидала надежда, что обойдется без этого: я могу выжить и за несколько дней адаптироваться в любом городе мира, даже если окажусь в нем без документов, связи и денег, способен легко раздобыть оружие и информацию, наладить контакт с любыми людьми – от бродяг, живущих в колодцах у теплотрассы, до первых лиц транснациональных компаний; могу войти в доверие, вызвать любовь, страх или ненависть; знаю несколько европейских и азиатских языков, не считая арго и диалектов, владею принципами шифровки, дешифровки и передачи любых сообщений; умею стрелять практически из всех видов оружия, от лука до армейского огнемета, и побеждал в рукопашном бою противников, перед которыми спасовали бы мастера Шао Линя; в состоянии разобраться с управлением каким угодно городским транспортом, но вот верховая езда в программу моего обучения не входила, и в седле я не сидел никогда.

– Ваш статус предполагает участие в парфорсной охоте в качестве зрителя, – объяснил Аристарх Леонидович. – Это значит, что вы и Вера Андреевна будете, сидя верхом, наблюдать за происходящим. Разумеется, вместе со мной.

Я поинтересовался, нельзя ли понаблюдать стоя или, скажем, на раскладном стульчике, но здесь фон Зильбер оказался непреклонен.

– Традиция! – веско сказал он, а с этим аргументом, как известно, дискутировать невозможно. – К тому же я убежден, что нет причин для волнений: скакать вам никуда не придется, нужно всего лишь доехать шагом от конюшни до места, посидеть в седле, пока мальчики будут гонять зайцев и лис, а потом спокойно вернуться обратно. Я тоже, знаете ли, не великий наездник, но справляюсь. Вот увидите, вам еще и понравится: в Академии изумительная конюшня, все лошади – гонтеры с изумительной родословной, и каждая стоит, замечу, как неплохая городская квартира!

В конюшне мне первым делом бросились в глаза недвусмысленного вида деревянные козлы с привязными ремнями, стоящие в углу у входа. Пахло деревней и зоопарком из детства. Конюх Архип, по случаю дня охоты промывший спутанную грязную седину, вел меня широким проходом между стойлами, откуда выглядывали, иногда шумно вздыхая, умные лошадиные морды с блестящими черными глазами.

– Это вот Нейман, – говорил Архип, показывая по сторонам, – это Буцефал, тут Лизетта… вот, хорошая моя… здесь Моренго, Эклипс, Делир…

Лошади были в основном гнедой масти, встречались серые и вороные, и только одна белая, как январский утренний снег, с густой длинной гривой.

– А это?

– Это Медуза, лошадка Марии Аристарховны, – ответил Архип. – Чудо, а не лошадка! А вы, господин Гронский, как в седле держитесь?

– Надеюсь, что вообще удержусь, – честно признался я.

– Ну, тогда я дам вам Сибиллу, она лошадь взрослая, спокойная, рассудительная, довезет вас до места и будет стоять себе смирно. Так сказать, «generosus equus haud curat latratum canum», – внезапно процитировал он. – Вот, познакомьтесь пока, а я амуницию принесу.

Сибилла была серой масти и посмотрела на меня с той задумчивой мудростью, которая часто встречается во взгляде лошадей и которая позволила некогда одному ирландскому пастору даже поставить их выше людей. Я решил, что мы поладим.

В седле я чувствовал себя так же ловко, как если бы меня посадили на табуретку, водруженную на шест, поднятый метров на пятьдесят над землей и постоянно слегка движимый ветром, но Сибилла, казалось, индифферентно относилась к тому факту, что кто-то сидит у нее на спине, и спокойно стояла на месте, время от времени флегматично опуская вниз морду, чтобы ущипнуть немного увядающей зеленой травы между сухих и жестких сорных стеблей.

– Рыцарь Печального Образа, – фыркнула Вера, увидев меня верхом. Сама она сидела в седле с уверенностью королевы воинов и превосходно смотрелась на вороном коне в бархатной красной куртке с меховой оторочкой и черных лосинах, до блеска натянувшихся вокруг бедер.

– Действительно, милейший Родион Александрович, вы в этом своем пальто на лошади словно какой-то назгул, – добавил Аристарх Леонидович. Сам он был облачен в узорный жакет, отороченный золотыми кистями и позументами, словно скроенный из вычурных занавесок, и курил короткую гнутую трубку, сидя на сером в яблоках жеребце. – Нужно было попросить подобрать вам в каптерке что-то более приличествующее случаю.

Мы стояли на небольшой возвышенности к западу от Усадьбы. Перед нами расстилалась поросшая высокой травой пустошь, серовато-зеленый фон которой местами расцвечивали желтоватые пятна мелких осенних цветов. Впереди, километрах в пяти, протекала узкая речка или ручей с непроницаемо черной водой, сразу за ним, невидимая отсюда, пространство ограничивала проволока электрической изгороди. По левую руку темнела широкая полоса леса, а на севере виднелась длинная линия камышей вдоль заболоченного ручья, ограждающая справа пространство предстоящей охоты. По полю уже проезжали на лошадях воспитанники и фирсы, в промозглом воздухе слышались голоса и отрывистый лай собак.

Я не очень разбираюсь в развлечениях знати, но то, что фон Зильбер с гордостью именовал парфорсной охотой, лишь отдаленно походило на свой пышный аристократический образец. Неподалеку от границы леса стоял небольшой неопрятного вида фургон, где в клетках ожидали своей участи зайцы и лисы, привезенные из охотничьего питомника.

– Десяток зайцев и две лисы, – рассказал Аристарх Леонидович. – Достаточно, чтобы не утомиться и чтобы это развлечение не наскучило.

Тут же неподалеку располагался со сворой из дюжины гончих псарь Николай, готовый спустить их, едва человек, которого по традиции именовали выжлятником, откроет клетку и испуганное животное выскочит из нее прочь.

– Это исключительно вышколенные фоксхаунды! Обычно гончие разрывают добычу, а эти безупречно обучены загонять ее, но не притронутся к ней без команды! Каждая собака стоит, между прочим, как автомобиль! Николай, хоть и выглядит неказисто, дело свое очень хорошо знает, и свора слушается его беспрекословно. Я его купил вместе с псами, ну то есть нанял, конечно, но, по сути, это одно и то же.

Собаки должны были гнать животное по пустоши, не давая уйти в лес или через поле, а верховые охотники, вооруженные длинными кнутами-арапниками с зашитыми в кончик навоя металлическим утяжелителем, наперегонки преследовали добычу, стараясь нагнать и разбить ударом арапника голову. Дело это совсем непростое, требующее изрядной сноровки, но занятия верховой ездой не проходили даром. За убитого зайца присуждалось одно очко, за лисицу – пять, и победитель объявлялся в итоге царем охоты. Охотниками были только воспитанники; фирсам разрешалось помогать молодым господам, собирать добычу, но охотиться наравне с ними они не могли и арапников не имели.

Над пустошью разнесся долгий надтреснутый звук медного охотничьего рожка.

– Смотрите! Смотрите! Начали!

Всадники выстроились в ряд; выжлятник открыл дверцу фургона, повозился, и оттуда, мелькнув серой тенью, выскочил заяц и понесся по полю, петляя в траве, за ним с яростным лаем кинулись гончие. Охота началась.

Строй наездников распался. Щуплый Василий Иванович тщетно пытался заставить своего коня двинуться с места: тот не слушал поводьев и шенкелей, выгибал шею и вертелся на месте. Петька, растопырив кривые ноги, гарцевал рядом на каурой лошади, пытаясь помочь, но добился лишь того, что разозлившийся Василий Иванович, от досады принявшийся хлестать коня плетью, угостил и его. У Лаврентия получилось пустить лошадь мелкой рысью, но о том, чтобы подобным манером догнать бешено мечущегося в траве зайца, нечего было и думать. Эльдар и Никита довольно уверенно скакали галопом, но и они далеко отстали от Филиппа и Вольдемара, стремительно помчавшихся через пустошь. Я невольно засмотрелся: оба, вне всяких сомнений, были искусными и опытными наездниками, но если Филипп посадкой и стилем напоминал наследного принца, то облаченный в черный жакет Вольдемар несся на сером коне, словно демонический всадник из Дикой охоты, и только развернутая козырьком назад нелепая детская кепка, из-под которой развевались длинные черные волосы, одновременно и рушила образ, и добавляла ему какой-то сумасшедшей жути. Не прошло и минуты, как он чуть нагнулся и резко взмахнул кнутом. Раздался душераздирающий вопль, в предсмертной муке и ужасе почти не отличимый от человеческого. Заяц заходился отчаянным криком, пока Вольдемар, круто развернув коня, не проехал мимо него еще раз. Взметнулся арапник, и крик оборвался.

– Мой! – закричал Вольдемар.

Граф спрыгнул с лошади, подобрал в траве безжизненную серую тушку и засунул в седельную сумку.

– Итак, счет открыт! – объявил Аристарх Леонидович. – Неправда ли, Вольдемар исключительно блестяще держится в седле?

– Филипп тоже неплох, – прищурилась Вера.

– Желаете пари? – шутливо осведомился фон Зильбер. – Готов поставить на Вольдемара ящик портвейна из своих личных запасов!

Николай свистом подозвал гончих обратно, верховые тоже вернулись на позицию. Второй заяц оказался резвее и продержался чуть дольше, но все равно был настигнут Вольдемаром, оттеснившим в последний момент крупом своего коня гнедую лошадь Филиппа.

– Мой!

Мне показалось, что Филипп, настигая удирающего зверька, не торопится нанести смертельный удар. В третий раз он обогнал Вольдемара, но заяц шмыгнул между ног его лошади и понесся прямо на Эльдара с Никитой. Они закружились, со свистом рассекая воздух арапниками; свора гончих, заливисто лая, образовала круг, в который ворвался Филипп, а следом за ним Вольдемар. В толчее невозможно было разглядеть и понять, что происходит, но тут раздался пронзительный заячий вопль, а потом крик Эльдара:

– Мой!

Я увидел, как Вольдемар замахал руками, привстал в стременах и толкнул Эльдара в грудь. Тот попятился; Филипп попытался встать между ними. Фирсы спешились и принялись растаскивать лошадей под уздцы.

– Ничего, ничего, – пробормотал Аристарх Леонидович, щурясь сквозь дым. – Пусть сами разберутся.

Младший фон Зильбер что-то выкрикнул и помчался к исходной. Остальные тоже вернулись в строй. Николай подозвал гончих, на минуту присел рядом с ними, словно тренер, взявший для команды минутный тайм-аут, а потом махнул рукой выжлятнику. Охота продолжилась. Вскоре из сумок на седле у Графа торчали уже пять заячьих тушек; Филипп записал на свой счет двоих; один достался Эльдару и еще одного случайно затоптал конем Никита. Лаврентий не сдавался и рысил взад и вперед по полю. Василий Иванович слез с коня и хлестал арапником траву, сшибая сухие верхушки. Последний заяц боролся за жизнь дольше всех: он измотал фоксхаундов ложными петлями, запутал всадников и вдруг, вырвавшись из кольца собак и охотников, понесся прямо на нас. Вольдемар устремился следом. Заяц летел стрелой к нашей возвышенности; Вера приподнялась в стременах и глядела, приоткрыв рот, Аристарх Леонидович азартно пыхтел трубкой. Я мысленно от всей души пожелал зайцу удачи, но метров за пятнадцать до нас Вольдемар все-таки настиг его и махнул плетью. Заяц закричал и перекувырнулся через голову. Вероятно, металлический наконечник арапника перебил ему хребет, и он, не переставая кричать, скреб землю передними лапами, пытаясь встать. Вольдемар остановил коня и спешился, тяжело дыша. Он подошел к зайцу, поднял его за уши, вытащил из ножен на поясе нож и одним взмахом рассек зверьку горло. Тот задергался и затих; кровь плеснулась на черный жакет молодого фон Зильбера, несколько капель попали ему на лицо.

– Ну что ж, – подытожил Аристарх Леонидович. – Общий счет убедителен: шесть-четыре в пользу Вольдемара. Но впереди самое интересное – охота на лис! Так что все еще вполне может измениться.

Воспитанники и фирсы выстроились в ожидании. Сквозь тонкие облака ярким пятном проступило холодное солнце. В неподвижном безветрии звуки доносились издалека, и я слышал, как фыркают кони, как устало дышат собаки, вывалив языки, и негромко переговариваются охотники. Выжлятник возился у открытой дверцы фургона, потом повернулся, замахал руками и прокричал:

– Сдохла!

– Как неприятно, – пробормотал фон Зильбер. – Ну, осталась еще одна, так что, Вера Андреевна, у вашего фаворита есть шанс на победу.

Вновь протрубил рожок. Из фургона выскочила маленькая рыжая лисичка и метнулась в траву. Гончие зашлись заливистым лаем и кинулись следом; с другой стороны, на скаку разворачиваясь в полукруг, поскакали всадники с арапниками наготове. Лисица заметалась; собаки и охотники приближались, сжимая кольцо. В этот момент я повернул голову и увидел, как со стороны Усадьбы, наперерез через пустошь галопом несется белая лошадь с наездницей. На Машеньке был ослепительно голубой жакет, белый тонкий шарф развевался, как призрачный шлейф, она низко пригнулась к выгнутой шее лошади, и мне показалось, что держится не за поводья, но вцепилась в густую, белоснежную гриву. Медуза мчалась неправдоподобно быстро, будто летела, не касаясь земли. Я не смогу объяснить, что со мной произошло в тот момент: это была абсолютная, безусловная уверенность в том, что лошадь понесла и дело грозит смертельной опасностью. Действуя по какому-то неосознанному наитию, я натянул поводья так, что Сибилла повернула голову вправо и изумленно воззрилась на меня карим глазом, а потом что есть сил сжал ей ногами бока. Лошадь прыгнула так, что у меня лязгнули зубы, и поскакала, взяв с места в галоп. Позади что-то кричали фон Зильбер и Вера, но я их не слышал: ветер шумел у меня в ушах, Сибилла мчалась следом за белой лошадью Машеньки, седло беспощадно лупило меня по заднице при каждом прыжке, и я понятия не имел, что буду делать, если мне удастся нагнать Медузу.

Меж тем лисичка, бросившись вправо и влево, в отчаянии прижалась к земле. Фоксхаунды с лаем приближались с одной стороны, с другой летели Вольдемар и Филипп. Я увидел, как Машенька направляет Медузу наперерез своре гончих; за мгновение до того, как несущаяся галопом лошадь должна была врезаться в них, собаки вдруг остановились, как будто в растерянности, молча вывалив языки и виляя хвостами. Машенька проскакала мимо и развернулась, направляясь навстречу Филиппу и Вольдемару. Филипп, натянув поводья, притормозил, а Вольдемар, увидев сестру, только оскалился и помчался вперед еще быстрее. Расстояние между ним и сжавшейся в траве лисицей стремительно сокращалось, но через мгновение белоснежная Медуза поравнялась с его конем и стала теснить того корпусом. Вольдемар занес руку с арапником; в этот момент его гнедой вдруг резко остановился, выгнув шею, и закружился. Машенька проскакала вперед, остановилась рядом с лисичкой и спрыгнула на землю. Моя Сибилла, видимо, поймав кураж, продолжала нестись так, словно собиралась взять гран-при на скачках «Золотая Корона»; я понятия не имел, как ее остановить, и чувствовал себя, будто оседлал ураган. Лошадь летела прямо на Машеньку; та вдруг повернулась, я на мгновение увидел взгляд ее синих глаз, а потом Сибилла, заржав, поднялась на дыбы, и я вылетел из седла, с силой впечатавшись в землю спиной и затылком. Вероятно, падение оглушило меня на несколько секунд, потому что, когда я поднялся, Сибилла уже смирно стояла рядом с Медузой, а Машенька, держа на руках лисичку, нахмурясь, смотрела на меня.

– Какого дьявола вы так неслись, позвольте узнать?! – спросила она.

– Хотел вам помочь, – ответил я, злясь на себя самого за то, как глупо это прозвучало.

– Да? – иронически усмехнулась Машенька. – И кому тут нужна помощь?

Снова отрывисто залаяли гончие. Свора неуверенно приближалась, следом спешил запыхавшийся псарь Николай. Собаки подбежали на несколько шагов и остановились. Со всех сторон скакали люди.

– Почему они встали?! Почему встали?!!

Разъяренный Вольдемар подлетел к нам и выпрыгнул из седла; его конь хрипел, на гнедой шкуре алели влажные кровавые полосы. Он метнул яростный взгляд на сестру и срывающимся фальцетом закричал:

– Почему собаки остановились?!

– Владимир Аристархович, они же без команды не станут… – пробормотал Николай.

– Так дай команду! – взвизгнул Вольдемар.

Николай покраснел и шумно задышал, глядя то на Машеньку, то на ее взбешенного брата.

– Да как же я дам… ваша сестра же ее на руках держат… не могу…

– Дай команду, я приказываю тебе!

Он взмахнул арапником, указывая на Машеньку, и закричал своре:

– Ату! Ату!

Собаки не сдвинулись с места.

– Ату ее! Ату!!!

Гончие легли и прижали морды к земле.

Вольдемар в ярости вытянул кнутом одну собаку, потом вторую; раздался пронзительный визг.

– Ату!!!

Он еще раз хлестнул арапником гончих и вдруг обрушился на Николая. Тот заслонился руками и что-то кричал, плеть со свистом разрезала воздух; между пальцев псаря, которыми тот прикрывал голову, потекла кровь. Вокруг в немом молчании собрались воспитанники и фирсы. Кони испуганно прядали ушами и фыркали, дыхание паром вырывалось в холодный воздух. Вольдемар в ярости наотмашь хлестал Николая, а потом повернулся к сестре.

– Ты!..

– Ну давай, – негромко сказала Машенька. – Попробуй.

Вольдемар ощерил мелкие острые зубы и занес руку с арапником. Машенька не двинулась с места, все так же держа на руках сжавшуюся в клубок, дрожащую лисицу. Я шагнул вперед. Граф спешился и встал рядом с Вольдемаром.

– Довольно!

Подоспевший Аристарх Леонидович восседал на своем жеребце и сурово взирал сверху вниз.

– На сегодня достаточно, господа. Я объявляю охоту оконченной.

– Ты обещал мне больше не устраивать этих диких забав, папа! – выкрикнула Машенька. – Ты обещал!

Ее голос был звенящим и твердым, как лед. Все посмотрели на старшего фон Зильбера. Он заметно стушевался, но постарался не подавать виду.

– Мы сможем это обсудить в другое время и в более подобающем месте, Мария. А сейчас я предлагаю всем вернуться в Усадьбу.

Он неловко и, как мне показалось, немного поспешно, развернул коня и пустил его рысью. Вольдемар швырнул арапник на землю и молча вскочил в седло. Граф, бросив на меня испепеляющий взгляд, отправился следом. Вера посмотрела на меня с сочувствием, покачала головой и покрутила у виска пальцем. Все молча разъехались. Псарь Николай, ощупывая голову окровавленными пальцами, пошатываясь, побрел прочь. Собаки, размахивая хвостами, окружили его, словно бы утешая, и ушли вместе с ним.

– Подержите, – Машенька сунула мне в руки лисичку. Та зашипела и щелкнула зубами.

– Ну-ка, тихо!

Она одним движением взлетела в седло, протянула руки в перчатках из белой кожи, приняла присмиревшую лисицу и погладила ее между ушей.

– Надеюсь, вы доберетесь благополучно. Только не пускайте больше Сибиллу в галоп. Верховая езда – это явно не ваше.

К обеду Машенька не спустилась и к ужину тоже не вышла, попросив принести еду в комнаты для нее и для лисицы. Аристарх Леонидович, председательствовавший на обеде, делал вид, что ничего не случилось, пытался шутить, но выходило неубедительно. Вольдемар был мрачен, как туча, и совершенно не отреагировал на нарочито торжественные отцовские поздравления с победой. Прочие приветствовали их вымученными аплодисментами. Это было похоже на большое семейство, где все недолюбливают друг друга, но вынуждены раз или два в год собираться вместе.

На ужин подали убитых зайцев; из кухни приглушенно слышались плач и разговор на повышенных тонах. Когда Дуняша выносила блюдо с целиком запеченной заячьей тушкой, через открытую дверь донесся громкий рев, как будто плачет годовалый ребенок с легкими и голосовыми связками взрослого человека, и раздраженный голос Обиды Григорьевны:

– Римма, или ты его успокоишь, или я сама вышвырну отсюда, ей-богу, и ты следом пойдешь! Нет моего терпения больше!

– Это Сережа, – сказала мне Вера. – Плачет, потому что ему зайцев жалко. В прошлом году то же самое было.

Вольдемар за ужином отсутствовал: обычай, согласно которому царь охоты первым разрезает приготовленную добычу и раскладывает ее по тарелкам, он проигнорировал. Двух тушеных зайцев отнесли ему в подвальную лабораторию. Аристарх Леонидович явно выпил больше обычного и уже не пытался делать вид, что всё в порядке. Остальные кое-как поковыряли еду и разошлись, оставив на нескольких блюдах растерзанные и разбросанные куски зайчатины. Всем хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Я собирался улечься пораньше, но сон не шел, я ворочался в темноте, то погружаясь в мгновенную дремоту, то просыпаясь от неожиданно ярких видений: Машенька, стремительно мчащаяся на белой лошади, Вольдемар в залитом кровью черном жакете, жуткие предсмертные крики зайцев, перепуганная лисичка – и в итоге понял, что не усну. На часах было начало первого ночи. Хотелось выбраться из четырех стен и подышать свежим воздухом. Я встал, оделся, набросил пальто и вышел из комнаты.

На плоских крышах Западного и Восточного крыла было устроено что-то вроде портиков с небольшими навесами. Когда-то туда можно было выйти через двери в разных концах коридора третьего этажа, то теперь открытой осталась только одна, ведущая на крышу Западного крыла; другая была заколочена. Я зажег переносной фонарь и, стараясь ступать тихо, прошел коридором мимо пустых комнат и выхода на чердак, почти физически ощущая настороженную, молчаливую тьму, притаившуюся за закрытыми дверьми.

Ночь была неожиданно теплой – такое бывает порой в конце сентября перед наступлением холодов, когда земля отдает осени последнее, что осталось от солнечных летних дней. Вверху царило смятение: клочья изорванных невидимым ветром серых туч бесшумно мчались по небу бесконечным потоком теней, мелькающих причудливыми очертаниями в тусклом свете изогнутой растущей луны. Но внизу было удивительно тихо, лишь изредка легкое дыхание ветра проносилось над пустошью, отзывавшейся потусторонним шепотом трав.

Уличные фонари уже выключили, и было абсолютно темно, как бывает только вдали от негаснущего марева больших городов; ни месяц, едва просвечивающий сквозь рваные облака, ни крупные звезды, мелькающие в прорехах туч, не рассеивали темноты. Ни луча фонаря, ни звука шагов караульного не было ни слышно, ни видно. Я прошел по крыше вперед и остановился, глядя туда, где сегодня разыгралась охотничья драма; сейчас все было погружено во мрак, и пустошь дышала почти осязаемой тьмой.

Для городского жителя непривычно и не слишком уютно пребывание в камере обскура первобытной, истинной ночи. Я уже собирался вернуться в комнату, когда вдруг услышал странный звук, очень тихий, почти на пределе слышимости. Вот он стал громче; теперь это было похоже на свист или какой-то монотонный напев, исполняемый чьим-то очень высоким голосом. Звук доносился со стороны пустоши; я стал вглядываться в темноту и через некоторое время различил светлое пятно, похожее на тусклую серебристую искру, медленно перемещающуюся во мраке чуть дальше линии возвышенности. Что-то гипнотическое было в этом напеве и серебристом отблеске. Я замер, стараясь расслышать и рассмотреть больше, но тут вдруг лязгнул засов, загремели запоры и заскрипела дверь. Темноту разрезал яркий клин желтого света из открывшейся двери псарни. Я увидел, как Николай вышел наружу и, подняв над головой фонарь, стал всматриваться туда, откуда доносился странный напевный звук. Меня он не замечал. Серебристая искра во мраке как будто приблизилась, стала больше, и мне показалось, что я различаю какой-то силуэт, но он постоянно менял очертания и форму. Тем временем Николай свистнул, и гончие одна за одной выбежали из псарни.

– Ату! – резко произнес он. – Ату!

Тишину мгновенно разорвал многоголосый лай. Собаки бросились в темноту, и Николай, размахивая фонарем, побежал за ними следом. Чем бы ни был серебристый силуэт во мраке, тренированные гончие должны были добраться до него за минуту. Свора исчезла из виду, слышался только яростный лай. Николай успел добежать до линии возвышенности и уже стал спускаться к пустоши, но внезапно напевный звук изменился, взметнулся на миг словно бы очень высоким криком и смолк; серебряная искра исчезла. Собачий лай тоже стих, как будто бы тьма внезапно поглотила всю свору гончих. Николай остановился, взмахнул фонарем, несколько раз свистнул и еще раз крикнул:

– Ату!

В тот же миг я увидел собак: они стремительно возникли из темноты, молча ворвались в желтоватый круг фонаря в руках Николая и с яростным рычанием набросились на псаря. Он страшно закричал, взмахнул руками, но гончие мгновенно повалили его и стали рвать с невероятным остервенением. Псарь катался по земле, истошно крича и пытаясь сопротивляться, но на его руках и ногах висело сразу по две собаки, а остальные впились в живот и лицо. Фонарь выпал у него из рук. Крик оборвался. Я бросился было к выходу с террасы, но внизу зазвучали голоса, ударила дверь, яркие лучи света прорезали тьму, а потом захлопали выстрелы: раз, другой, третий. Судя по звуку, это был «наган» Графа. Раздался собачий визг, потом вой, и «наган» заговорил снова: один, два, три, четыре. Опять завизжала собака. Во дворе нарастала суматоха. Пора было уходить. Я повернулся, и мне показалось, что я увидел на крыше Восточного крыла девичий силуэт в белом платье. После короткой паузы прогремел еще один выстрел, я всего на мгновение рефлекторно отвел взгляд, а когда посмотрел на соседнюю крышу, она была уже пуста.

The free sample has ended.