Read the book: «Эффект Игоря. Алтай»
Глава 1. Зов с вершины
В архиве поселилась тишина и спокойствие, которых так долго ждали. Теперь она не пугала, а была желанной. Шли недели, и здание уже не вздрагивало от тревожных сигналов с аномальных зон.
Игорь, перебравшись в просторную аудиторию, читал лекции. Он больше не был для архивариусов загадкой. Он сидел на высоком стуле, чуть подавшись вперед, и в его голосе не было назидания — только опыт. Он рассказывал курсантам о том, как различить крик земли и ее шепот, как не кричать, не бороться с болью и страхом, а принять их. Он выключал проектор и просто слушал тишину класса вместе с ними, а потом разбирал каждое эхо, каждое дыхание за стеной.
Екатерина с Алисой работали в дальних лабораториях. Они изучали образцы, привезенные из Молёбки, Агидели и Мёртвых Колодцев. Под микроскопами и сканерами проступала одна и та же истина: земля, пропитавшись энергией боли, начинала светиться на молекулярном уровне. Но та же земля, если с ней говорить без страха, переставала хранить только страх. Ее спектры менялись. В пробах замерзшей воды, хранимой в тишине, они обнаружили странные кристаллические структуры, которые пока не могли объяснить.
Кирилл не уходил далеко от учебных аудиторий. Он помогал профессорам, но больше учил сам. Его занятия были похожи на медитацию: он просил молодых архивариусов закрывать глаза и настраиваться на частоты мира. Он учил их предчувствовать аномалии до того, как они проявятся, слышать угрозу в самом зарождении. «Не ищите шум, — говорил он. — Ищите тишину, которая вот-вот должна была заговорить».
Архив больше не спешил. Ветров, сутулясь над картами, больше не искал новые точки для подавления. Он собирал данные и молчал, улыбаясь старым отчётам. Артём сидел в своем кабинете, и вместо отчетов о подавлении он писал отчеты о выздоровлении. Узел аномалий, который когда-то грозил разорвать реальность, начал затягиваться.
В здании пахло свежим хлебом из столовой, который выпекали по новому рецепту — тому самому, что привезли из Выселок.
Проект «Свидетель», которым руководил Игорь, больше не был срочной миссией по спасению — он стал школой, философией, образом жизни. Его команда, выросшая из «Десятки», теперь работала не как группа быстрого реагирования, а как сеть наблюдателей, разбросанных по всей стране. Они не гасили аномалии — они слушали их. Они не воевали с болью земли — они учили её говорить.
Игорь шёл в библиотеку всегда одним и тем же путём — по коридору, где закатное солнце ложилось на плиты косыми оранжевыми полосами. После лекции с курсантами он любил возвращаться сюда, в этот зал с высокими стеллажами, где пахло старым картоном, затёртым переплётом и тишиной. Теперь это было его место.
Он садился в белоснежное кожаное кресло, которое продавлено на один бок, и читал. Архивные записи, старые отчёты, письма, которые никто не отправлял, — он брал их с полки, разворачивал, и они дышали в его руках. Иногда, прочитав документ до конца, Игорь подолгу не выпускал его из пальцев, глядя на пожелтевшую бумагу с единственным вопросом: что на самом деле произошло там, где человек написал отчёт и поставил подпись?
Он видел их ошибки. Не в цифрах. В том, как люди решали не слушать. Как затыкали уши, когда земля начинала говорить. Игорь сидел, держа в руках чужую исповедь, и чувствовал, как под пальцами оседает старая, непережитая боль.
В библиотеку тихо вошёл Артём. Он поздоровался и сел в соседнее кресло, положил на стеклянный стол стопку листов и молча разложил их веером.
Игорь перевёл взгляд.
Письма были старые. Не сложенные в конверт — сжатые в кулаке, а потом разглаженные ладонью о стол. На полях остались следы грязных пальцев, бурые разводы от чая, и одно, самое последнее, было порвано наискось и заклеено синей изолентой. Лента проходила прямо через строчки: «...верните...» оказалось на одном куске, «...прах...» — на другом.
Артём молчал. Игорь смотрел на эти листы.
Бумага была разная. Где-то казённая линейка и ровные поля, где-то — дикие, пляшущие буквы, которые вырывались из-под контроля грамотности. Печати, тамги, штампы, воск, сажа на сгибах. Бюрократия и магия переплетались в одном листе, как два врага, которые не могли разойтись и вынуждены были делить одну бумагу на двоих.
— Это с Алтая? — тихо спросил Игорь, не отрывая взгляда от бумаг, как будто ждал от них ответа.
— Да, — Артём чуть наклонился вперёд, и свет из высокого окна упал на его руки, сцепленные на коленях. — Плато Укок. Сначала пошли слухи. Потом — письма. Много. В канцелярию администрации, в научные отделы, даже в приёмную. Люди просят, требуют, умоляют. Но наши приборы молчат. Никакой аномальной активности, никаких выбросов, никаких спектров. Только тишина. И эта тишина — самая тревожная.
Игорь провёл пальцем по краю порванного листа, заклеенного синей изолентой. Слово «прах» упёрлось в липкую ленту и не давало дочитать фразу до конца, оставляя её висеть в воздухе, как недосказанный крик.
— Это лишь малая часть, — продолжил Артём, чуть прикрыв глаза. — Остальное — в коробках. Но я выбрал то, что нельзя не увидеть. Письма от местных шаманов, от их помощников, от стариков, которые никогда не писали официальных бумаг, но вдруг взяли в руки карандаш. Они пишут одно и то же: земля изменилась. Она дышит иначе. И они просят вернуть Принцессу на место. Только тогда, говорят они, на Алтае все станет на свои места.
— Твоя группа наиболее подготовлена, — сказал Артём тихо, без нажима. — Вы уже умеете не гасить, а слушать. Это не подавление, Игорь. Это разговор. И если кто-то и сможет услышать, что там происходит на самом деле, — только вы.
В библиотеке повисла та самая тишина, которую Игорь учил различать курсантов. Она не была пустой. Она была наполнена ожиданием — густым, тёплым, чуть тревожным.
В дверях стукнула трость. Ветров вошёл неторопливо, как всегда — чуть прихрамывая, но с достоинством человека, который видел слишком много, чтобы спешить. Он взял деревянный стул из угла, пододвинул его к столу и сел с тяжёлым выдохом, оперевшись на набалдашник трости.
— После того как археологи вскрыли курган в 1993 году, — начал он, и голос его прозвучал сухо, как шорох старой карты, — тело той, кого теперь называют Принцессой Укок, перевезли в музей. Вместе со всеми находками: войлок, дерево, золото, шерсть. Всё, что веками лежало в мёрзлой земле, вдруг оказалось под стеклом, под светом ламп, под чужими взглядами.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь стеллажи.
— Сначала никто не придал значения. Но потом начали болеть дети. Скотина уходила в горы и не возвращалась. Снег выпадал в июле. И шаманы в один голос сказали: «Она зовёт. Мы слышим, но не понимаем». Это не аномалия, Игорь. Это память. Она не укладывается в приборы. Но она есть.
Игорь медленно сложил письма в стопку, выровнял края, повернул их к себе так, чтобы видеть все разорванные уголки и заклеенные швы.
— Сколько у нас времени? — спросил он, поднимая глаза.
Артём и Ветров переглянулись.
— Столько, сколько Алтай готов ждать, — ответил Ветров. — Но он ждёт уже слишком долго.
Игорь кивнул. Встал. И положил письма во внутренний карман куртки — туда, где носил самое важное. Вышел из библиотеки.
Он спокойным шагом пошел в лабораторный корпус, где работали Екатерина и Алиса.
В лаборатории царил привычный, ровный гул приборов — тот самый, что уже давно стал здесь фоном, почти тишиной. На широких столах, заставленных аппаратурой, были разложены экспонаты из прошлых командировок: камни, потёртый амулет с едва заметным узором, куски старой древесины и пробирки с разноцветной жидкостью, каждая из которых хранила свой оттенок и свой след.
Екатерина и Алиса склонились над альбомом, перенося на бумагу спектральный рисунок среза камня. Тот светился на экране прибора — прибора, который инженеры архива собрали по чертежам Екатерины, и теперь он работал ровно и надёжно, позволяя видеть то, что скрыто от обычного глаза.
Игорь подошёл к Екатерине и Алисе ближе, остановился у края стола, прислонившись плечом к стене.
— Катя, у нас новое задание от Артёма, — сказал он спокойно, глядя на мерцающий экран прибора. — Не такое, как прошлые командировки. Там нет боли или гнева, нет провалов во времени. Наши приборы вообще ничего не фиксируют. Мы отправляемся в Республику Алтай, на плато Укок.
Алиса резко повернулась, и карандаш в её пальцах замер. На лице проступило почти детское оживление.
— Алтай? — переспросила она, и в голосе её звякнула давняя, бережно хранимая мечта. — Я ещё со студенчества мечтала туда попасть. Ты знаешь, что там скальные выходы — это же совсем другая минералогия, другой состав? — Она уже не спрашивала разрешения, а утвердительно сказала: — Я лечу. Даже не думайте лететь без меня.
Екатерина, не отрываясь от прибора, чуть нахмурилась.
— Если там нет данных для анализа и наши приборы бесполезны — зачем мы туда отправляемся? Как работать с тем, чего нет?
Алиса посмотрела на Игоря и улыбнулась.
— На Алтае мы впервые применим наш новый прибор в полевых условиях, — сказала она с любопытством в голосе.
— Новый прибор? — Екатерина наконец подняла взгляд. В нём не было сомнения — был уже точный план его применения — И он уже калиброван?
— Артём сказал, — Игорь выпрямился и посмотрел на прибор, — что он не калибруется. Он просто... показывает то, что мы не видим.
— Ещё одно, пока мы готовимся к командировке, изучите эти письма, — сказал он, доставая из внутреннего кармана куртки письма полученные от Артёма. — Нам нужно понять, куда мы идём.
Он протянул их Екатерине. Её пальцы задержались на грубой, шершавой бумаге, чувствуя, что это не просто записки.
В этот момент в Золотом саду Игоря произошла перемена. Лёгкий, свежий туман, пахнущий мокрым камнем и далёкими снегами, медленно окутал поляну. Волк поднял голову, насторожив уши.
Перед глазами Игоря пронеслась вспышка видений. Горы, уходящие вершинами в небо. Ледяные реки, бурлящие у подножий. Беловолосые всадники на низкорослых конях, летящие по зелёным долинам, — древняя, первозданная сила, застывшая в движении. Огромные валуны, разбросанные по равнине, и курганы, вросшие в землю, хранящие терпеливую память веков. И над всем этим — хрустальная, звенящая тишина, которая не давила, а наполняла изнутри.
Видения растаяли так же внезапно, как и возникли, оставив лишь лёгкий горный туман в саду.
Екатерина подняла глаза.
— Я проверю их, — сказала она коротко, с той привычной собранностью, которая проявлялась всякий раз, когда на горизонте появлялась новая загадка. — Как только что-то найду, сообщу.
Игорь кивнул и бесшумно вышел.
Екатерина убрала камень в сторону и стала класть письма одно за другим под сканер нового прибора.
— Странно, — сказала она, нахмурившись.
Алиса подошла ближе, заглядывая через плечо:
— Что там?
— Спектрограмма... она не похожа ни на что из того, что мы видели раньше. — Екатерина увеличила изображение на экране. — В Мёртвых Колодцах мы фиксировали чёткие всплески боли. В Агидели — долгие, тягучие волны скорби. Но здесь...
Она замолчала, вглядываясь в пульсирующий узор.
На экране не было ни хаотичных пиков аномалии, ни ровного фона «тишины». Вместо этого проступала сложная, живая структура. От центра каждого письма, как от невидимого источника, расходились серебряные и прозрачные, как горная вода, прожилки. Они не были хаотичными — они текли, как подземные реки, образуя причудливую, но удивительно гармоничную сеть. Прожилки то вспыхивали ровным, серебряным светом, то становились почти невидимыми, сливаясь с фоном.
— Я перенесу рисунок в альбом, — сказала Алиса, беря в руки карандаш. — А ты, Катя, сходи к Артёму, обсуди подготовку оборудования к переброске на Алтай.
Екатерина кивнула, на мгновение задержав взгляд на экране прибора, где серебряные прожилки всё ещё пульсировали своим тихим, древним ритмом.
— Спасибо, — ответила она и, развернувшись, бесшумно вышла из лаборатории.
Кабинет Артёма находился в самом сердце базы, куда редко доносился гул генераторов и голоса техников. Единственная лампа под потолком, прикрытая тяжёлым зелёным абажуром, заливала комнату тусклым, жёлтым светом, оставляя углы в глубокой тени. Там, в этой полутьме, угадывались массивные дубовые шкафы, ломящиеся от папок с выцветшими корешками, — кладбище экспедиций, триумфов и трагедий, о которых знал только Артём.
Воздух здесь был тягучим, пропитанным запахом вековой бумаги, машинного масла и остывшего кофе, который стоял на столе уже несколько часов. Этот терпкий, пыльный аромат создавал ощущение, что стены кабинета впитали в себя саму историю Архива, его надежды и разочарования.
Артём сидел за столом с Игорем, склонившись над разложенными картами. При её появлении он поднял голову и отложил в сторону стопку бумаг. Свет лампы упал на его лицо, и Екатерина заметила в нём ту же сосредоточенность, что и у неё самой минуту назад.
— Екатерина, мы с Игорем как раз обсуждали детали командировки на Алтай, — сказал он, протягивая ей карту с нанесёнными отметками маршрута. — На Алтай отправляется группа из четырёх специалистов Архива. Алиса будет отвечать за анализ материалов, найденных в экспедиции. Вы, Екатерина, — за аналитическую часть, полученную от Алисы и других членов группы. Кирилл отвечает за настройку оборудования и помогает Игорю при поисках причины аномалии. Игорь — ты главный. Постарайся определить, что происходит на Алтае.
Екатерина присела к столу, взглянула на карту и коротко кивнула:
— Всё понятно. Но нужно взять с собой экспериментальный прибор-анализатор. Тот самый «Спекулюм».
Артём задумчиво посмотрел на неё, потом кивнул, взял со стола документ и, скользнув по нему ручкой, поставил подпись.
— Хорошо. «Спекулюм» поедет с вами. Я переговорю с техническим персоналом, они подготовят его к транспортировке. Будьте готовы к отправке завтра.
Игорь и Екатерина одновременно поднялись.
— Мы будем полностью готовы к вылету завтра после полудня, — сказал Игорь, сворачивая потёртую карту.
— Я лично сообщу Алисе и Кириллу, — ответила Екатерина.
Они вышли из тёмного кабинета и разошлись по разным коридорам — готовиться к дальней дороге.
Глава 2. Трасса на Укок
Следующее утро встретило базу не привычной сыростью, а южным, тёплым солнцем, которое пробивалось сквозь жалюзи в комнате Екатерины. Она поднялась раньше всех — задолго до того, как в коридорах архива зашаркали первые шаги. Ей не нужен был будильник: внутреннее чутьё, отточенное годами экспедиций, само вывело её из сна ровно в тот час, когда нужно было начинать сборы.
Она сидела за столом перед раскрытым ноутбуком, вглядываясь в синоптические карты Республики Алтай. Погода на плато Укок — вещь капризная, и Екатерина знала это лучше других. Она пролистывала метеосайты, сверяла данные за последние пять лет, выстраивала в голове графики температур и влажности — не для отчёта, а для себя. Для уверенности, что в рюкзаке будет ровно столько тёплых вещей, сколько нужно, и ни грамма лишнего.
Вещи ложились в чемодан с той же тщательностью, с какой она раскладывала пробы под микроскопом: аккуратно, слоями, каждый предмет на своём месте. Она не суетилась, но и не медлила — в каждом движении чувствовалась собранность человека, который умеет ждать, но не любит опаздывать.
Игорь не спал. Он сидел на кровати, поджав одну ногу, и смотрел в окно, где утреннее небо только начинало светлеть. Мысли его были не здесь. Они уже брели по каменистым тропам Укока, вдоль ледяных ручьёв, мимо курганов, вросших в землю, как кости древних великанов. Он скачал на планшет всё, что мог найти: от научных статей до обрывочных заметок этнографов, от официальных отчётов до полузабытых блогов путешественников.
Плато Укок. Принцесса. Беловолосый народ, о котором в интернете почти ничего не было, — лишь намёки, легенды, обрывки. Игорь знал: там, за горами, не будет ни привычного сигнала, ни быстрого поиска. Только спутниковый канал архива — тихий, надёжный, но без доступа в интернет. Всё остальное придётся узнавать на месте, у земли, у ветра, у людей, которые помнят больше, чем пишут в книгах.
Он положил планшет в чехол, провёл ладонью по обложке — и в этот момент в дверь тихо постучали. Коротко, по-свойски.
— Заходи, Катя, — сказал Игорь, не оборачиваясь.
Екатерина вошла и присела на стул у окна. Свет упал на её лицо, и на губах заиграла лёгкая улыбка.
— Ты ещё не собрался? — спросила она с мягкой укоризной. — Как всегда. Давай помогу — там погода на Алтае такая, что без подготовки замёрзнешь на второй день.
Игорь наконец повернулся к ней. Взгляд его был спокоен, но в глубине — та тихая напряжённость, которую Екатерина научилась читать за годы совместной работы. Он посмотрел куда-то сквозь неё, в сторону гор, которых ещё не видел.
— В саду тишина, — проговорил он негромко, будто прислушиваясь к себе. — Только лёгкий туман и свежий горный ветер. Там не опасно. Там... тишина.
Екатерина не стала переспрашивать. Она знала, что его «сад» — это не просто слова. Она молча протянула ему листок, исписанный ровным, аккуратным почерком. Список вещей, продуманный до мелочей: от запасных батарей до тёплых носков, от гермомешков до аптечки с запасом на неделю дольше запланированного срока.
— Давай собирайся, — сказала она просто. — Я подскажу.
Игорь кивнул. Встал, достал с полки свой старый полевой рюкзак — тот самый, потёртый, с заштопанными лямками, который прошёл с ним Молёбку, Агидель и Мёртвые Колодцы. Он открыл его, и в комнате запахло кожей, сухой травой и дорогой.
Они укладывали вещи молча, они уже давно научились понимать друг друга без лишних слов. Екатерина подавала, Игорь принимал. Она показывала рукой на свитер — он клал. Она качала головой — он убирал. Руки двигались слаженно, будто они проделывали это сотню раз.
За окном солнце поднималось выше, и его лучи ложились на пол длинными, тёплыми полосами. Где-то в лаборатории уже гудел прибор, который Алиса готовила к транспортировке. Кирилл, наверное, уже проверял частоты в пустом зале. Артём ждал в своём кабинете с последними инструкциями.
Игорь застегнул рюкзак, провёл ладонью по его боку, проверяя, надёжно ли закрыты все карманы, и поднял глаза на Екатерину.
— Готова? — спросил он тихо.
Она улыбнулась.
— Всегда. С тобой хоть на край света.
Они вышли из комнаты и зашагали по длинному коридору общежития в сторону гостиной. Игорь нёс рюкзак на одном плече, а в другой руке — чемодан Екатерины, и шёл так же спокойно, как если бы возвращался с лекции.
Екатерина шла рядом, чуть сзади, и вдруг остановилась, коснувшись пальцами его локтя. Игорь замер. Она подняла руку и указала вперёд — туда, где в проёме двери гостиной виднелись две фигуры.
Кирилл стоял у подоконника, и утренний свет падал на его плечи ровным, холодным серебром. Рядом с ним стояла Алиса. Она что-то рассказывала — быстро, горячо, с тем особым восторгом, который бывает только у людей, впервые приближающихся к своей детской мечте. Её рука летала в воздухе, чертила невидимые линии, будто она уже видела скальные выходы Алтая и держала в ладонях древние кристаллы. Кирилл слушал, чуть склонив голову, и его пальцы лежали поверх её ладони.
Екатерина и Игорь остановились в нескольких шагах от двери, не решаясь нарушить эту минуту.
Игорь улыбнулся. Екатерина осторожно, будто боясь спугнуть мгновение, взяла его за руку. Игорь не отдёрнул. Он просто крепче сжал пальцы в ответ и перевёл взгляд на гостиную, где двое их друзей стояли в ожидании долгой дороги.
Игорь первым перешагнул порог просторной гостиной, мягко оттолкнув деревянную дверь плечом, чтобы с большим чемоданом и туго набитым рюкзаком было удобнее протиснуться. Он остановился у низкого столика, снял с плеча потёртый рюкзак и аккуратно поставил его рядом с чемоданом — ровно, по-военному. Алиса и Кирилл, увлечённые своим разговором, даже не заметили его и Екатерину — их голоса тихо переплетались в утреннем свете, падающем из высокого окна.
— Друзья, — произнёс Игорь, присаживаясь на край стола. — Сегодня выдвигаемся ровно в четырнадцать ноль-ноль. На взлётной полосе нас будет ждать вертолёт Архива — старый, битый, но надёжный Ми-8 с обшарпанным серым бортом и тяжёлым гудением винтов, которое не спутаешь ни с чем. Он доставит нас в Симферополь, оттуда — частным рейсом до Горно-Алтайска, а там перегружаемся на внедорожники — до самого плато Укок, по каменистым дорогам, где нет асфальта.
Екатерина подошла к Алисе и Кириллу, остановилась чуть сбоку, положила ладонь на плечо Алисы и тихо сказала ей на ухо — в глазах мелькнула спокойная, внимательная искорка.
— Я всё думала, почему у Кирилла в последнее время смены так подозрительно совпадают с твоими. И почему он сам вызвался калибровать твой спектрометр.
Алиса не обернулась, но кончики её ушей порозовели. Она тихо, почти шёпотом, ответила:
— А я думала, куда это ты смотришь, когда Игорь читает лекции. И почему он всегда кладёт твой чемодан поверх своего рюкзака.
Екатерина чуть сжала плечо подруги — и убрала руку.
Кирилл, почувствовав, как воздух между Алисой и Екатериной вдруг стал теплее, плотнее, словно они не говорили, а обменивались чем-то очень личным, перевёл взгляд с Алисы на Игоря. И оба мужчины едва заметно улыбнулись — так, как улыбаются люди, которые поняли что-то важное, но не собираются это обсуждать вслух.
За стенами гостиной уже слышался далёкий, нарастающий гул — техники проверяли вертолётные двигатели, и этот низкий, вибрирующий звук наполнял собой всё здание, заставляя стёкла в окнах чуть дребезжать. Именно в этот момент в проёме двери показалась знакомая фигура Артёма.
— Вертолёт готов к вылету, ждёт вас. Грузите прибор — и вылетаете.
Игорь накинул рюкзак на одно плечо, в другую руку взял чемодан Екатерины — привычно, не глядя, будто делал это сотню раз. Кирилл подхватил ящик со «Спекулюмом», и они с Алисой направились к вертолёту.
На площадке было жарко. Солнце плавило бетон, с моря тянуло солёным, чуть липким ветерком. Техники в синих комбинезонах в последний раз обходили машину, проверяя крепления и лопасти. Кирилл загрузил ящик в багажный отсек, и они вдвоём с техником затянули ремни так, чтобы прибор не сдвинулся даже при самой жёсткой болтанке.
Команда забралась внутрь. Последним, уже на ходу, запрыгнул Игорь, прихлопнув за собой дверцу. Лопасти завертелись быстрее, рассекая горячий, плотный воздух, и вертолёт, чуть качнувшись, начал отрываться от земли.
На краю взлётной полосы, чуть поодаль от ревущих винтов, стояли двое. Ветров опирался на трость, прикрывая глаза от солнца ладонью, и в его выцветших глазах мерцал тот самый свет, с которым он провожал молодых — не то зависть, не то надежда. Рядом, чуть позади, заложив руки за спину, замер Артём. Он не махал, не улыбался — просто смотрел вслед уходящей машине, и в этой неподвижности было больше провожающего, чем в любых словах.
Вертолёт набирал высоту, и фигуры на полосе становились всё меньше, пока не превратились в две тёмные точки на светлом бетоне. Игорь отвернулся от иллюминатора и закрыл глаза, прорабатывая план организации лагеря на Укок.
Вертолёт оторвался от взлётной полосы, и база Архива быстро превратилась в серый прямоугольник среди зелени, а затем — в точку. Они шли на юг, вдоль побережья, и первые минуты полёта Игорь смотрел вниз на знакомые крымские ландшафты, которые с высоты казались вышитой картой: тёмные пятна лесов, жёлтые проплешины полей, нити дорог, уводящие вглубь полуострова.
Под ними проплывала земля, которую он знал по прошлым экспедициям — сухая, горячая, пахнущая полынью и морем. Внизу мелькали старые татарские сёла с плоскими крышами, редкие кипарисы, торчащие как чёрные свечи, и белые ленты высохших речушек.
Через полчаса лёта береговая линия осталась слева, а впереди, в дымке, начали проступать первые дома Симферополя. Город расползался по долине между невысокими холмами, и с высоты он выглядел не как каменные джунгли, а как хаотичное кружево: кварталы частных домов перемежались с зелёными пятнами парков, а в центре тянулся проспект, по которому ползли игрушечные машины.
Екатерина, прильнув к иллюминатору, заметила, как город постепенно приближается. Она видела железнодорожный вокзал с его характерной башней, ангары аэропорта, бетонные ленты взлётных полос. Внизу уже было видно, как техники в оранжевых жилетах сновали по лётному полю, готовясь к приёму их машины. Вертолёт заложил плавный вираж, и Симферополь развернулся под ними во всей своей южной, немного сонной красоте.
Кирилл, сидящий с закрытыми глазами, почувствовал, как звук винтов изменился, отражаясь от бетона и металлических ангаров. Город говорил на другом языке — быстром, деловом, без той глубокой тоски, что была у крымских гор. Он открыл глаза и посмотрел вниз, на аэропорт, где их уже ждал частный борт.
Алиса, не отрываясь, любовалась голубым, глубоким, как океан, небом и красивыми белыми и пушистыми облаками, которые казались из вертолёта ещё красивее.
Вертолёт дрогнул, коснувшись шасси бетона. Лопасти замедлили ход, и в кабине воцарилась та особенная тишина, которая наступает сразу после посадки.
Игорь первым расстегнул ремни и поднялся.
— Симферополь, — сказал он негромко. — Дальше — самолёт. А там — Алтай.
Команда Игоря вышла из вертолета, а перед ними на взлетной полосе стоял серебристо-белый Cessna Citation Sovereign+ — стремительный, словно замерший перед прыжком хищник. Два двигателя на хвосте поблёскивали никелем, а высокое крыло с загнутыми вверх законцовками придавало самолёту вид, будто он вот-вот сорвётся с места. Корпус был выточен до идеальной гладкости, без лишних углов, с одной-единственной угольно-чёрной полосой, что тянулась от носа до хвоста, делая его узнаваемым с первого взгляда.
Несмотря на компактность, самолёт казался серьёзным — широкий фюзеляж обещал просторный салон, а высокий клиренс шасси говорил, что этой машине не страшны ни короткие полосы, ни горные аэродромы. Он стоял на бетонке, чуть покачиваясь под порывами южного ветра, и в этом плавном покачивании чувствовалась та самая надёжная мощь, что способна перебросить четырёх пассажиров через полстраны без единой посадки.
Алиса, увидев самолёт, аж подпрыгнула на месте, как маленькая девочка на дне рождения, когда ей подарили самую красивую куклу. Её глаза загорелись тем самым детским восторгом, который так редко пробивался сквозь броню учёного спокойствия.
— Какой красавец! На таком самолёте — да к своей мечте! — восторженно выдохнула она, не в силах скрыть улыбки.
Кирилл, стоявший рядом, поймал её взгляд и чуть заметно улыбнулся в ответ, но ничего не сказал — только перевёл дыхание и крепче перехватил лямку ящика со «Спекулюмом».
Игорь, уже взявший в руки свой рюкзак и чемодан Екатерины, спокойно, будто речь шла о рядовой прогулке, бросил коротко:
— Берём вещи и грузим их в самолёт. — И, не оборачиваясь, направился к трапу, ступая ровно и уверенно.
Они быстро перенесли прибор и багаж в просторный салон Cessna. Внутри пахло кожей и лёгким авиационным керосином — тем особенным, заводским запахом, который бывает только в дорогих частных бортах. Игорь сел у окна, откинул спинку кресла и на мгновение прикрыл веки, давая телу привыкнуть к новой вибрации. Рядом с ним бесшумно опустилась Екатерина. Она сразу же открыла ноутбук и, не теряя ни секунды, начала скачивать свежие данные с приборов, собранных на плато Укок, — её пальцы летали по клавиатуре с отточенной точностью.
Алиса и Кирилл упали в соседние кресла. Алиса всё никак не могла успокоиться: она взахлёб, сбиваясь и перескакивая с одной мысли на другую, рассказывала о горах, о камнях, об удивительной, почти мистической красоте алтайской природы — словно сама земля уже звала её. Кирилл молча слушал, улыбался и лишь изредка кивал в такт её словам, поддерживая этот светлый, живой поток. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно постукивали по обшивке — в такт её голосу, в такт их общему движению навстречу приключениям.
В салоне установилась предвзлётная тишина, каждый был занят своими мыслями, а воздух будто сгущался в ожидании движения. Игорь перевёл взгляд на потолок салона, где загорелось табло «Пристегнуть ремни».
И в этот момент динамики мягко ожили, и по салону разнёсся спокойный, чуть хрипловатый голос командира Сорокина:
— Уважаемые пассажиры, командир воздушного судна — на связи. Приветствую вас на борту Cessna Citation Sovereign+. Наш рейс — Симферополь — Горно-Алтайск. Расчётное время в полёте — около пяти с половиной часов. Идём на эшелоне 11 тысяч метров, погода по маршруту ясная, ветер попутный.
За бортом — южное солнце, но уже через час мы оставим его позади. К посадке на Алтае готовьтесь к прохладе: там ночь встречает иначе, чем в Крыму.
В салоне не курить, пристегнутые ремни в крейсерском режиме можете ослабить, но оставляйте на себе.
На борту есть горячий чай, кофе и вода — обращайтесь к стюарду.
Взлёт через две минуты. Ориентировочное время прибытия в Горно-Алтайск — 00:30 по местному времени. Всем — спокойного полёта.
Командир — Сорокин.
Самолёт мягко вырулил на исполнительный старт, и низкий, ровный гул двигателей, до этого казавшийся просто фоном, вдруг стал плотнее, ощутимее. Под ногами, сквозь обшивку, пробежала первая, едва уловимая дрожь — машина набирала обороты, пробовала силу перед броском. За иллюминатором бетонная полоса уходила вдаль, сужаясь до острой белой линии, и на мгновение всё замерло.
А потом двигатели взревели. Не резко, не оглушительно — а торжественно и могуче, словно глубоко внутри металлического тела проснулся и потянулся огромный, древний зверь. Гул пробился сквозь кресло, отозвался в позвоночнике, заполнил салон упругой, почти живой вибрацией. За бортом дрогнули огни взлётки, поплыли назад, ускоряясь, сливаясь в размытые полосы.
Скорость росла стремительно — разбег у этой машины был коротким, чуть больше километра, и каждая секунда укладывала бетон под крыло с почти неуловимой лёгкостью. Шум нарастал, переставая быть просто звуком, становясь плотной, давящей стеной, которая сжимала уши, грудь, сами мысли. В этом хаосе свистящего воздуха и металлической дроби шасси, отбивающих стыки плит, исчезли все ориентиры. Собственное дыхание потерялось в общем рёве, голоса соседей стёрлись, остался только сплошной, яростный напор, сквозь который прорывался высокий, тонкий вой турбин.
И вдруг — мягкий толчок, и привычная тяжесть в животе сменилась лёгкостью. Колёса оторвались от земли, и вибрация оборвалась, звук взметнулся вверх, став чище и пронзительнее. Гул всё ещё давил, но теперь к нему примешивался резкий свист встречного воздуха за тонким стеклом. Уши заложило так, что мир стал ватным, а собственное дыхание — чужим, далёким.
Игорь открыл рот, сглотнул, выдохнул — и только тогда осознал, что всё это время, с самого разбега, не дышал. Рядом Екатерина сидела неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотник, но её глаза, устремлённые в иллюминатор, смотрели не на уходящую землю, а куда-то вперёд — туда, где за горизонтом их уже ждали горы.
Глава 3. Дорога к тишине
Самолёт набрал высоту, и шум двигателей, до этого заполнявший салон плотной, вибрирующей стеной, вдруг отступил, превратившись в ровный, почти сонный гул. За бортом, за тонким стеклом иллюминатора, расстилалась бесконечная синева, а внизу, далеко-далеко, проплывали редкие облака, похожие на клочья ваты, брошенные кем-то на голубую гладь.
Игорь откинулся на спинку кожаного кресла, чувствуя, как мягкая, чуть прохладная обивка принимает тяжесть его тела. Он закрыл глаза, но не для того, чтобы уснуть. Его мысли, освободившись от шума взлёта и суеты сборов, начали собираться в стройные ряды, как опытные разведчики перед выходом на задание.
Он прокручивал в голове карту маршрута: Горно-Алтайск, потом долгая тряска на внедорожниках по каменистым дорогам и, наконец, плато Укок — место, где, по словам Ветрова, память веков говорила громче любых приборов. Игорь думал о Принцессе, о той, чей покой был нарушен, и о беловолосом народе, чьи следы терялись в веках. Что они ищут на самом деле? Причину молчания своих приборов? Или ответ на вопрос, который хранила сама земля?
Игорь и сам не заметил, как погрузился в глубокий, прозрачный сон — тот редкий сон, в котором нет тяжести, нет границ между телом и воздухом. В его теле поселилась лёгкость и свобода, будто он не сидел в кресле на высоте одиннадцати тысяч метров, а босиком ступал по упругой, жёсткой траве высокогорной степи.
На плато не было привычной серой щебёнки и выжженной солнцем земли. Вокруг него простиралась степь — живая, серебристо-зелёная, с переливами изумрудного мха в низинах и желтовато-пепельной травой на сухих южных склонах. Трава доходила почти до колен и колыхалась от пронзительного ветра, пахнущего полынью, сухой прогретой землёй и холодом близких снежников. Горы на горизонте не были сплошной стеной льда — их склоны, покрытые каменными россыпями и пятнами альпийских лугов, мягко уходили в небо, а на гребнях белели полосы не тающих даже летом снегов.
Игорь видел на плато Укок стойбища, вписанные в рельеф так искусно, что их замечали только те, кто знал, куда смотреть. Юрты из серого войлока, плотно связанные, не пропускающие ветра, стояли не как временные жилища, а как часть самого ландшафта — старые, умудрённые, вросшие в землю. Дым очагов поднимался ровными, тонкими столбами, не расползаясь, не теряясь в воздухе, будто каждый дом дышал своим тихим, ровным огнём. Женщины сидели у колыбелей, тихо напевая, мужчины склонились над точильными камнями, и старики, устроившись на солнце, перебирали чётки из позвонков горного барана — медленно, сосредоточенно, как перебирают память.
Он видел, как они плавили металл в маленьких печах, сложенных из речного камня, и огонь в них был неярким, но упорным, терпеливым. Как ковали наконечники стрел, и каждый из них имел свой узор — один для охоты, другой для войны. Он видел, как дети играли с волчатами у костров, и звери не скалились, не рычали — они лежали рядом, прикрыв глаза, и никого не боялись. Собаки, старые и мудрые, дремали в тени юрт, и в их расслабленных телах не было ни настороженности, ни страха перед человеком.
Игорь стоял среди этой серебристой, живой тишины, и ему казалось, что он слышит её голос — не слова, не звуки, а сам ритм её дыхания, ровный, как биение сердца.
Он проснулся от сигнала «Пристегните ремни». Красное табло моргнуло над головой, и видение растаяло, оставив после себя лишь лёгкий привкус горного ветра на губах. Игорь моргнул, возвращаясь в реальность салона, и в тот же миг из динамиков раздался голос командира Сорокина.
— Уважаемые пассажиры, командир Сорокин на связи. Начинаем снижение к аэропорту Горно-Алтайск. Местное время — 00:27. За бортом — тёмное, звёздное небо, температура воздуха плюс девять градусов, ветер слабый. Осадков не ожидается, видимость хорошая.
Через несколько минут мы коснёмся полосы. Прошу вас занять свои места, пристегнуть ремни, поднять спинки кресел. Посадка обещает быть мягкой.
Всем спасибо за полёт. Мы на месте. Добро пожаловать на Алтай.
Самолёт чуть качнулся, заходя на взлетнопосадочную полосу, и за иллюминатором впервые показались редкие жёлтые точки рассыпанного в долине города. Звёзды над ними были крупными и колючими, как льдинки, а горы угадывались лишь чёрными, более тёмными пятнами на фоне неба.
Самолёт коснулся бетона почти неслышно — лишь лёгкий, упругий толчок пробежал по полу, и гул двигателей, до этого ровный и уверенный, вдруг начал сбавлять обороты, превращаясь в усталое, затихающее гудение. За иллюминатором в черноте ночи поплыли огни аэропорта: редкие жёлтые фонари, синие маячки служебных машин, красные огни на верхушках вышек. Где-то далеко, за пределами бетонного поля, угадывалась долина, в которой спал Горно-Алтайск, — её выдавали лишь рассыпанные по склонам редкие тёплые точки, похожие на угли, оставшиеся от большого костра.
Игорь расстегнул ремень и первым поднялся, потянувшись всем телом, — в плечах хрустнуло после долгого сидения. Екатерина рядом уже закрывала ноутбук, и мягкий свет экрана погас, оставив её лицо в полумраке салона. Алиса и Кирилл за спиной тихо переговаривались — Алиса возбуждённо, шёпотом, а Кирилл отвечал ей коротко и спокойно, как человек, который давно привык к её эмоциям.
Трап мягко коснулся бетона, и ночной воздух хлынул в открытую дверь — холодный, колючий, пахнущий мокрой травой, хвоей и чем-то далёким, снежным. Этот запах был совсем не похож на крымскую солёную духоту; он был сухим, прозрачным и звенящим, как первый лёд на реке. Игорь на мгновение замер на верхней ступеньке, вдохнул его полной грудью и почувствовал, как где-то в груди, в самом центре, разливается спокойная, ясная тишина.
Он шагнул вниз, и каблуки его ботинок глухо стукнули по бетону.
На краю лётного поля, чуть поодаль от света прожекторов, стоял микроавтобус. Не новый, с потёртыми боками, с одной фарой, которая светила чуть тусклее другой, и с налипшей на колёса грязью — видимо, недавно выезжал за пределы города. Двигатель работал на холостых, и из выхлопной трубы валил лёгкий, почти незаметный в темноте пар.
Водительская дверь приоткрылась, и из салона, чуть сгорбившись, вышел мужчина в старой куртке и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Он щурился от света, лицо его было сонным, с глубокими тенями под глазами, будто он только что оторвал голову от подушки и сразу сел за руль. Но в его руках, опущенных вдоль тела, чувствовалась привычная сила — руки человека, который много лет держит баранку и знает каждую кочку на дороге к Укоку.
Он подошёл к Игорю, остановился в шаге, внимательно оглядел его с ног до головы — не с подозрением, а с той профессиональной въедливостью, с какой водители на горных дорогах оценивают пассажиров: выдержат ли тряску, не закапризничают ли на крутых серпантинах, не застрянут ли в грязи. Потом протянул широкую, шершавую ладонь и негромко спросил:
— Игорь?
В голосе его слышалась хрипотца, но не больная, а та, что оседает в горле после долгих ночных разговоров с собой за рулём, когда кругом только фары и бесконечная дорога.
Игорь пожал его ладонь, чувствуя сухую, мозолистую крепость ответного рукопожатия, и коротко кивнул:
— Да.
— Хорошо, — сказал водитель, убирая руку и чуть сдвигая шапку на затылок. — Сегодня я доставлю вас в гостиницу. Завтра, с утра, — он сделал паузу и посмотрел куда-то в сторону гор, — на Укок. Там дорога не простая. Спите сегодня хорошо. Завтра спать не придётся.
Он развернулся и пошёл к багажному отсеку микроавтобуса, открыл его с металлическим лязгом и стал ждать, пока подойдут остальные.
Игорь оглянулся на самолёт. Алиса уже стояла на бетоне, задрав голову к небу, где звёзды горели так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Кирилл стоял рядом, держа в руках ящик со «Спекулюмом», и молча смотрел в ту же сторону. Екатерина замыкала шествие, в руке у неё был потёртый планшет.
Игорь взял чемодан Екатерины, перекинул рюкзак через плечо и, оглянувшись на чёрные, суровые очертания гор, подумал: «Ну вот мы и на месте».
Дорога отняла все силы. В гостинице они разошлись по номерам и провалились в сон — тяжёлый, без сновидений, позволяющий сознанию отдохнуть, а телу набраться сил.
Утро пришло не звоном будильника, а глухим, настойчивым стуком в дверь. Игорь открыл глаза ещё до того, как осознал, где находится, — привычка, выработанная годами экспедиций, когда тело просыпается раньше разума. В номере гостиницы было прохладно, за окном ещё лежала серая, предрассветная мгла, и только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, ложась на пол узкой жёлтой полосой.
Он поднялся, накинул белый махровый халат, который висел на спинке стула, и, шлёпая мягкими гостиничными тапочками, подошёл к двери. За ней стоял вчерашний водитель — в той же старой куртке, с той же вязаной шапкой, надвинутой на самые брови. От него пахло утренним холодом и бензином, и на воротнике ещё не растаяли крошечные капельки ночной влаги.
— Игорь. Машины готовы к выезду, — сказал он тем же хрипловатым голосом. — Собирай команду и спускайтесь на ресепшен. Дорога длинная, терять время не будем.
Игорь кивнул коротко, по-деловому:
— Хорошо. Пятнадцать минут — и мы будем внизу.
Водитель чуть наклонил голову, развернулся и пошёл по коридору, и шаги его быстро затихли в глубине гостиницы, заглушённые толстым ковром.
Игорь прикрыл дверь, щёлкнул замком и, не мешкая, достал планшет. Пальцы сами, без лишних раздумий, нашли нужный канал в сети «Архива», и короткое сообщение ушло в группу: «Сбор через десять минут. Выход на Укок».
Он бросил планшет на кровать и зашёл в ванную. Вода из крана была холодной и пахла хлоркой. Он умылся, провёл мокрой ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, и взглянул на себя в зеркало. В отражении был человек, уставший от дороги, с осунувшимся, бледным лицом. Глаза смотрели пристально, но в них не было лихорадочного блеска — только усталость.
Он оделся быстро, без суеты — каждое движение было отработано до автоматизма: флисовая кофта, куртка, ботинки, которые он зашнуровал, даже не глядя. Рюкзак, так и лежавший у кровати нетронутым с вечера, он закинул на плечо одним привычным движением — тот лёг на место, как верный пёс, который ждал у порога.
Когда он спустился в холл, Алиса и Екатерина уже были там. Они сидели на продавленном кожаном диване у стойки ресепшена, и в утреннем, ещё неярком свете, лившемся из высоких окон, их фигуры казались почти неподвижными, будто две статуи, готовые к долгому пути. Алиса, сжимая в руках термос, смотрела в одну точку, и в глазах её уже горел тот самый тихий огонь предвкушения, который Игорь знал по себе. Екатерина листала планшет, но взгляд её был рассеянным — она тоже была уже не здесь.
— Доброе утро, — сказал Игорь, прислонившись спиной к стене и поставив рюкзак у ног. Голос его звучал ровно, без лишней бодрости, но в нём слышалась спокойная уверенность. — Сегодня длинная дорога до плато. Остановки будут только на перекус. Так что настраивайтесь — тряска будет знатная.
Алиса подняла глаза, и в них мелькнула тень тревоги:
— А где Кирилл? Я думала, он с тобой, Игорь.
— Я здесь, — раздалось с порога, и в холл, тяжело дыша, вбежал Кирилл. На плече у него висел небольшой рюкзак, а в руках он держал бумажный пакет, из которого торчал край свежего батона и горлышко бутылки с водой. Щёки его раскраснелись от быстрого бега, и он перевёл дыхание, прежде чем добавить: — Нужно было кое-что прикупить в дорогу. На Укоке с этим туго.
Он перевёл взгляд на Алису, и в этом коротком взгляде было что-то большее, чем просто отчёт о покупках, — что-то тёплое, личное.
Игорь кивнул и, подхватив чемодан Екатерины, развернулся к выходу.
— Идём, — сказал он коротко, и в этом одном слове было всё: и привычка вести, и уверенность, что они идут туда, куда нужно, и тихая благодарность тем, кто идёт с ним.
Группа бесшумно поднялась, и шаги их эхом разнеслись по пустому холлу, заглушая далёкое жужжание холодильника за стойкой и тиканье старых настенных часов.
За дверью их ждал холодный, прозрачный воздух, горы, ещё не видимые за утренним туманом который хлопьями скатывался с гор как большие, воздушные куски ваты, и два подготовленных к бездорожью УАЗа. Серые, коренастые, с зубастой резиной и усиленным бампером, они стояли на парковке, урча дизелями, и казались огромными на фоне обычных легковых машин.
Игорь и команда подошли к машинам. Водитель, тот самый Степан, уже сидел за рулём первой машины, поправляя зеркало заднего вида.
— Двое в первую машину, двое во вторую, — сказал он хрипло, даже не обернувшись. — Багаж поровну распределяйте.
Алиса поправила тёплый спортивный костюм зелёного цвета и, не скрывая улыбки, быстро произнесла:
— Я с Кириллом.
И, не дожидаясь ответа, забралась во второй УАЗ.
Кирилл проводил её взглядом и, едва заметно улыбнувшись сквозь напряжение, принялся грузить «Спекулюм» в багажник. Ящик лёг на амортизирующую подушку, и он затянул ремни с той въедливой тщательностью, с которой всегда относился к приборам.
Екатерина подмигнула Алисе, усмехнувшись чему-то своему, и забралась в УАЗ следом за Игорем. Салон уже был заставлен ящиками и рюкзаками, и ей пришлось поджать колени, чтобы закрыть дверцу.
Машины загудели. Низкая, тягучая вибрация прошла по салону, и колонна, мигнув фарами, выкатилась на пустынные утренние улицы Горно-Алтайска. Рядом с обычными легковушками УАЗы выглядели серьёзно, даже угрожающе, — будто не машины, а звери, выведенные из спячки и готовые к долгой дороге.
Они выехали из Горно-Алтайска ранним утром, когда город ещё только просыпался и редкие огни в окнах гасли один за другим. Серая лента асфальта, по которой «Патриот» шёл ровно и мягко, быстро вывела их за пределы последних кварталов. Светофоры и вывески остались позади, и в салон сквозь неплотно прикрытые форточки ворвался запах разнотравья.
Игорь сидел рядом с Екатериной и смотрел, как асфальтовая лента ныряет в узкую горловину долины. Здесь, у обочин, ещё густо стояли берёзы и сосны, а трава поднималась в полчеловеческого роста — сочная, перемешанная с борщевиком и дикой малиной. По еще холодному асфальту, шурша коготками, перебегали шустрые бурундуки, а в небе, над самой дорогой, парили коршуны — неподвижные, как нарисованные, высматривающие мышей в придорожной пыли.
Екатерина молча смотрела на проплывающие мимо пейзажи. Её планшет лежал на коленях, и она не торопилась его включать. Она просто смотрела, как сменяются декорации, как лес редеет, уступая место сухим, выжженным солнцем склонам, как вдалеке, на горизонте, начинают проступать первые снежные шапки.
— Красиво, — сказала она тихо. — Я читала об этом, но не думала, что так… просторно.
За окнами второй машины, чуть сзади, Алиса не сводила глаз с дороги. Каждые несколько минут она вскрикивала: «Смотри, Кирилл! Вон там, на скале!» — и пальцем, прижатым к стеклу, показывала то на одинокую лиственницу, чудом выросшую на голом камне, то на стаю чёрных галок, кружащих над ущельем. Кирилл сидел рядом, смотрел туда, куда она показывала, и просто улыбался. Он не спорил, не поправлял. Он просто был рядом и слушал её голос, который звенел над гудением двигателя, как тонкий, хрустальный ручей.
Дорога начала виться серпантином, взбираясь на Семинский перевал. Чем выше они поднимались, тем кряжистее становились кедры. Они стояли по обочинам, опустив тяжёлые мохнатые лапы, и казались древними стражами, охраняющими вход в священную землю. Степан сбросил скорость, и «Патриот» натужно загудел на затяжном подъёме. В салоне стало прохладно — даже летом на высоте воздух был колючим и прозрачным, пахнущим смолой и нагретой солнцем хвоей.
Когда они остановились на вершине перевала, чтобы перевести дух, в утренней тишине было слышно, как где-то рядом стучит дятел. Алиса выскочила из машины и, задрав голову, смотрела на кроны, пока Кирилл не подошёл к ней и не указал на ветку, с которой сорвалась кедровка. Они стояли рядом, глядя, как птица кружит над опушкой.
Сразу за Онгудаем характер дороги изменился. Деревьев становилось всё меньше, склоны гор — суше и суровее. Появились первые лиственницы — высокие, с мягкой, светло-зелёной хвоей, которая шелестела от малейшего ветерка. «Патриот» бежал по краю долины, и внизу, далеко под обрывом, блестела бирюзовая вода Катуни. На отмелях паслись стада коров и низкорослых, косматых алтайских лошадей. Они поднимали головы, провожая машины взглядами, и в их тёмных глазах не было ни страха, ни любопытства — только спокойствие.
После перевала Чике-Таман воздух стал резче и прозрачнее. Перед Акташем, где дорога выныривала из ущелья, начиналась Курайская степь — первый «звонок» о грядущем высокогорье. Здесь деревья исчезали совсем. Вокруг простиралась голая, выжженная солнцем до желтизны трава, перекати-поле и колючий кустарник чия, который серебрился на ветру, как седые волосы стариков.
Екатерина прильнула к стеклу, разглядывая каменных идолов, стоящих у дороги. Их лица были стёрты временем, но в них чувствовалась та же сила, что и в письмах, которые она держала в руках несколькими днями раньше.
За Кош-Агачем, где пыльные улочки и пирамидальные тополя ещё цеплялись за цивилизацию, асфальт кончился. «Патриот» перешёл на гулкий, дробный ход гравийной дороги, и салон наполнился мелкой, белесой пылью. Она оседала на куртках, на лицах, на приборах, стоящих в багажнике, и Игорь, прикрыв глаза, почувствовал, как шум колёс меняется — становится глубже, тягучее.
— Дальше, — сказал Степан, не оборачиваясь, — только грунтовка. Дорога через Чуйскую степь. Здесь почти ничего не растёт — только полынь и жёсткая трава, которая пробивается между камнями. Но зверей здесь много.
И он оказался прав. Почти сразу за Кош-Агачем они увидели первых сурков. Толстые, рыжевато-серые, они стояли столбиками у своих нор и, завидев машину, издавали пронзительный, свистящий крик, похожий на тревожный сигнал. Один из них, самый наглый, выскочил прямо перед колёсами, и Степану пришлось притормозить, чтобы не задавить нерасторопного зверя.
— Не уступают дорогу, — буркнул он, но в голосе его не было злости. — Хозяева здесь. А мы — гости.
Игорь долго смотрел на убегающего сурка, пока тот не скрылся в норке, и почему-то подумал о том же самом. Гости. Им только предстояло понять, как вести себя с хозяевами этого края.
Дорога ползла вверх, к перевалу Тёплый Ключ. Здесь начиналось настоящее испытание. «Патриот» рычал на пониженной передаче, и вокруг уже не было степи — только царство камня: каменные реки, курумы, отвесные скалы, на которых, цепляясь за малейшие трещины, росли карликовые берёзы и ивы высотой по колено. Где-то на склонах, на самом краю пропасти, Игорь заметил стадо архаров — горных баранов с массивными, закрученными рогами. Они стояли неподвижно, глядя на машины, и в этой неподвижности было столько достоинства, что Игорь невольно перевёл взгляд на Екатерину — она тоже смотрела туда, и лицо её было серьёзным.
Спустившись в долину реки Джазатор, они будто попали в другой мир. После каменной пустыни здесь буйствовала зелень. Трава стояла по пояс — сочная, изумрудная, пахнущая влагой и цветами. Вдоль реки густо росли кустарниковая ива и облепиха, усыпанная ещё не зрелыми оранжевыми ягодами, и воздух звенел от мошкары, которая кружилась над водой.
Алиса, увидев эту зелень, вздохнула так глубоко, будто выдохнула всё напряжение долгой дороги.
— Здесь можно жить, — сказала она тихо, и Кирилл, сидящий рядом, перехватил её взгляд и улыбнулся.
За селом Беляши начался самый тяжёлый участок. Дорога исчезла, превратившись в наезженную колею, которая вилась среди кочек и валунов. Ветки тальника хлестали по бортам «Патриота», оставляя длинные полосы на металле, и машина, казалось, сама искала путь, огибая ямы и глубокие лужи. Где-то в кустах вспорхнули тетерева, и их тяжёлый, хлопающий полёт был похож на тревожный сигнал.
А потом начался подъём на плато. Игорь почувствовал его раньше, чем увидел. Воздух стал холоднее, пробираясь под куртку, пахло снегом, ледниками и самой древностью. Растительность скудела на глазах: высокие травы исчезли, уступив место низким, прижатым к земле мхам и лишайникам. Цвета вокруг стали пастельными: серое, тяжёлое небо, бурая, потрескавшаяся земля, серебристо-зелёные подушки травы.
Игорь смотрел в окно, и ему казалось, что он уже видел это место. Не на картах, не на фотографиях — в том самом сне, на плато, где степь была живой и говорила с ним. Но теперь, наяву, Укок был другим. Он не говорил — он молчал.
Где-то вдалеке свистнул суслик, и этот одинокий, пронзительный звук лишь подчеркнул тишину, которая окутывала их всё плотнее. Ветер гулял по плато, шевелил седую траву, и в его движении чувствовалась та самая древняя, терпеливая сила, о которой писали шаманы в своих письмах.
«Патриот» перевалил через последний каменистый гребень, и перед ними, в низине, открылся лагерь. Он стоял там, словно его не ставили несколько дней назад, а он рос из этой земли веками, врос в неё корнями, как старые лиственницы на склонах. Игорь, не отрываясь, смотрел на него сквозь пыльное стекло, и где-то в груди шевельнулось странное, смутное чувство — будто он уже видел это место. Во сне. Там, на плато, в серебристой степи, где юрты дышали ровным очажным огнём.
Три юрты стояли полукругом, защищённые с севера скальным выходом от ледяных ветров, которые гуляли по Укоку даже летом. Их серый, выцветший до пепельного оттенка войлок был плотным, как кора, и казался единым целым с землёй и камнями. От главной юрты, чуть крупнее остальных, тянулась вверх тонкая струйка дыма — она поднималась ровно, не расползаясь, и таяла в прозрачном, звенящем воздухе. Значит, внутри горел очаг. Кто-то поддерживал его, ждал.
Рядом с юртами, на специальном, выложенном плоским камнем пятачке, стояли два стола из неструганых досок, положенных на валуны. На них, накрытые брезентом, угадывались знакомые очертания оборудования.
За юртами, чуть поодаль, виднелась хозяйственная зона: поленница сухого арчевника, аккуратно сложенная, с торчащими вверх обрубленными сучьями, и несколько закопчённых котлов, висящих на самодельной треноге над давно остывшим кострищем. У самого края стоянки, на вбитых в землю кольях, сушились какие-то тряпицы и овечьи шкуры.
Машины остановились в десятке шагов от лагеря, и двигатели заглохли. Тишина, нарушаемая только шелестом ветра и далёким посвистом сурка, обрушилась на них с новой силой. Игорь открыл дверь и ступил на землю. Воздух был холодным, пахло сухой полынью, дымом.
Из главной юрты, чуть пригнувшись, вышел человек. Это был старик, но стоял он прямо, опираясь на посох, изогнутый на конце. Лицо его было тёмным, изрезанным глубокими морщинами, как старая карта, и в глазах, чёрных и блестящих, не было ни удивления, ни вопроса. Он ждал их. Знал, что они придут.
— Амыр, — тихо сказал Степан, выбираясь из-за руля. — Главный здесь. Это он готовил лагерь. Говорит, земля сказала ему, что вы будете.
Игорь обратил внимание на одежду Амыра.
Амыр стоял на ветру, опираясь на корявый посох. На нём был тёмно-синий стёганый халат с серебряными пуговицами, поверх — серый шарф из ячьей шерсти. Голову покрывала войлочная шапка-малахай. На груди, на потёртом кожаном шнурке, висела небольшая фигурка медведя, вырезанная из молочно-белого нефрита. Зверь был приземистым, с опущенной головой, будто принюхивался к земле. Камень отполировали до матового блеска долгие годы прикосновений, и внутри, у самого хребта медвежонка, проступала едва заметная зеленоватая прожилка — будто застывшая река, уходящая в толщу камня. На правом запястье тускло краснела нитяная повязка — три скрученных нити: алая, белая и чёрная. В его облике чувствовалась суровая простота человека, слившегося с этой землёй.
Он не выглядел шаманом в городском смысле — скорее стариком, прожившим на Укоке всю жизнь. И только когда он поднимал посох, указывая на горы, в движениях проступала особая точность. Игорь заметил: серебряные нити на воротнике халата вспыхивали на свету, напоминая прожилки на старых письмах, но ещё больше его привлекла фигурка на груди старика. Зеленоватая прожилка на спине медведя странно перекликалась с теми самыми узорами, что они видели на спектрограммах. Амыр смотрел на них с терпеливым ожиданием, будто знал ответы, но не торопился говорить.
— Добро пожаловать. Укок ждал тебя, — произнёс Амыр старческим голосом и указал посохом на юрту.
— Катя, Алиса, Кирилл — идём, — сказал Игорь.
— Я выгружу вещи и прибор Спекулюм со Степаном и подойду, — ответил Кирилл, уже разгружая «Патриот».
— Я помогу ему, — сказала с улыбкой Алиса. — А то я вас, мужиков, знаю.
Игорь кивнул и, открыв юрту, вошёл внутрь следом за Екатериной.
Юрта внутри оказалась просторнее, чем казалась снаружи. В центре тихо горел очаг, дым уходил в отверстие наверху, не задерживаясь в помещении. Вдоль войлочных стен лежали тюки с сухой травой, овечьи шкуры и деревянные сундуки с резьбой. Амыр жестом пригласил их сесть на кошмы возле огня.
— Вы пришли не за камнями, — сказал он, глядя на Игоря. — Вы пришли за голосом. Земля здесь не молчит. Она звала тех, кто умеет слушать.
Игорь молча кивнул. Он чувствовал, как в груди отзывается каждый звук, каждый треск углей.
Екатерина, не снимая рюкзака, оглядывала стены, на которых висели обереги из костей и перьев. Алиса уже доставала блокнот. Кирилл стоял у входа, прислушиваясь к ветру.
— Мы будем работать, — сказал Игорь тихо. — Но сначала — просто будем здесь.
Амыр кивнул, и в его глазах мелькнула искра понимания.
За стенами юрты ветер пел свою древнюю песню, и плато Укок начинало говорить — на языке, который нельзя записать в отчёт.
Глава 4. Голос тишины
На следующее утро Кирилл проснулся от тишины. В юрте было тепло и сумрачно, лишь алые угли в очаге догорали, мерцая, как россыпь звёзд на ночном небе, — они ещё хранили остаточное тепло, но почти не давали света. Он приподнялся на локте и огляделся: спальный мешок Игоря был пустым и остывшим.
Кирилл накинул куртку, натянул берцы и, чуть пригнувшись, вышел из юрты. Наружи на него хлынул холодный, прозрачный воздух, и он на мгновение зажмурился от яркого, косого света. Солнце только что показалось из-за гребня гор, заливая долину ровным, золотистым сиянием. На жёсткой, серебристой траве лежала холодная утренняя роса, и от ближайших скал тянуло ледяным, пронизывающим до костей ветром, который сразу же забрался под куртку.
Игорь стоял в двадцати шагах от юрты, чуть поодаль, у самого края каменистой площадки. Он был одет в тёплый, плотный костюм, в руках держал дымящуюся кружку с чаем и смотрел вдаль — туда, где в утренней дымке угадывался пологий холм, под которым когда-то покоилась Принцесса Укок. Он не обернулся на шаги Кирилла, но приподнял руку, давая понять, что слышит его.
У столов с развёрнутым оборудованием хлопотали Екатерина и Алиса. Они дрожали от холода, дыхание вырывалось изо рта частыми облачками пара, но руки их двигались уверенно и точно: они подключали датчики, проверяли крепления, калибровали чувствительные элементы приборов. «Спекулюм» уже был собран, и его корпус тускло поблёскивал на утреннем солнце, готовый к первому полевому испытанию.
Над столами они с Игорем натянули лёгкий тент из плотной ткани — «плащ-палатку», как называли её между собой. Ткань не спасала от холода, но укрывала от ледяного ветра и оседающей росы, позволяя работать с приборами, не боясь, что влага попадёт в чувствительные узлы.
Кирилл подошёл к Игорю, встал рядом и, вдохнув морозного воздуха, молча уставился туда же — на холм, где когда-то нашли тело той, кого теперь звали Принцессой.
Из юрты, чуть пригнувшись на выходе, появился Амыр. Он неторопливо, но с той особенной, размеренной уверенностью, которая бывает только у людей, давно сжившихся с этой землёй, подошёл к Игорю и Кириллу. Остановился, опершись на посох, и перевёл взгляд с одного на другого.
— Сейчас идите поешьте, — сказал он хрипловатым, прокуренным голосом, в котором слышалась не то усталость, не то вековая мудрость. — А как солнце поднимется выше, я отведу вас к остаткам кургана.
Игорь повернулся к старику, и в его глазах мелькнула короткая, деловая тень сомнения.
— Хорошо, — ответил он, чуть нахмурившись. — Но у нас нет машины. УАЗы ушли на базу. Как мы доберёмся?
На лице Амыра дрогнула едва заметная, спокойная улыбка. Глубокие морщины разбежались от глаз, как лучи старого, потрескавшегося солнца.
— Я давно здесь живу, — ответил он, и голос его прозвучал ровно, без тени хвастовства. — Для меня это просто прогулка. А вот вам, молодым, — он чуть склонил голову набок, и в глазах мелькнула озорная, почти детская искра, — придётся постараться.
Он коротко, по-стариковски хохотнул — сухо, с присвистом, будто прокашлялся, — и, не оборачиваясь, зашагал обратно к юрте. Тяжёлый полог колыхнулся за его спиной и снова упал, отрезая холодный утренний воздух от тёплого, дымного нутра жилища.
Игорь переглянулся с Кириллом. В этом коротком, безмолвном взгляде было удивление, как будто старик бросал им вызов.
— Постараемся, — сказал Игорь спокойно, и в голосе его прозвучала та же твёрдая, спокойная уверенность, с которой он когда-то входил в самые опасные аномалии.
Они оба нагнулись, привычно пригибаясь к низкому проёму, и вошли в главную юрту. Внутри было тепло, пахло дымом, сухой травой и чем-то съестным — тем особенным, домашним запахом, который возникает только там, где ждут гостей. Стол, сколоченный из грубых досок, стоял у самого очага, и на нём уже дымились тарелки с горячей кашей, куски лепёшек и несколько пиал с молочным чаем.
Алиса, раскрасневшаяся от жара очага, разложила последние ложки и тарелки и, взглянув на вошедших, улыбнулась тёплой, хозяйственной улыбкой.
— Надо кормить наших мужиков, — сказала она звонко, и в голосе её была простая, женская забота.
Екатерина, сидевшая на кошме с планшетом на коленях, подняла глаза и чуть заметно усмехнулась, глядя, как Игорь и Кирилл, стряхивая с одежды утренний холод, садятся за стол.
Во главе стола, на кошме, чуть прикрыв глаза, сидел Амыр. Огонь в очаге освещал его лицо неровным, тёплым светом, и тени от языков пламени плясали на глубоких морщинах, делая его похожим на старого, мудрого зверя, вышедшего погреться к костру.
Игорь наклонился к пиале с чаем, и в этот момент край его куртки чуть откинулся. Амыр перевёл взгляд — и замер. На груди Игоря, на тёмном, потёртом кожаном шнурке, висел амулет. Небольшой, около четырёх—пяти сантиметров высотой, грубо вырезанный из тёмного дерева медведь, стоящий на задних лапах. Никаких лишних деталей — только сама суть: мощь, застывшая в движении, зверь, готовый и к охоте, и к защите.
Амыр долго смотрел на амулет, не отрываясь. Потом поднял глаза на Игоря.
— Откуда он у тебя? — тихо спросил Амыр. Голос его прозвучал сухо, но в нём слышалась не простое любопытство — глубокая, древняя настороженность человека, привыкшего читать знаки.
Игорь, чувствуя, как внимание старика перешло с его лица на амулет, чуть наклонил голову, и пламя очага на мгновение отразилось в тёмных глазах зверя на его груди.
— Мне его подарил старый шаман в Забайкалье, когда мы были в экспедиции к «Мёртвым колодцам», — ответил Игорь спокойно, не придавая этому значения. — В знак благодарности за помощь.
Амыр медленно кивнул, словно проверяя услышанное на вес, на ощупь, на правду.
— Храни его, — сказал он тихо, и в голосе его вдруг проступила та же тягучая, вековая сила, что была в письмах, которые Игорь носил во внутреннем кармане куртки. — Это не просто подарок. Это дух хозяина тайги. Пока амулет с тобой — лес видит в тебе своего. Он не сведёт с тропы, не оставит голодным.
Он помолчал, переводя взгляд с тёмного медведя Игоря на своего, белого, и в глазах его мелькнула тень давней, бережно хранимой памяти.
— Мне такой же амулет дед дал, а ему — его дед. Давно у нас в роду. Этот камень, — он чуть сжал пальцами белую фигурку, — лежал на груди у каждого моего предка. Он помнит их голоса. Он помнит, как они дышали. И теперь он помнит меня.
За столом воцарилась тишина. Даже огонь в очаге, казалось, притих, прислушиваясь к словам старика. Пламя перестало трещать, языки его стали ровнее, мягче, будто и они боялись нарушить ту тонкую, звенящую нить, что протянулась между двумя медведями — вырезанными из камня и дерева, между Игорем и Амыром.
Амыр перевёл взгляд на догорающие угли, помолчал ещё мгновение, собираясь с мыслями, и добавил уже спокойнее, будто вернулся из далёкого странствия:
— Я знал, что ты приедешь сюда со своими хорошими друзьями. Мне о тебе рассказала Ак-Кадын, Белая Госпожа. Она говорила со мной ветром с гор и во снах, которые ты тоже видел.
Амыр поднял голову, посмотрел на Екатерину, потом на Кирилла и Алису и остановил взгляд на Игоре.
— Когда курган вскрыли и увезли Белую Госпожу с плато, духи Алтая разгневались, — глухо заговорил он, отложив ложку. — Мне тогда уже за тридцать было, но я всё видел и всё запомнил..
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:
— Вертолёт, который за ней прилетел, дважды не мог подняться. Машина ревела, винт крутился, а железная птица словно прилипла к земле. Лётчики были опытные, говорили — перегруз, воздух ледяной, разреженный. Но старики знали: это горы не отпускали её. Она не хотела уходить.
Амыр обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Когда всё же поднялись, вертолёт трясло, как сухую ветку на ветру. А потом он сел вынужденно — прямо посреди долины. Лётчики вышли, лица белее снега, техника отказала. Починили не сразу. Говорили: «Такого с нами никогда не было».
Он усмехнулся недобро.
— А в Новосибирске, куда её увезли, машина с гробом заглохла прямо у ворот института. Двигатель исправный, бензин есть, а не заводится. Шаманы говорили: она не хотела в каменный мешок, в холодный подвал.
Амыр снова взял ложку, но есть не стал. Покачал головой.
— А через десять лет, в две тысячи третьем, земля вздрогнула. Чуйское землетрясение. Оно было такой силы, что горы раскалывались на куски. В эпицентре толчки достигали девяти баллов — это когда земля уходит из-под ног, и человек не может стоять. Дома в Акташе и Кош-Агаче складывались, как картонные коробки. Стены падали, крыши съезжали, печи разваливались на кирпичи. В горах сходили оползни, целые склоны сползали в долины, поднимая тучи пыли. Дороги трескались, как сухая глина, асфальт вставал дыбом, мосты перекашивало.
Он замолчал на секунду, глядя куда-то в темноту за окном.
— Люди выбегали из домов с детьми на руках, не успев одеться. Земля гудела, как огромный зверь. Толчки шли волнами — сначала сильный удар, потом тишина, и снова удар, ещё сильнее. Казалось, Алтай просыпается и стряхивает с себя людей, как собака стряхивает воду. Даже в Новосибирске, за сотни километров, качались люстры, трещали стены, и люди выбегали из высоток. А ведь это очень далеко от эпицентра.
Амыр перевёл дыхание.
— Разрушений было столько, что восстанавливали не один год. Десятки сёл были разрушены. Но что запомнили все — не сама сила удара, а то, как дрожала сама душа земли. Это был не просто подземный толчок. Это был гнев.
Он снова посмотрел на всех по очереди, задерживая взгляд на каждом.
— Старики сказали: это Алтай зовёт свою дочь обратно. Пока не вернут — не успокоится.
Он замолчал и снова уставился в свою тарелку.
— Но её так и не вернули, — тихо добавил он. — И с тех пор на плато неспокойно. Земля тогда никого не забрала — Алтай не стал убивать, он только предупредил.
— Я читала, что Принцессу, то есть Белую Госпожу, её перевезли в Национальный музей имени А. В. Анохина в Горно-Алтайске, — тихо произнесла Екатерина. Она держала ложку в руке, но уже не ела, просто водила ею по остывшей каше.
Амыр поднял на неё глаза. В них не было злости, только глухая, вековая усталость.
— Да, перевезли. — Он помолчал, вдумываясь в эти слова. — Музей. Стекло, свет, люди с фотоаппаратами. Днём — экскурсии, ночью — охрана. А она лежит. Но это не её дом, Екатерина. Её дом там, где вечная мерзлота, где ветер свистит между камней и никто не трогает её кости. Нельзя тревожить мёртвых. Нельзя вынимать их из земли.
Он сухо, коротко отодвинул свою пустую пиалу. Деревянная столешница глухо стукнула о ножку стола.
— Пойду приготовлюсь пока, — сказал он, уже не глядя на них. Голос стал ровным, деловым, будто разговор про мумию был обычным утренним спором о погоде. — А вы ешьте. Идти далеко. Вам силы нужны будут.
Он встал, одёрнул куртку и, не оборачиваясь, шагнул к выходу из юрты. Полог взметнулся и опал, впустив на миг колючий утренний воздух. И сразу стало тихо — только потрескивал уголёк в очаге да за стеной ветер гнал по степи сухой колючий перекати-поле.
Они ели в тишине под треск углей и приглушённый шум ветра, который то налетал на войлочные стены юрты, то отступал, будто дыша. Каждый думал о том, что сказал Амыр.
— Мы пойдём подготовим «Спекулюм» к работе, — переглянулись Алиса и Кирилл.
Алиса первой поднялась из-за стола, поправила тёплую куртку, натянула перчатки. Кирилл молча застегнул горловину и сунул за пояс фонарь.
Они оделись и вышли из юрты. Полог захлопнулся за ними.
За пологом юрты снова воцарилась особенная тишина высокогорья. Игорь допил остывший чай и поднялся.
— Катя, — сказал он негромко, — идём. Надо помочь им с прибором.
Екатерина кивнула, отложила планшет и, поправив воротник куртки, шагнула следом за ним. На улице солнце уже поднялось выше, и косые утренние лучи золотили ближайшие скалы, но тени оставались длинными и холодными.
Алиса и Кирилл уже колдовали над «Спекулюмом», который стоял на столе.
— Кирилл, проверь контакты на третьем канале, — сказала она, не оборачиваясь. — Там вчера был небольшой люфт.
— Уже проверил, — ответил он спокойно. — Всё в норме. Дважды проверил.
Игорь подошёл и встал у края стола.
— Амыр сказал, что отведёт нас к кургану, как только солнце поднимется выше. Прибор готов?
Алиса выпрямилась, провела рукой по корпусу «Спекулюма», будто проверяя его на ощупь, и уверенно кивнула.
— Готов. Я проверила частоты на всех диапазонах.
— Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без лишних эмоций. — Мы с Кириллом и Амыром идём к кургану. Алиса и Катя, вы остаётесь здесь.
Он перевёл взгляд на женщин, стоящих у стола с развёрнутым оборудованием.
— Проверьте прибор на местных камнях, на деревьях. Сравните спектры с теми рисунками, что показывал «Спекулюм» на письмах. Затем сделаем спектры камней с кургана.
Екатерина подняла голову от планшета. В её взгляде мелькнула та короткая, деловая искра, которая появлялась всякий раз, когда перед ней ставили чёткую задачу. Она чуть прищурилась, оценивая объём работы, и ответила коротко, по-военному:
— Сделаем. К обеду будет первая выборка.
Алиса, стоящая рядом со «Спекулюмом», уже протягивала руку к корпусу прибора, поглаживая его холодный металл кончиками пальцев, будто здороваясь со старым другом. Она повернулась к Кириллу и улыбнулась — той самой тёплой, чуть озорной улыбкой.
— Я принесу тебе самые лучшие камни, — сказал Кирилл, и в голосе его послышалась лёгкая, мальчишеская интонация. — Такие, что прибор запищит от восторга.
Алиса рассмеялась тихо, по-своему, и в этом смехе было столько предвкушения.
Игорь перехватил их взгляд, улыбнулся и тут же вернул себе деловую серьёзность:
— Берем по минимуму. До кургана недалеко, оттуда нам ещё образцы нести для «Спекулюма». — Он чуть наклонил голову, и в голосе его проступила та самая стальная нотка, которая не терпела возражений. — Не перегружай Кирилл свой рюкзак. Каждый лишний камень — это лишнее время на обратном пути.
Из-за юрты показался Амыр. На нём была та же тёплая одежда, что и раньше, — стёганый халат, войлочная шапка, шерстяной шарф. Но вместо старых сапог на ногах у него красовались добротные трекинговые ботинки на толстой рифлёной подошве, явно не первый сезон видавшие горные тропы.
— Солнце уже встало, надо идти, роса высохла и земля прогрелась. Здесь погода меняется быстрее, чем шаман успевает договорить молитву, — сказал Амыр, опершись на посох и прищурившись от косых лучей.
— Выходим через пять минут, Кирилл, — проговорил Игорь ровно, без лишней торопливости, и первым шагнул под полог юрты.
Алиса проводила его взглядом, перевела глаза на Амыра и, чуть склонив голову набок, усмехнулась:
— Признаться, я не ожидала увидеть такие ботинки на Укоке… и тем более на шамане.
Амыр опустил взгляд на свои ноги, провёл ладонью по плотному, уже разношенному верху и улыбнулся той особенной, стариковской улыбкой — когда морщины собираются у глаз, а в голосе проступает давняя, тёплая память:
— Внук подарил. Он с приятелем часто возит сюда любопытных туристов, показывает им горы, курганы, рассказывает легенды. Вот и про деда не забыл. — Он нагнулся, смахнул пылинку с носка ботинка и добавил уже тише, будто самому себе: — Не только туристам в таких ходить.
The free sample has ended.