Read the book: «Земля – Венера – Земля», page 6

Глава 7 – Планида (чтение).

Когда Нитшин оглянулся, он не обнаружил позади себя или где-то поблизости пресловутого иностранца. Завлаб исчез. Спиридон Алексеевич только заметил три средней высоты плечистых мужских силуэта, спускавшихся с веранды банкетного зала. На пути к выходу один из них, согнувшись до земли, поднял как будто найденную им случайно мелочь. Было слышно, как другой, маршируя вразвалку и держась рукой за живот, нестройно вздохами напевал: ”Представьте себе… Представьте себе… Прожорливое брюшко…”

– Господа! Товарищи! Граждане! – завывая, воззвал к ним в отчаянии Спиридон Алексеевич, – помогите задержать американского шпиона! Эльфштейна! Арнольда! Адольфа!

– Альфонса!? – добавил тот, что самый молодой, в безрукавке, джинсах и адидасовских кроссовках, был он с очень приятным округлым и опрятным лицом, с мясистым носом, волосы его были какого-то неопределенного цвета, национальность было бы трудно установить.

– Интеллигенты гуляют… Второй так вообще уже вырубился, – в задумчивости произнёс, подойдя ближе к Нитшину, другой из них, который был в однобортном костюме и без галстука, а основное, что определяло его лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое нарушали, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера глядеть на собеседника.

– Наш рабочий день уже закончился. Приходите завтра, станция метро Лубянка, бывшая Дзержинская, – так же приблизившись к Спиридону Алексеевичу, ответил вежливо третий, что был постарше, при галстуке и в двубортном костюме – этот маленькие глаза свои держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припухшими, веками – тогда как в щелочках этих глаз светилось незлобное лукавство.

– Выход на площадь. Большое жёлтое здание с часами. Зайдёте внутрь и спросите полковника Громобоева, либо подполковника Молниеотводова,¹ – уточнил вмешавшийся в обсуждение самый молодой, который, надо полагать, был склонен к юмору, хотя вдруг, совершенно изгнав поблескивающий этот юмор из щелочек глаз, он широко открыл веки и взглянул на астронома внезапно и в упор, как будто с целью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на лбу у собеседника, что продолжилось одно мгновение, после чего веки опять опустились, сузились щелочки, и в них снова светились добродушие и лукавый ум.

– Вы обязаны мне помочь! – Нитшин чуть было не крикнул вдобавок “Караул!”, но что-то остановило его в этом невольном порыве, а то и так, похоже, его приняли за пьяного.

Спиридона Алексеевича смущала череда скачущих бесконтрольно мыслей, но недолго, потому что он вдруг сообразил, что завлаб непременно должен оказаться в общественном туалете, в двух шагах от которого стоял астроном, и обязательно в самой дальней от входа кабинке.

– Я мигом! – крикнул он уже двинувшейся от него в сторону этой, судя по реакции на его поведение, неординарной троице, отбросил в сторону мешавший ему пиджак и кинулся бежать вниз по узкой с разворотом бетонной лестнице.

Ворвавшись в коротенький коридорчик, переходящий непосредственно в помещение сортира, состоящего из ряда раковин выстроенных вдоль длинного зеркала с одной стороны и кабинок с другой, Нитшин взвопил: “Эльфштейн!!!” – и не узнал своего голоса. Не узнал, пожалуй, потому, что тут же эхом ему ответили переходящие на визг женские крики, вырвавшиеся снизу из под кабинок уборной и отразившиеся эхом от потолка над дверьми тех же кабинок, всё той же уборной.

Нитшин пригнулся к каменному полу, повернул голову в направления криков и увидел в просвет между кафелем и нижней кромкой дверей в двух ближайших от входа кабинках стоящие на этом полу по две пары нюдового цвета остроносых туфель на высоких каблуках, плавно переходящих в тоненькие лодыжки, окаймлённые кромками узких материала деним штанин небесного цвета. Эту цветовую гармонию обутых и одетых конечностных постаментов, утвердившихся на фоне белого кафеля, нарушал однако алый цвет, в который были окрашены плоские грани каблуков, что со стороны подошвы.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Спиридон Алексеевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: «Ах, психопатки!..» – тут же кинулся обратно на улицу. Разыскивать иностранца в самой дальней от входа кабинке, как намеревалось до этого, становилось опасно – из ближних уже зазвучали стремительные шорохи подтягиваемой вверх плотной материи, скрежет в спешке застёгиваемых молний, постукивание каблучков о твердую поверхность, так что грохот льющейся воды, резкий лязг отщёлкиваемых замочных задвижек и последовательные удары решительно распахиваемых дээспешных кабинетных дверей застали Нитшина переступающим через две ступеньки вверх по лестнице уже вне зоны прямой видимости от дислокации предоставляемых гигиенических удобств.

Оказавшись вновь на открытом воздухе, Нитшин обнаружил, что призываемая к обязательному содействию группа граждан решила применить излюбленный бандитский прием – уходить врассыпную. Самый респектабельный, обладатель двубортного костюма направился по дорожке Дольской улицы в сторону памятника Дмитрию Кантемиру, наиболее задумчивый в однобортном уже повернул от него вправо за здание банкетного дома, чтобы затем пройтись по Еготьевскому тупику, а молодой и юморной шёл в противоположном направлении, минуя кафе “Кофишенская”, в сторону моста, откуда минутами раньше пришел не понятый ими вестник несчастья Спиридон Алексеевич. Как ни торопился Нитшин догнать хоть одного из них, неодолимое желание потянуло его забежать на секунду уже в мужскую уборную, чтобы на ходу ещё проверить, не спрятался ли там пресловутый завлаб.

В сортире мужском меньший по численности ряд из отдельных кабинок начинался следом за цепочкой тесно расположенных вдоль стены писсуаров. Оправившись у одного из них, Спиридон Алексеевич подошёл к расположенному ровно напротив умывальнику и подставил руки под бесконтактный сенсорный смеситель. Но лишь только оттуда полилась тёплой струёй вода, как астроном вдруг услышал за собою голос, мурлыкнувший:

– Это вы, Спиридон Алексеевич?

Нитшин вздрогнул, обернулся и не увидел за собою никого.

– Ну я, – неприязненно ответил Нитшин в пустоту.

– Очень, очень приятно, – писклявым голосом отозвался кто-то невидимый.

При этом в левом ухе у Нитшина остро кольнуло. Нитшин отпрянул так, что ударившись спиной о раковину, он чуть было не свернул её набок.

– А не валяли бы вы дурака, Спиридон Алексеевич, – препротивным гнусавым голосом выразился кто-то второй.

Затем кольнуло в правом ухе. И ещё острее.

– Что вы, госпо… – прошептал ополоумевший астроном, сообразил тут же, что слово «господа» никак не подходит к голосам, раздающимися в голове человека в общественной уборной, прохрипел: – товари… гражда… – смекнул, что и этих названий они не заслуживают, и получил третий страшный укол где-то над переносицей неизвестно откуда, так, что почудилось, будто кровь из носу хлынула на рубашку.

– Что у тебя в портфолио, паразит? – пронзительно прокричал котообразный голос, – диссертация? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты её не защищал? Предупреждали, я тебя спрашиваю?

– Не предупрежди… дали… дили… – задыхаясь ответил астроном, теряя всякую логику.

– А ты все-таки защитил? Дай сюда портфолио, гад! – крикнул гундосый и будто выдрал что-то неосязаемое из трясущихся рук Нитшина.

Свет, и так слабый в уборной, и вовсе начал меркнуть в глазах Спиридона. «Вот как, оказывается, сходят с ума!» – оценив ситуацию, попятился он назад к проёму входной двери и ухватился за притолоку.

Из дальней кабинки послышалось слабое кряхтение и измученный голос произнёс:

– Э… Ах… Планида вновь повернулась задом…²

Нитшин оттолкнулся от притолоки и ринулся на звук, толкнул дверь – кабинка была пуста. Тоже и самое было и в остальных кабинках.

И тут дух опытного покорителя горных вершин и перевалов заставил Нитшина остановить надвигающуюся панику. Он сообразил, что надо просто позвонить куда следует, и вспомнил, что оставил телефон в кармане своего пиджака, лежащего на траве недалеко от входа в уборную.

– Позвонить? Ну что же, позвоните, – печально согласился в голове у Спиридона Алексеевича голос завлаба и вдруг страстно попросил, – но умоляю вас на прощанье, если опять решитесь защищать диссертацию, учитывайте гравитационное отталкивание! О большем я уж вас и не прошу.

Легко и стремительно поднявшись вверх по лестнице, тут же найдя брошенный пиджак, сделав над собой великое усилие, Нитшин нагнулся, выудил трясущейся рукой из кармана мобильник и, не вводя пасскода, набрал 102.

– Дежурный по городу, – послышался строгий женский голос, сразу же, без антиципирующих ответ длинных гудков.

– Цоя застрелили, – сипло, дрожащим голосом прошептал Спиридон Алексеевич.

– Цой погиб в автокатастрофе, – безжалостно отчеканила дежурная.

– Ду-ура!!! – задушевно только и проорал новоиспечённый доктор астрономических наук и в ярости швырнул белый пластиковый прямоугольник в траву.

Земная поверхность, спружинив, отторгла ударившийся об неё округлым ребром вершины узенького параллелепипеда корпус этого очень умного беспроволочного телефона, который затем, сделав три полных оборота, превративших в лучах неуклонно подбирающегося к западной линии горизонта солнца зеркальный надкусанный яблочный логотип на оборотной стороне напичканного электроникой мобильного средства телекоммуникации в тусклую оранжевую точку, был в следующую же секунду беззвучно и бесследно съеден густым постригаемым столь не часто газоном. Опомнившись, Нитшин было двинулся туда за ним, но тут же, вяло простонав и безнадёжно, почти не отрывая от бедра ладони, еле заметно махнув рукой в направлении пункта исчезновения вычислительного устройства, ставшего неотъемлемой частью до сих пор насыщенного преимущественно радостными жизненными происшествиями существования, развернулся и, натужно переставляя чёрные рокпортовские лишённые индивидуальности тупоносые туфли, которые он начистил до полярного сияния ещё ранним утром,³ побрёл к распахнутым решётчатым воротам дворика банкетного зала ресторанного комплекса “Усадьба”, поговаривая: “Причём здесь автокатастрофа? Автокатастрофа ни в чём не виновата!”

И на всём его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий духовой оркестр, под аккомпанемент которого мощный многоголосый хор пел о новом строящемся мире, где, кто был ничем, тот станет всем.

Примечания.

¹ Полковник Громобоев встал, подошел к окну и взглянул сверху вниз на нашу землю, которая крутится испокон века, таская на себе нелегкую поклажу – человечество! – Сергей Довлатов. “Ослик должен быть худым”.

² “Рулит на взлёт самолёт пузатый, урча моторами тяжело. Планида вновь повернулась задом, не то случайно, не то назло”, – Владимир Ланцберг. ”Зеленый поезд" .

³ Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой. Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки. – Сергей Довлатов “Ремесло. Невидимая книга”.

Глава 8 – Космопорт (мемуары).

Зал подтверждения регистрации находился на уровне выходов из подземок. Заходя с поверхности, фактически, я вышел на длинный и широкий балкон. Оттуда мне ещё предстояло спуститься вниз. Но вместо того, чтобы сделать это сразу, я направился к перилам и осмотрел приоткрывшееся взору могучее пространство. Где, пожалуй, можно было разместить три футбольных поля. И на зрительские трибуны к ним тоже оставалось место.

Тут произошло ещё одно событие, заставившее меня простоять на краю балкона минуты две. А, может, и больше. Глядя вниз на это хаотично движущееся скопище разодетых человеческих тел, я уловил там что-то напоминающее правильную геометрическую форму. Что-то вроде круга. Плывущего от выхода из подземок в сторону киосков регистрации. В его центре различалась тоненькая женская фигура на магнитокате. Я наблюдал её сзади. На ней был компенсирующий гравитацию комбинезон. Далее плыли два чемодана внушительных размеров. Недоумевающие лица идущих навстречу, рядом, следом, оглянувшихся создавали своими нацеленными в одну точку взорами иллюзию сомкнувшегося вокруг кольца.

Положив передние лапы на плечо девушки, подобно миниатюрной статуи Сфинкса, эти назойливые взгляды равнодушно провожала кошка. Кошку звали Астой. “Асточка в невесомости. Асточка на велотренажёре. Асточка знакомится с ароматом земных цветочков”, – Сельма показывала голграмки и посвящала меня в важные эпизоды жизни своей любимицы. Та последняя голограмма была и вправду забавна. Чистокровная сиамская кошка где-то на лесной лужайке обнюхивает белый шарик одуванчика. С одного бока уже чуточку обдутого.

С приближением эпицентра циклона назойливых разглядываний к стойкам космокомпании Hochgeschwindigkeits-Marsmensch (Сверхскоростной Марсианин) кольцо из повернутых в его направлении лиц любопытных соглядатаев редело, размывалось и сходило на нет.

“Быстренько выставить на аукцион раритетный MCL34, заместо того, чтобы тащить его с собой на Венеру, получить задаток и можно купить себе билет на один рейс”, – мечтал я украдкой. И проверил. 17 часов, и уже там. Никаких стыковок, пересадок – непрерывный космос. “Но… Дальше что?” – тут же я притормозил свои приторные грёзы. Характер у меня тогда был мощный, что мотор у MCL34, с которым я было мысленно расстался. А тормоза слабые. Ринулся бы, не задумываясь, жениться. Неравный брак. Во всех аспектах. Молодая красавица. Дочь сказочно богатых родителей. А я от равного развода ещё в себя не пришёл. Пожалуй, до сих пор. Отказ тоже бы перенёс. Легко. Не помер. Но зачем? “И где жить то?” – размышлял я, сражаясь на ходу с гипнозом подступившего ненароком счастья. Марс в мои планы никак не вписывался. Вот, если бы ещё тогда перетащили на него астероиды из пояса Койпера и кометы из облака Оорта…

Я спустился в зал. Стойки межпланетного чартера “Раструбы перигелия” находились в дальнем конце зала. Строго по диагонали. С приближением к ним скопище отбывающих уплотнялось. Я слился с толпой. Преобладали лица мрачные и торжественные. Продвигались довольно быстро.

Челноки стартовали с частотой в семь с половиной минут. Заполняли пассажирами идущие один за другим на низкой орбите двенадцать пристыковочных модулей планетолёта “Милос-4”. Это был новый тип планетолёта. До ста тысяч пассажиров. С грузовым отсеком, способным взять тонну дополнительного багажа на каждого. Понастроили, пока я спал.

Модуль на очередном витке получал от горы челнок на стыковку и перед этим отпускал обратно порожняком предыдущий. Заполнившись, модули уходили к планетолёту. Он завис на высокой орбите. Предварительный разгон от Земли начинался оттуда. А основной двигатель включать разрешалось на расстоянии сто пятьдесят тысяч километров, самое близкое. Я по такой схеме путешествовал впервые. Тридцать, двадцать лет назад я улетал с пусковой горы сразу на планетолёте. На Луну или Марс. Планетолёты те были втрое меньше новых бездвигательных челноков. Сельма путешествовала по старинке. Как я когда-то. Только двигатели стали теперь в десять раз мощнее. 17 часов… По полупараболе… Кто-то бы обзавидовался. Я даже знал – кто. В моих скитаниях за астероидами только до Марса или обратно я добирался по трое суток. Минимум. А бывало и по две недели. На смену сменщикам или со смены. Ещё 16 лет назад этот Хохгенсшвиндихкайтс-Марсменш летал только из Чиуауа. А теперь – хоть с Ширфы, хоть с Ербента.

Добрался до стоек. Прошёл подтверждение регистрации. Принял душ. Надел взлётно-посадочный скафандр. И, чтобы не толкаться у люка, выбрал челнок, стартующий через час и тридцать четыре минуты.

О чём я думал в ожидании отсчёта – этой старомодной традиции? Должен был думать о родителях, которые даже не знали о моём бегстве. Им предстояло оставаться в анабиозе ещё два года. О младшей сестрёнке, ставшей фактически старшей. Ей сдвинули анабиоз, пока она растила дочек, моих племяшек. Увы, мои мысли в этом плане были просты. Точнее, почти отсутствовали. Лишь иногда я подумывал. Мол, даже интересно, обнаружат ли пропажу мои дедушки и бабушки? Пожалуй, не заметят. Из всех их внуков я считался самым непутёвым. По всем линиям. Моя приёмная бабушка, услышав однажды от моего двоюродного единоутробного дедушки, что я поступил в общий московский техникум, к тому же по специальности бортпроводников космолайнеров среднего класса, прямо так и сказала: “Малхамовес, пере одом”.¹

Такое бездумное сидение в кресле наводило тоску. Надо было чем-то себя занять. Ничего лучшего, чем найти персональную страничку Евкурия не придумалось. И, вот, уже читал его эссе. Прекрасное эссе. Не иначе, он получил здоровый литературный импульс через свои сидения. От нобелевского лауреата Анат Черненко. Совсем не сочеталось с тем, что пришлось от него же выслушать. Даже тематику пропитания не затронул. Так, словно он задействовал намерено разные участки своего большущего крупнозернистого мозга. И счёл логичным романтический человеколюбивый аспект своего сознания от меня скрыть. От случайного пассажира, склонного к увлечениям гоночными автомобилями с двигателями внутреннего сгорания. Что ж. Авось, и мне теперь что-то косвенно перепадёт, раз я на тех же креслах успел немножко посидеть.

Размышляя столь оптимистично, я открыл созданный литературным генератором текст и переписал ещё одну главу. Доля абсурда там уже не явно, а очевидно зашкаливала. Степень художественности оставалась сомнительной. Однако, я продолжил работать с этим текстом.

Салон челнока постепенно заполнялся. В кресло рядом села молодая симпатичная дама. Можно было с ней побазарить. Познакомиться. На будущее. Но барышнино выражение лица явно не пламенело энтузиазмом. Что различалось ясно сквозь визор шлема её взлётно-посадочного скафандра. Как, впрочем, то же и самое можно было сказать и об остальных попутчиках. И я не являлся исключением.

Начался отсчёт. На нуле челнок дёрнулся, вверх, подобно забирающейся в гору веренице тележек роллер-костэра, и начал ощутимо ускоряться. Не Формула 1, но… “Поехали!” – почти прокричал кто-то спереди. Забывший, очевидно, отключить микрофон от скафандрового динамика. “Гагарин!” – еле расслышалось, как сквозь шлем пробубнила моя соседка. Не знаю, что в её интонациях преобладало, восхищение или сарказм.

Примечания.

¹ Через несколько месяцев Леопольд бежал из дома. В трюме океанского парохода достиг Китая. В пути его укусила крыса. Из Китая он направился в Европу. Обосновался почему-то в Бельгии. Суровый дед Исаак не читал его открыток. “Малхамовес”, – говорил дед, – “пере одом”. Сергей Довлатов “Дядя Леопольд”.

Глава 9 – Было дело в Усадьбе (чтение).

Пожалуй, всякий, когда-либо гулявший дорожками севернее от заново отстроенного и превращённого в музей дворцово-паркового ансамбля Царицыно, обращал внимание на это казалось бы одноэтажное, продолговатое, выкрашенное в тёмно-оранжевый цвет здание с зелёной треугольной крышей. Любой, проходивший мимо, сразу догадывался по наличию у ворот стенда с меню и столикам во дворе и на веранде о существовании ресторана на его территории. Один московский блоггер бессовестно врал, что якобы именно на этом месте в эпоху Екатерины Великой, в маленькой рощице с берёзами, знаменитый зодчий Баженов, размещал полевую кухню, когда племянница шведского короля Адольфа Фридриха и двоюродная племянница прусского короля Фридриха Великого императрица Екатерина II приезжала проверять строительство, хотя на самом деле она там нисколько не задержалась, а бегло осмотрев дворец, приказала «учинить изрядные поломки» и тут же уехала окольными путями. Но чёрт его знает, может быть, и взаправду размещал, не важно это!

А важно то, что помимо ресторана внутри самого дома были банкетные залы. И какие банкетные залы! Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который однажды записали системы прослушивания телефонных вызовов:

– Ты где будешь именины жены справлять, Афанасий?

– Глупый вопрос, Лёха, конечно, в «Усадьбе»! Армавир Армавирович обещал сорок процентов скидки на «Кантемировский», если я его оплачу вперёд за месяц. Как упустить такую возможность?

– Умеешь ты жить, Афанасий, – отвечал со вздохом тонким скрипучим голосом, тот кого звали Лёхой, зычнозвучащему, уверенному в себе басистому голосу Афанасия.

Из семи наличествовавших в комплексе банкетных залов Нитшин выбрал относительно средний, вместимостью до 30 человек и с созвучным для грядущего торжества наименованием – “Кавалерский клуб”.

Самый маленький из семи возможных, “Зал с антикварным камином и комнатой отдыха”, увы, никак не подходил. А ведь такой уютный – со стенами приятного светло-жёлтого цвета в зале и жизнерадостного светло-зелёного в комнате отдыха, с висящими на них, стенах, картинами в золочённых рамках и неназойливыми канделябрами по бокам от них, картин, с широкими, глянцевыми, покрытыми светло-коричневым лаком плинтусами и галтелями, с выложенным изящным узором паркетом, с тюлевыми занавесками на окнах и атласными собранными в складки шторами по бокам. К тому же, на втором этаже имелась небольшая мансардная надстройка, с выходом на полукруглый балкон с балюстрадой, что создавало некоторую степень интимной обособленности и добавляло ощутимую долю атмосферы высвобождённости. Но вместительность этого банкетного зала была до 8-ми человек, максимум. Спиридон Алексеевич счёл очевидным, что поздравить его с успешной защитой докторской захочет чуточку большее число его друзей и знакомых.

Ах, если бы те трое, что сочли уместным оспорить способности одного из них стрелять метко из пистолета и, к тому же ещё, с глушителем, отправились заместо веранды ужинать туда?! Бедный Юлиан Робертович прожил бы жизнь ещё более протяжённую и плодотворную и внёс бы в научное творчество вклад даже ещё более неоценимый, нежели ему в итоге пришлось. Но…

Поражающий чистотой белизны своего убранства “Екатерининский” зал тоже не соответствовал – он был слишком большой. Пригодится для празднования свадьбы, если Нитшин однажды решится связать себя узами Гименея и вкупе с будущей супругой созовёт гостей не более чем 60.

“Красный”, он же “Рубиновый” зал – своим убранством он, пожалуй, прекрасно подошёл бы для известной традиции обмывания звёздочек в мирное время в узком кругу сослуживцев.¹ На обмывание диссертации тоже бы неплохо вписался, но отпал по причине своего недосягаемого размера до требуемого – мог приютить под своим невысоким потолком не более 16-ти человек.

“Каминный” по изяществу бил любой банкетный зал в Москве, как хотел. Небесный цвет стен и широкие лепные орнаменты цвета кучевых облаков, что обрамляли дверные проёмы и окна, настраивали на райские ощущения, а возвышающийся сбоку камин, весь в в бежевых изразцах, дарил апперцепцию тепла и комфорта. К тому же выход из зала на двор комплекса был претворён в форме полукруга из четырёх высоких застеклённых дверей, над которыми доминировала четверть сферы, составленная из восьми также стеклянных долек, что напоминало чем-то космическую обсерваторию, в которой не доставало только телескопа. Символично, не правда ли?.. Но этот зал мог вместить 50 приглашённых, что в некоторой степени перекрывало планируемое число. Казалось, ничто не мешает разместить гостей с размахом, но стоимость аренды была точно такой же, что и у Екатерининского – не маленькой, за изящество надо доплачивать, к тому же он уже был забронирован, под чью-то свадьбу – серебряную.

“Зелёный”, он же “Малахитовый” зал – казалось по планировке точная копия Рубинового, но почему-то мог вместить на 4 человека больше, как будто воспринимаемый с максимальной приязненностью человеческим глазом зелёный цвет может как-то способствовать переходу качества в количество. Но соблазн уложиться в число 20 по сумме созванных на праздник торжества разума и открывающихся перспектив омрачался фактом предварительной аренды зала для другого праздника. В тот же день там собирался отметить свой 50 летний юбилей некий скромный начальник отдела логистики какой-то малюсенькой конторы однодневки.

“Кантемировский” зал. Этот не подходил. Никак не сочетался с сущностью торжественного момента. Гипсовые статуи греко-римских то ли муз, то ли богинь по бокам от с позолочёнными округлыми ступеньками лестницы добивали и без того не укладывающийся в характер грядущего праздника антураж в образе двухэтажного полупроходного полукоридорного холла с выкрашенными в бело-сероватый цвет кирпичными столбами внизу и стенами второго яруса с вмонтированными в них смотрящими в зал пластиковыми окнами с как бы распахнутыми настежь фальшивыми ставнями, также пластиковыми, наверху. Вот, только люстры. Люстры – да. Этих словно позаимствовали у космических пришельцев настолько они были необычной формы. Но люстрами прельститься не пришлось – зал этот мог вместить до 40 гостей и был лишь чуточку дешевле в плане арендной платы нежели Екатирининский или Каминный. Будь Нитшин хозяином небольшой, но успешно процветающей компании, например, занимающейся установкой умных полов, как его один далёкий знакомый, или хотя бы административным директором такой компании, он бы непременно занял этот зал для проведения своим сотрудникам коллективного мероприятия, не имеющего прямого отношения к их, сотрудникам, рабочим обязанностям и сфере деятельности – под корпоратив, двумя словами. Однако, Спиридон Алексеевич предпочёл подобной общественно полезной занятости чистую науку, которую делают чистыми руками, и был начисто лишён подобной перспективы.²

В конце концов – выбор вынуждено пал на “Кавалерский клуб”.

За давностью лет нециклёванный, выложенный квадратиками паркетный пол напоминал устланную прошлогодней листвой только что освободившуюся от снега землю в зоне букового леса на кавказских предгорьях в раннюю весеннюю пору. Присутствие сравнительно не самого высокого дощатого потолка ассоциировалось со средних размеров дачной сауной. Белого цвета кругляши сенсоров пожарной сигнализации на этом потолке, если бы они не были правильной геометрической формы и не выявляли очевидный пластик материала своей оболочки, можно было принять за выросшие на древесине и свесившиеся оттуда спорами вниз ганодермы. Поистёршаяся бархатная малиново-алая обивка кресел и дивана в комнате отдыха вожделела замены.

И всё же, это был самый уютный зал из всех, что имелись в комплексе. Даже громадные зеркала в золочённых рамах, висящие на дальней от входа стене, не нарушали скрупулёзно созданную здесь атмосферу домашнего очага – в них отражались портреты, подвешенные на стене ей противоположной. Все остальные стены зала и смежной с ним комнаты отдыха занимали портреты блестящих кавалеров эпох Великих Петра и Екатерины, не исключая и самих императора и императрицы. Только выходящая окнами в парк стена была свободна от портретов. Сами окна были большими, овальными, вытянутыми по горизонтали, поделёнными от центра восьмыми дольками, завешенными белыми тонкими тюлевыми занавесками с редкими пиковыми узорами и обрамлёнными по бокам собранными в жабо с золотистым орнаментом шторами и сверху плотными бурожёлтыми ламбрекенами с бахромой и кистями и с одной строгой извивающейся и закругляющейся к центру шаблонной светло-жёлтого цвета линией вышивки вдоль лекала закройки. Как и положено, эти окна, коих в наличии было ровно два, сопровождались вмонтированными под ними батареями парового отопления, а их же, в свою очередь, защищали от риска непосредственного прикосновения к нагретому металу выкрашенные в тяжёлый тёмный почти угольный цвет в треть человеческого роста деревянные балюстрады с плотно расставленными и по форме напоминающими боулинговые кегли балясинами.

Надо ли описывать все прочие своеобразия декора и меблировки? Так ли мешает добавить, что противоположная окнам стена была подстать упомянутой выше балюстраде напротив – сложенная из широких грубо шлифованных сосновых досок, покрытых чёрным сверкающим подобно антрациту смоляным лаком – с пятью портретами-медальонами в широких зубчатых позолоченных окантовках, симметрично развешанными там – четыре по овальной дуге выше и один под ними точно посередине? Нужно ли акцентировать ещё большее внимание читателя на том, что тема этой арочной овальной дуги присутствовала в отделке всех стен и проходов зала – над зеркалами, над окнами, над дощатой стеной – что там обязательно наличествовала белая профильная декоративная арка? Стоит ли уточнять, что ковёр, который в комнате отдыха закрывал изношенный паркет, был по цвету вишнёво-алый, то есть почти что в цвет дивана и кресел? Будет ли лишним отметить, что вышит был тот ковёр выстроенными шеренгами в диагонально-шахматном порядке золотистыми в размер пары человеческих ступней гербами с двуглавым орлом, так что, если бы поверх каждого из них встал гардемарин в широкополой высокой шляпе, то потребовалось бы их не меньше взвода, и полы шляп соприкасались бы, и никто бы даже не заметил, что на ковре есть ещё что-то, кроме густого тёмно-красного ворса? Заинтересует ли кого-то, что вместо нависшего потолка в комнате отдыха уходил ввысь двускатный дощатый свод образуемой треугольной крышей, и чтобы закрыть чердачную часть от взора гостей, на уровне смежных потолочных перекрытий так же имелась балюстрада, только белая и не в сплошных балясинах, а с квадратами по бокам и в центре, стороны которых были обрамлены половинчатыми балясинами, и в центре квадрата имелся барельефный равнобедренный восьмиугольник, размеры которого относительно квадрата поверхностного были выдержаны в пропорциях золотого сечения, а вертикальные и горизонтальные стороны были лишь чуточку длиннее диагональных? Необходимо ли досконально разобрать геометрию фонарной лампы, свесившейся со стрелы свода и выполненной в виде шестиугольной призмы, которую за рёбра верхнего основания двумя золочёнными цепочками удерживал двуглавый орёл?

Заместо всего детально вышеизложенного можно было просто сказать: этот банкетный зал – не что иное, но кают-компания парусного адмиральского фрегата, вырванная с корнем с корабля и перенесённая на сушу. Если бы не полтора “Но”.

Первое “Но”: в основном зале разместилось весьма громоздкое стеклянное сооружение высотой метра в три с половиной и около метра с небольшим в поперечнике. То была эксклюзивная витрина эксклюзивной водки “Фаберже Императорская коллекция”, по каким-то загадочным обстоятельствам здесь очутившаяся. Если досконально, витрина не была целиком стеклянной. Она располагалась на чёрном глянцевом с золочёными плетёными ободками по окружностям низком круглом пьедестале, в верхнюю плоскость которого упирались так же позолоченные три подставки в виде когтистых птичьих лап, над которыми выступали волчьи морды (по морде над каждой лапой), по бокам от которых, подражая эмблемам некоторых, особливо отобранных авиакомпаний, развернулось по паре птичьих крыльев, на которых лежала основанием украшенная опять же позолоченными под висячие обрамления с вкрапленными между ними большими фальшивыми рубинами и сапфирами – словно чашевидная ванна – белая полусфера, на зеркальной плоскости которой и расположилась высокая стеклянная цилиндрической формы состоящая из трёх полочных секций витрина, над которой симметрично нижней полусфере, смотря круглым зеркалом вниз, с подобными же фальшивыми под рубины, сапфиры и золото инкрустациями покоилась другая белая полусфера, на вершине которой сидел, распластав крылья и почти касаясь ими досок потолка, декоративный орёл – выкрашенный золотом, гордый, жестокий, изготовившийся для смертельного броска на воображаемую добычу – одноглавый на этот раз и в масштабе один к одному. Не место такому на подвергаемом крену и морской качке парусном судне.