Read the book: «Вопрос верности: Начало»

Глава 1.Голос, что ведёт сквозь тьму.

Матерь смерти не жестока, не милосердна, её объятия лишь порог который переступит каждый, наш орден – её голос и руки в мире живых, служить матери – значит служить её порядку, покою и вечности.

Пролог: О матери

Очередной кошмар, из которого вновь не понимаю как выбраться, пугает не меньше предыдущих, по крайней мере знаю, что сплю и где нахожусь, пол из чистого чёрного мрамора только в здании Суда и Совета, двери не открыть, а через забитые окна невозможно не сбежать, ни увидеть хоть что-то, кроме проклятого тумана, стук каблуков — будто привлекает кого-то по ту сторону.

Кто-то следит. За мной, ребёнком, что боится не войти, а просто взглянуть в тень, которая является неотъемлемой частью жизни, здесь, в собственном сне, она словно отторгает, неестественный страх до дрожи в непослушных руках пожирает изнутри, так почему пугает тьма во сне?

Может, потому что чувствую: она следит. Или это незнакомец занимает моё место и пытается запугать, чтобы заставить держаться подальше. Сейчас ощущаю её гнев и непокорность — тень готова сожрать того, кому в жизни даёт защиту. Тени больше не помнят меня, или кто-то стёр тьму из крови последователя их хозяина.

И снова незнакомый женский голос — словно мать ищущая ребёнка, хотя знает, где тот находится. Поёт спокойную, но жалобную песню, какие слышал только на похоронах. Голос тихо подбирается к окнам словно хищник, стук в такт становится громче — нежно и уверенно, будто ждёт, что я отвечу или наконец выйду.

В одном из окон вспыхивает слабый свет. Стоит подойти — пропадает. Теперь она напевает другую, неизвестную песню, где слова остаются всё так же неразборчивы. Голос так близко, будто спиной. Оборачиваюсь — свет уже в окне напротив. Стараюсь не шуметь, подхожу, но свет исчезает. Вглядываюсь в тени — она опять резко появляется передо мной, из-за чего непроизвольно вздрагиваю.

Взгляд золотых глаз, как и мои с созвездием которое не могу разобрать бегает по стенам, доскам и лицу испуганного ребёнка, молчание прерывает она в очередной раз, словно проверяет, и начинает звать:

— Эрхард?

— Ты снова ищешь не там. Уйди.

Тень резко вцепляется в доску и пытается вырвать, но все старания оказываются тщетны и печально царапая окно, она вновь просит в надежде, что я послушаюсь:

— Дверь?

— Не открою.

Разочарованный взгляд — мой ответ не тот, на который женщина надеялась, и поэтому резким движением попытается разбить стекло, но снова безуспешно. Громко в надежде, что сработает, говорю:

— Ты ищешь не там. Оставь меня.

Замирает, но ненадолго. Вместо того чтобы уйти, просовывает две руки сквозь деревяшки, прислоняет их к окну, поглаживает стекло пальцами.

— Эрхард?

— Нет, нет, нет и нет! Хватит! Я безымянный, у меня нет имени, поищи кого-нибудь с таким именем в другом месте.

Гнев и раздражение прорываются сквозь учения с тренировок. Незнакомка скрывается, сливаясь с тенями, — возникает чувство пустоты, уже забытое, из-за чего начинаю просыпаться.

Пробуждение выходит легче обычного, но сон не отпускает. Просто лежать кажется лучшим решением. Переворачиваюсь на бок и замечаю: стопка книг, что обычно стоит у кровати, упала. Прилагая усилия поднимаюсь, возвращаю их на место и иду к зеркалу. Расчёска запутывается в чёрных волосах — сложно понять, насколько хорошо получается. Внимание привлекают золотые глаза: белые точки с бледно-золотым соединением складываются в созвездие Падения — самое неудачное, что означает, что ничего хорошего не жди. Синяки под глазами стали темнее из-за чего и так бледная кожа стала ещё бледнее. Пальцы скользят по кривому, недавно зажившему шраму на переносице — надеялся он станет меньше, но к сожалению нет.

Надеваю удобную, лёгкую для тренировок форму со знаком клана — золотым отпечатком руки с каплями крови. На воротнике и на рукавах — вышиты молитвы к Матери. Понимаю, что не хватает ремня, в поисках сначала оглядываю комнату, пробежавшись по комнате взглядом, осознаю что того нет, тогда опускаюсь на пол, где также ничего. Вскакиваю и замечаю его на столике под окном, рядом с кроватью.

Повязываю ремень с эмблемой ордена, знаком великой Матери. Взгляд сам останавливается на огромной статуе богини — сонно опирается на крышу старого, шумного завода, что величественно возвышается над городом, особенно над чёрными районами. Конструкция перебирает шестерёнками и паром, выглядит инородно на фоне маленького, но самого большого среди всех городов империи островов. Чёрная жидкость льётся из глаз богини и уходит под землю.

Смотрю вниз на статую Матери что работает как солнечные часы, только сейчас понимаю сколько времени и как сильно опоздал на тренировку. Холод пробегает по телу — выбегаю из комнаты. Спускаясь, чуть не сталкиваюсь с тётей, но, не обращая внимания на её крики, выскакиваю на улицу.

Бегу изо всех сил. Из-за опоздания всё равно придётся остаться дольше — хоть живу близко, запутанные улочки, которые обычно просто так не отпускают, сегодня будто направляют туда, где меньше людей.

С тренировочной площадки доносятся крики. Вхожу — перед глазами кровавая бойня между двумя незнакомыми парнями, которых пытаются разнять. Взглядом ищу отца — только он может остановить это, вслед за мной появляется Риес, заплетая белые, как и у всех в ордене, волосы, тихо говорит:

— Когда же это закончится? Где мастер?

Из башни выбегает девушка, с которой уже виделись несколько раз, но не могу вспомнить кто она такая. Оглядывается, указывает на тех двоих и отходит в сторону.

Следом выходит отец. Он всегда был выше и крепче всех, кого доводилось встречать. В отличие от бледных соклановцев, он темнее из-за выглядит инородно. Короткие, вечно зачёсанные назад белые волосы немного спадают, а серо-белые глаз с ненавистью смотрит на нарушителей.

В несколько шагов он оказывается рядом. Те, кто пытался разнять, отходят. Противники одновременно делают выпад, и оказаться в удобном положении — мастер в несколько движений хватает двоих в удушающий захват. Оружие падает, а парни хрипят и пытаются вырваться, на что отец тихо говорит:

— Ещё раз увижу нарушение правил — опять начну ломать кости. Все поняли?

— Да, мастер! — Все ученики ответили разом.

Отец отпускает их, те безвольно падают хватаясь за горло. Он наблюдает свысока, пока они пытаются вернуть самообладание. Когда парни отдышались и один из них смог встать, холодно спрашивает:

— Вам заняться нечем, раз у вас есть время на такие игры?

— Никак нет, мастер.

— В таком случае ситуация для вас ещё хуже. Но об этом позже. Не думайте, что я забыл о ваших прошлых стычках.

Молодые люди недовольно переглядываются. Родитель словно забывает о них и направляется к нам, а ученики расходятся, чтобы продолжить тренировку. Девушка, вызвавшая отца, подходит к одному из парней, помогает подняться, бьёт так что тот снова падает, затем резко поднимает и ведёт в башню.

Отец достаёт из внутреннего кармана тёмно-красного плаща позолоченный портсигар с гравировкой разъярённого дракона со знаком клана который я раньше не видел. Достал толстую чёрную сигарету с красными мелкими надписями, закуривает и обращается к девушке:

— Тебе, как вижу, тоже заняться нечем, Риес?

— Вы ничего и не говорили, я только пришла.

— А вчера что было?

Она тяжело выдыхает, склоняет голову и немного заламывает руку, затем резко выпрямляется:

— Мне продолжать?

— Пока не поймёшь как нужно — да.

— Я поняла.

Как только она уходит, отец переводит взгляд на меня. Привычный холод немного теплеет, а на губах появляется лёгкая улыбка. Понимая, что он не злится, спрашиваю:

— Извини, ты не злишься?

— На этот раз я точно не просплю и буду вовремя. Не твои ли слова, мой бедный и вечно уставший ребёнок? Или ты опять читал всю ночь?

— Читал, но не всю. Это снова тот кошмар.

— Эта сука тебя никак не оставит. Рано или поздно это закончится, хотя бы пока не пройдёшь отбор. После — сны пропадут.

— Мне только семь, сколько ждать?

— Я спрошу у совета, но это будет после, малыш. Сейчас тренировка.

— С чего начать?

Отец молчит, только кивком указывает на лабиринт. В его взгляде — некое удовлетворение: он отправляет меня в самую сложную часть пути. Без лишних слов отправляюсь туда, лабиринт всегда пугал своей сложностью, останавливаюсь у входа и оборачиваюсь — родитель продолжает наблюдать.

Тихо выдыхаю и делаю шаг внутрь. Нарастает чувство напряжения, как во сне, оно словно проникает под кожу. Чтобы вернуть самообладание, выдыхаю и прячусь в тенях — они принимают в свои объятия, словно свою часть.

Медленно двигаюсь вперёд, в обход всех опасностей. Руки предательски дрожат, но ноги ведут дальше. Воздуха не хватает, но основная часть лабиринта почти позади. Мелкими шагами я почти добираюсь до выхода, до личной победы.

Но затылком чувствую холод металла, вонзившегося между камнями. Собранность и спокойствие покидают меня, по телу проходит дрожь. Замираю в ожидании, что кажется длится вечность когда владелец клинка оказывается рядом.

Как только враг забирает кинжал, удаётся разглядеть его. С мерзкой улыбкой он хватает клинок за остриё и бросает в противоположную стену, покрытую тьмой. Попадает в недавно пришедшего парня из другого клана — тот падает, пытается достать из плеча застрявший между костями металл, но его прижимают к земле и обидчик с усмешкой хрипло обращается к добыче:

— Неужели ты не знаешь правил лабиринта, чужак?

— Я не…

— Зря попался под руку. Ничего личного, просто усталость.

Одним движением с хрустом вырывает клинок и, прекращая крик, вонзает в глаз жертвы. Слышится смех убийцы и как металл раз за разом вбивается в плоть. В какой-то момент ему надоедает играться, тогда оружием парень выводит витиеватые закорючки на трупе, на лице которого уже нет места без крови, а через время и этих уродливых рисунков.

Не отрывая взгляда от этих игр, продолжаю аккуратно идти к выходу. Почти у выхода, смех становится всё громче, словно молотом бьёт внутри головы, из-за чего становится плохо. В нескольких шагах от цели чувство нехватки воздуха заполняет лёгкие, знаю, что больше так не протяну. Покидаю тени и бегу к выходу. Из-за угла резко появляется кто-то из старших, пытается схватить — удаётся увернуться и бежать быстрее под крики за спиной.

Выбегаю — в глаза бьёт яркий свет, из-за чего закрываю их и остаюсь на месте. Судя по звуку, ход за спиной теперь скрыт. Как привыкаю к свету, взору открывается новое испытание.

Огромное бревно, которое переворачивается и чтобы всё выглядело не так просто, над ним из стороны в сторону, словно маятники, мечутся лезвия. Если не разрубят попавшего в них бедолагу, то точно сбросят. Выжить с такой высоты можно, но не сломать что-то при этом — чудо, не иначе. Затем — каменный парапет, высота хоть и чуть ниже, но это вряд ли спасает падающих. В конце — вход в такой же лабиринт, но он закрыт. Как туда попасть, если ждать опасно на парапете шириной в два пальца?

В мыслях не замечаю, как за мной наблюдают с земли. Послышался стук что, привлёк внимание из-за чего пришлось посмотреть вниз. Отец недовольно и требовательно кричит:

—Ты не жертву выслеживаешь! Ну же, вперёд!

Делаю шаг вперёд. Следить и за бревном, и лезвиями сложно, но четыре прохожу. На последнем забываю про бревно — чуть не падаю. Рывком оказываюсь на спасительном островке. Сердце бешено колотится, ноги подкашиваются, из-за чего сажусь. Подняться сложно, но хватаюсь за опору и встаю. Следующий этап — парапет, шаг за шагом, почти у середины — оступаюсь, размахиваю руками и лечу вниз. Кажется что словно время вокруг замирает. Встреча с землёй отзывается болью по всему телу, но ничего не сломано. С дрожью и болью медленно встаю, отряхиваюсь от песка, от чего отвлекает голос родителя:

— Лучше, чем в прошлый раз, но всё так же плохо.

Пытаюсь встать выпрямиться, но странный хруст заставляет склониться. Делаю жалкую попытку защититься:

— Но я…

— Оправдываешься?

— Нет, но я ведь ещё ребёнок.

— Думаешь, если кто-то захочет тебя прикончить, подождёт, пока вырастешь?

— Нет.

— Тогда в чём проблема? Ты убийца, не забывай. Рано или поздно пройдёшь отбор и начнёшь убивать, как все мы. Среди них будут и дети. Будешь ждать, пока вырастут, для честного боя?

— Нет.

— В таком случае продолжим завтра. Хватит с тебя на сегодня, иди домой.

— Хорошо, отец.

— Успокойся, все мы через это проходили. Радуйся, что выбран Девятым — тени тебя слушаются. — Стоило улыбнулся и тогда родитель взъерошил мои волосы и тихо, чтобы слышал только я, добавил: — Иди домой, малыш, и будь аккуратнее. Очень прошу.

— Не обещаю, но постараюсь.

Я вышел за ворота и направляюсь домой, город с его запутанными и живущими по-своему улочками, как всегда, завораживает. Деревянные дома, разрисованные белой краской, поверх которой — кровавые рисунки, росписи, молитвы и ругательства. Почти в каждом доме прорастает мёртвое дерево — подарок матери: чёрные, переплетённые стволы растут на крышах или из стен, откидывающие истинную темноту вечно золотыми кронами.

Столько же здесь и металла: на стенах стоят пушки, фонари и лампы у дорог, трубы почти у каждого дома. Башни, набитые оружием, которые можно перетаскивать по всему городу и вне его — хватит только одного человека, чтобы уничтожить всё вокруг. По всему городу работают металлические работники, что выполняют всю грязную работу, за чем можно понаблюдать через вставки в земле с закалённым стеклом.

Центр самой главной площади украшают каменно-деревянные статуи Девяти с механизмами внутри, обращённых к своим храмам. В которых с помощью шестерёнок и пара показана история его хозяина. Самый большой из них — храм Матери и её детей, напротив — храм богини, отличный от всех остальных: состоит из костей и почерневшего от мяса металла.

Постоянную тишину на площади прерывает слабое пение из открытого главного храма. Пение так завораживает, что не замечаю, как подхожу ближе. Из-за спин взрослых невозможно ничего разглядеть, в попытке увидеть хоть что-то встаю на носки, но всё равно не вижу. Вместо этого появляется одна из наследниц Девяти и тихо говорит:

— Безымянным не суждено ступать в обитель Матери и её детей.

Отступаю на несколько шагов назад. Из глубины храма слышится пронзительный мужской крик, переходящий в стоны, сопровождаемые хрустом костей и звуками разрывающейся плоти. Женщина оглядывается, хватает металлическую ручку массивной двери, что больше её самой, и начинает закрывать, что-то бормоча.

Как только дверь закрывается, крик становится громче. Тогда направляюсь домой. Прежде чем уйти в свой район, оборачиваюсь — врезаюсь в кого-то и падаю, скорее от неожиданности, чем от грубого толчка в плечо. Поворачиваюсь — и вижу толпу старших, главных обидчиков всех безымянных. Один из которых усмехнулся и спросил:

— Что забыл на улице в такое время, ублюдок?

— Тебя забыл спросить, что мне делать. Что тебе нужно?

— Не слишком ли ты дерзок для чужака?

— Недостаточно, раз вы до сих пор ко мне лезете.

Их слишком много. Знаю, что совет закроет глаза на мою смерть, как и на все смерти безымянных. Самый старший бьёт сапогом о порог дома — на подошве выступает механизм с помощью которого ломают кости и используют только в войнах кланов.

В попытке сбежать, бегаю взглядом по переулку. От мыслей отвлекает стук металла о камень — старший идёт ко мне. Перед ним встаёт девушка, на вид она одного с ним возраста, белые волосы, почти касаются земли, закрывая её, словно плащ. Незнакомка оглядывается с явным страхом в глазах, наши взгляды встречаются. Тогда она тихо спрашивает:

— Может, отпустим его?

— Чего боишься?

— Это сын мастера. Если она узнает…

— Если мальчишка выживет — переживай, но это вряд ли.

— Но…

— Что? Жалко безымянного? С каких пор, Лирет?

— Нет! Просто его родители не безымянные, мне жалко их.

— Ну да, мастеров жаль. Но уверен, совет найдёт им кого получше, кого-то, кто достоин имени.

Он обходит девушку, встаёт передо мной и опирается на колено. Холод металла сменяется болью в ноге. Парень медленно, с наслаждением давит сильнее чем, ломает кости с противным хрустом. Кто-то со спины закрывает рот рукой и тихо на ухо шепчет:

— Кричать бесполезно, давай без этого.

Старший с усмешкой приседает и смотрит в глаза. Только сейчас понимаю, что видел его в лабиринте. Тогда парень тихо словно давно заученную молитву начинает говорить:

— С каждым годом безымянных становится больше. Значит ли, что Матерь покинула Орден и больше не следит за нами и нашими действиями?

В голове появляется уже знакомый мужской грубый голос, который отвечает словно, ожидая, что я передам всё слово в слово:

— Больше надейся, ублюдок, что она хоть кого-то из вас оставит без внимания.

Сознание немного покидает меня. Пока убийца достаёт клинок, на котором рунами горит имя: "Ветар — убийца недостойных", и вонзает в мою руку, лежащую на колене, чем прибивает к земле. Прикусываю кончик языка, смех толпы — единственное, что возвращает обратно в сознание, но силуэты всё равно размываются. Сзади в плечо вонзают клинок, и как только нахожу взглядом рукоять, его вырывают, после этого чувствую холод стали на горле и слышу предупреждение:

— Хоть звук — перережу глотку.

Говорить сложно, а потому просто тяжело дышу, бегая взглядом по силуэтам. Режущая боль в левой части лица напоминает рисунки, резким движением клинок оказывается между рёбер, из-за чего откусываю кончик языка. Смех становится громче, или я просто уже ничего иного не слышу. Сколько всего ранений? Удар за ударом уводит на путь в объятия Матери. Сколько ещё на мне нарисуют?

Собственные тело и сознание подводят, ничего не понимаю, боли так много, что хочется заснуть и не просыпаться. Голоса обидчиков громкие, но неразборчивые — пока в один момент они не становятся тише или дальше — чего я так и не понимаю.

Смотрю на руку — кровь стекает по пальцам на камни. В голове слышится лишь неестественный звон. Снова хочется закрыть глаза и уснуть, но что-то подсказывает: этот сон станет последним, чего допустить нельзя. Удар по голове возвращает в чувство — понимаю, что меня больше не держат, из-за чего просто упал. Небо сегодня неестественно тёмное. Не далеко слышится безразличный голос:

— Уверен, что он помер?

Ближний силуэт наклоняется, чувствую, как металл проходит по горлу. Дышать становится невозможно. Крови слишком много — хватаюсь за горло и слышу ответ:

— Теперь уверен. Идём.

Они уходят, я пытаюсь встать, сжимая пальцы на горле. Сознание почти покидает. Переворачиваюсь и положил голову на землю, голос снова проявляется, но уже более настойчиво и насмешливо:

— Как же сильно хочешь угодить тем, кто с именами, что готов сдохнуть от одной просьбы? Вставай! Твой отец должен быть на тренировочной площадке — если так, есть шансы спастись. Ну же, вставай! Если не можешь — ползи! Давай, времени мало.

Словно по неведомой силе, начинаю ползти. Почти ничего не вижу, но голос осознавая эту проблему снова говорит и направляет:

— Правее.

Так и делаю, грязь смешавшись с кровью липнет к телу из-за чего сложнее передвигаться. В глазах ещё больше темнеет, а воздух уже закончился, но голос продолжает направлять:

— Быстрее, ну же, уже почти, левее.

Громкий голос отца, что направляет учеников спасая от ошибок заставляет торопиться несмотря на дрожь в ослабевших руках, остановился только когда, услышал крик Риес:

— Мастер!

Шаги и силуэты приближаются. Успокаиваюсь только тогда, когда наконец-то, хоть и почти неразборчиво, но слышу родителя:

— Ради Девяти, что произошло?

Эти слова — последнее, что удаётся услышать, прежде чем темнота аккуратно забирает меня в свои объятия.

Глава 2. Цена имени.

Имя может дать только мастер, но доказать что он его достоин дело ученика.

Первое правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Темнота вокруг успокаивает в своих объятиях, пробирается под кожу, заменяет кровь и забирает меня. Сопротивления нет, желания противостоять — тоже. Голос вновь начинает разговор, из-за чего тень покрывается рябью:

—Поразительные слабость и смирение! Уверен, если ты откинешься, то толпа будет рада.

—Что тебе от меня нужно?

—Чтобы ты проснулся! Вставай, пока Матерь не нашла тебя. Я не могу прятать твою душонку от неё вечно.

—Так не прячь. Зачем тебе это?

Голос замолкает, но его присутствие отдаётся мурашками по телу и страхом, который чувствую всем сознанием. Напряжение растёт с каждым мгновением. Сколько мы молчим — не знаю. Но он всё же начинает снова:

—Я понял, что тебе нужно имя, чтобы хоть немного ценить свою жизнь. Надеюсь, твой отец тоже это увидит и всё прекратится.

—Что прекратится?

—Твоё безразличие к своей жизни. Даже во времена, когда я был рабом, никто не смел мне указывать. А ты просто так подставляешься. Или тебе нравятся унижения? Не хочешь отомстить за всех безымянных, которых эти ублюдки убили?

—Нет. А должен?

—Должен! Они не знают замысла богини. Безымянные — не проклятье ордена и отдельных кланов.

—А кто тогда?

—Чистый лист. Которому позволено нашей великой матерью самим выбирать, что делать и как жить. Если кто-то уже с именем начнёт жить иначе —его накажут. Безымянных наказание обойдёт стороной, сколько бы они ни меняли своё предназначение.

—Нам говорят иначе.

—Потому что там нет меня. Раньше, при мне, безымянные стояли на одном уровне с теми, у кого имена, если не выше. А сейчас — ужасные для вас мои лучшие создания времена.

—Ты создатель безымянных?

—Можно и так сказать. Раньше вас убивали при рождении. Я изменил вас и порядок — из проклятых вы стали безымянными.

—Думаешь, это лучше?

—Ты не знаешь, какими способами вас убивали! Если бы ты слышал те крики и видел трупы тех несчастных — некоторые из них были уже взрослыми и понимали, что с ними делают, ты бы не стал так говорить и был бы благодарен.

—Может быть. Но я не видел, значит, благодарить не за что.

—Был бы ты таким же дерзким и наглым при других, как здесь собачишься со мной.

—Хватит меня учить!

—Кто, если не я? Твои родители за тобой не очень-то следят, так что приходится мне.

—Не смей о них так говорить!

—Я ничего и не сказал. А вот ты забыл, как о них высказывались те, кто чуть не убил тебя.

—И что предлагаешь?

—Убить их! Тени тебя скрывают как своего. Получить столь редкий дар и не пользоваться им — преступление.

—Их больше, и если они узнают…

—В отличие от тебя, у меня была только мать. Когда меня отдали, она искала меня и нашла. После этого я перерезал глотку каждому, кто хотя бы немного проявлял к ней неуважение. Твоя работа — делать также. Не хочешь отомстить за их переживания? Они у тебя хорошие и заслуживают хорошего отношения.

—Они лучшие, и ты прав, они заслужили к себе достойного отношения. Но что мне делать?

—Для начала — проснуться. Затем поговорить с отцом об имени. И отправиться на охоту.

—А если меня поймают?

—Убедись сначала, что отец встанет на твою сторону. Все мы попадались на первом убийстве. Уверен, что у тебя будет так же. Главное, чтобы отец встал на твою сторону при суде, язык у него подвешен, вытянет из передряги.

—Думаешь?

—Уверен. Ну всё, просыпайся.

—Как?

—Ох уж эти дети. Как до этого просыпался, так и сейчас.

Я сосредоточился и почувствовал, как сон отступает, его сменяет боль и дрожь во всём теле, теперь я слышу что кто-то рядом плачет, из-за чего начинаю открывать глаза, но свет не позволяет это сделать сразу.

С болью всё же удаётся открыть глаза. По рисункам трав, пробирок и цветов на потолке понимаю, что у лекарей. Но поблизости никого из них нет. На краю кровати сидит отец и рассматривает немного дрожащие руки, в которых клинок из красного камня. У изножья кровати опираясь дрожащими руками на окно стоит Мире, сестра-близнец родителя и молится. Всё тело сотрясает дрожь, пока её заплаканные глаза не обращают внимание на меня из-за чего кричит:

—Он проснулся! Богиня вернула нам его! Спасибо, Девять, спасибо!

Отец вздрагивает от крика и резко оборачивается. Протягивает ко мне немного дрожащую руку и взъерошивает волосы. Только сейчас замечаю, как он бледен, а во взгляде — только усталость. Но голос, уже с привычной грубостью и с плохо скрываемым страхом одёргивает сестру:

—Хватит! Он вернулся.

Смотрит на меня так, словно винит себя за все эти ранения, что остались от обидчиков. Грубые руки проходятся по плечу и наложенным на лице швам и после долгого молчания тихо произносит:

—Кто это сделал? — Я решаю промолчать и просто смотрю в уставшие серо-белые глаза, но он продолжает: — Думаешь, если промолчишь, тебе воздастся?

—Матерь смерти не прощает подобную слабость.

—И всё же ты её проявил. Когда не надо — тебя заткнуть невозможно, а сейчас молчишь?

—Извини. Их много, а я один и слишком слаб, как ты и говорил.

—Как ты? — Тихо спрашивает родитель, словно проявляет жалость, хотя взгляд напоминает, что это не так.

—Богиня не забрала меня — значит, у меня нет времени жаловаться.

Он грустно улыбается, встаёт, опираясь на металлическую ногу, и смотрит уже не как родитель, а как мастер. Указывает на дверь и тихо говорит:

—Пойдём прогуляемся, тебе будет полезно.

Направляется к выходу, не ожидая ответа. В жалкой попытке игнорировать боль во всём теле, всё же встаю и с хромотой на одну ногу направляюсь следом, стоит выйти из лечебницы, как вечерний свет бьёт по глазам на улице каждый вдох отдаётся болью, но продолжаю идти за отцом.

Перед входом в сад он разворачивается, и наши взгляды встречаются. Родитель закуривает и остаётся стоять, пока я игнорируя боль хромаю до ворот и тогда мы направляемся в сад. Радует, что теперь отец идёт медленнее, из-за чего удаётся не отставать. Останавливаемся только когда заходим в самый тихий и безлюдный угол клана, у стены в северном саду. Самое удобное место, чтобы строить козни, сплетать тайны и интриги. От мыслей отвлекает голос отца, в котором слышится безразличием:

—За что они тебя так?

—Я чужой.

—И позволил им так с тобой поступить…как давно?

—Года три.

—Достаточно, чтобы от них избавиться. И достаточно, чтобы навсегда оставить тебя среди безымянных.

—Я и так безымянный. Имени, за которое мог бы мстить, у меня нет.

—А оно тебе нужно? Если оно у тебя появится, то отговорок будет недостаточно.

Надолго задумываюсь, каково это — иметь имя? Но даже близко не представляю, каково это — воевать и умирать за что-то своё, не принадлежащее ордену или отдельно клану. Хоть и скрыт от нашей богини, великой Матери, почти с этим смирился и лишь отвечаю:

—Не знаю.

—Имя может дать только мастер, а доказать, что он его достоин…

—Дело ученика, я помню кодекс.

—Тогда ответь: если бы оно у тебя было, ты бы избавился от тех, кто это с тобой сделал?

—Как?

—Ты забываешь, насколько здесь бывает темно.

—И?

—Не помню, чтобы хоть кто-то находил тебя на тренировках и уроках теней. Ты у Девятого в любимцах ходишь, так почему бы этим не пользоваться?

—И чем мне вершить месть? Голыми руками? Напоминаю: я безымянный. Нам не разрешается иметь при себе оружие.

Отец тянется к внутреннему карману своего плаща, но не сводит с меня взгляда словно обдумывает что-то. Но всё же громко выдыхает и достаёт немного побрякивающий чёрный свёрток, протягивает мне и тихо словно сам себе говорит:

— Видит Матерь, я хотел, чтобы это случилось позже.

Забираю тяжёлый свёрток. Чёрный бархат приятно касается кожи. С недоверием разворачиваю, два небольших богато украшенных кинжала в ножнах. Вытаскиваю один — сталь с белой яркой надписью «Эвет — призрак судьбы». Недолго думая, вытаскиваю и второй: он иной, как и надпись на нём, но уже на древнем языке Девяти высечено «Эвет — убийца из тени». Тогда смотрю на отца и спрашиваю:

—Эвет? Это теперь моё имя?

— Да, в книгах его значение — «призрак судьбы». Там, где их сделали, — «убийца из тени». На материках всех с этим именем боятся.

— Эвет, — Снова повторяю столь странное имя, которое слышу впервые. Чувство, что оно сейчас самое важное в моей жизни, заполняет всё сознание. Безразличие сменяется на сжигающие изнутри несправедливость и желание отомстить. Смотрю на мастера и уверено отвечаю:— Они не доживут до утра.

—Уверен?

—Да. Они хотят лишить меня имени просто потому, что я иной. – Взгляд вновь возвращается к клинкам, к имени, за которое придётся не раз бороться, и с уверенностью добавляю: — Уничтожу любого даже за мысль об этом.

Направляюсь на поиски своих обидчиков. Чувствую, как отец с улыбкой наблюдает за мной, пока не скрываюсь в тени. Хоть его взгляд и не отпускает, но злость с каждым шагом закаляет уверенность, словно металл. Днём обидчики на улице не появляются, но ночью они всегда уже в сборе, значит, сейчас самое лучшее время — переловить их поодиночке.

На одной из улиц слышу женский крик, который тут же прекращается. В несколько шагов добираюсь до нужного переулка и вижу одного из вчерашней толпы. Девушка ещё жива, хоть и немного ранена. Он закрывает ей рот и заносит клинок. В этот момент также остаюсь в тени, направляюсь к нему, после чего вонзаю клинок в спину. Некая странная радость отбрасывает сомнения. С хрипом он падает на девушку из-за чего та застывает, но всё так же дрожит. С трудом убираю тяжёлое тело и протягиваю недавней жертве руку, помогаю встать. И только сейчас она с дрожью спрашивает:

—Ч-что произошло?

—Я тебя спас от одного из ублюдков, что убивают безымянных.

—Он хотел…

—Да, поэтому тебе лучше сейчас идти домой и молчать об этом. Поняла?

—Да конечно. Я никому не скажу. Спасибо.

—Он мне задолжал свою голову. Как и остальные подобные ему.

Девушка грустно улыбается и кивает и схватившись кровоточащее за плечо, медленно бредёт прочь из переулка. Как только остаюсь один, обдумываю как быстрее и проще пройти по всем нужным местам и не попасться. Мысленно составляю пути и направляюсь дальше.

Вторая моя жертва — дома. Пройти с крыши через открытое окно соседней комнаты не составляет труда. Но света слишком много, приходится стоять в тёмном коридоре и ждать. Она стоит перед зеркалом и часто оборачивается, будто чувствует, что за ней следят. Подойти невозможно поэтому остаюсь ждать. В конце концов девушка подходит к окну, кажется, что сейчас выпрыгнет, что и делает в следующий момент. Возвращаюсь в комнату, через которую пришёл, но слышу, как та вновь поднимается и говорит сама с собой:

—Как же так? Я помню, что брала её.

Вновь возвращаюсь в коридор, между нами шагов десять. Она резко встаёт и вытаскивает из сумки что-то похожее на иглу, улыбается смотря на металлическую спицу, разворачивается и направляется назад. Иду следом и как только жертва спускается с лестницы и разворачивается ко мне боком, тут же перерезаю бывшей обидчице глотку. Умирающая падает, пытается закрыть рану, схватить оружие, но тут же вонзаю клинок в её глаз, из-за чего тело на полу замирает.

Теперь мной движет не жажда мести, а радость и странное, словно неестественное удовлетворение. Эти чувства кажутся неправильными, но ничего менять не хочется. Наоборот, хочется еще больше убивать, если это смирение данное Девятым, Первой и Матерью то я безмерно им за это благодарен. Быстро возвращаюсь наверх, ухожу тем же путём, бегаю по крышам и выискиваю остальных. Их осталось всего шесть, но надежда, что я успею не оставляет.

У тёмного переулка на рынке, что из-за движения фонарей разного цвета похож чем-то на реку, стоит тот, кто мне нужен. Убивать на виду у всех — безумие не иначе. Но ждать благо долго не приходится: как только статуя богини закрывает солнце, он направляется в самый тёмный и безлюдный переулок. Слежу с крыш и как только вижу решётки, с помощью которых могу спуститься, сразу спускаюсь. Мучитель идёт медленно, из-за чего нагнать того даже спрятавшись в тенях не составляет труда. Несмотря на маленький рост получается вогнать клинок между позвонков. Тело с грохотом падает, а я возвращаю оружие, перерезаю глотку врагу и направляюсь дальше.

Четвёртую жертву ловлю у дома: он только выходит и направляется туда, где я ранее оставил труп. Действовать необходимо быстро, как только входит в переулок, — поступаю с ним так же, как и с предыдущим.

Пятая жертва сидит дома в полутёмной комнате к окну спиной и что-то рассматривает. Плечи немного подрагивают, а дрожащие руки что-то неуверенно выискивают на полу. Захожу через окно — она тут же оборачивается и тихо шепчет:

— Так и думала, что они тебя не убили. — Её взгляд падает на мои клинки, и после недолгого молчания с грустной улыбкой добавляет: — Ты ещё и имя получил. Но ты видел, я пыталась их остановить.

—У тебя не получилось.

—Ни у кого бы не получилось. Он как-никак уверен, что недостойные, кого он должен убивать, — это безымянные.

Боль во всём теле вновь предвещает появление голоса в голове. Резко боль утихает, но странное чувство холода и тяжести в позвоночнике осталось, тот снова с раздражением говорит:

—Как же сильно она хочет жить. Неужели думаешь её оставить в покое? Она выдаст тебя.

—И вы все с этим согласны?

—Ты вышел на путь охоты, какая разница, кто с этим был согласен, если ты всё равно всех убьёшь?

—Если сможешь умолчать обо мне, тебя не трону.

Она резко оборачивается и смотрит с недоверием в ещё недавно наивных глазах. Это пугает и напрягает одновременно, из-за чего чуть было не тянусь к оружию, но она с уставшей улыбкой тихо и хрипло проговаривает:

— Я ничего не скажу. Убить тех, кто это сделал с тобой, — твоё право.

—Хорошо, но я буду следить за тобой.

—Может, и не понадобится.

—С чего такие мысли?

—С чего такой интерес?

Мы смотрим друг на друга в полной тишине — если не считать шума рыночной площади. Тут же замечаю странный блеск в руке девушки, тогда она с грустью улыбается и тихо говорит:

—Он не для тебя.

—Матерь не любит, когда её дети встречают такой конец.

—Цитируешь жриц? Не самый правильный подход. Но я знаю, что своим поступком разгневаю великую Матерь.

—И всё равно хочешь это сделать?

—Я устала. Если от одного хорошего надреза это закончится, я готова к последствиям.

Вспоминаю голос в голове. Где-то внутри появилось отвращение к нерешительности или лжи, не могу понять. Быстро оказываюсь рядом, выхватываю обломок ножа и выбрасываю его в окно. Девушка вскрикивает, после чего прикрывает лицо и шёпотом почти неразборчиво спрашивает:

—Что ты… Зачем?

—Глупый способ, чтобы умереть. Руки трясутся. Если что и сделаешь — умирать будешь долго и мучительно.

Руки девушки дрожат сильнее, пока взгляд бегает по мне, словно выискивает ответы на вопросы, но голос вновь отвлекает:

—Она слаба, чтобы наложить руки. На этот шаг нужно больше решительности, да и если захотела сдохнуть — в чём тогда резон останавливать тебя?

Разворачиваюсь на пятках и направляюсь к окну, чтобы оставить это проклятое самой Матерью не иначе место, что слишком сильно давит в последние минуты, у окна слышу её тихий вопрос:

—Как теперь тебя зовут? Безымянным тебя теперь не назвать, так как?

—Эвет.

—Эвет? — Переспросила она словно не понимает имя ли это

—Да!

—Впервые слышу столь странное имя, но, судя по тому, как ты его произносишь, оно тебе подходит, твоя следующая жертва должна быть в главной библиотеке, удачи тебе, Эвет!

—Она тебе нужнее, так что до встречи, Лирет.

Как только оказываюсь на крышах, слышу колокол — остался всего час, чтобы избавиться от неё. Со всех ног бегу к главной библиотеке, осматриваю окна, замечаю одно приоткрытое. Делаю небольшой круг по крышам и спрыгиваю и хватаюсь за карниз, ногой открываю окно полностью и запрыгиваю внутрь. Огромные и запутанные коридоры библиотеки будто уводят от жертвы, из-за чего начинаю торопиться. Ковры приглушают шаги, а полутёмные коридоры скрывают от взора мешающихся на пути соклановцев и хранительницы библиотеки.

В одной из комнат всё же нахожу цель — сидит у одной книги с черными страницами, судя по всему, из запретной секции, в общей части таких никогда не было. Резко закрывает книгу и направляется к полкам, оказываясь в тени, что предоставляет удобный случай для меня. Медленно иду у полок, крадучись направляясь к своей жертве, пока девушка с огромным количеством шрамов, которых теперь наверное и у меня не меньше к сожалению, ведь чем больше шрамов, тем меньше доверия, выискивает что-то в рядах книг. Поэтому не замечает, как я оказываюсь за спиной и вонзаю клинок. Тело падает, едва могу утащить труп в тень комнаты, где заметят не сразу.

Выбираюсь тем же путём, что и зашёл, на удивление, окно всё также открыто, что немного подозрительно. Ближе к обычному их месту сбора в порту и нахожу свою седьмую жертву, что с таким рвением идёт к подвешенным металлическим пластинам. Стоит ему оказаться на месте, как отцепляю главную цепь и металл, отрывая оставшиеся звенья и верёвки летит вниз. С шумом жертва умирает под тяжестью, и остаётся только один выживший обидчик.

На месте оказываюсь уже через полчаса бега по крышам. Тот уже стоит в ожидании всей своей компании под светом фонаря. Из-за благословения Четвёртого он слышит очень хорошо, а значит, спешить нельзя. Тени и благословение Девятого прячут меня, но до того момента, пока не выйду на свет. Покорность тени даёт возможность оказаться за его спиной, но, как только я выйду на свет, он заметит. Стоять слишком долго опасно, время идёт к рассвету и оставлять его в живых ни в коем случае нельзя. Быстрым взглядом выискиваю возможности, но головная боль мешает сосредоточиться.

—Не нравится мне, что их нет.

—А должны уже быть тут? — Раздаётся голос из одного из окон, и только сейчас я заметил старшего брата обидчика.

—Должны, и то, что их нет, странно.

—Это лишнее, наверное, опять попались кому-то из совета.

—Может быть, но стоять на месте я не могу, кажется, будто кто-то смотрит прямо в затылок. Пройдусь до площади.

Парень проходит мимо меня, из-за чего приходится идти аккуратно следом, пока мучитель не заходит на территорию теней, в которой могу спокойно передвигаться. Быстро, но без шума, как на тренировках оказываюсь позади и вонзаю клинок в самое сердце. Умирающее тело с грохотом падает, но, схватившись за рану, оборачивается. Наши взгляды встречаются, по страху в глазах врага понятно, что он не ожидал меня увидеть. Что-то внутри подсказывает, что лучше оставить всё так, но голос снова говорит:

— Не смей оставлять его так, закончи дело, не повторяй его ошибок.

Без лишних слов делаю шаг вперёд и вонзаю клинок в глаз. Искривившееся лицо расслабляется, и он окончательно падает на землю, устремив взгляд вверх. Забираю клинок, из-за чего тело с громким хрустом содрогается. Разглядеть последнюю на сегодня жертву так и не удаётся, за спиной слышится уже знакомый голос:

— Ветар?

Я оборачиваюсь и наши взгляды с братом убитого встречаются, спрятаться в тень не выйдет. По его бегающему взгляду и дрожащим рукам понятно, что подобного не случится, он не позволит ни сбежать, ни предпринять попытку скрыться.

Глава 3. Эхо убийства.

Каждый с момента как получит имя имеет право отомстить за него.

Второе правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Здание совета и суда никогда не попадает под солнце, как и любое другое, созданное самой матерью. Но в отличие от остальных оно находится на огромной поляне с туманом и эустомами, что хоть и выглядят живыми, всё равно будто умирают. Огромное здание встроенно в груди статуи богини, что закрывает их руками, а вокруг площади стоят все Девять — они не позволяют солнцу пробиться к зданию. Меньше всего хочется находиться здесь и тем более входить внутрь.

Как только огромные двери открываются, показываются лестницы, что ведут в разные стороны: направо — к суду, налево — к совету. Именно туда мы и направляемся. Кое-кто из совета и их подопечные ходят по тёмным коридорам, расписанным рисунками богини, Девяти и всеми советниками, что смотрели за кланом и орденом в целом.

Чем дальше мы идём, тем больше тишины. Взгляды здесь живущих давят, но вот мы на месте, и все возможные звуки будто исчезают. Страж осматривает нас залитыми кровью глазами, отворачивается и открывает дверь. Как только металлические пластины расходятся, в глаза бросается огромный и очень высокий стол, за которым сидят уже все советники и молча наблюдают за нами из тени.

Чтобы не встречаться взглядом с ними, начинаю рассматривать пол, чёрный мрамор, на котором золотом высечены все знаки всех детей богини. Взгляд цепляется за знак Девятого, в котором прячется его цифра. Что-то в этом завораживает и не отпускает. Может, потому что меня зовут его любимцем, или потому что в никого другого, как в Девятого, не верю.

За всеми размышлениями не слышу начала совета, а точнее — начала спора между отцом и второй советницей. Женщина бьёт по столу, золотые цепи и браслеты вызывают эхо по всей комнате, и с криком она продолжает:

— Убийство не повод.

—А что является поводом? Его чуть не убили. Разве тем, что с именами, позволено так поступать? — Отвечает отец, но смотрит на первого советника.

— Безымянным нельзя носить оружие. Это сделано для защиты...

— Я больше не безымянный! – криком заставляю советницу замолчать.

Первый советник, что до этого не обращал на нас внимания, открывает глаза и переплетает пальцы, закрывая руками рот. Как только женщина вновь хочет заговорить, он прерывает её одним движением и говорит сам:

— Больше нет?

— Нет, — без тени страха отвечаю самому старшему и уважаемому члену совета.

— Интересно, ты получил имя до того, как начал охоту?

— Да.

—Хм, и как же тебя зовут? – Спрашивает советник и опираясь на стол, подаётся ближе.

— Эвет.

— Эвет? Впервые слышу такое имя. Но могу предположить что оно значит. Подходящее для любимца Девятого.

— Я получил его почти сразу, как пришёл в себя.

— Хм. Считаешь, имя достойно, если его окропили кровью стольких в первый же день?

—Да.

— В таком случае ты оправдан, Эвет. — Мужчина слегка бьёт по столу из-за чего звон украшений почти оглушает.

— Оправдан? — возмущается один из советников.

— Каждый с именем может отомстить за него. Кодекс в этом однозначен.

—Да, но...

— Это твои первые убийства, Эвет! Нас всех ловили. Именно поэтому ты останешься сегодня прав. Но следующая твоя жертва станет твоей последней. Кодекс и об этом не умалчивает и также однозначен. Ты же это понимаешь?

— Конечно, первый советник.

Мужчина холодно улыбается, кивает и громко произносит:

— В таком случае мы на сегодня закончили.

Возвращается привычная тишина, и мы с отцом направляемся к выходу. Стоит выйти на главную улицу, как он закуривает. Идём молча, и, судя по тому, как родитель быстро докуривает сигарету, то что произошло, не даёт ему покоя. Внезапно отец говорит:

— Это первый и последний раз, когда ты попался. Как любимец Девятого, права на ещё одну подобную промашку ты не имеешь. Понял меня?

— Да.

— Это хорошо. Потому что хороший убийца...

— Не имеет права на вторую ошибку в его жизни, так как она всегда кончается смертью. Я помню кодекс.

— Было бы неплохо если бы ты его придерживался. Это ведь не шутка. Если тебя поймают в следующий раз...

— Я знаю что со мной будет. Меня не поймают.

— Не будь в этом так уверен.

— Да, я помню: ни в чём нельзя быть уверенным, так как уверенность — самый первый шаг к смерти.

— Это хорошо. Потому что есть моменты, в которых тебя даже защита Девятого не спасёт.

— Знаю, но...

— Но есть и будет всегда. И они не должны мешать тебе заниматься своим делом.

Киваю и мы молча продолжаем идти домой. Тишина давит как никогда, но снова говорить не стану. Вместо этого мысленно тянусь к голосу, но тот тоже молчит. За мыслями не замечаю как мы подходим к дому. Голос матери заставляет вздрогнуть:

— Где вы были? Снова тренировались?

Как и все выходцы из клана Кеталион, она слишком худая и бледная. Небольшой рост компенсируется обувью с крупными металлическими вставками, но даже с ними длинные волосы собранные в пучок достают до земли. Круги под глазами ясно дают понять как долго она не спала. По голосу отца понятно: Он не ожидал возвращения супруги.

—Калис? Уже вернулась?

— Да, только что. На вопрос ответить не хочешь?

— Были у совета.

—Что вы там оба делали?

Отец лишь молчит и склоняет голову набок, сначала смотрит на меня, а после вновь на супругу. Она всё понимает, кладёт одну руку на сердце, другой прикрывает рот и тихо говорит:

— Что ты сделал с нашим ребёнком?

— Значит, ты слышала.

— Слышала. Но не думала, что все говорят о нашем ребёнке. Как ты это допустил? Меня не было всего месяц.

Чтобы избежать очередной ссоры родителей, я в несколько шагов подхожу к ней, протягиваю руки и тихо говорю:

—Не злись. У меня теперь имя есть.

— Солнце моё, — Родительница гладит меня по голове, тут же, отрывая от земли, быстро обнимает и тихо говорит: — Быть с именем страшно. Много кто захочет тебя его лишить. И кому-то это, может, и удастся. Но тогда ты умрёшь. А я этого не хочу.

— Нет, не умру. Меня ведь выбрал Девятый. Я буду хорошо прятаться.

Отец тушит сигарету и уходит домой. Родительница лишь выдыхает и направляется к лавочке у дома. Сначала сажает меня, а после садится рядом и говорит:

— Опасно здесь жить с таким характером, как у тебя. С именем ещё опаснее. Не боишься?

— Нет. Они уже пытались. Надеюсь, богине нравится, кого я ей отправил.

Смех матери пугает, из-за чего я смотрю на неё. Такого ещё не было, и что-то подсказывает, что хорошего в этом мало. Как только наши взгляды встречаются, она взъерошивает мои волосы и тихо говорит:

— Мне всё равно кажется что ты слишком мал для имени.

— Нет.

— Что ж, значит, ты готов. Ты ведь понимаешь, что теперь будет хуже?

— Да, я знаю.

— Бедный мой ребёнок. Что, если однажды ты не справишься?

— Справлюсь. Вот увидишь. Меня больше не поймают.

— Верю. Но я хотела для тебя более спокойный жизни.

— Знаю. Ты часто говоришь об этом.

— Как понимаю, ты спокойной жизни избегаешь как только можешь.

— Она станет спокойнее, если разрешишь получить арбалет, как и у тебя.

Мама замолкает и закрывает лицо руками. Слышатся неразборчивые ругательства, после чего она убирает руки и тихо, словно это должен услышать только я, говорит:

— Этого следовало ожидать. Но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что станет проще. Да и клан это вряд ли примет.

— Тебе арбалет никак не мешает и не раз спасал. Я тоже так смогу. Да и почему не примет? Совет говорит, что ребёнок спокойно может пойти по пути клана, к которому относятся или относились его родители.

— Милый, это больно. И не так просто, как ты думаешь.

— Но я ведь могу...

— Можешь. Но необходимо понять, что к этому нужно готовиться. И только после ты будешь иметь право прийти к клану, где это будет решать только совет.

— У вас тоже есть совет?

Она смеётся, гладит меня по голове и тихо, с едва уловимой насмешкой, отвечает:

— У каждого клана свой совет и суд.

— Ты их, наверное, всех знаешь в каждом клане?

— К сожалению.

— К сожалению?

— Однажды ты поймёшь. Уверена, с твоим неугомонным характером ты всех их сам узнаешь и поймёшь, что я имела в виду.

— Думаешь?

— Знаю. Ты хороший ребёнок, несмотря на всю ту злость и предвзятость, которые тебя окружают, – Взгляд упал на дверь дома, и она добавила: – Ему нужно успокоиться. Я пойду, сам он не справится. Идёшь?

— Нет.

— Не сиди слишком долго, хорошо, солнце?

— Да, конечно. До захода солнца я буду уже рядом.

Родительница устало улыбается, целует меня в лоб, с трудом встаёт, из-за чего слышатся несмазанные пружины в механических ногах, она старается не задеть руку, в которой встроен небольшой арбалет и направляется в дом. Через несколько минут слышится звон разбитого стекла, это значит, что родители опять ссорятся. Последние мысли о том, чтобы зайти домой, пропадали, встаю и направляюсь к главной площади. Темнота и свет окутывают каждый дом, но фонари на главной площади светят так, словно сейчас день.

Ноги сами ведут к храму моего покровителя, великого Девятого, что основал орден. На массивной двери из почерневшего металла меняется рисунок. Теперь шестерёнки показывают смерть бога — момент, когда он умирает, из-за чего империя тех времён развалилась и появилась империя островов. Стрела в груди любимого ребёнка Матери привлекла внимание, в истории об этом ни слова.

С трудом, но дверь удаётся открыть. Огромное здание, отделанное чёрным мрамором, совмещённым с чистым золотом, встречает холодом и тьмой. Свет здесь, как всегда, отсутствует, свечение, что исходит от колонн, ведёт к алтарю. Мелкими шагами иду вперёд, хозяин храма не любил, чтобы тени рассматривали, но интерес одолевает, и смотрю вверх. Из-за тьмы не видно потолка и куда уходят колонны. Руками нахожу алтарь, тени словно направляют, из-за чего удалось найти ритуальный нож. Порез получается слишком глубоким, но, судя по глухому звуку, капли стекают по пальцам в чашу. К запаху крови и боли привыкать не приходится, закрываю глаза и мысленно обращаюсь к нему:

— «Великий родитель и хозяин теней, я предстаю перед тобой как ребёнок и выбранный твоим созданием. Я прошу направить меня и не дать оступиться. Обещаю каждую жертву убивать лишь во имя тебя и жить лишь во имя ордена и имени твоего. Направь меня Девятый!»

Перед глазами всё плывёт, а в голове слышится зевок. После этого знакомый голос снова даёт о себе знать, но на этот раз звучит слишком печально, словно не выспался:

— Какой ты надоедливый ребёнок. Ты когда-нибудь затыкаешься?

— Ты можешь уйти, тогда слушать не придётся.

— Не могу. Поэтому и прошу помолчать.

— Ты один из тех, кто по ту сторону?

— Нет, глупое сравнение. Я ведь тебе даже никакой сделки не предлагаю.

— Разве они только этим занимаются?

— Нет. Но подобными глупостями ты в себе отсутствие магии только показываешь.

— Так я и не маг.

– И? Кому лучше от того что ты себя недалёким выставляешь?

— Скажи, зачем ты ко мне обратился?

– О, вопрос на вопрос значит. А мне это всё-таки нравится. Но скажи тогда с чего мне тебе отвечать на этот вопрос?

— Хотя бы из интереса.

– Бедный ребёнок. Но тебе повезло: мне и правда скучно. А то, какие яркие чувства ты испытываешь, заставляет вспоминать времена, когда я раздражал всех в этом мире.

— Давай без твоих историй из прошлого. Я в них не верю.

— С чего бы?

— Звучит неправдоподобно.

— Ты просто придираешься. В своё время я много где был и много кого знал.

— Разумеется. Скажи, что ещё самого Девятого знал.

Голос замолкает. Остаётся только звук крови, что стекает с пальцев в ритуальную чашу, в которой уже и так много крови. Но ненадолго, и уже со знакомым раздражением отвечает:

— Как иначе? Кто не знает великого девятого?

— Лично?

— Разумеется.

— Какой он был?

— Сложным. Он и сам себя не понимал, потому и умер.

— Врёшь.

— Нет. И ты смиришься, как и все мы.

— Все мы?

— Не важно, — резко отрезал голос, словно сказал что-то лишнее. После чего тихо говорит: — Ты закончил?

Прислушиваюсь, кровь больше не стекает. Тряпкой рядом с чашей вытираю руку, пока боль не проходит, и направляюсь к выходу. Стоит оказаться на свету, как взгляд цепляется за уже целую руку, как будто и не резали.

На площади вновь шумно. Направляюсь к хилому забору, что лишь немного выше меня, но залезть удаётся. Между таверной и тайной тропой под деревом — самый лучший вид на всю главную площадь. Взгляд бегает по взрослым, что бегают туда-сюда. Меня прерывает уже знакомая фигура, что, как только видит меня, сразу же направляется к укрытию.

— Эвет!

— Лирет?

— Вижу тебе уже лучше.

— Не мне одному.

— Спасибо.

— За что?

— Ты мне жизнь спас.

— Думал, ты будешь злиться за это.

— Да, я тоже так думала. Но нет, всё теперь хорошо. Поэтому спасибо.

— Хм. Тогда, пожалуйста. Если ты, конечно, однажды не передумаешь и не решишь меня убить за это.

Она смеётся, из-за чего я невольно вздрагиваю. Как только девушка выпрямляется, наши взгляды встречаются, и её улыбка будто заставляет и меня улыбнуться.

— Слышала, совет тебя простил.

— Потому что суд не решил вмешиваться.

— Они бы и не стали что-то говорить о тебе. Все знают, что они опасаются мастера Калис.

— Её все бояться. Но совет не стал закрывать глаза на это.

— Пока её нет, конечно, они не бояться. Но к тебе были добры.

— Она вернулась. Уверен, поэтому меня и отпустили.

— Она вернулась?

— Да, не так давно.

— Рада, что мастер снова с нами и клан Стрел не забрал её у нас.

— Уверен, они пытались

— Радует, что им не удалось.

— А кому-то удавалось? Хоть раз?

— Нет. Но думаю что долго ей не удастся от них уходить.

— Это зависит только от воли великой Матери. Но уверен, она нас так просто не оставит. Думаешь, она сможет тебя ещё чему-то научить?

— Да, на нашей прошлой тренировке она говорила что я не чувствую нужного момента для нападения.

— Отец мне говорил как-то так же.

— Но ты научился?

Закатываю рукава рубахи, и указываю на шрамы, что идут рваными линиями от кисти и до сгиба локтя. Наблюдаю за её страхом и только добавляю:

— Отец умеет подобрать к каждому свой подход. Увы, как он говорил, я понимаю только на языке жестокости.

— Это ужасно.

— Думаешь? Но это сработало. Ты не из этого клана.

— Да, мама отсюда. Она очень долго хотела сюда вернуться, и вернулась. Мне говорили что это самый жестокий клан, но чтобы на столько? Ты же его ребёнок.

— На тренировочной площадке не ребёнок, а ученик которого он должен обучить, чтобы я не сдох на первом задании. И ты права: наш клан самый жестокий из всего ордена. Но из наших на заданиях выживает больше.

— Твоя правда. Но я не понимаю.

— Отца не просто так называют лучшим мастером. У него из учеников пока что никто не умирал. Ну, кроме очень сложных заданий. Но тот ведь вернулся.

— Переломанный.

— Но вернулся.

— Я поняла, сделать и вернуться, но не важно, в каком состоянии.

— Именно поэтому вашему клану не дают заданий.

— Обидно.

— Зато правда. Все знают, что серьезные дела вашему клану никто не даст, неженки.

— Зато не получаем от своих родителей и отбор проходим почти все.

— Отбор — ерунда. Его я тоже пройду.

— Откуда такая уверенность?

— Я это знаю. Пройду именовку, после отбор, а потом...

— Потом?

— Я отправлюсь в лабиринт.

Она хочет ответить, но слышится звон колокола. Мы смотрим друг на друга. Понимаем всю важность и быстро бежим к нижним этажам площади, где находится лабиринт.

Глава 4. Зов девяти.

Нельзя быть уверенным, так как уверенность самый первый шаг к смерти.

Третье правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Со всех ног мы направляемся к лабиринту. Все, кто попадается нам на пути, тоже идут туда, где всё начинается и заканчивается. Пробираемся сквозь ряды шумных взрослых к каменной лестнице, что спускается к могиле многих. Уходило в прошлом году двадцать четыре человека, а сейчас выползает только один, за ним тянется шлейф крови, трясущиеся руки еле тянут тело вперёд.

Кто-то из лекарей быстро спускается по лестнице и направляется к замершему телу. Раненый поднимает взгляд на врача, что тянет к нему руку, и хватается за неё. Все сразу же замолкают, вслушиваются в плохо складные речи вернувшегося соклановца, с хрипом он говорит:

— Матерь отвернулась от нас, породив эту тварь. Да спасёт нас Девятый, потому что никто другой с ней не справится.

Стоит ему сказать эти слова, как он сразу же падает. Красные глаза закатываются, тело с хрустом начинает ломать и трясти. Лекарь проверил пульс и отрицательно качает головой.

Тут же все стоящие заговаривают. Из гула толпы слышатся отдельные фразы: «Богиня покинула нас?», «Уже который год возвращаются только трупы», «Как Девятый может не появляться тогда, когда так нужен своим детям?», «Может ли кто-то иной вместо Девятого спасти нас?».

Лирет хватает меня за руку и ведёт подальше, как только мы уходим настолько далеко, чтобы не слышать шум толпы, она спрашивает:

— До сих пор хочешь в лабиринт?

— Это единственный способ для меня стать своим.

— Это не так.

— Не хочу сидеть, пока все остальные делами занимаются. Увы, из-за того, что я иной, мне сложнее. И ты это знаешь.

— А если ты умрёшь?

— Я умру с именем. Мне этого достаточно.

— У мёртвых тоже забирают имена...

— Не у тех кто остался в лабиринте. Ну или вышел...

— Чего давно не было.

— Это не значит, что это не возможно. Я стану следующим Девятым.

— Ты? Тебе не позволят. Чужой — и станет девятым?

— Я не чужой.

— Да, но все остальные-то не знают. А значит, ты для всех так и останешься чужим.

Чувство злости чуть не заставляет схватиться за кинжал, но беру себя в руки, лишь тихо выдыхаю и произношу:

— Я знаю. Но сделать с этим, увы ничего не могу. Меня ненавидят просто потому что я внешне отличаюсь.

— Тогда хорошо что у тебя такой характер.

— Какой?

— Неуправляемый. Ты не сдашься. И я верю что со всем справишься.

— Разумеется. Прощай, Лирет

— Уже уходишь?

— Я обещал, что скоро вернусь домой, и уже прилично задержался.

— Поняла. Тогда до встречи, Эвет.

— Уверен, что мы ещё увидимся, Лирет.

Путь домой от лабиринта короче, чем от главной площади, поэтому возвращаюсь быстро. Стоит зайти домой, как слышатся голоса родителей — они всё ещё ругаются.

— Не издевайся так надо мной Моран. Это не правильно, он ещё ребёнок.

— Вспомни нас в его годы. Он и половины того, что могли не может. Немного строгости ему не повредит.

— Немного? Ты с утра до ночи его гоняешь. Просто признай, что нашёлся кто-то, кого ты не можешь обучить.

— Это не так. И ты это знаешь. Он станет лучше чего бы оно не стоило.

— Ну да. С последствиями не тебе же жить и бороться.

— Калис...

— Хватит. Мы с тобой уже говорили об этом. У нас с тобой всего один ребёнок. Хочешь загонять его до смерти?

— Ну да, лучше, чтобы его убили. И чем ужаснее и мучительнее смерть тем лучше. Я правильно тебя понял?

Выхожу из тени, и родители тут же обращают на меня внимание. По их лицам, как и всегда, понятно: им не нравится, что я влезаю в их ссоры. Отец складывает руки на груди и кивает — как и всегда даёт возможность оправдаться. Чтобы, если и влетит, я знал за что и наверняка заслужил вместе с наказанием дополнительную работу.

— Я стану лучше, не ругайтесь, я справлюсь. Особенно когда получу арбалет, я...

Глаза отца округлились. Такой страх я впервые вижу на лице вечно холодного родителя. Он резко оборачивается к супруге и сквозь зубы произносит:

— Серьёзно? Ты разрешила ему это?

— А что не так?

— И ты смеешь критиковать мои методы?

— Да. Лучше так, чем твоя имитация лабиринта.

— Лучше? — Отец резко разворачивается и продолжает уже громче: — Лучше лечь под нож палача, чем пройти путь, подобный испытаниям лабиринта?

— Да. Он хотя бы выживет. Да и после сможет за себя постоять.

— Если не лишится руки.

— Этого не случится.

— Ну да как же. Подобного ведь вообще никогда не было. А с этими последствиями жить ему будет лучше?

— Он решит это сам.

— Вот почему Орден против браков представителей разных кланов. Но мне нравится, что это так работает, в обратную сторону. О моих тренировках тоже самое сказать не хочешь? Он здесь, уверен, он сможет сам ответить.

— Хватит. Не трогай его, – взгляд родительницы обратился ко мне, и она тихо произносит: —Иди к себе. Мы здесь надолго.

— Судя по всему на всю ночь.

— Прекращай.

— Что именно? Мы только начали.

Идти спать совсем не хочется. Под ссору родителей возвращаюсь на улицу. Ночью сложно встретить кого-то трезвого. Шум болтающих компаний, как всегда, немного оглушает, из-за чего даже не замечаю, как в кого-то врезаюсь. Стоит поднять голову, как я вижу Пятую. Как и все из Девяти, она выше остальных. Ненамного, но и этого хватает, чтобы всё понять и тихо проговорить:

— Извините.

— Какой ты милый, у тебя есть имя?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Эвет.

На губах женщины проявляется улыбка. Она протягивает мне руку. Стоит ответить на жест, как она сжимает мою руку и тихо говорит:

– Я Римель. Хотя я более известна как Пятая. Приятно познакомиться.

Как только она отпускает мою руку и выпрямляется, будто желая что-то добавить, она открывает рот. Но за ней из таверны выпало двое дерущихся. Толпа начинает собираться, чтобы посмотреть. Женщина же закрывает меня от драки. Людей становится всё больше. Она резко хватает меня на руки и уводит подальше. Как только становится тише, отпускает меня на землю. Тогда понимаю, что мы на стенах.

— Как я поняла, ты не боишься. Значит, родился здесь, несмотря на отличие. С какой ты части города?

— С центральной.

— Ого, значит я наверняка знаю твоих родителей, имена не назовешь?

— Моран и Калис.

Женщина тут же смотрит на меня с явным недоверием, что переходит в удивление, и она спрашивает:

— Постой. Я верно поняла что ты сын великого мастера Морана и главного страха всех, кого только можно, Калис?

— Ну да, а что?

Она тут же смеётся и, прикрывая лицо, пытается успокоиться. На это уходит много времени, и когда у неё выходит, она тихо произносит:

— Ужас какой. Как так вышло.

— Вышло что?

— Ты. Помнится, когда им предлагали ребёнка, Моран сказал, чтобы ему вместе с этим кричащим комком выдали петлю, потому что долго он с ним не протянет. А тут ты.

— Вы знаете моих родителей?

— А кто их не знает? Ко всему прочему они меня учили.

— Кто-то из них был вашим мастером?

— Они вдвоём были моими мастерами. Из-за чего я часто слышала их ссоры на мой счёт. Думаю, ты гуляешь в такое время по этой же причине.

— Да. Не люблю когда они ругаются.

— Понимаю. Хоть и рада, что в этом городе что-то не меняется. Хотя...они до сих пор дерутся?

— Только если отдыхают.

— Всё-таки ничего не меняется.

— Может быть.

— Когда они ссорились, я ходила в храм Девяти. Мне становилось легче. Попробуй, может, тоже сработает.

— Я попробую. Спасибо, Пятая.

— Лично можно просто Римель.

— Хорошо Римель. Я прогуляюсь до храма Девяти.

— Передавай Девятому приветствие от его старой подруги.

— Он же пока не с нами.

— Это не значит, что он не слышит. Прощай малыш. Ещё увидимся.

Киваю и направляюсь к лестнице. Храм Девяти недалеко от дома, но слишком далеко от стен, из-за чего идти теперь дольше, стоит спуститься с лестницы и идти только прямо. Громкие разборки, крики и бои дают понять, куда лучше идти не стоит. Некоторых прохожу по теням, но каждый раз кажется, что меня поймают. Но добраться получается без лишних проблем. Тяжёлую дверь очень тяжело открыть, но всё же она поддаётся. Как только появляется возможность, проскакиваю, и дверь с тихим скрипом тяжело закрывается.

Этот храм отличается от храма Девятого. Здесь слишком светло. Единственное тёмное место — потолок и арки, что ведут во тьму. Помимо статуй детей Матери, здесь и всё напоминает о них.

Весь храм внутри отделан чистым золотом, как обожает Первая. Повсюду разбросаны драгоценности, словно здесь где-то рядом Вторая. Благовония, из-за которых хочется спать, как в обителях Третьего. Много света, как любит Четвёртый. Кодекс, высеченный на стенах рукой самой Пятой. Оружие и доспехи, выставленные напоказ самим Шестым. Виднеются редкие полки, забитые книгами и свитками, рядом почти с каждой полкой стоит стол со стулом, но слишком небрежно, будто сам Седьмой только что ушёл. По золоту виднеются кровавые следы, надписи и обращения от Восьмого. Тени от ещё не вернувшегося Девятого словно ждут хозяина, как и корона на статуе, что склонилась над алтарём.

— Решил провести ночь в молитвах Девяти?

— Мне нет девяти. Поэтому нет.

Женщина улыбается, из-за чего цепи, опутывающие шею и грудь, звенят и понемногу стягиваются. Концы цепи, что прикреплены к знакам храма на уголках губ, встают ребром, не позволяя даже дышать. Но она словно не замечает этого давления и тихо произносит:

— Ты только-только получил имя. Не мне тебя учить. Но ради нашей великой Матери я должна узнать, как много ты знаешь. Уверена, ты знаешь про Девять только из рассказов родителей и учителей. Известно ли тебе о пророчествах и их знамениях, появлении кланов и кодексе?

— Кланы появились от выживших детей Первой и Девятого после смерти последнего. Из-за того, что все по-разному видели идеи Кодекса.

— Верно, твои родители и мастера, как вижу, позаботились о том, чтобы ты знал правду.

— Мои мастера и есть мои родители. Но да, вы правы. Для них всё это важно.

— Я знаю твоих родителей. Сколько правил в кодексе и зачем он был написан Девятым, ты это знаешь?

— Правил шестьдесят одно. А зачем он был написан... — Я только хочу сказать, что не помню, как меня останавливает голос.

Сказать что-то было невозможно из-за шипения. Слышится тихий, еле слышный шёпот гостя в моей голове:

— Как по мне, очевидно: не знающий, убивать нужно так, чтобы не перегибать. Богиня не любит, когда в её владениях слишком шумно, как и когда пусто. Да и вас нужно учить держать себя в руках. А то вы теряете остатки ума и жизни.

— Для нас, чтобы жертв Матери было в достатке, и чтобы мы не потеряли себя, — Кратко повторяю за голосом, и жрица снова улыбается.

— Верно. Очень хорошо. А что насчёт Девяти, что ты знаешь о них?

— Великая Матерь создала их ради своей защиты, но была убита Девятым. После чего именно Девятый стал богом во плоти, покорил тени и весь мир.

— Создал, но велика ли разница? — Недовольно исправляет голос.

— Хорошо. Все они были детьми Матери, но любила она только последнего ребёнка, что занял её место. Когда умер он, не прошло и года, как мы узнали, что все они вернутся к нам. И вернулись все, кроме него, — Жрица указывает на статую, что держит клинки покорителя теней.

— Лабиринт который год пройти не могут.

— Многие надеялись что кто-то из твоих родителей станет Девятым.

— Они прошли лабиринт?

— Да. Не просто прошли — они смогли пройти его полностью и нарисовать карту, раскрывая все тайны этого места.

— Неудивительно, что их все бояться.

— Моран и Калис уже стары. Если бы ты видел их, когда они были значительно моложе, понял бы, за что их уважают и боятся. Не подумала бы, что они так к тебе привяжутся. Раньше они спокойно убивали даже детей, если раньше были такие заказы. Они были единственными, кто соглашался. Все остальные их просто забирали. С твоим появлением они перестали выходить на охоту. А жаль, пока они охотились, нас боялись трогать.

— Вы так хорошо их знаете?

— Мы вместе учились у одного мастера с Мораном. В скором времени, как он занял место учителя, появилась Калис. Они терпеть друг друга не могли, часто портили друг другу жизнь.

Я с удивлением уставляюсь на женщину и тихо спрашиваю:

— Они никогда не говорили о подобном. Почему тогда они вместе?

— Не знаю. Но что-то изменилось. Их поймали. Они были в руках врагов год. А после нашего нападения на клан Потерянных они вновь пропали. Где они были, мы не знаем, да и они ничего не говорят по этому поводу. Но вернулись они к нам только спустя восемьдесят семь лет. Раненые, но с головой главы клана врагов. И нет, они не бегали за ним всё это время. Они нашли и убили его, и всего за месяц перед тем, как вернуться к нам. Но после этого твоих родителей было невозможно разлучить. Честно говоря, для меня было новостью, когда я узнала о том, что они заключили брак и сама богиня их благословила.

— Даже сама богиня их заметила?

— Иного от этих двоих было невозможно ожидать. Честно говоря, когда Моран говорил, что будет работать только на богиню, я думала, что он шутит. Но нет, он её слышит.

— Слышит богиню? Но как?

— Этого я не знаю. Даже лучшие жрецы не слышат Матерь на прямую, а он как-то её слышит.

Вопросов становится всё больше, но голос жрицы вынимает меня из мыслей:

— Надеюсь, ты не скажешь им об этом. Не хочу ссориться ни с одним из них. Но продолжим. Что твои родители говорили о Девяти?

— Немного. Первая была императрицей всего мира, теперь же из нашего клана и путешествует по королевствам. Вторая правила под началом сестры, сейчас тоже из нашего клана, но пропала. Третий во снах, и сейчас третий из клана сновидцев так же спит в своей крипте. Четвёртый из наших, раньше помогал братьям и сёстрам, сейчас думаю будет заниматься тем же, но, как я понял, он пока в своём храме, так как вернулся к нам не так давно. Пятая была той, что исполняла приказы богини, так же из наших и сейчас путешествует, исполняя приказы Матери, из нашего клана. Шестой раньше шёл за братом Девятым, а после за Четвёртым, из клана охотников и теперь воюет неизвестно где, из клана страха. Седьмой раньше стоял за спинами королей и императоров, управляя их странами, теперь хоть и родился в клане тайн из-за того что маг жил и в родном клане и в клане магов и служит нескольким королям и императрице. Восьмой следил всегда за кланами ордена, но теперь из клана верности и является его главой. Девятый раньше был богом и императором всего мира и пока что не вернулся.

Женщина лишь кивает. Улыбка становится более дружелюбной, и она тихо говорит:

— Всё верно. Рада, что ничему учить тебя не надо. Хотя Моран не дал бы мне такой возможности — обучать его ребёнка. Он слишком гордый, чтобы позволить подобному случиться. Хотя, если он хочет сделать из тебя Девятого, это разумно.

— Из меня Девятого?

— Да. Это вряд ли произойдёт. Но кто мы такие, чтобы лезть в дела Девятого? Каждый, кто пройдёт лабиринт, должен предстать перед ним.

— А если я стану Девятым... — Я замолкаю, наблюдая за реакцией жрицы. Она лишь склоняет набок голову, и я продолжаю: — Я стану своим для клана?

— Нет, им будет всё равно. Но ты будешь прав в своей наглости и жестокости. Если станешь Девятым, можешь спокойно убить каждого, кто назовёт тебя чужим, и будешь прав. Как и если отправишь к Матери каждого, кто пойдет против тебя или не понравится. То, что Матерь не простила бы никому, всегда прощала своему любимому ребенку.

— Девятый не жил, как хотела того матерь?

— Девятый делает то, что захочет. Никто не имеет права даже думать о том, чтобы решать за него. Он убил нашу Матерь, когда она указала на его долг как бога. Думаешь, у него будут желание не убивать кого-то просто потому, что его кто-то попросил? Он был самым прямолинейным из всех богов и всегда жил как хотел, не иначе.

— Я понял. Но всё равно хочу стать девятым.

— Сначала тебе нужно вырасти.

— Я знаю. Вырасти, пройти отбор, после пройти лабиринт и прийти в храм Девятого.

— Много сложностей.

— И всё же я сделаю всё, чтобы стать Девятым.

Женщина улыбается и кивает. Наши взгляды обращаются к статуе. Разглядываю Девятого, что прижимает к груди свои известные во всём мире клинки, глаза, что отдают золотом, смотрели на статую Первой, что уже давно встала на колено перед той, что стала следующей, от мыслей меня отвлекает жрица:

— В таком случае я буду ждать.

Глава 5. Пламя обиды.

Хороший убийца не имеет права на вторую ошибку в жизни своей, ведь она всегда кончается смертью

Четвёртое правило. Первый раздел: Гимн бездне что взывает. Кодекс смерти.

«Спустя 10 лет»

Очередная тренировка выматывает больше обычного. То ли потому, что удалось поспать всего два часа, то ли потому, что противник гоняет меня уже который час в попытке загнать в угол. Замечаю еле падающую тень за спиной противника — там можно спрятаться. Приходится делать выпад, целясь в бедро. Но стоит ему начать защищаться, как я заскакиваю за спину и оказываюсь в объятиях теней.

—Чтоб тебя во сне Третий забрал, Эвет.

—Вряд ли Девятый позволит этому произойти. — Вместо меня говорят все тени из-за чего по всему моему телу идёт приятная вибрация.

Он подходит к моему убежищу и начинает размахивать мечом, царапая стены. От того, как далеко он находится, становится даже забавно. Каждый третий удар он открывается для меня со спины. Не хочу продолжать этот и так порядком долгий бой — жду, когда он снова откроется, выскакиваю из тени, хватаю и прижимаю клинок к горлу.

Без сигнала я не имею права отпускать противника. Он несколько раз пытается вырваться, но быстро понимает: острый металл от его глотки не уберу. Бросает оружие и поднимает руки вверх. Звучит сигнал — тут же отпускаю его и делаю шаг назад, того, что противник упадёт, я не ожидал. И хоть по правилам запрещено подходить к сопернику после сигнала, беру его клинок, подхожу и протягиваю руку.

— Снова твоя взяла, Эвет.

— Извини. Это всё на милости Девятого.

— Верю. Ему бы не понравилось, если бы его любимец проиграл.

Он хватается за протянутую руку и встаёт, тут же протягиваю его оружие. Как только клинок оказывается в ножнах, к нам подходят мастера. Один из них, хлопает в ладоши и говорит:

— Очень хорошо, Эвет. Уверен, рано или поздно Талир так же усвоит свои способности.

Лишь пожимаю плечами, от изучающих взглядов чужих мастеров хочется спрятаться, но такой радости доставлять им подобным не хочется. И тогда приходит в голову попытаться защитить друга:

— Может быть. Но быть любимцем Девятого — самое простое. Он меня не трогает, а тени слушаются меня просто потому что. Чего не скажешь о любимцах Пятой. Откуда он должен знать, что умеет, если являясь её избранным, слышит недовольство и упрёки от вас и загадки от Пятой?

Во взгляде друга читается благодарность, пока его мастера смотрят друг на друга, словно перекидывают вину. Родители же лишь мельком переглядываются, складывают руки на груди и с явным осуждение смотрят на меня, прерывает это представление недовольства отец шёпотом чтобы никто другой не слышал:

— Грязный приём.

— А что мне нужно делать? Я не силён. Единственное, что могу, — прятаться по теням.

— Не будь теней, чтобы ты делал?

— Прыгал бы, пока он не устанет. В честном бою у меня всё равно нет никаких шансов.

— Думаешь, это оправдание?

— Я не оправдываюсь, а говорю как есть. Разница от благословений Девяти, если ими нельзя пользоваться?

— На отборе теней нет.

— Я знаю. — Сквозь зубы произношу и, чтобы не ругаться с ними вновь, оборачиваюсь к другу и тихо спрашиваю:— Ты как?

— Нормально.

— В таком случае, может, уже домой?

— Разумеется. — В один голос сказали родители, из-за чего ненароком вздрагиваю.

— Мне кажется или ты опять получишь? — Уточняет друг.

—Тебе не кажется.

До главной площади мы идём молча. Но как только расходимся, отец не обращает на меня внимания и лишь тихо говорит:

— Скоро отбор. Правда думаешь, что справишься?

— А у меня выбор есть?

—Нет. Именно у тебя нет.

— Хватит Моран. Если не получится, то... — Пытается защитить меня мать.

— То что? Ты знаешь, любовь моя, что мы пытались, и у него не получается. Где хоть какие-то шансы, что он пройдёт?

— Никаких. Но кричать об этом не стоит. Время пока что есть.

— И? От времени ребёнок не поумнеет.

— Не начинай.

— Как по мне это необходимо. Рано или поздно он поймёт.

— Если ты будешь вечно ругаться на него, то нет.

Резко останавливаюсь, но родители этого не замечают. С облегчением выдыхаю и направляюсь в ближайший переулок. Улицы, как лабиринт, могут запутать любого, кто не рос в стенах клана. Для меня, как и любого другого, улицы имеют понятное различие. Иду в порт — всё равно ближайший час родителей лучше не трогать. А из-за взываний жрецов к Девятому и Матери, делать крюк, чтобы идти в храм пустая трата времени.

Как только я оказываюсь в порту, словно становится легче дышать. Рабочие, что бегают из стороны в сторону, отвлекают от мыслей, как и корабль новоприбывших торговцев. В порту уже нет больше места для новых кораблей, и что-то мне подсказывает, это надолго.

Хочу уже было отправиться обратно, как наши взгляды с одним из торговцев встречаются. Он машет рукой, призывая остановиться. И стоит подумать, что он уйдет, как мужчина направляется в мою сторону.

Странное чувство словно селится в сердце от улыбки незнакомца, страх, перемешанный с чем-то неизведанным. Такой цвет волос я вижу впервые — отдающий золотом, есть в этом что-то неправильное. Рубаха и камзол также отдают золотыми вставками и рунами, словно он очень хотел быть похожим на нас с нашими надписями на одежде. Хоть это и выглядит жалко, заставляет задуматься, к чему эти приготовления.

Я лишь вздыхаю и жду. Торопиться некуда, да и домой особо не хочется. Стоит ему подойти, как чувствуется странный сладковатый запах — напоминает запах ядов. Гость неуверенно пытается заговорить с неестественной улыбкой на желтоватом лице на нашем языке:

— Эриетар.

— Я могу говорить и на твоём языке, идиот.

— Прошу прощения. Мне все говорили, что вы брезгуете чужой культурой.

— Так и есть. Но это не значит, что я тебя не понимаю. Кери`ет.

— Вновь прошу прощения. Не хотел вас обидеть.

— Если бы обидел, вряд ли бы мы продолжали наш разговор.

— Верно. Просто вы первый убийца, которого я вижу.

— Я не похож на соклановцев. С чего ты взял, что я убийца?

— Меня предупреждали об убийце с золотыми глазами.

— Хм. Обо мне так много знают?

— Не совсем. Только если торговцы. Нам бы не хотелось ссориться с вашим кланом.

— Понимаю. Могу спросить?

— Разумеется. — Просиял мужчина.

— Что за запах?

— Запах?

— У нас все чувства лучше, чем у вас. Нюх особенно. Так что за запах от тебя исходит? Не припомню, чтобы чувствовал от кого-то из ваших подобное.

— Оу... — Мужчина немного растерялся, хватается за свой расшитый камзол тихо спрашивает: — Нравится?

— Если хочешь что-то мне продать, то не стоит. Мне нет девятнадцати, тебя убьют.

— Нет? Но мне казалось...

— Тебе показалось. — Лишь пожимаю плечами и улыбаюсь.

Мужчина отвечает мне кивком и начинает что-то искать в поясной сумке, из-за чего я чуть не тянусь за клинками. Но он вытягивает тёмный стеклянный бутылёк и с натянутой улыбкой протягивает его мне.

— Что это?

— У нас это называют духами. И я слышал, что они вам не нужны, потому что от вас не исходит никаких запахов. Но всё же...

— Хочешь что-то предложить моим родителям?

Стоит мне произнести эти слова, как улыбка на его лице пропадает. Он застывает, но ненадолго, и начинает оправдываться:

— Что вы. Я просто извиняюсь. Мне бы не хотелось ругаться с великими мастерами.

— Ладно. Но не думай, что если придёшь к ним, я буду тебя защищать.

— Как можно...

Забираю подарок из рук торговца, что немного трясутся. Краем глаза замечаю одного из наших. Прежде чем он подойдёт, лишь машу рукой, чем даю понять: всё в порядке. Тот улыбается, кивает и направляется в другую сторону. Торговец оборачивается, и я тут же направляюсь к главной площади. Он что-то вроде говорит, но возвращаться уже не хочется.

Возвращаюсь на площадь, из-за чужаков здесь слишком шумно. Запахи и звуки перемешались, дышать здесь сложно — намного сложнее, чем когда я был ещё ребенком. Особенно учитывая, сколько здесь новых запахов. Я направляюсь в северную часть клана, туда, где чужакам быть запрещается.

И не останавливаюсь, пока шум не оставляет меня. Тихий вздох облегчения возвращает ясность мысли. Руки в карманах нашли зажигалку — подарок от другого такого же торговца, что так же хотел подкупить меня, чтобы выслужиться перед родителями. Раз за разом огонёк появлялся из металлического коробка, который чем-то напоминает руку отца. За мыслями не замечаю, как говорю тихо сам с собой:

— Жаль что сигареты закончились. И от отца, пока он на меня злится, новых получить не получится.

Огонь завораживает ещё сильнее, из-за чего не замечаю, как за мной кто-то появляется. Пока он не закашливается, из-за чего я вздрагиваю и чуть не роняю зажигалку. Резко оборачиваюсь и вижу старика, что вышел из дома, похожего на башню. От которого родители просили всегда держаться подальше.

— Ох уж эти дети. Чуть что — себя портить. Нет чтобы чем-то полезным заняться.

— А твоё какое дело?

— Ты кто такой, мальчишка?

— Ещё раз спрашиваю: твоё какое дело?

Старик идёт в мою сторону и щурится, пытается разглядеть меня. В нескольких шагах останавливается, сплёвывает и резко говорит:

— Чужак.

— За этот день уже раз пятнадцатый это слышу.

— Что?

— Ты охренел, старик, если думаешь, что твоё состояние спасёт тебя от меня.

—Что ты сказал? — Закричал он, размахивая руками.

Наблюдаю за этой жалкой попыткой защититься, немного остываю и отворачиваюсь, решаю идти домой. Но мужчина продолжает ругаться, и я тихо сам про себя отвечаю ему:

— Забери тебя Мать старик. Не я твой убийца.

—Мелкий ублюдок. Прибыть не успел к нам, как с нами же ругань устраиваешь?

— Не я первый к тебе полез, старый дурак.

— Матерь накажет тебя. И не важно, во что ты веришь, от Матери ни кто не уйдёт, недомерок.

— В то же, что и ты, не далёкая тварь, верю. И надеюсь, ты от неё тоже не сбежишь.

Я почти завернул за угол, как он продолжает, из-за чего непроизвольно останавливаюсь:

— Чтоб великая Матерь наказала твоих родителей за то, что воспитали такую тварь, как ты.

Гнев закипает, чувствую это и резко разворачиваюсь. Хочется убивать и ломать. Возвращаюсь на место, где стоял прежде. Желание прикончить старика не отпускает, но взгляд падает на его дом, откуда он и вышел. Тогда говорю так, чтобы он слышал:

— Ты пожалеешь о том что говорил. Клянусь верностью Девяти, ты не умрёшь, но за свой язык ответишь.

Направляюсь к дому, входить не стоит — родители не оценят этого, поэтому обхожу его и резко начинаю карабкаться. Тренировки не прошли даром, стоит оказаться наверху, как на глаза попадается большой сундук. Здесь, судя по всему, старик запрятал тайник. На важность скрываемого намекает очень сложный замок, но попытаться его вскрыть стоит.

Вплетённые в волосы отмычки не сложно достать, сложнее — терпеливо прокручивать механизм, чтобы не сломать и отмычки, и замок. А то будет неправильно остаться без добычи и возможности вскрыть что-то ещё. Мать новых отмычек не выдаст, это точно.

Спустя несколько мучительных минут замок с щелчком открывается. Кроме золота, что меня не интересует, здесь только корона и кулон, которые сразу же забираю. Прежде чем закрыть сундук из-под золота выглянул уголок. Снова откидываю крышку и достаю интересующую меня вещь.

— Знак советника? Неужели старик раньше состоял в совете? Хотя, плевать. Это точно было до моего рождения, а значит, меня не касается.

На мгновение хочется вернуть знак, но что-то останавливает. Без лишних мыслей убираю его в сумку на сапоге. Закрываю сундук, заглянул в дом, и начинаю осматриваться в поиске идеальной цели для поджога.

Внизу слишком много бочек. Достаю иглу и метаю её. Тут же на пол льётся тёмная жидкость, что напоминает масло. Достаю новую иглу, перевязываю её тканью, что отрезал от шторы, поджигаю и бросаю вниз. Вся жидкость тут же покрывается огнём, забирая с собой и остальные бочки и всё их окружающее.

Слезть оказалось сложнее, как и убежать, чтобы он не заметил, из-за того что он крутит головой из стороны в сторону. Ожидать из-за потрескиваний внутри дома сложно, но нужно ждать, как только прогремел взрыв, он обращает внимание и с криками рвётся домой. Ждать дольше нет смысла. Тихо выскакиваю из своего укрытия и начинаю бежать со всех ног, не разбирая дороги.

Отдышаться после такого было сложно, но беру себя в руки и, как меня учили, вновь начинаю дышать как обычно. Тут же начинаю искать по карманам зажигалку, как только перед глазами появляется знакомый огонёк, стало легче.

Только сейчас понимаю что нахожусь за таверной. Где-то внутри слышатся крики и разбитое об чью-то голову стекло. Дело обостряется, когда слышится, как кто-то из наших обнажил оружие. Шум длится недолго, и, судя по металлическому запаху, кто-то умер, вслед за этим вновь слышатся песни и тосты.

Тихо встаю и отправляюсь домой. Веселье соклановцев окружает, чем сильно мешает без препятствий пройти до дома. Приходится расталкивать пьяных чужаков и соклановцев, чтобы выбраться к дороге. Не разбираясь всё же прихожу домой. Голоса родителей заставляют поднять голову. Они стоят вдвоём недалеко от двери, перед ними — глава клана, а за ним — тот старик.

Подхожу ближе. Мама с ненавистью смотрит на гостей, пока отец закурил новую сигарету, не отрывая взгляда от главы. Стоит подойти ближе как родитель складывает руки на груди и спокойно говорит:

— Хватит Лиат. Сколько раз я от тебя слышал об ужасах, что творит мой сын? Не верил тогда и сейчас верить не намерен.

— Он не управляем, Моран и ты это знаешь.

— И? Что ты предлагаешь?

— Что я предлагаю?

— Ты не его мастер, не его родитель. Так скажи мне, что ты мне сделать предлагаешь, если бы ты оказался на моём месте?

— Окажись я на твоём месте — утопил бы, как только он появился.

Отец стоит неподвижно, пока мама со страхом в глазах прикрывает рот, будто не знает что ответить на этот выпад. Но родитель не боится — это видно по его взгляду. И всё же он нарушает тишину:

— Ты тоже отец. Твоя дочь творила вещи похуже, чем он. Так почему сам не последовал своему совету?

— Она иная.

— Только потому, что Первая приметила её? Я был мастером твоей дочери, знаю, о чём говорю.

— Она первая.

— И? Первая отказывалась признавать её, пока она была всего лишь твоей дочерью. Не стань я её мастером по твоим просьбам — а точнее мольбам, — думаешь, она бы сейчас была твоей гордостью?

— Я благодарен тебе за это.

— Не достаточно раз говоришь такие вещи о моём ребёнке.

— Ладно ты мои доводы не слушаешь. Но ведь есть свидетель.

— И что? Старик, что сошёл с ума и молится богине, когда та его открыто не признаёт, должен мне доказать, что мой сын, которого выбрал сам Девятый виноват в том, что у этого сгорел дом?

— Но это правда. — Говорю я из-за навалившейся усталости.

Все тут же поворачиваются в мою сторону. Отец лишь на мгновение прикрывает глаза, и как только мы встречаемся взглядами, он тихо, но требовательно говорит:

— Объяснись.

— Мне не чего объяснять. Ублюдок не следил за языком — за это лишился дома. Сам виноват.

— Это не оправдание, Эвет. Ты человека дома лишил. — Обращается ко мне глава и делает шаг в мою сторону, но отец кладёт ему руку на плечо и рывком возвращает на место.

— Я не оправдываюсь. И это твоя работа Лиат, — следить за кланом, не моя. Просто скажи тем, кто не хочет лишиться дома чтобы держались от меня подальше. У меня огня на все их дома найдётся. А теперь прошу простить. — Направляюсь в сторону дома и, встав в дверном проёме, продолжил:— Я спать хочу. Так что продолжайте без меня.

Как только дверь закрывается, усталость отступает. Смотрю на свои руки — тряски больше нет, из-за чего тихо ругаюсь:

— Ты издеваешься или позволяешь Матери проверить, насколько переполнена чаша моего терпения?

В тишине отправляюсь в комнату и тут же падаю на кровать. Сон так и не хочет идти, поэтому прислушиваюсь к окружению, тишину нарушает дверь, что с грохотом закрывается, и громкий спор родителей. Судя по тону которым они говорят всё не так плохо. Через время слышу скрип пола у моей комнаты. Резко подбегаю к шкафу, залезаю на него и жду.

В дверях появляется отец, и по его спокойному выражению лица понятно, что ссориться он не настроен, из-за чего я выглядываю и спрашиваю:

— Меня ищешь?

Он вздрагивает, но как только видит меня, улыбается, протягивает руку и, как в детстве, взъерошивает волосы и говорит:

— Как видишь. Говори, что у вас там случилось.

— А то что? Отправят спать на пол?

— В лучшем случае, в худшем — на улицу, а у меня болит спина. Так что давай хотя бы ты не будешь меня мучить.

Я лишь смеюсь, но отец жестом показывает, чтобы я спускался, что и делаю, и тогда он снова спрашивает:

— Ну так что?

— Если честно, сам не знаю. Просто не заметил, как попал в тот район. Я помню что вы просили туда не ходить, но так вышло. Он сам со мной заговорил, но я хотел уйти честно.

— И что помешало?

— Он начал говорить о вас, я почти ушёл как услышал это.

— И что он сказал?

— «Чтоб великая Матерь наказала твоих родителей за то, что воспитали такую тварь, как ты». — Повторяю слово в слово.

— И эта падаль утверждает что лишился дома не заслужено.

— Думаешь, он пойдёт к совету или суду?

— Определённо.

— Что тогда нам делать?

— Тебе? Ничего. А мне как твоему родителю решать этот вопрос. Но раз он уверен, что прав, надеюсь, он может и оправдать, что говорил такие вещи.

— Суд не любит нашу семью.

Отец лишь закатывает глаза и недовольно говорит:

— В моей молодости суд ненавидел нашу семью, сейчас так просто пытаются укусить.

— А если укусят?

— Значит придётся начать таким собакам ломать пасти.

— Всем не переломаешь.

— Нет, конечно нет. Но ломать нужно самых активным. Остальных оставить делать выводы.

— Мудро. Чьи на этот раз слова?

— Моего отца. Он тоже был мастером. Лучшим мастером.

— Лучше, чем ты? Я о нём слышал?

— Вряд ли. Он был мастером этого клана до меня. Но как только увидел, как сильно я ненавижу дело, что навязала мне мать, предложил занять его место. И если смогу — то даже разрешит забрать своё имя. Умер он раньше, чем я стал мастером, но его имя я всё равно забрал.

— Ого, а кем ты раньше был?

— Сейчас это уже не важно.

— Разве? Мне казалось, что запрещено брать чужое имя.

— Так оно и есть. Но мои клинки уничтожены, так что пришлось взять его. Как меня звали до этого я забыл. Так что новые заказывать мне не на кого.

— Тогда понятно к чему запрет, но не понятно как ты мог лишиться клинков?

— Во первых имена умерших родителей брать можно если своё утеряно. А во вторых, долгая история. Может, как-нибудь расскажу, когда тебе позволят охотиться.

— До этого далеко.

— Тогда тебе придётся лишь смириться с этим. Ну или взять всё в свои руки.

— Я понял что что ты говоришь про отбор. Но у меня нет и шанса.

— У тебя ещё не всё плохо.

— Да ну? Не ты ли ругаешься со мной из-за отбора уже не первый год?

— Бедный глупый ребёнок. Я хочу, чтобы ты выжил. Поэтому с тобой ругаюсь.

— Я знаю. Но думаешь, будет лучше, если я умру на тренировочной площадке, а не на арене?

— Я... Стой, нет...

Отец прикрывает лицо рукой и пробегается по мне взглядом, ещё несколько раз он пытается заговорить, но не издаёт и звука. И тогда я спрашиваю:

— Сомневаешься?

— Нет. Просто... — Он тихо выдыхает и уже спокойным тоном продолжает: — Ладно, сделаем иначе. Договоримся на том, что я тебя больше не буду гонять, а ты перестанешь читать по ночам и начнёшь делать хоть что-то для своего выживания?

— Договоримся. Условия хорошие. Но добавим, что я должен быть дома до заката солнца?

— Что?

— Что? Должен же я хоть когда-то читать, раз ночью нельзя.

— Ладно, договорились. Но утром должен быть на площадке. А теперь иди спать, раз уж всё равно своего добился.

— Хорошо. Да не найдёт тебя во сне Третий, отец.

— И тебя не отдаст ему великая Матерь, мой бедный ребёнок. Иди спать.

Что и делаю, спать не хочется, а раз я обещал не читать по ночам, остаётся только лежать с закрытыми глазами. Сколько подобные мучения длятся — не знаю, но понимаю, что сплю, только вновь оказавшись в своём кошмаре. Удар по окну, и вновь сквозь деревянные доски — знакомая фигура. Она вновь пытается пролезть.

— Зачем я тебе? Уйди, оставь меня.

— Эрхард?

— Это не я. Меня зовут Эвет.

—Эрхард?

–Отстань от меня! Я не Эрхард, а Эвет! Ты ошиблась! Опять! Уходи!

Она вновь застывает, вглядывается в моё лицо. Резкий удар рукой об стекло заставляет вздрогнуть, и женщина указывает на дверь.

— Я не открою. — Тихо с опаской отвечаю я

— Не откроешь? — Как и всегда, с удивлением спрашивает она.

— Нет, не открою!

Она скучающе облокачивается на нижнюю доску и просто смотрит на меня. Какое-то время мы просто наблюдаем друг за другом, пока она не говорит:

— Эвет.

Я тут же просыпаюсь. Липкий холодный пот напоминает о том, что всё же кошмар оставил меня. Дверь приоткрывается, заглядывает мать и с улыбкой говорит:

— С возвращением. Рада, что ты уже с нами. Но тебе следует поторопиться, Моран уже на тренировочной площадке.

— Вижу тебя тоже оставили. Или ты, мам, и до Третьего добралась?

Родительница улыбается, обнажая белые зубы с металлическими клыками, и тихо говорит:

— Считай, угадал. Я ему так надоела что он решил меня больше не трогать. А теперь иди ешь и на тренировку.

— А ты?

— Мне есть чем заняться, не переживай.

Медленно поднимаюсь с кровати и направляюсь следом за ней. На лестнице она останавливается и осматривает меня с ног до головы.

— Не говори, что ты так лёг спать.

— Так получилось.

— Иди переоденься. Так ты из дома не выйдешь.

— Как скажешь.

Разворачиваюсь и возвращаюсь в комнату. Стоит отправиться к шкафу, как боковым зрением я замечаю у окна на столе письмо, которого вчера не было.

—Ради Матери, скажи, что это не новые проблемы.

Беру письмо в руки. Никаких пометок нет, но остался слабый аромат, напоминающий запах того торговца, но более резкий. Невольно кривлюсь и открываю его.

«Эвет!

Нам нужно встретиться. На площади, когда тебе удобно. Я буду ждать.

Л.»

Глава 6. Решение совета.

Смерть едина для всех, а после все равны перед матерью, но тот кто отрицает матерь, будет отрицаем и ею, а после потерян в тенях бездны.

Пятое правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

На торговой площади впервые на моей памяти такое затишье. Либо из-за вчерашнего, либо все трезвеют, хотя даже чужаков нет. Только одинокая фигура, стоит в нашем привычном месте. В тени дерева её почти не видно, из-за ветвей не разглядеть лица. Но то, что она следит за мной с того момента, как я вошёл на площадь, очевидно. Чувство, что за мной следят, не отпускает, пока я не подхожу ближе и не начинаю говорить:

— Лирет.

— Ты пришёл?

— Разумеется. Ты ведь просила. Но к чему письмо? Не могла сама подойти?

— Твоим родителям я не нравлюсь.

— Вряд ли им кто-то сможет понравиться. Ты их знаешь, они слишком привередливы.

— Да. Просто не хотела что бы ты с ними ссорился.

— Обычное начало недели.

Она улыбается и протягивает ко мне руку. Отвечаю на жест и переплетаю наши пальцы. Улыбка с лица девушки исчезает, и тогда словно в надежде, тихо, почти шёпотом произносит:

— Верю. Но им следует быть добрее.

— Они не стали бы мастерами, если были бы добрее.

— Думаешь?

— Нет, это слова отца.

— Хм...

— Не обижайся. Рано или поздно они успокоятся.

— С чего бы?

— Потому что так всегда и происходит. Они ставят правила, я их нарушаю, мы ссоримся, и тогда мы договариваемся.

— И это работает?

— Всегда.

— Что ж, тогда я надеюсь на тебя. Когда ты вернёшься домой?

— Пока совет не разрешит спор родителей, они меня не отпустят.

— Я поняла. Уверен, что не хочешь хоть ненадолго вернуться? Ты так долго работал, чтобы купить дом подальше от родителей...

— Не от родителей. От их ссор. Да и район хороший.

— Слишком хороший?

— Да. Тихо. Из шума там только река. Хотел бы я вернуться домой, но увы, нельзя.

— Да, к сожалению. Но я всё равно буду ждать.

— Верю.

Она резко обнимает меня и, прежде чем успеваю ответить, также быстро отпускает. Снова тихо, почти шёпотом говорит:

— Мне кажется тебя уже ждут.

— Так и есть. До встречи, Солнце.

— До встречи.

До самой площадки приходится бежать. Но как только вхожу, вижу отца — он хоть и стоит ко мне спиной, но понимает, кто за ним, потому и говорит:

— Слишком долго.

— Извини, так вышло.

—Знаю я, как у тебя это вышло. — Он смотрит на меня и с пренебрежением продолжает:— Площадь можно было и обойти стороной.

— Откуда? — С нескрываемым удивлением спрашиваю.

— Я не был бы мастером, если бы не понимал всю суть учеников.

— И какая наша суть?

— Ошибки и глупости.

— Это не так.

— Ты здесь, чтобы учиться или спорить?

— За всем понемногу?

— Иди тренируйся.

— Куда и что делать?

— Бег круга три. Лабиринт до самого конца, на этот раз без падений. И арена.

— Я понял.

Встаю рядом с отцом, наблюдаю за теми, кто бегает. Как только бегущие поравнялись с нами вливаюсь в поток. Но удар в плечо привлекает внимание.

— Талир?

— Я тоже рад тебя снова видеть, Эвет.

— Что ты здесь делаешь?

— Бегаю. Мои мастера решили, что мы сегодня будем с вами.

— Думаю отец в восторге.

— Мой да. Он думает, что от общения с тобой я пойму, как использовать свои силы. А твой лишь сказал, что он прихлебатель, и ему плевать, что тот будет делать.

— Очень на него похоже. Ты так и не слышал больше Пятую?

— Нет. Это странно. Она сама меня выбрала, но я не знаю, что мне делать дальше.

— Рано или поздно поймёшь.

— Что насчёт Девятого?

— Я его никогда не слышал.

— Но как же голос? Как-то ты говорил, что слышишь чей-то голос.

— Это не Девятый.

— С чего ты взял?

— Он не понимает, что говорит.

— Хм. Это плохо. Может, Девятый не говорит с тобой из-за него?

— Или ему лень.

— Не говори так. Может, он проверяет тебя.

— Надеюсь, однажды все эти проверки закончатся.

— Для нас подобных у них всегда найдутся испытания.

—В таком случае радуйся, что Девятый тебя не приметил.

— Может, тогда я бы знал, что мне делать, а не занимался поисками. В библиотеке я чаще, чем на тренировках.

— Как я понял, это ни к чему не привело.

— Правильно понял.

— Что думаешь делать дальше?

— Продолжу искать.

— Может, лучше подождать Пятую?

— Её лет пять не видели. Неужели думаешь, что она не умерла?

— Думаешь, нам бы не сказали, что придётся её снова ждать?

— Не знаю. Совет всё меньше и меньше говорит нам хоть что-то.

—Уверен, у них есть причина.

— Ты так говоришь, потому что лично знаешь их.

— Не всех. Но я знаю, что им незачем ссориться хоть с кем-то в стенах клана.

—Наивная мысль. Матерь бы не одобрила.

— Как и твои поиски. Как жрецы ещё не высекли тебя?

— Может, пока не поняли просто, что к чему?

— Или Пятая всё удачно устроила.

— Надеюсь что нет. Я устал от загадок и поисков.

— Ты только начал, брат. Я с рождения в тенях Девятого. Рано или поздно ты поймёшь, что они любят подкидывать сложностей.

— Сохрани меня Мать от безумия.

— Уверен, Килдейр тебя примут.

— Прекрати. Они меня прикончат.

— Думаешь, сойдёшь с ума не так сильно как они?

Он пытается меня ударить, но уворачиваюсь. Очередной рывок в мою сторону не достаёт цели. Понимаю, что друг не успокоится, пока не поймает, поэтому ускоряюсь. То, что парень последует за мной, ожидаемо. И в скором времени мы бежим впереди всех. В начале третьего круга он останавливается и пытается отдышаться, а я направляюсь в его сторону.

— Всё нормально?

— Вижу, ты не устал.

— Я могу бегать дольше тебя. Может, я не силён, но, как видишь, догнать меня сложно.

—Вижу. Но это не значит, что ты не получишь.

Он резко выпрямляется и я слышу хруст, но понимаю, что произошло только когда появляется боль в плече.

— Спасибо.

— Благодари Матерь за то, что я не в силах ударить тебя сильнее.

— Как нибудь помолюсь за это. Может, продолжим? У меня ещё один круг остался.

— И всё? Ты же только пришёл.

— После у меня ещё лабиринт и арена.

— Оу. Уверен, что справишься?

— Хочешь получить в ответ?

— С каких пор сюда чужаков впускают?

Он указывает мне в сторону, где стоят мастера. Рядом с отцом — один из торговцев. Он чем-то похож на того, кого я видел до этого в порту. Стоит приглядеться, как до меня доходит: это и есть он, только слишком бледный, и как-то странно размахивает руками. Единственное, что приходит в голову, — ответить на вопрос вопросом:

— Как жрецы позволили ему пройти в эту часть города?

— Может, он договорился с главой?

— Зачем ему это?

— Вот этого я не знаю. Пошли, узнаем, зачем он здесь.

Друг идёт к ним, а я следом. Недалеко останавливаемся, и я слышу голос отца, в нём нет привычных злобы и недовольства, только усталость.

— Хватит. Сколько ещё раз я должен повторить, чтобы ты оставил меня и вернулся в район, где тебе подобным быть разрешается?

— Я понимаю, но...

— Хватит! Возвращайся к себе подобным и не трогай никого из наших.

Мужчина что-то пытается ответить, но один из учеников совета подходит к родителю со спины и что-то шепчет. На мгновение глаза отца округляются, но он тут же берёт себя в руки и вновь обращается к мужчине:

— Иди отсюда. В последний раз предупреждаю.

Но незнакомец, словно ничего и не было, снова хочет заговорить. Отец достаёт клинок и одним резким, но точным движением перерезает ему глотку. Дрожащими руками мужчина хватается за горло, пачкается в крови и падает на землю, не отрывая взгляда от своего убийцы.

— Кто-нибудь, уберите это отсюда.

—Куда? — Вызывается один из учеников.

— Мне всё равно куда. — Отец поворачивается к нам и громко, чтобы слышали мы все, говорит: — Продолжать тренировку. Какое-то время меня не будет, но когда вернусь, всё должно быть так же. Тебя, Эвет, это особенно касается.

Все как один отвечаем: «Так и будет, мастер» — поднимаем правые руки, обращая тыльную сторону руки к мастеру. Он улыбается и ещё увереннее говорит:

— Вы обещали, детки. Так что начали.

Стоит отцу уйти, как мы все продолжаем тренировку. На половине круга меня догоняет друг и начинает говорить:

— Зачем им понадобился твой мастер?

—Может насчёт разрешения?

— Брат... Сейчас время пойдет к закату.

— Да? Оу. Совет даже ещё не собрался. Зачем тогда?

— Точно ли его позвал совет?

— Думаешь, это ловушка?

— А ты, как я понял, не думаешь, что это может быть ловушкой?

— Вряд ли. Думаю, это его личные дела.

— Ты его ребёнок. Что думаешь об этих делах?

— Думаю ему плевать на то что я думаю о его делах.

— Уверен, что это не так.

— Часто ссоришься с матерью или отцом?

— Нет, но...

— А я чаще только так с ним и разговариваю.

— Он ведь о тебе беспокоиться.

— Я знаю, но я устал от этого.

—Уверен, что…

Я останавливаюсь, и он чуть не падает. Тоже останавливается в нескольких шагах впереди, разворачивается, идёт в мою сторону и спрашивает:

— Что-то не так?

— Да. Круг закончился. Я в лабиринт.

— Что ж, до встречи на обращении?

— Да, до встречи.

Весь лабиринт я знаю слишком хорошо. После тренировок в нём каждый день не запомнить каждый угол этого проклятого места представляется чем-то невозможным. В несколько шагов оказываюсь внутри, и тут же прячусь в тенях. И несмотря на небольшое количество соклановцев пройти было невозможно.

Поэтому тихо передвигаюсь. Как только оказываюсь за спиной одного из них и вижу, что это незнакомец из другого клана, без лишних колебаний вонзаю один из клинков между позвонками. Чтобы он не привлек внимание, закрываю ему рот рукой и прячу нас в тенях.

Хоть его друзья и не понимают, что произошло, но опасно продвигаться дальше. Как только парень умирает окончательно, отдаю его тени. Тело повисает и понемногу начало становиться частью этой самой тени. Я это чувствую: его оболочка перестаёт быть чем-то важным. Тень понемногу переваривала его, отдавая все силы мне.

Уверенность, что смогу проскочить или убить этих двоих, укрепляется в мыслях. Обнажаю и второй клинок и направляюсь к двоим. Стараюсь изо всех сил не шуметь, проворачиваю тот же трюк и оставляю их в тенях.

До самого выхода мне так больше никто и не попадается. Стоит выйти, как по глазам бьёт свет, из-за чего зажмуриваюсь. Куда идти дальше, пока представлялось слабо. Но стоять долго нельзя, ногой нахожу подходящий путь для начала.

И как только встаю на бревно, открываю глаза. Несмотря на режущую боль, продолжаю. Переставляю ноги, слежу за ближайшим лезвием, пока не дохожу до парапета. Теперь этот этап не представляет сложностей, как в детстве. Ловко дохожу до следующего этапа, который ведёт в такой же лабиринт.

Но здесь темнее. Тени сразу принимают меня, и прятаться не нужно, но эта тьма отличается, будто была старше, но какой-то неправильной. С другой стороны, я впервые в этой части лабиринта. Но всё равно тени чувствуются здесь совершенно иначе. Они лезут под кожу и окружают, будто не защищают, как обычно, а стараются запугать и завладеть не только телом, но и разумом.

Стараюсь идти вперёд, но в голове всплывают страшные образы. Руки непроизвольно начинают дрожать, а ноги будто отказываются идти дальше, из-за чего застываю.

— Что происходит?

Резкий стук с другой стороны лишь усиливает дрожь, но заставляю себя сделать шаг, после — ещё один. Как только добираюсь до развилки, заглядываю на другую сторону стены.

Один из наших — или уже не совсем — странно двигается, пытается головой пробить каменную стену. Единственная его рука у которой оторван рукав по плечо, странного фиолетового оттенка с чёрными венами. Ещё один удар и что-то с противным хрустом падает на пол. Но мне удаётся рассмотреть очертания глаза.

Сложно отвести взгляд, но заставляю себя отвернуться и пойти к выходу. С каждым шагом становится сложнее, словно сами кости затвердевают, а перед глазами всё плывёт из-за чего хватаюсь за стены и стараюсь дойти до выхода.

В нескольких шагах от выхода из-за угла выходит нечто. Оно с дрожью ползает, едва перебирает конечностями, которых, кажется, слишком много. Шесть рук и четыре руки — столько удаётся насчитать. Светящиеся глаза смотрят прямо на меня, но тварь не нападает, а значит, не видит. Нечто направляется в мою сторону. Хочу было взять клинок, но руки не двигаются, всё тело словно застыло. Но неизвестное создание проходит мимо, и только тогда удаётся снова начать двигаться к выходу.

Как только выхожу, свет больно бьёт по всему телу, что-то с тенями в которых мне удалось побывать не так. Кости болят, как при сильном ударе, но на боль приходится закрыть глаза и направиться на арену, где уже проходит очередной бой. Достаю клинок и резко вывожу знак своего покровители на ладони. Как только первая капля крови оказывается в чаше, смотритель обращает на меня внимание и делает запись в книге, но от наблюдений меня отвлекает знакомый голос:

— Отправили на арену, или ты заблудился?

— Аэлин? Что ты тут делаешь?

— Не ожидал вновь увидеть?

— Не так скоро, тебе ведь ноги переломало.

— Так оно и есть. Но нам с тобой некогда отдыхать. Покровители не прощают лени.

— Знаю. Но ноги не смогли бы так быстро срастись.

— Они и не срослись бы. Перелом слишком серьёзный, спасать там было нечего. Мастер решила, что ноги заменят.

— Долго заново учился ходить?

— До сих пор учусь.

— Как я понял, успехи так себе.

— Правильно понимаешь. Но рано или поздно всё изменится.

— Уверен?

— Чтоб тебе гореть в пламени Матери, Эвет.

— Все мы там гореть будем. Мне лично торопиться некуда.

— Потому что ты везучий ублюдок.

— Я бы так не сказал. Но если тебе так спиться легче, почему бы и нет.

— Видел, что твой отец сделал?

— Ты насчёт торговца?

— Да. Уверен, Мать бесится с того, какого труса он к ней отправил.

— Ты преувеличиваешь. Чем больше ему подобных, тем больше костей для её костров.

— Это тоже верно. Но как жрецы позволили ему сюда пройти? Здесь ведь дети. Это место должно быть самым охраняемым.

— Значит, что-то пошло не так. Или он как-то смог пробраться. Ну, или у нас появились предатели.

— Надеюсь на последний вариант. Виноватые должны умирать.

— А если не виноват никто?

— Я не верю в случайности.

— Я не говорил о случайности. Только о том, не виноват ли тот, кто уже у Матери.

— В таком случае она и разберётся.

— Ну да. Всё теперь на её суде и решениях.

— Это так. Да не отвернётся она от своей роли матери.

— От крови Первой и до смерти Девятого да будет так.

Он лишь кивает, и тут же слышится колокол, смотритель начинает листать книгу. Вся арена замолкает в ожидании, после он вводит имена, и они тут же отображаются на табло. Друг лишь усмехается, я перевожу взгляд на имена, но прежде чем успеваю хоть что-то разглядеть, громкоговоритель расставляет всё на места.

— Аэлин, ученик Ниссен, напротив Эвет, ученик Морана.

— Даже без возможности нормально ходить я не оставлю тебе и шанса. — Насмехается друг.

— Знаю.

Спускаемся и встаём друг напротив друга. Смотритель бьёт дважды, и мы достаём клинки. Как только звучит третий удар, мы подходим ближе. На четвёртом ударе слегка склоняемся и встаём ещё ближе, на расстояние одного шага. Ожидание последнего удара мучительно, и вот пятый удар. Клинок врага ранит в плечо, от неожиданности полоснул клинком по кисти, и мы с противником расходимся.

Из-за боли в плече невозможно удобно взять клинок, это излишняя трата времени. Приходится убрать один из них обратно и продолжать кружить напротив друга, который улыбается и останавливается, но лишь на мгновение — он направляется ко мне.

— Будет проще, Эвет, если ты перестанешь бегать.

— Может быть. Но мастер запрещает даже думать о путях проще.

— Как печально. — Он оказывается в нескольких шагах от меня и пытается ударить, но я уворачиваюсь и он добавляет: — Какая глупая попытка спасти себя от позора.

— Я не спасу свою репутацию. Но ты меня знаешь: я не успокоюсь, пока ты тоже не ударишь в грязь лицом.

— Печальный исход.

— Тебе кажется.

Делает резкий выпад, но мне удаётся увернуться и ранить его в бок, за который противник сразу же хватается. По его взгляду понятно: игры кончились. Несмотря на ноги, он резко приближается и начинает резко нападать, но я всё же быстрее. Удары становятся чаще и сильнее, но вырваться удаётся, он вновь направляется ко мне.

Бегать вечно не получится, да и я устал. Против него я вообще ничего не смогу — и это понятно. Стараюсь держаться на расстоянии, но противник резко приближается. Мне удаётся нанести ещё один удар, но он тут же хватает меня за руку, тянет на себя и берёт в захват.

Несколько попыток вырваться заканчиваются ничем. Единственное чего удаётся добиться, — мы падаем. Хоть выбраться так сложнее, но мои мучения заканчиваются знаком, меня тут же отпускают. То, что победил Аэлин, очевидно. Направляюсь к выходу с арены и друг тоже. Резко бьёт меня локтем и стоит обратить на него внимание, как он указывает на мастеров и тихо говорит:

— Мне кажется или они снова ссорятся?

— Тебе не кажется. Уверен, нас вновь втянут.

— Опять?

— Мог бы уже привыкнуть. Уверен нас из-за твоей поставили друг против друга.

— Думаешь, твой отец не при чём?

— Он по старым правилам живёт. Правда думаешь, что такое было тогда возможно?

—Хм. Твоя правда.

—Разумеется. Главное, чтобы быстро закончили. Не хочу опоздать.

—Думаешь, что тебя всё же отправят?

— Не наговаривай. Кто знает, как Шестой твои слова расценит.

—И вновь правда твоя, но я всё же надеюсь, что тебе повезёт.

— Хочешь побыстрее от меня избавиться?

— Очень смешно. Но может, после того как ты получишь арбалет, мы будем на равных?

— Вряд ли. Но если такое случится, я буду рад попробовать выравнять наш счёт.

— В таком случае я буду ждать.

— Я тоже.

Услышать, о чём спорят мастера, не удаётся. Как только они нас видят, то замолкают и ждут, когда мы доберёмся. Как только подходим, Ниссен улыбается, гладит ученика по голове и — видно, чтобы задеть отца, говорит:

— Очень хорошо сработал Аэлин, сильно ранен?

— А ты присмотрись и увидишь, как хорошо сработал Эвет. — Отец всем видом насмехается над соперницей, что ей не особо нравится.

— Не издевайся, Моран. Твой мальчик быстр, но не скорость приносит победы.

— Прекращай постоянно цитировать своего мастера. Если ты не окончательно сошла с ума, то начнёшь думать своей головой. Спустя столько-то столетий стоит начать.

— Не понимаю, как Калис тебя терпит. — Пытается задеть соперника Ниссен

— Это любовь. Хотя ты вряд ли знаешь, что это такое. Тебя даже с таким сильным чувством мало кто станет терпеть.

— Сука.

— Раз ты ничего лучше не придумала, мы пойдём. — Отец разворачивается и направляется к выходу. И лишь через несколько шагов оглядывается и обращается ко мне: — Идём, Эвет.

Иду следом за родителем. Как только выходим, слышу, как он смеётся. Такое на моей памяти впервые, из-за чего не могу не спросить:

— Всё нормально?

— Да. Просто многие теперь будут говорить об этом.

— О чём?

— Ты так и не понял? Аэлин, любимец Шестого, начал истекать кровью из-за кого-то, кто более слаб чем он. Об этом забудут не скоро.

— Разве? Ты всегда говорил, что сдаваться — это последнее дело, о котором ты даже думать не должен.

— И это правильно. Ты не плохо сработал, но этого всё равно мало.

— Я понял. Буду стараться лучше.

— Хорошо, что мы пришли к пониманию. Но нам стоит поторопиться. Твоя мать с утра на нервах.

— Из-за чего?

— Из-за тебя. Она узнала, что совет принял решение на счёт нашей ссоры.

— Правда? Но почему так долго?

— Сам у них спроси. Я не общаюсь с советом без веской на то причины.

— Я знаю. Просто интересно.

— Я бы на твоём месте перестал потакать своим интересам. Очень скоро ты станешь взрослым, а взрослые всегда в первую очередь думают...

— Об интересах ордена и отдельно своего клана. Я помню, отец. И когда придёт время, я буду поступать так же, как и ты с мамой. Всё ради ордена, всё ради клана.

— Это хорошо. Я слышал, молодёжь начинает увлекаться культурой чужаков. — Отец с недоверием, словно проверяя, косится на меня.

— С этим не ко мне. Я стараюсь держаться от чужаков подальше, но они сами ко мне липнут.

— Из-за чего интересно?

— Из-за того, что я отличаюсь от соклановцев. Как давно им это известно?

— Ты только научился ходить, как им пришлось об этом сказать. Ты же знаешь, что дети могут ходить по всему клану без опасений. — Отец ускоряет шаг, как только заворачиваем, и продолжает: — Так один из торговцев посчитал, что ты один из них, и чуть не увёз тебя в их столицу. Твоей матери стало плохо. Видел бы ты, что тогда с Калис происходило. Но я нашёл тебя, и тогда главе клана пришлось сказать всем торговцам, что ты наш.

— Страшно. Меня и правда чуть не увезли?

— Ну, если говорить честно, то мне пришлось плыть за кораблём. Такая себе идея, но я успел прежде чем они заплыли в порт. Пока ты был ребёнком, у нас каждый день были похожие приключения.

— Тогда хорошо, что у вас волосы белые. Седины не видно.

— Это да. Но с тобой легче не становится.

— Я не обещал, что станет легче. Так что зря с меня спрашиваешь. Если кто-то другой обещал, спроси с него.

— Хм. Когда нам тебя отдали, жрецы сказали, что единственное, что меня спасёт от переживаний о тебе, — это смерть. И то не надолго. Так что я знал, что будет сложно.

— В таком случае не жалуйся.

— Даже в мыслях не было.

На площади собрался весь клан. Мы начинаем искать мать. Отец указывает, чтобы шёл за ним, что я и делаю. Приходится держаться слишком близко к родителю, который без слов резко расталкивает толпу, пока он не останавливается рядом со знакомым силуэтом. Стоит ему резко обнять супругу, как она вздрагивает и тихо произносит:

— Почему так долго?

— Так получилось. Не злись.

— Где Эвет?

— Я здесь. — Привлекаю внимание матери, чем вызываю её улыбку.

— Моран тебе всё уже рассказал?

— Да. Но мы столько ждали. Точно ли они разрешили ваш спор?

— Остаётся только ждать.

Слышится звон колоколов. Все советники, кроме первого, выходят и встают на свои места. Повисла тишина и тихо перебирая ногами, выходит первый советник. Все тут же поднимают в знак уважения руки, кроме моих родителей, что смотрят на окружающих — кроме меня — как на последних идиотов. Как только советник встаёт на своё место, толпа опускает руки. И тогда он начинает говорить на нашем родном языке говорить о делах:

— Приветствую детей Матери. Не все дела удалось рассмотреть, но те, что получили развитие, вы узнаете сегодня. Торговля с севером прекращена, и в течение недели все северяне вернутся домой. — Слышатся радостные крики, что мы избавились от тех, с кем чаще всего и сражаемся на своей же территории. Но советник поднимает руки, призывая нас к тишине, и как только становится тихо, продолжает: — Остальные торговые договора продлятся ещё на год.

— Милая подачка. — Тихо говорит отец, но мама лишь бьёт его локтем и отрицательно качает головой. Тогда родитель замолкает и снова продолжает слушать.

— Любые поиски клана Потерянных должны прекратиться. Совет отказывается верить в мнимую угрозу от тех, кого видели лишь единицы.

Толпа сразу же оживляется. Кто-то кричит, где-то даже слышатся молитвы и плач, я же смотрю на родителей. Мать поворачивается к супругу и спрашивает:

— Разве мы не уничтожили их? Как так скоро они могли вернуться? Ты говорил, что они вернуться только через десятки тысяч лет и это в лучшем случае.

— Я помню, что говорил. Странно, что о них вообще кто-то вспомнил сейчас. Ещё рано что-то говорить. Я попробую что-нибудь узнать о них, так что давай пока без паники и истерии.

— Хорошо. Я подожду.

Вновь отворачивается. Он обнимает её и смотрит на совет, который пытается успокоить толпу. Все, кроме первого советника. Он смотрит прямо на меня, неизвестный до этого страх словно пробирается в сердце, по всему телу проходят мурашки. И только когда отворачиваюсь, он призывает толпу к тишине и продолжает, словно ничего и не произошло.

— Также один из детей хотел бы уйти за отцом к охотникам. Совет решил, что ребёнок имеет право идти по стопам родителя. — Где-то вдалеке слышатся крики радости.

— У нас не один такой ребёнок. — Словно напоминает вторая советница.

— Да. Но второй к нам вернётся и останется ребёнком этого клана. И да, совет рассмотрел это прошение. Ребёнку позволено отправится в клан Стрел. Кеталион, тебя примут как ученика. Но после ты обязан вернуться.

Мама улыбается и смотрит через плечо на супруга. На что он лишь отрицательно качает головой. Она переплетает их пальцы и тихо произносит:

— Они приняли правильное решение. И ты это знаешь.

— Глупость это, а не правильное решение.

— Нас не будет где-то месяц. В лучшем случае.

— В худшем — полгода. Я давно с тобой в браке, знаю, как у вас растягивают время, когда у них кто-то, кто даст им преимущество.

— Я верю, что ты дождёшься.

— А куда я денусь?

— Никуда. Если сам не захочешь этого.

— Извини. Но в этой жизни я не доставлю тебе такой радости, как моё отсутствие.

Мама смеётся, оборачивается и обнимает его так сильно что тот пытается вырваться, но быстро мирится и просто старается дышать меньше.

— На сегодня все решения приняты. Ради Девяти.

— И матери, что дала им жизнь. — Отвечает толпа.

Все сразу же начинают расходиться. Родители опять идут впереди и о чём-то говорят, но я лишь думаю о клане, в который мне предстоит отправиться, там всё иначе. Но меня отвлекает от мыслей Лирет, что прячется в тёмном переулке, смотрю на родных, но они продолжают идти и, судя по всему опять спорят. Подхожу к ней, и мы прячемся в тени, она сразу же обнимает меня и, как и всегда, прежде чем успеваю ответить тем же отстраняется и отходит на несколько шагов.

— Что-то не так?

— Я слышала решение. Как ты?

— Думаю, увы, это другой клан. Не хотелось бы подставлять маму.

— Понимаю. Наш клан не просто так первый. Не хотелось бы давать им возможность смотреть на нас с высока.

— Можно и так сказать. Но ты ведь остаёшься. Что собираешься делать?

— Глупый вопрос. Я собираюсь ждать тебя.

— Мило. Но...

— Встретимся дома?

— Встретимся дома.

Глава 7. Новый знакомый.

Главы ордена дети матери, выше только она, но пока их нет кланами ордена управляют их главы – её безмолвные дочери и сыновья

Первое правило. Второй раздел: Порядок матери. Кодекс смерти.

Отец уже который час ходит из стороны в сторону и наблюдает за тем, как мы собираемся. Под его пристальным взглядом всегда сложно думать, из-за чего успеваю забыть, что мне говорила взять мама, которая уже успела вернуться. Они смотрят друг на друга, и на мгновение кажется, что вновь будут ругаться. Но родительница нежно проводит рукой по лицу мужа и тихо пытается успокоить:

— Ты слишком много переживаешь.

— Скажешь, зря?

— Он будет со мной. Так с чего ты переживаешь?

— За вас обоих стоит переживать. Они могут забрать тебя.

— Думаешь, у них получится?

— Рано или поздно.

— Помнишь, что ты мне тогда говорил? Верь в меня, а не в глупости, что обо мне говорят власть имущие.

— Я помню, но... — Отец на секунду замолкает, после чего лишь усмехается и тихо говорит: — Ладно, я тебя понял. Буду ждать.

Стоит отцу выйти из комнаты, как мама садится на кровать передо мной и смотрит на попытки собраться. Улыбается, вытягивает несколько игл и метательных клинков, несколько бутыльков с ядами, мешочек с рунами, перо, лист, баночку с чернилами и кладёт поверх них новый ремень.

— Так будет лучше. На обычном ремне много не унесёшь.

— Уверен, что глава до сих пор считает, что мне слишком везёт.

— Он всегда был таким. Ненавидит твоего отца и всех кто рядом с ним.

— Что такого сделал отец?

— Этого я не знаю. Стоило мне спросить, как Моран ответил, что просто критиковал методы и приказы.

— Зная отца, могу предположить, что этим он не ограничился.

— Может быть. Но эти двое отказываются говорить о том времени. Помнится, Моран отказывался говорить со мной пока я не прекращу задавать столь глупые вопросы.

— Очень на него похоже. На сколько отец старше тебя?

— С чего ты взял, что он старше?

— Из-за пересчёта.

— Душа моя, мы родились до пересчёта. Я старше его на четыреста четырнадцать лет.

— Много. Всё это время ты была в клане?

—Да, приходилось. Много они без меня не могли. Как-никак я была главным арбалетчиком.

— Это, как я понял, важная должность.

— Очень. Выше только глава клана. Но в военное время должности меняются. Отвратное состояние, когда от тебя зависит честь и целостность клана.

— Это так важно?

— Да. К сожалению или к счастью.

— Что?

— Когда вырастешь, поймёшь.

— Как скажешь, мам. Я тебя понял.

— Это радует.

Как только удаётся всё собрать, мы спускаемся. Дома отца нет, и мы выходим на улицу. Родитель почти докуривает сигарету и оборачивается на нас, как только дверь захлопывается, мама подходит к нему, но отец качает головой. Он всегда не любил прощаться, что у мамы, как и сейчас, лишь вызывает улыбку.

Без лишних слов мы направляемся к главным воротам. Но время от времени я оборачиваюсь, словно надеюсь, что отец хотя бы посмотрит в нашу сторону. Но этого не происходит, за воротами в конюшне уже подготовили несколько лошадей. Парень, которого отпустили в другой клан, уже здесь и что-то укладывает в подсумки. Его мать просто ждёт рядом, и смотрит на супруга с лёгкой неприязнью, но тот уже на лошади и ожидает ребёнка.

Нам выводят лошадей, бегло осматриваю снаряжение, пока соклановец держит животное, ставлю ногу в стремя, наблюдаю за её поведением и всё же залезаю в седло. Несмотря на то, что сложно, спустя столько лет уверено держаться в седле. Беру поводья и смотрю на маму.

Она лишь улыбается и движется вперёд. Я успел отвыкнуть от седла, из-за чего равновесие держать сложно. Особенно когда приходится перейти в галоп — тут же вспоминаю, за что ненавижу такую езду. Приходится держаться, чтобы содержимое желудка осталось там же. Несколько часов тряски на скрытой тропе — и выходим к небольшому порту. Мама быстро спрыгивает с лошади и направляется к лодке. Один из наших тут же забирает у неё поводья. Медленно слезаю, протягиваю мужчине поводья и почти бегом направляюсь следом.

Она садится ближе к носу лодки и берётся за вёсла. Из всех сил стараюсь не упасть, как только удаётся сесть, забираю у родительницы вёсла, и мы плывём. Куда думать не приходится, она отворачивается и смотрит вперёд. Как только вплываем в туман, она зажигает лампу на носу лодки и указывает рукой вправо. С трудом направляю лодку в право. Туман становится всё плотнее, кажется, что сложно дышать, из-за чего начинаю быстрее грести.

Туман отступает. Показывается небольшой порт клана Сеиверил, клан Падших. Пришвартовываем лодку и направляемся вглубь города. Торговая площадь здесь намного меньше, чем дома, но внимания к матери намного больше, даже чем от чужаков. Она оглядывается, улыбается, как только наши взгляды встречаются, кивает в сторону таверны и направляется туда. Стараюсь держаться рядом, эта таверна так же намного меньше нашей, да и здесь на удивление тихо. Стоит открыть дверь, как в нос бьёт резкий запах дешёвого алкоголя, как только мы проходим внутрь хозяин таверны меняется в лице. Страх очевиден, но он сменяется на радость, и тот кричит:

— Калис!

— Я тоже рада тебя видеть, Лиир.

— Извини, что так встречаю. Но мне говорили, что твою душу Матерь прибрала.

— Она за мою душу пока что не спрашивала.

— Это радует. А что за мальчишка за тобой? Очередной ученик?

— Это мой сын.

— Сын? Никакого сходства ни с тобой, ни с Мораном.

— Это не смешно.

— Хорошо, извини. — Мужчина поднимает руки, словно сдаётся, и тут же обращается ко мне: — А как тебя звать?

— Эвет.

— Вот это размах у твоего отца, да, парень?

— Что?

— С таким именем он открыто говорит, что не простит, если ты облажаешься.

— Так и есть. Но отцу плевать, есть у меня имя или нет.

— Ты на него не обижайся. Он немного странный.

— Обижаться не на что. Он хочет, чтобы я просто слишком рано не помер.

— Ты даже говоришь как он, — Мужчина вновь смотрит на мать и тихо говорит: — Они всё же очень похожи. Ты хоть их не путаешь?

Улыбка на лице матери тут же исчезает, она резко хватает его и тут же неплохо прикладывает к стойке сразу несколько раз, а после отвечает:

— Какая же ты свинья, друг мой. Увидь тебя Матерь — подала бы петлю.

— Я тебя понял. Ты не настроена на шутки. Можно было и просто сказать.

— Шути на мой счёт сколько можешь. Да и Моран что-то против твоих шуток на его счёт не говорил. Но не смей даже думать, что такое отношение к моему ребёнку останется безнаказанным.

— А парень сам за себя не постоит.

— Это было бы логично, если бы такое отношение меня и правда оскорбляло. — Тихо отвечаю и откидываюсь на колону за спиной.

— Не легко быть ребёнком лучших. — Вырвался из рук матери мужчина.

— И отличатся.

— Хм. Что ж, я рад, что с тобой всё не настолько плохо, как с твоими родителями.

— Я слышал оскорбления и похуже. Так что не думай, что я не прирезал бы тебя, если бы ты сказал что-то стоящее. Хотя следовало бы к этому прибегнуть за оскорбление моей матери, но она меня опередила.

— Ладно. Ты всё же такой же, как и они.

— Спасибо.

Мама улыбается, садится за стойку и жестом показывает, чтобы я сел рядом. Что и делаю, на её лице вновь появляется та самая улыбка, и она делает заказ:

—Три бутылки Эрильса.

Хозяин достаёт три крупных, пузатых, немного отдающих синевой бутылки и ставит перед матерью, а следом тут же кружки. Родительница вскрывает бутылку, разливает алкоголь по кружкам и задаёт вопрос другу:

— Что-то известно об Энгрин?

— Только то, что они вновь закрылись.

— Известно, из-за чего?

— Очередные разногласия. Если думаешь, что сможешь проскочить, — не получится. Закрылись они даже лучше, чем во времена последних клановых войн.

— В чём суть конфликта? — Спрашиваю я бегая взглядом по этим двоим.

Хозяин таверны смотрит на маму. Кивком она даёт понять, что мне можно рассказать.

— Сути нет. Одни уверены, что политика Первой самая правильная. Другие хотят вернуться к политике Девятого и вернуть империю.

— Разве это стоит того?

— Идеалы детей матери всегда важнее всего. И тем более наших жизней, малыш.

— Это так. Но то, чем они занимаются, — предательство идеалов ордена.

— Тут ты прав, малыш. Эти идиоты ещё себя кланом Верных зовут.

— Наверное, дети Первой и Девятого задаются вопросами к каждому созданному ими кланом.

— Возможно так оно и есть. Будь наши основатели с нами, может быть, войн среди кланов удалось бы и избежать.

— Учитывая, как кланы появились, — вряд ли.

— Что ж, подловил, парень.

— Даже не пытался.

Хозяина отвлекает новый гость, и мы с матерью переглядываемся, тогда она тихо говорит:

— Значит, придётся идти через долину.

—Что с ней не так?

—Там опасно. Но лучше так, чем лезть к своим же в разгар войны.

— Они могут пойти против совета вышестоящего их клана?

— Могут. У них ведь война.

— Разве войны внутри клана считаются?

— Нет. Но если мы умрём, то дела нам до разбирательств уже не будет.

—Тоже верно. Так когда выдвигаемся?

— Сейчас.

Мама забирает бутылки и направляется к выходу, следую за ней. Падшие смотрят на нас — жадно, словно завидуют и пожирают взглядами. Их отношение к нам очевидно, до самого выхода их взгляды провожают нас. В конюшне всего две лошади, конюшего поблизости не наблюдается, из-за чего приходится запрягать лошадь самому. Ремешки не поддаются, мама забирает их у меня и аккуратно, хоть и быстро, заканчивает с седлом, и тихо спрашивает:

— Всё в порядке?

— Не думаю.

— Что не так?

— Столько рассказов про падших я слышал от вас обоих. Отец говорил что этот клан жечь нужно...

— Твой отец сторонник жестокости. Сама Мать осудила его действия.

— Но он продолжает, потому что единственный, кто имеет право продолжать. Я знаю. Но я не об этом.

— О чём?

—Они не такие, как мы.

—Представители каждого клана не такие, как мы.

— Мы один орден, этого не должно быть. — Почти кричу, но тут же успокаиваюсь и почти шёпотом продолжаю: — Их взгляды словно под кожу лезут.

— Такое от них всегда. Поживи недельку с падшими — и разум тебя покинет.

— Ясно. К этому нужно будет привыкнуть.

— Раньше считали, что единственные, кто сможет остаться в своём уме, — это дети Матери.

— Это разве сработало хоть раз?

— Да. Так к нам вернулась Вторую. Но умерло слишком много. Первая осудила такое решение.

— Слышу восхищение в голосе?

— Она хорошая девушка. Правильная. Идеальная Первая. Хоть твой отец с этим не согласен.

— Он обучал первую? Мне казалось что хотя бы Первая старше вас.

— Он обучал всех детей Матери. И больше всего придирается к Первой. Считает, что это ошибка. Он к ней слишком жесток. Хоть она почти всегда была у нас, Моран считай ей отца заменил. Глава ничего, кроме своих интересов, не видит. И хоть как замена отца он был не плохим, сам можешь посудить. Но как её учитель он был невыносим.

— Он придирался к ней даже чаще, чем ко мне?

— Хм. Нет, наверное, где-то также. Хотя раньше у него была привычка выдёргивать учеников и заставлять бегать, либо сражаться. Неважно — ночью, днём, во время войны. Он захотел, а значит ученик выполняет.

— Радует, что со мной такого не пытается провернуть.

—Пытался. Ещё когда ты был ребёнком.

— Как я понял, что-то пошло не так.

— Ты сначала отказывался куда-либо идти. А после ушёл и пропал на неделю. Мы всем кланом тебя искали. Нашли в обществе крысы под стенами. После этого твой отец решил, что ничего подобного он делать больше не будет.

— Ясно. Эта война между нами была всегда. Даже жаль, что я этого не помню.

— Моран теряет сноровку. Ты часто заставляешь его делать так, как хочешь ты. Его ученики до тебя пытались, но ни у кого не вышло.

— Или просто то, что я его ребёнок, помогает мне.

— Когда ты только у нас появился, он терпеть тебя не мог. Ходил каждый день к совету и суду, чтобы тебя забрали. После, когда он к тебе уже привязался, к нам ходил первый советник и хотел тебя забрать. Но тогда твой отец выгонял его, как и всех, кого тот посылал. Однажды он не мог нормально уснуть из-за тебя, а когда пришли снова и из совета, и из суда, он вылез на крышу, начал стрелять в воздух и кричать, что пристрелит каждого, кто попытается забрать тебя. После этого попытки прекратились, но твой отец всё равно теперь везде ходит с пистолетом.

— Так вот почему он против совета и суда?

— Ему не нравятся те, кто там сидит. Но он считается с их местом и мнением. Твой отец груб, прямолинеен, резок — и этот список можно продолжать до бесконечности, но он не идиот.

— Тут я согласен. Ну что едем?

— Разумеется.

Чем дальше мы уезжаем, тем легче становится. Мама держится впереди, длинный мост между островами со скрипом позволил перебраться. Чувство, что мост не выдержит, не оставляет, пока лошадь не оказывается на земле.

В долине чувство, что за тобой следят, сводит с ума. Как описывалось в книгах — обычное состояние этого места, тихо, туманно, неестественно.

— Никогда бы не подумал, что однажды удастся побывать во всем известной долине.

— Честно, я надеялась, что этого никогда и не случится. Но сам видишь: эти глупости внутри кланов всегда больше мешают, чем решают.

— Может в этот раз будет иначе?

— Мечтай больше ребёнок.

Слышен крик из-за чего мы останавливаемся и переглядываемся. Новый крик звучит ещё страшнее и громче. Мать указывает на тёмные стволы запрещённого леса и обращается ко мне:

— Крик оттуда.

— И? Идти туда опасно.

— Там могут быть наши.

Она тут же резко ведёт лошадь в сторону леса, пытаюсь её остановить, но не успеваю схватить, из-за чего приходится кричать:

— Наши знают что идти туда нельзя.

Ответа не следует, и я направляюсь следом, лес выглядит обычным, если не считать чувства, что за тобой следят, и неестественного тумана, из-за которого едва теряю родительницу из виду. Туман немного рассеивается и взгляду открывается картина: странно и слишком неудобно для боя одетые странники бьются с Риенимальтом. Огромная тварь, напоминающая сороконожку, но с чёрными четырьмя глазами и лапами паука за спиной, кидается на неизвестных, обставляя все их попытки убить её или хотя бы защитить себя. От каждого удара дрожит земля, мама слезает с лошади, отдаёт мне поводья и бросается на врага.

Как бороться с такими созданиями, меня не учили, из-за чего, к сожалению приходится лишь смотреть за боем. Родительница прыгает из стороны в сторону — потому как ходит панцирь, твари не нравится цель, что может дать отпор. Создание вновь кричит, так, словно целая куча людей стонет и кричит.

Тут же приходит идея. Начинаю искать руны, с пяти лет каждый в ордене обязан носить руны, все сорок четыре. Быстро перебираю их в поисках нужной, — рисунок неполного круга фиолетового цвета. Прикладываю её к горлу и пытаюсь повторить крик твари, что из-за руны становится почти не отличим и на что та сразу же отвечает и обращает на меня внимание и замирает. Но матери этого хватает: она запрыгивает на голову создания и вонзает клинок между пластин.

Визг умирающего создания оказался громче, чем его обычный крик. На удивление, среди незнакомцев не было мёртвых. Самый старый из них подходит к матери, протягивает руку и начинает с осторожностью говорить:

— Благодарю. Вы спасли всех нас, госпожа?

— Можно просто Калис. — С улыбкой она отвечает на рукопожатие.

— Калис? Что ж, приятно познакомиться.

— А вы, господин?

— Ох, точно. Я Иллар.

— Я рада, что из вас никто не пострадал.

— Это чистая удача. Мы услышали крики, и сразу же отправились на помощь. Но вместо этого эта тварь, прости меня создатель, напала на нас. Она вновь закричала — и появились вы.

— Вам очень повезло. Будь здесь мой муж, спасать вас бы вряд ли кто стал.

— Тогда я рад, что вижу только вас и вашего... — Он указывает на меня. По тому, насколько он потерян, несложно догадаться.

— Это мой сын, Эвет.

—Приятно познакомиться, Эвет. — Он слегка склоняет голову, и не ожидая ответа, спрашивает: — Что за камень?

— Извини, но об этом запрещено говорить.

— Понимаю. Можно ли спросить, куда вы направляетесь?

— Детей нужно обучать. Мы идём к стенам моего клана.

— Ясно. Вы случайно не идёте через Лекраль?

— Случайно всё же идём. Если хотите, можете отправиться с нами.

— Прекрасная новость. Сразу после вас.

Мужчина кланяется и пропускает маму вперёд. Мы возвращаемся на дорогу, и старшие идут впереди. Я — с неизвестным парнем, который, судя по виду, мой ровесник, если не младше. Время от времени чувствую его взгляд, словно сделал что-то не то и с каждым разом гнев начинает душить. Поэтому как только он вновь смотрит на меня, спрашиваю:

—Что не так?

— Извини. Просто впервые вижу представителей твоей веры и нации.

— Только веры. Если кто-то бы отдавал нам детей, они тоже бы стали частью ордена. Так что только веры.

— Оу, ясно. Мы недавно были в столице. Я слышал как о тебе подобных высказывается верхушка храма.

— Удиви. Не так давно слышал глупость, что мы не достаточно сильных детей убиваем и съедаем.

— А это не так?

— Будь это так, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

— Вот оно как. Хотя мне кажется, что ты скромничаешь. Это похвально.

— В твоей вере, разумеется. В моей это значит отходить от идеалов Матери. А за это убивают. Да и мой учитель, мой отец, сказал это. А значит так оно и есть.

— Вот как. Мне тебя жаль.

— Мне тебя тоже.

— С чего бы это?

— Ты за своим страхом не видишь очевидного. Мир слишком жесток для таких, как ты. Просто причитаниями обо всём не спасёшь ни мир, ни себя. Пока тебе подобные просто молятся, мне подобные убивают кого-то похуже, чем отдельные кланы, и даже орден полностью, если брать конечно все эти глупые слухи и домыслы.

— Твоё виденье имеет право на существование.

— Разумеется. Я ведь могу за него убить, а твоё виденье имеет право на существование?

— Что ж, как только остановимся, можем болтать о наших верах сколько угодно.

Угодья долины заканчиваются, туман сменяется появлением темноты. Луна слишком высоко, а значит, ночь в самом начале новых суток. У порта оказывается небольшой городок, у таверны мы оставляем лошадей и направляемся внутрь. Всё в крови, повсюду разбросаны трупы и оружие.

Единственный, кто остался жив, сидит на стойке к нам спиной. Как только дверь громко закрывается, он оборачивается. Внимание привлекает только ручной арбалет, механический глаз неприятно щёлкает. Мужчина улыбается, все зубы, что на вид сделаны из золота, отблескивают от ламп на стенах. Незнакомец смеётся и неприятным, скрипучим голосом говорит:

— Здравствуй, Калис. Рад, что ты всё же заглянула.

— Когда ты уже помрёшь.

— Успокойся, сестра. Мне запретили сейчас тебя трогать. Отец узнал о том, что ты своего ублюдка к нам ведёшь.

— Не стоит так говорить. Я не обещала, что не трону тебя, Велор.

— Как скажешь.

— Что здесь произошло?

— Твари с их столицы решили, что могут прийти ко мне, выставить свои условия и не сдохнуть, как зарезанные свиньи, коими они и являются. — Он плюёт, чем попадает на один из трупов, тут же спрыгивает и спокойно спрашивает: — Можно пока что забыть про неприязнь друг к другу? Если поможете убраться, позволю остаться на ночь. Все остальные расходы так же с меня. А после, как проснётесь, отправлю в порт Лекраль.

— Ладно. Но я всё равно слежу за тобой.

— Прям как в детстве. Не стоит так говорить. Общество не любит, когда мужчины плачут.

Мама подходит к родственнику и бьёт по лицу так сильно, что слышится хруст. Челюсть отвисает, мужчина хватается за неё и вставляет обратно. Но мама в этот момент бьёт по рёбрам, из-за чего он спиной влетает в стойку и только тогда мама спрашивает:

— Лучше?

— О да. Я рад, что ты снова с нами. Хоть и ненадолго.

Мама лишь кивает, хватает за руку один из трупов, перекидывает через плечо и направляется в заднюю комнату. Все мы как один начали повторять за ней. Хоть мы и управляемся быстрее наших спутников, они просто делают дело вместо того, чтобы оставить это на нас. Их страх сложно не чувствовать. Но их молчание лучше, чем споры.

Пытаюсь поднять самого крупного — но не получается. Еле-еле удаётся тащить его. Незнакомец, с которым мы говорили по пути сюда, направляется ко мне, хватает мертвеца под ноги, и мы быстро потащили его под взгляды взрослых. Как только мы скрываемся он задаёт вопрос:

— Твой дядя всегда такой?

— Я знать не знал, что он у меня есть. Так что вопросы задаёшь не тому.

— У вас такое часто?

— Что именно?

— Ну, не знать каких-то родственников?

— Это зависит от родителей. Если они не хотят, чтобы родственник участвовал в жизни ребёнка, он не имеет права лезть. Только если ребёнок сам не увидит его.

— Как сейчас?

— Сам догадался?

— Очень смешно.

Мы скинули последнего к остальным и возвращаемся к остальным. Теперь таверна не отличается от многих других, кроме того, что здесь никого нет и пахнет кровью. Мама бросает тряпку брату, он довольно быстро всё прибирает и спрашивает:

— Как обычно? — Уже начинает что-то наливать новый родственник.

— Мне да. Детям, что полегче.

— Нянькой решила поработать?

— Так бывает, когда путешествуешь с кем-то. Хотя откуда тебе знать.

— Радует, что ты совсем не меняешься, сестрёнка.

— Уверена, что ты недолго будешь радоваться. У ребёнка есть отец, и он не такой добрый, как я.

— Ты была просто чудом, дорогая сестра, пока не вышла замуж. Правильно говорят: брак портит женщин.

— Сам-то ты стал лучше выглядеть. Неужто женился?

— Ждать долго придётся.

— Отец не успокоится.

— Да плевать на отца. После того как он лишил меня части сердца и выгнал тебя, пусть катится в объятия Матери. Надеюсь, она его придушит пару раз за нас.

— Хотя, как по мне, можно и побольше.

Они тут же бьются кружками и продолжают разговор, но я уже отвлекаюсь на наших спутников. Взрослые о чём-то шёпотом спорят, пока ровесник в самом дальнем углу наблюдает именно за мной. Направляюсь к нему, стоит сесть напротив, как парень говорит:

— Ты странный.

— Правда? С чего такие мысли?

— Мне всегда говорили, что убийцы только белые.

— Странно. Мне казалось, торгаши всё разболтали про меня.

— Но это не так. Родители часто говорили, что нужно избегать белых. Ты не такой. Ты как с севера, со столицы.

— Много там таких?

— Целый дворец. Я мог бы помочь тебе сбежать и вернуть к ним.

— Я скорее буду радоваться, если найдёшь душевных сил всё же никому ничего не говорить.

— Твои родители не родные.

— Ну, во-первых, я знаю. Мне с самого начала так и говорят. А во-вторых, насколько нужно быть безмозглым, чтобы не понять, что я родился вне ордена?

— Ты знаешь своих родных родителей?

— Нет. Мне плевать. Но надеюсь, они мучительно померли.

— Жестоко.

— Плевать. Главное, что меня не трогают.

— Вряд ли это будет вечно длится.

— Чем дольше, тем лучше. Не заставляй меня убивать тебя.

— Хорошо. Я словно тебя и не видел никогда.

— Прекрасный выбор. Но я по твоим глазам вижу, что у тебя ещё что-то на мой счёт есть.

— Это так. Правда, что вы с первых дней жизни убиваете?

— Кого? А главное как?

— Слухов на этот счёт много. То, что вы убиваете матерей при рождении, то что это как-то делают за вас, и многое другое.

—Ну, снова, во-первых, не поверишь, но я единственный на орден без братьев и сестёр. Минимум, сколько у нас детей делают, — это десять. Скажи мне, если бы умирали матери, как бы подобные цифры сошлись?

— Новые браки?

— Мы не заключаем новых браков. Если выбрал кого-то и храм Матери это подтвердил — никого другого ты до следующей жизни не заведёшь. Но вернёмся к вопросу. Наше рождение и правда встречают кровью. Отец, пока идут роды, идёт на охоту, как только ребёнок появился на свет, его омываю — хотя скорее топят в крови убитого.

— Ужас какой. Кого убил твой отец?

— Снова напоминаю, что я родился вне клана. Но это обязательный процесс. Но если так интересно — он убил дракона.

— Тебя, как ты говоришь, топили в крови дракона? Она ведь горячая.

—Что ж, тогда это удача, что я не сгорел.

— Ты ведь сейчас шутишь?

— Не спарился я только из-за руны. Вот и всё. Кстати, у меня тоже появился вопрос.

— Правда? С чего бы это? Но я готов, можешь задавать. — Бодро парень выпрямляется и широко улыбается

— Как тебя зовут?

— Эльхард.

— Как я понял, у ваших имён тоже есть значения. Что значит это?

— Смелый и добрый человек. Вот что оно значит.

— Что ты сделал, чтобы получить его?

— Что сделал? — Он склоняет голову и откидывается на спинку.

— Что вы делаете, чтобы получить имена? Никогда не встречал безымянных среди чужаков.

— Родился, как и все мы. У вас иначе?

— Родился? И всё? Серьёзно? —Не замечаю как начинаю кричать, но беру себя в руки и облокачиваюсь на стол.

— Да, у нас дают имена при рождении. А у вас, как я понял, иначе.

— Там много моментов. Но это не то. Я безымянным был, отец дал мне имя, когда я мог уже убивать. Я окропил своё имя кровью в первый же день, как получил его.

— Как я понял, это важно.

— Тогда я хотел отомстить. Сейчас понимаю, почему жрецы, совет и суд против таких методов. Если имя начинается с крови, ты от неё никогда не отмоешься.

— А ты бы этого хотел?

— Не совсем, в моей вере это дар от богов, и я с этим согласен, но это приедается и становится рутиной. Я хочу убивать, но не постоянно. Только если это нужно ордену или же отдельным кланам.

— Как вы находите компромиссы? Это сложно, если все всегда хотят убивать.

— Это работа Девяти — решать наши проблемы. Мы выполняем приказы и убиваем.

— Вот как. Убивать первого было страшно?

— Немного. Но думать об этом сейчас нет смысла.

— Как можно спокойно спать после того, как лишил кого-то жизни?

— В твоём понимании, как и понимании твоей веры — никак. Но у нас чем больше убиваешь, тем ближе к Матери. Главное не переусердствовать.

— Матери?

— Наша богиня Мать. Она создала Девятерых. От них появился орден. Когда они умерли, дети Первой и Девятого основали кланы. Раньше кланов было намного больше. Сейчас двадцать девять. Если, конечно, не брать во внимание клан Колвар, клан Потерянных. Они пропали, и с последнего дня пересчёта их никто не видел.

— У всех ваших кланов два названия?

— Извини, привычка говорить и на своём, и на вашем.

— То есть на твоём языке колвар это потерянный?

— Так и есть.

— Вот как. А как называется твой клан?

— Клан крови, клан Экхор.

— Почему крови?

— На счету моего клана больше всего жертв, отданных Матери. Поэтому крови.

— Экхор значит кровь.

— Если без лишнего, то да. А если добавить окончание, то получится Экхорет, что на моём языке означает убийца.

— Не плохо. Твой язык не такой уж и сложный.

— Теркхарт.

— Что? Извини если обидел.

— Извиняться незачем. Матерь не любит, когда чужаки её дело или что-то с ним связанные называют лёгким. Теркхарт — это, так сказать, лёгкая мольба не трогать тебя из-за твоей беспечности.

— Вот как. Тогда благодарю. Но неужели она убила бы меня?

— Ты не настолько важен, чтобы она сама за тобой вышла из тени. Но жизнь сделать хуже она может и не покидая своих владений.

— Вот как, и ты в это веришь?

— Я это знаю. Ваша создательница общается с вами?

— У нас создатель. Нас создал мужчина.

— Мило. Но вопрос тот же. Как вы общаетесь?

— Мы ему молимся.

— А он отвечает?

— Нет. А ваша Мать отвечает?

— Только избранным, если лично. Если нет, то можно обратиться к ней через жрецов. А так Мать временами занимает тела жрецов и говорит с нами сама.

— И как вы понимаете, что это именно она?

— Тело изменяется. Большего сказать не могу.

— Понимаю. Если честно, даже не могу представить, как вы живёте.

— Не поверишь, но я также задаюсь вопросами. Вы воюете? Друг с другом? С кем-то другим?

— Раньше воевали. Сейчас нет. Наша религия выбрала мир. Даже если наши бывшие противники до сих пор считают, что нас нужно уничтожать.

— Но вы живы.

— Мы строим храмы вблизи ваших стен. Они вас бояться, а потому не подходят.

— Нас?

— Очень давно, где-то лет сто назад, они взорвали здание, где было очень много ваших. Тогда об этом говорили все. Наши до сих пор об этом вспоминают. Нам казалось, что вы закроете на это глаза. Но нет — вы открыли на них охоту. Как-никак у вас побольше опыта в убийствах. Два года — и они чуть не вымерли. Когда их главный встал на колени перед вашим главным, только тогда вы позволили им отстраиваться. С тех пор они обходят вас стороной.

— Вот как. У нас об этом не говорят.

— Правда? А о чём говорят?

— Снова же, зависит от родителей.

— У вас всё зависит от родителей.

— Однажды Мать пришла к нам и начала учить. Когда родитель говорил, что клан должен воспитывать детей, она ответила: конечно должен, но когда твой ребёнок перережет тебе глотку во имя идеалов клана и ордена, которые расходятся с твоими, помни: ты первый отказался от него, не наоборот.

— Что это?

— Это запись одного из приходов Матери. Говорит, что если ты отворачиваешься от детей — не удивляйся, что потом к тебе не повернулись. Вот и всё. То, что будет знать твой ребёнок, зависит от тебя. Именно поэтому чаще всего родители становятся мастерами своих детей.

— Твои родители тоже?

— Мастер основной один. Но ты можешь попросить, чтобы тебя ещё кто обучил. Но это уже зависит от мастера, к которому ты напрашиваешься. Мой мастер — отец, но время от времени я учусь стрелять у матери, вот и всё.

— То есть сколько угодно можно матеров завести?

— Да. Но чем их меньше, тем лучше. Значит, что не совсем идиот, есть шанс выжить вне клана.

—Вот как.

Рядом садится мама, проводит рукой по моему лицу и тихо спрашивает:

— О чём говорите?

— О наших различиях. — Отвечаю и смотрю в кружку с тёмной жидкостью

— Мило. Этим ты похож на меня.

— Разумеется, мам. А что такое? Дядя успел достать?

— Можно и так сказать. Но меня больше интересует то, что ты нашёл себе друга.

— Друга? — Смотрю на парня и ловлю себя на мысли, что впервые не чувствую угрозы от чужака. Что вызывает улыбку, и я отвечаю: — Друг — это хорошо. Но у него спросить не хочешь?

— Мы могли бы переписываться, если ты не против. А когда меня переведут в храм к тебе поближе, мы можем встретиться. — С блеском в глазах и улыбкой он становится похож на ребёнка.

— Мастер здесь ты, мам. Я могу? — Обращаюсь к матери.

— Да, можешь. — Она улыбается ещё шире.

— Прекрасно. — Достаю карту, указываю, где находится клан, и вновь говорю: — Я отправлю к тебе ворона. Только скажи куда. Либо можешь просто сказать некоторую информацию о себе.

— Что именно?

— Имя, фамилия, отчество, если есть, конечно...

— А у вас они есть?

— Нет. Только имена и принадлежность к определённому клану. Но я знаю, что вы часто таким пользуетесь. А теперь, если позволишь, я продолжу: возраст и должность. Ну и нужно немного крови.

— И всё?

— С этим я смогу сделать ритуал, и ворон сам тебя найдёт.

— Это удобнее, чем выискивать с голубями. Как вы их так воспитываете?

— Вопросы не ко мне. Это делает Седьмой.

— Один из детей вашей Матери? Они существуют?

— Да и мы ждём только Девятого. — Отвечает мама, и облокачивается на стол.

— Он самый важный, как я понял.

— Любимый ребёнок Матери, покоритель мира, главный создатель ордена. Разумеется, он важен. — Отвечаю я, убираю карту и выискиваю в сумках, на чём можно записать.

Достаю перо, небольшую баночку с чернилами, сложенный лист бумаги и ставлю перед парнем. Он начинает записывать, наблюдаю за его ровным подчерком и не замечаю как мама кладёт руку на плечо. Вздрагиваю и смотрю на неё. Тогда она почти шёпотом задаёт вопрос:

— Не передумал насчёт арбалета?

— Нет. А что?

— Уверен, что справишься? Некоторые из нас намерено старались держаться подальше от испытаний. Жизнь с арбалетом...

— Да-да, я знаю. Рукой, в которой арбалет, сложно делать что-то, кроме как стрелять.

— Зачем тебе клинки, если сможешь ты воевать только одной рукой?

— Либо на меч переходить, либо продолжать так.

— Мучить себя — это не выход.

— Тут я на стороне отца. Нет ничего, чтобы не смог тот, кто этого хочет.

— Что ж, как хочешь. Но не говори, что я не предупредила.

— Разумеется, мам.

— И когда мы придём к клану, очень тебя прошу: будь спокойнее.

— Хорошо, мам. Обещаю, что сам лезть никуда не буду, как и драться с кем-либо. Но если кто-то захочет тебя или меня оскорбить, — молчать не буду. А если кто-то полезет, ждать, когда убьют, тоже не стану.

— Хоть так. Спасибо.

— Разумеется, мам. Уверен, что ко мне будут лезть. Но я постараюсь избегать идиотов.

— Это хорошо.

Друг заканчивает и протягивает ко мне лист. Убираю в сумку, и достаю бутылёк и руну, он протягивает руку. Прикладываю руну на руку парня, и сделал небольшой надрез на ладони. Кровь капля за каплей стекает по пальцу и как только бутылёк наполняется, убираю руну, переворачиваю руку и прикладываю руну к ране, и тихо шепчу:

— Киелиран

Стоит убрать руну, как от раны не остаётся и следа, глаза парня округляются, и он начинает разглядывать руку.

— Как так? Магия?

— Только руны.

— Безумие. Впервые вижу что-то подобное.

— Вы не пользуетесь ничем подобным?

— Нет.

— Тогда понятно, откуда такая реакция. Кстати, когда в первый раз напишешь, не задавай лучше вопросы.

— Почему?

—Первое письмо точно проверят. После можешь спрашивать что угодно.

— Вот как. А зачем?

— Так всегда поступают с первыми письмами от чужаков.

— Оу, ясно. Хорошо.

— Когда вернусь домой, напишу тебе.

— Тогда я буду ждать. Нужно будет что-то ещё?

— Когда что-то изменится, держи меня в курсе.

— Обязательно.

Глава 8.Новая причина убивать.

Следом идут совет что решает проблемы детей её как хранители правил её и суд что решает будущее отдельных кланов – как стражи идеалов её.

Второе правило. Второй раздел: Порядок матери. Кодекс смерти.

Стоит открыть глаза, как по ним больно бьёт свет, переворачиваюсь на другой бок и слышу до боли знакомый голос в голове:

— С пробуждением.

— Что тебе нужно?

— Как грубо.

— Я тебя целый год не слышал. Может, ещё столько же помолчишь?

— Нет. Я устал наблюдать. Тебе следует ко мне прислушаться.

— Что такое?

— Парень, с которым ты вчера познакомился.

— Что с ним не так?

— Он сам по себе неплохой. Но он умрёт сегодня, если ты не встанешь.

— Что? — Тут же вскакиваю и, пока ищу одежду, продолжаю: — Что ты имеешь в виду?

— Только то, что чувствую рядом с ним убийцу. Он плохо себя контролирует, отправит парня к Матери.

— Чтоб с тебя Матерь спросила за то, что не сказал раньше.

— Тебя разбудить сложнее, чем остановить войну кланов.

— Эффект трав.

— А без них никак?

— Не высыпаюсь.

Быстро, как могу, одеваюсь, хватаю ремень и выбегаю в коридор, По пути до его комнаты на бегу я пытался закрепить его. Как только получается, как можно быстрее бегу до его комнаты. Но его внутри не оказывается. Вновь слышится голос:

— Не здесь.

— А где?

— Ниже.

Тут же бегу к лестнице. Ищу взглядом хоть кого-то, но пусто. Приходится бежать дальше, пока не замечаю кого-то на улице. Перепрыгиваю через перила и оказываюсь на первом этаже. Как только выхожу на улицу, вижу: новый родственник приставил клинок к глотке друга.

— Оставь его. — Как можно громче пытаюсь отвлечь его внимание на себя.

— А то что? — Клинок ещё сильнее давит на шею

— Что тебе от него нужно?

— Я просто хочу убивать. У нас этого ведь не запрещено.

— Какая радость, если жертва отпор дать не может. — Пытаюсь отвлечь его на себя и как можно незаметнее достаю иглу из сумки на ремне.

— Что?

— Любишь послабее? Может, тогда тебе не следовало покидать стен клана и сдохнуть от клинка кого-то, кто сможет тебе ответить?

— Что ты... А ну повтори. — Он убирает клинок от горла на безопасное расстояние.

— Обязательно. — Бросил иглу в его руку. Как только он хватается за неё, хватаю друга и прячу за собой.

— Тварь. Нападаешь на своих ради жертвы, что всё равно окажется в её объятиях.

— Может быть, но не сегодня.

— Вот как. Ты и умереть за него готов? Какая слабость.

— Нападать на тех, кто тебе отпор дать не может, — большая слабость.

— Думаешь, что имеешь право меня осуждать?

— Я не она, решать не могу.

— Тогда я отправлю тебя в тень. Сам у неё спросишь.

Он пытается схватить меня, но я отталкиваю друга к двери и уворачиваюсь. В несколько шагов оказываюсь в тенях и отвечаю ему:

— Какая глупая попытка. Но если мы так продолжим, сам сможешь с ней переговорить.

Он несколько раз разрезает тень, из-за чего приходится уворачиваться, чтобы он не попал по мне. С каждым ударом чувствую, как гнев в дяде закипает. Внезапно он останавливается, и оглядывается и тут же направляется к Эльхарду. Выскакиваю из тени и вонзаю клинок в плечо, пытаюсь вернуть его, но тот застревает. Мужчина с криком разворачивается, а я возвращаюсь в тень.

Он смотрит на моё убежище, вновь начинает нападать и ни разу не попадает. Через плечо мужчина вновь смотрит на свою бывшую жертву, и я тут же вонзаю другой клинок ему в грудь. Тогда мужчина отпрыгивает от тени и пытается вытащить клинок, выбираюсь из тени и бегу к другу. Хватаю его, и тут же мы заходим внутрь. Мама сразу же встаёт из-за стола и с явным страхом спрашивает:

— Что случилось?

— Тебе следует выйти. Дядя получил то, что заслужил.

Мама почти бегом вышла на улицу. Все остальные взрослые отправляются за ней, а я сажаю на стул друга. Из-за его напуганного взгляда становится не по себе. Пытаюсь привести парня в чувство, но он лишь тихо говорит:

— Ты только что исчез в тени.

— Да, но...

— Как?

— Хм. Если бы я сам знал, как это работает. Просто, как и все, кого выбрал Девятый, я могу прятаться в тенях.

— Прятаться? Тень слишком слабая была, и ты просто в ней пропал.

–— Не важно, на сколько слабая тень. Любимец Девятого сможет спокойно в ней спрятаться.

— Разве? Но как?

— Знать, не знаю. Да и если бы знал, вряд ли смог бы ответить. Орден против того, чтобы делиться своими секретами.

— Детей Матери девять? Правильно помню?

— Да. А что?

— Каждый из них даёт вам такие возможности?

— Не совсем. У каждого свои возможности. И тем, кого они выбрали, можно не учиться. Всё, к чему расположен один из Девяти, сможешь и ты.

— А те, кого не выбрали?

— Они сами выбирают одного из Девяти и учатся. Разумеется, это дольше, чем быть любимцем одного из Девяти. Но наша история помнит, как кто-то знал, способности лучше, чем те, кого выбрали. И тогда Девять их сами признали.

— Это возможно?

— Чаще всего ради признания всё и делается.

— А были случаи, когда тот, кого признали, отказался от этого?

— Это редкость. Но мои родители отказались. Так же отец моего отца тоже отказался. Первый советник отказался. Были ещё случаи, но кем они были, я не знаю.

— Вот как. А к тем, кто отказался, вы спокойно относитесь?

— Если Девять их не трогают, то с чего бы остальным начинать?

— Хм, а что до тебя?

— Что? Я не отказывался от Девятого.

— Да. Но, ты иной. Все в империи островов знают: белые волосы и кожа, серые глаза — значит перед тобой убийца, но ты иной.

— И за то, что иной, я уже расплатился. —Указываю на плохо зажившие шрамы, что рисунками украшают часть лица.

— Я думал, что это из-за тренировок.

— Нет. Шрамы от них по всему телу.

— Постой. Ты говорил, что окропил имя кровью сразу, как получил...

— Да, ты верно понял, их кровью.

— Ужас какой. — Он прикрывает рот рукой. На мгновение кажется, что его тошнит, но он продолжает: — У вас так всегда?

— Зависит от ситуации.

— Ты так спокойно говоришь об этом.

— А как иначе я должен говорить об этом? Тех, кто живёт в ордене, всегда будет преследовать смерть и всё с ней связанное.

— Но те, кто окропил имя кровью, от неё не отмоются? А как же остальные?

— Да, не отмоемся, но остальные, кто смог не убить, когда получил имя, будет спокойно жить и убивать время от времени.

— Да, но просто жалко...

— Мне подобных не жалко. Как только я покажусь совету и суду слишком взрослым, меня, как и других, будут отправлять на сложнейшие задания, а во времена клановых войн я буду стоять впереди всех.

— Это ужасно. Но ты звучишь так, словно смирился.

— Смирился? С чем? Я сам виноват, что начал убивать. По правилам, пока тебе нет девяти, ты не имеешь права убивать, особенно безымянным, они даже оружия в отличие от тех кто имя имеет. Но я это сделал, как только получил имя, это не оправдание.

— Значит, ты готов к тому, что с тобой будет дальше?

— У меня было время привыкнуть.

— Вот как. Ты мог бы уйти со мной. Тогда не пришлось бы убивать.

— Нет. Это не так работает. Я не смогу без крови. Даже если уйду к вам, рано или поздно начну убивать ваших. Чего я бы не хотел.

— Печально.

— Тебе кажется.

Дверь открывается. На пороге показывается мама, в несколько шагов она оказывается рядом и протягивает клинки, когда их забираю, родительница шёпотом с явным недовольством говорит:

— Не теряй.

— Он ублюдок. Я жизнь спасал.

— Я знаю, но совет и суд с тебя спросят за это.

— Тогда я отвечу.

— Я знаю.

Мама жестом зовёт за собой, и я направляюсь следом. На лестнице она тихо говорит:

— Собирайся. Скоро выходим.

— Хорошо.

Возвращаюсь в комнату и начинаю собираться, как только забираю все свои вещи взгляд цепляется за золотую статуэтку над кроватью. Оглядываюсь на дверь и тут же запрыгиваю на кровать, достать не получается, тогда я спрыгиваю, немного отодвигаю кровать и снова заползаю. Встаю на изголовье и лишь пальцами начинаю пытаться пододвинуть её к себе, как только она оказывается в руке, падаю назад.

Начинаю рассматривать статуэтку, чем-то напоминающую женщину, что держит руки на груди. Слышу шаги и прячу её, дверь приоткрывается, выглядывает мама и кивком показывает, что пора выходить. Как только она выходит, быстро прячу статуэтку в сумку на поясе и выхожу за ней.

Все уже собрались у причала и готовятся выезжать, небольшой кораблик совсем не вызывает доверия, но иной возможности уехать отсюда не представляется. Мы всходим на борт, скрип под сапогами вновь заставляет нервничать. Но мы отчаливаем, и так как деваться уже некуда, единственное, что мне остаётся, — смотреть за борт.

— Скучаешь? — Голос нового друга заставляет вздрогнуть.

— Да, есть немного. А ты?

— Помнится, мне рассказывали сказки о сиренах, что поют, а потом топят.

— Если эти твари и правда существовали, то наши охотники давно бы их прикончили.

— Моя вера говорит, что каждое живое существо, создано им. А значит, убивать их нельзя.

— А моя вера говорит: если кто тебя или орден не трогает — пусть живёт. Если нет заказа. А если сам лезет — значит, жить надоело.

— Жестоко.

— Вы, чужаки, нас буквально называете орденом смерти. А после возмущаетесь, что мы убиваем.

— Ты же сам говорил, что вы орден.

— Орден Матери. Со смертью у нас связан только кодекс.

— Ваша Мать — богиня смерти. Неужели это не одно и то же?

— Нет. Это звучит так, же если бы ваш создатель был лишь создателем. Неужели он ничем, кроме создания, не занят?

— Разумеется занят.

— Как ты должен теперь понимать, это относится и к нашей Матери. Она в первую очередь Мать, Девятерых и всех нас, а только потом богиня смерти.

— Что ж, понимаю.

— Это хорошо.

— Скоро уже будем в порту.

— И ты отправишься в новый храм. А я поеду получать от совета.

— Из-за меня?

— Из-за себя самого, просто не думай об этом.

— А если тебя убьют?

— Тогда и буду думать. Да и вряд ли кто-то решится пойти против моей матери.

— Её, как понимаю, многие бояться.

—Твой страх тоже сложно не почувствовать.

— Значит, это правда. Вы чувствуете всех.

—Да. И да мою мать бояться за дело. В детстве родители часто рассказывали, как мама ставила на место тех, кто только болтает и ничего из себя не представляет.

— И ты не против?

— Однажды я встал с ней на тренировке. Теперь не очень хочу быть против. Слишком долго раны и кости заживают.

— Ужас.

— Он только начинается.

— Уверен, что всё будет хорошо.

— Ты слишком наивен для того, кого недавно чуть не зарезали.

— Может быть.

Корабль прибывает в порт. Сходим на землю, дорога ведёт в горы, и тогда направляемся в город, что у подножия горы. Пока мы поднимаемся налегке, наши временные союзники тащат сумки, друг держится за ручки и тяжело дышит. Хватаю его за руку и быстро, пока тот ничего не понял, забираю сумку и иду вперёд. Он догоняет меня и тихо спрашивает:

— Зачем?

— Меньше мучений. Ты должен радоваться.

— Чему? Я бы справился и сам.

— То, как ты ползёшь, не выглядело так, чтобы ты справился сам.

— Я не слабый.

— И всё же тебе тяжело.

— А тебе нет?

— Обычная тренировка. Хотя там я бегаю с тяжестями потяжелее.

— Ясно. Хотя я всё равно против.

— Как скажешь. Но до города ты сумку назад не получишь.

— Хорошо.

Мы поднимаемся в город, впервые удаётся увидеть жизнь за пределами клана: светлые дома, уставшие люди, что бегают из стороны в сторону. На площади неизвестный праздник, везде цветы, ровесники кружатся в странном танце, взгляд бегает от одной девушки к другой, платья хоть и выглядят удобными, но если что-то произойдёт, из-за какой-то ткани они могут лишиться жизни. Странное чувство засело в груди: чем краше платье, чем меньше шансов спастись, неужели оно того стоит?

В конце площади стоит огромный храм, слишком белый по сравнению с нашими и оттуда идёт странная музыка, словно несколько людей пытаются перекричать друг друга. Старик, что стоит у дверей, направляется в нашу сторону, попутчики остановились и, как только он подходит, кланяются как один, мужчина улыбается и тоже слегка склоняется.

— Радует, что создатель позволил вам добраться до нас. — Говорит старик.

— Только его силами мы и выжили. — Мужчина указывает на нас с мамой и добавляет: —Они спасли нас.

— Вот как. — Старик низко кланяется нам и продолжает: — Примите нашу благодарность.

— Не стоит. Мы были в нужное время в нужном месте. Не иначе как Мать вам благоволит.

— Возможно, так и есть. — Улыбается старик и снова кланяется.

Он жестом показывает, чтобы они шли за ним. Снимаю сумку и протягиваю другу, но он резко меня обнимает, слегка похлопываю того по спине. Парень с улыбкой забирает сумку и направляется за остальными к храму. Как только они уходят, мама с усмешкой толкает меня локтем и тихо спрашивает:

— Как ты?

— Не знаю, всё такое странное.

— Понимаю. Когда я впервые вышла за ворота, тоже не могла понять, что с этим миром за пределами клана.

— Когда ты привыкла?

— Я привыкла быстро. Но вот твой отец не привык, потому и сидит в клановых стенах.

— Мне кажется, я тоже не привыкну.

— Тебе кажется. — Она направляется дальше по улице и продолжает: — Идём, скоро будем уже на месте.

Мы выходим из слишком шумного города и направляемся в гору, через час, если не больше, выходим к воротам. Мама подходит ближе, где небольшая потёртая дверь, и начинает стучать. Открывается окошко и сразу же закрывается, слышатся щелчки и удары, после чего дверь приоткрывается.

Мы входим, перед нами стоят только богато украшенный мужчина, — по чёрному закрытому одеянию и огромному головному убору понятно, что из совета, — а рядом стражник. Мама слегка кланяется, советник довольно улыбается, а после смотрит на меня. Отвращение слишком очевидно, чтобы я не почувствовал, как его отношение липнет ко мне, словно грязь.

— Так вот как выглядит твой сын. Наверное, глава захочет с ним познакомиться.

— Отцу о нём знать не обязательно.

— Зачем ты так, Калис? Если он захочет остаться с нами, я смогу обучить его.

— С чего такая щедрость? — Привлекаю к себе внимание и складываю руки на груди.

— Эвет. — Пытается успокоить меня мама.

— Я спокоен мам, честно, просто интересно, чему меня сможет научить тот, кто не увидит во мне ученика из-за предвзятости.

— Это не так. Ты внук нашего главы. Я мог бы научить тебя вещам намного важным, нежели тем, что учит тебя отец.

— Отец учит меня выживать. А чему ты меня научишь? Ну, кроме как смотреть на всех окружающих с высока.

— Я могу научить тебя вести дела с другими кланами. Ты сможешь стать следующим советником после меня или занять место деда. Если ты хочешь продолжать прятаться в тени, я могу научить тебя взламывать замки, воровать, скрываться на виду, вести подпольную деятельность, влиять на других. Ты сможешь путешествовать по всему миру, я знаю два языка и готов научить тебя им.

— И всё это только для того, чтобы мама не оставляла вас? Ну конечно, какая мать бросит своего ребёнка.

— У тебя может быть великое будущее. Дело не в твоей матери.

— Прекрасные планы, но мне не нравится.

— Что именно?

— Я не хочу иметь дела с другими кланами. Совсем не хочу. Возможно, как и отец, я никогда не выберусь за стены своего клана, как вернусь. Место советника и главы оставь тому, кого купить будет проще. Мне ни власть, ни излишнее внимание ко мне не интересны. Замки я вскрывать умею — с десяти лет по одному сундуку в день вскрываю. Так что ты вряд ли сможешь научить чему-то ещё. Воровать я научился ещё раньше, и раз ни у кого не возникло вопросов — неплохо справляюсь. Скрываться на виду мне незачем: я выхожу обычно по ночам, и тень лучше, чем толпа, у которой могут возникнуть вопросы. Подпольные крысы меня не интересуют, так что оставь себе, если найдёшь кого из пугливых. Влияние меня тоже не интересует: я стараюсь как можно меньше болтать, хотя ты и тебе подобные не поймут. Что же касается последнего — два языка это прекрасно, но я то знаю восемь.

Мужчина с каждым моим ответом становится всё больше недовольным и красным. Как только заканчиваю, он смотрит на маму, слегка склоняет голову и тихо, почти шёпотом, спрашивает:

— И этому ты с мужем учишь ребёнка? Совет захочет его увидеть. Идём.

Мы идём следом. Внешне здание совета и суда не отличается от нашего, но внутри нет света. Прежде чем мы входим, мама хватает меня за руку, идти приходится на слух, что становится сложно на закрученной лестнице. Слышится уже знакомый звук, дверь открывается, слабый свет позволяет двигаться спокойнее, но советников не видно. Перед нами, перед советом, высокий мужчина, длинные белые волосы едва касаются пола, когда он ходит из стороны в сторону, одежда незнакомца больше напоминает зарисовки из книг: желтоватая рубашка, сложенная в рукавах до локтя, красный в полоску жилет, чёрные брюки и не менее чёрные туфли. Он выглядел слишком чужим, но ведёт себя так, словно на своей территории.

— Мы не имеем права ничего не делать. — Кричал мужчина.

— Вы правы. Но сейчас мы ничего сделать не можем. — Звучит женский голос.

— Правда? Может, тогда мне следовало узнать об этом раньше?

— Может, прекратим ссору при пришедших. — Тихо говорит советник, что привёл нас с собой, проходит до стола совета и прячется в тени.

— Пришедших? — Мужчина поворачивается к нам и, как только видит маму, тихо спрашивает: — Калис?

— Приветствую отец.

— Отец? — Шёпотом спрашиваю у матери, она лишь кивает.

— Это кто? — Он указывает на меня.

— Мой сын.

— Сын? Какой ужас. — Он прикрывает рот рукой и беглым взглядом смотрит на меня, и тихо добавляет: — Как это зовут?

— Эвет. — Отвечаю я и, как только наши взгляды встречаются, спрашиваю: — Сам представиться не хочешь?

— Сразу видно, что ты с тем охотником до сих пор вместе. — Он с насмешкой смотрит на маму, а после вновь возвращает взгляд ко мне и отвечает: — Меня зовут Велир.

— Велир? Какой ужас. Нелюбимый ребёнок? — Мужчина лишь хитро щурится и на губах появляется улыбка.

— Решайте, что хотели. Я подожду. — Он выходит и захлопывает за собой дверь.

Мама делает несколько шагов вперёд, делаю так также и тогда уже знакомый голос обращается к нам:

— До совета дошли слухи о нападении на своего, есть ли этому оправдание?

— Я не собираюсь оправдываться, он напал на того, кого трогать не следовало, я ответил тем же, понимайте как хочется.

— Вряд ли он что-то мог сделать твоей матери.

— Я говорю не о ней, но если бы этот трус решился на подобное нажаловаться, он бы не смог.

— Вот как, убиваешь своих ради чужаков?

— Только тех, кто заслужил и этого я не убил.

На некоторое время совет замолкает, но долго тишина не продолжается, слышится стук, а следом другой голос:

— Месяц. Ты получишь арбалет через месяц.

— Что? Так долго? — Начал возмущаться и делаю несколько шагов вперёд.

— Через пол года. Ты получишь арбалет через полгода. Ещё одно слово, молодой человек, и ты останешься с нами на долго. — с каждым словом стук становился сильнее.

Я лишь киваю и с ненавистью продолжаю смотреть в темноту, снова слышен стук и тогда звучит женский, со змеиными нотками, голос:

— Мы известим клан Крови, что вы задержитесь.

Разворачиваюсь и направляюсь к выходу, стараюсь не упасть, но очень быстро выйти из этого здания, что так сильно давит. Как только выхожу то сразу же оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с мамой.

— Что я должен делать столько времени? — Почти кричу

— Готовиться. Арбалет к неподготовленному телу...

— Не приживётся. Я помню. Я с девяти лет готовился.

— Я знаю, знаю. — Внезапно мама смотрит на кого-то за мной, из-за чего оборачиваюсь, и слышу недовольное почти рычащее обращение к неожиданному гостю: — И ты здесь.

— Разумеется. — Уже знакомый мужчина докуривает сигарету. Только сейчас замечаю, что он выглядит моложе матери. Новый родственник усмехается и обращается ко мне: — На сколько ты с нами?

— На полгода.

— Ты привыкнешь.

— Не хочу привыкать. Мне нужен арбалет.

— Вот как. — Мужчина тушит сигарету об колону, выбрасывает её за спину и обращается к матери: — Слишком самостоятельный. Зачем тогда ты с ним?

— Ему нет девятнадцати.

— Сколько тебе парень? — Вновь обращается ко мне мужчина и прислоняется к колонне.

— Семнадцать.

— Ты ещё ребёнок, неужели совсем нет уважения к старшим?

— А есть за что? Отец говорил: тот, кто не заслужил уважения, больше всего его требует.

— Вот как. А ты мне нравишься, напоминаешь Калис в юности. Не против, если мы пройдём все эти неудобные детали и перейдём сразу к обращению друг к другу как к родственникам, словно всё, так и было? Что скажешь внук?

— Я не против, дед. Но ты странный.

— Ты не первый, кто это говорит. Я уверен, что ты подумаешь об этом. У тебя на это целая вечность.

— Разумеется.

— Нам пора домой. — Тихо говорит мама.

— Разумеется. До встречи, Эвет. Рад был с тобой познакомиться и вновь увидеть тебя, Калис. — Мужчина разворачивается и уходит.

— Ублюдок. — Шепчет мама и направляется в другую сторону.

Следую за ней, дома здесь внешне не отличались от наших. Только деревья, что выходят из огромных щелей гор и словно стебли цветов держали дома. Мы проходим по мосту из чёрного дерева и оказываемся у стен. Страха упасть нет, но темнота внизу не вызывает доверия.

Мама останавливается у одного из домов, смотрит на меня и направляется внутрь. Родительница включает свет. И только сейчас замечаю, что здесь всё так же, как и дома, из-за чего я тихо проговорил:

— Здесь всё так же, как и дома.

— Немного не так. Дома всё так же, как и здесь.

— Зачем?

— Я хотела, чтобы хоть что-то напоминало о доме. Твой отец не был против.

— Вот как. Здесь всегда так трясёт?

— Ты привыкнешь. Всего ночь здесь — и перестанешь замечать.

— Ладно. Но я пока прогуляюсь, если ты не против.

— Конечно. Только без неприятностей.

— Постараюсь.

Разворачиваюсь и выхожу на улицу, уже все фонари теперь включены, встаю на твёрдую поверхность моста и посмотрю вниз. Теперь вместо темноты там завивающаяся лестница вниз, кто-то из рабочих идёт наверх, кто-то, еле переставляя ноги, спускался.

Голова немного кружится, перестаю смотреть вниз и вижу стены, взглядом цепляюсь за лестницу и в попытке сдержать равновесие я всё же добираюсь до цели.

Поднимаюсь, но вместо неба показывается длинный коридор с дверями и лестницей вверх в конце, направляюсь вперёд. Открывается одна из дверей и оттуда кто-то выбрасывает плохо сшитую куклу, из которой торчит солома. Следом выбегает ребёнок, как только он берёт куклу, то смотрит на меня, рыжие волосы, один глаз зелёный, другой серый, непроизвольно произношу:

— Полукровка? Так они их прячут в стенах.

Тут же выбегает женщина, она никак не отличается от представителей ордена, хватает ребёнка, тихо кланяется и прячется в комнате.

Иду дальше, но снова скрип двери и выходит девушка, единственное, что в ней выдаёт полукровку, — чёрные волосы. Она застывает в дверях, когда видит меня, смотрю за неё: в комнате только кровать во всю длину комнатки и шкафчик, не большое продолговатое окошечко, которое даже закрыть нельзя, никак даёт понять, как они зимой выживают. Девушка резко отступает назад и закрывается.

— Как они здесь выживают? — Тихо задаю вопрос в пустоту и направляюсь дальше.

Когда поднимаюсь наверх, то вижу, как к двум полукровкам пристали шестеро из клана Сергет, клана Страха. Раньше о них я только читал, но видеть настолько изуродованные тела, шрамы и новые рубцы, татуировки и металлические вставки, рядом с которым подтекает кровь и немного фиолетовая кожа, у четверых нет волос, а у одного нет глаза. Именно он хватает девушку за волосы и почти сбрасывает, парень пытается помочь, но противник пинает того в колено, слышится хруст и тело со стоном падает.

— Что вы делаете? — Сам не ожидаю, что могу так громко кричать.

Они тут же оборачиваются в мою сторону и смеются. Девушку убирают от обрыва и ставят на колени, только сейчас понимаю, что плана у меня нет. Единственное, что знаю: их нельзя бояться, тогда они быстро перестанут тобой интересоваться.

— Посмотрите, всё больше и больше чужаков и полукровок. — Указывает на меня самый взрослый на вид из них, который, судя по всему, среди них главный.

— Я не чужак и не полукровка. — Отвечаю резко и так же громко, в душе теплится надежда что кто-то из взрослых услышит меня.

— Кто такой тогда?

— Тебя это не касается.

— Уверен? — В горло парня упирается клинок.

— Эвет, клан Крови, ученик и сын Морана и Калис. — Стараюсь их успокоить и делать как скажут, складываю руки на груди и начинаю осматривать противников.

— Мне кажется или… — Тихо говорит самый мелкий, перебирая пальцами тканевый пояс.

— Это он убил Ветара. — Перебивает соклановца самый страшный из них.

— Приёмный ребёнок двух великих мастеров. Ветар должен был стать одним из нас. — Вновь говорит главарь.

— Мне плевать. Ему не следовало меня трогать.

— Верю. Он был слишком резок. Да сохранит его Матерь.

— Молиться за этого ублюдка я не буду. Отпусти этих двоих. А то повторю то же, что и тогда, когда умер Ветар.

— Мило. Мне впервые угрожают.

— Мне за тебя порадоваться? Уйди, пока мы можем всё решить миром.

— Мне не интересно решение миром. Но в отличие от этих двоих мы тебя не убьём. Просто немного дополним рисунки. — Он указывает на своё лицо, туда, где у меня шрамы, и смеётся.

— Можешь попробовать. Но даже если я никогда не смогу взять клинка, я так просто тебя не оставлю.

— Посмотрим. Я сделаю так, что ты даже думать о мести не сможешь. Серт, приведи его ко мне.

Самый изуродованный направляется ко мне, он больше меня и даже на вид тяжелее, но хромает на одну ногу. Не двигаюсь, пока он не подходит ближе, тогда резко пинаю по больной ноге, из-за чего тот падает и тогда бью по голове. Безвольное тело слетает вниз со стены, все враги с удивлением смотрят на меня, кроме их главаря, что, не сдерживая смеха, чуть не падает на пол.

— Я не хочу повторять то, что произошло тогда. Уходи.

— Так и будет. Я уйду. Но не думай, что я забуду, что ты сделал, ты забрал у меня двоих.

— Твоё дело. Но пока ты меня не трогаешь, я мстить не буду.

— Идём. — Он обращается к своим, и они все направляются в мою сторону, каждый смотрит на меня, но не трогает.

Только тогда, когда они спускаются я тихо выдыхаю и подхожу к другому краю стены и смотрю в сторону лестницы. Как только они спустились, смотрю на тех, кого удалось спасти. Парень пытается успокоить девушку, которая уткнулась в плечо парня и сорвалась на крик.

— Спасибо. — Тихо говорит парень.

— Всё в порядке? Часто вас так достают?

— Нас нет. Но многие чистые относятся к нам как мясу для своих целей.

— Странно. В моём клане иначе.

— Как? — Подаёт голос девушка и начинает вытирать слёзы.

— У них отдельный район. Сильно от нас не отличается. Просто им нельзя видеться с чужаками. — Сажусь напротив собеседников.

— Хм. Тогда следующее поколение будет относиться к чистым, если выберут кого-то из клана, продумано.

— Обычно так и происходит.

— Вайр. — Протягивает мне руку парень.

— Эвет. — Отвечаю на рукопожатие, обращаю внимание на девушку и спрашиваю: — А ты?

— Талет. — Тихо произносит девушка.

— Вы в этих стенах живёте?

— Да, но с другой стороны. Просто к тёте ходили, решили поверху пройти и попались.

— Идём, я вас провожу. — Я встаю и протягиваю руку, сначала помогаю встать девушке, а после и парню.

— А ты где живёшь? — Тихо спрашивает девушка.

Указываю на дом, в котором виднеется, как мама, занятая своими мыслями, бегает из комнаты в комнату, словно что-то ищет. Они оба смотрят на дом и девушка переводит взгляд на меня, потом на маму и снова ко мне, а после спрашивает:

— Как ты у неё оказался?

— Не знаю. — Пожимаю плечами.

— Не говорят?

— Я не спрашивал.

— Неужели не интересно? — Спрашивает уже парень.

— А легче мне с этого станет? Если я не знаю родных родителей, значит, так надо. Мне не интересно, что с ними.

— Вот как. — Неуверенно произносит девушка.

— Мы идём? — Спрашиваю и складываю руки на груди.

— Да конечно. — Парень улыбается и направляется в сторону дома.

— А тебе не далеко будет возвращаться? — Спрашивает девушка, как мы поравнялись.

— Нет. Я здесь на полгода, так что мне следует чаще гулять, чтобы не путаться.

— Ты здесь из-за арбалета?

— Да. Ещё с детства хотел арбалет, как у матери.

— Я поняла, прекрасная цель.

Она улыбается и хватает за руку. Попытка полукровки понравится кому-то, у кого родители оба из клана, — обычный их интерес, чтобы выйти из стен своей клетки. После брака с чистым они перестают считаться чужаками и относятся к семье супруга или супруги. Чтобы пресечь эти игры, аккуратно возвращаю руку и отхожу на шаг в сторону и словно ничего не было, тихо говорю:

— Надеюсь.

— Ты из первого клана? Клана Крови? — Встаёт с другой стороны от меня парень.

— Да. Тут всё намного хуже, чем дома. Отец конечно, говорил что чем ниже клан, тем хуже его дела, но я не думал, что на столько.

— Вот как.

— А какой он, великий мастер? — Вновь говорит девушка.

— Слишком требовательный, грубый и временами слишком жестокий.

— У нас говорят о нём как о герое. Как и о твоей матери.

— Конечно. Они стольких спасли, я с рождения слышал их истории.

— Интересно слушать истории от тех, кто сам их пережил.

— Это да, но они чаще ругаются, чем что-то о себе рассказывают.

— Они же мастера. Все мастера ругаются.

— К сожалению.

Остаток пути проходим молча, но как только спускаемся, они открывают комнату, которая ничем не отличается от той, что я видел до этого. Заходим внутрь, девушка залезает на кровать, садится и подкладывает ноги под себя, парень садится рядом, а я встаю напротив них и спрашиваю:

— Вы вдвоём здесь живёте?

— Талет живёт здесь. Я в соседней комнате. — Парень стучит по стене.

— Ужасные условия.

— Иных полукровкам ждать не стоит.

— А ваши родители?

— Мама кто-то очень важная из столицы, но я её не знаю, отец раньше был в клане крови. Но после того как я родилась, вернулся сюда, когда мне было пять, он ушёл, но я не знаю куда. — Тихо говорит девушка и обнимает себя за плечи.

— А твои, Вайр?

— Отец был военным из другой империи, я его знал. Он нас с матерью не оставлял и всегда возвращался. Но однажды пришёл корабль, и матери отдали письмо, где говорилось, что с этой войны он не вернётся. Мама раньше служила совету, а после смерти отца закрылась от всего мира. И через неделю после этой новости умерла. Мне было восемь когда это случилось.

— Сочувствую.

— Не за чем. Хоть мы и были детьми, у нас были взрослые, что за нами следили.

— Ваша тётя?

— Да, она хорошая женщина. Почти всех, кто здесь сейчас живёт, воспитала.

— И сама полукровка.

— Да, её силами мы сейчас живём в стенах.

— Это не безопасно.

— Здесь лучше, чем в шахте. — Вновь говорит девушка. Наши взгляды встречаются, и она добавляет: — Она говорила, что раньше полукровки в шахте жили. Там очень много разных тварей. К концу года большинство умирало. Так что нам повезло.

— Вам не кажется, что это не честно?

— Глава слишком предвзят к полукровкам. — Парень складывает руки на груди и спиной прикладывается к стене.

— Из-за чего?

— Одна из полукровок украла его супругу. Когда её нашли, она стала больше похожей на куклу, нежели на кого-то живого. После этого всё стало хуже. Он начал искать, кто участвовал в этом, но все молчали, тогда нас вот так начали мучать.

— Но зачем? Неужели она сделала что-то ужасное?

— Я не знаю. Но многие из наших отказываются говорить о ней.

— Я понял. Думаю мне стоит переговорить с дедом.

— Он твой дед?

— Ну да. Мне казалось это очевидно, раз я сын Калис.

— Очень-очень давно она отказалась от него. Так что она ему больше не дочь, а ты с ним общаешься?

— Я узнал о нём только недавно. Так что не знаю. Но напряжение между ними я заметил, а из-за чего отказалась?

— Он запрещал ей уходить, она слушалась. Влюбилась и перестала слушаться, а после сбежала с возлюбленным. Какое-то время назад он узнал, что у неё есть ребёнок, то, как он всё разрушал, нужно было видеть. — Вновь говорит девушка.

— Он злился из-за того, что у дочери ребёнок появился?

— Пытаться её вернуть можно оставить. Ведь он знал, что она тебя не оставит никогда и ни за что.

— Странно.

— Ты должен радоваться, что не на нашем месте.

— Чему радоваться? Что вы все не в шахте так от мороза помираете?

— Лучше так.

— Тебе кажется.

Выпрямляюсь и направляюсь к выходу, парень выбегает следом и хватает меня за руку. Тогда разворачиваюсь и смотрю на него. Его испуганный взгляд говорит, как сильно он боится последствий, тогда стараюсь успокоить нового знакомого:

— Всё в порядке, иди спать, я просто хочу кое-что узнать.

— Всегда после, полукровки обычно ещё больше страдаю.

— Ничего такого. Просто спрошу. Да и то, что я здесь был, не скажу, честно.

Он отпускает мою руку, слегка киваю и направляюсь к выходу. Главная площадь состоит из крепко переплетённых ветвей дерева, в конце которой стоит огромный дом, захожу внутрь и вижу родственника, он улыбается:

— Эвет? Рад тебя видеть, что-то нужно?

— У тебя время есть? У меня появились вопросы.

— Разумеется, ты голодный?

— Не думаю.

— В таком случае задашь свои вопросы за ужином, проходи.

Прохожу дальше и следую за ним, электрических ламп слишком много, из-за чего глаза с непривычки слезятся. Он открывает дверь, в комнате только стол с разными блюдами и восемь стульев, в одном конце стола сидит кукла и дед к ней обращается:

— Вот ты где, Таэль.

— Искал меня? — Противным, со скрежетом, голосом отвечает женщина и пытается прямо сесть на стул, но выходит только с третьего раза.

— Да. Я привёл нашего внука.

— Внука? — Она смотрит на меня, стеклянными глазами из-за чего становится жутко.

—Я Эвет, сын Калис. — Представляюсь и направляюсь к столу.

— Какое чудо, но смотришь ты как тот ублюдок.

— Разумеется. Он ведь мой отец.

Сажусь за стол и смотрю на родственников, теперь понятно, что дети все очень похожи на свою мать. Беру бокал, что стоит передо мной, чёрная жидкость отдаёт лёгким запахом ягод, но стоит отпить, как резкая сладость заставляет скривиться, тогда слышу голос деда:

— Ягоды, вино и кровь. Не нравится?

— Впервые подобное вижу.

— И как?

— Слишком сладко.

— Может, стоит попробовать с другим вином.

— Может.

— Так что за вопросы?

— Что не так с полукровками?

Дед застывает, какое-то время его взгляд бегает по столу, после он смотрит на супругу, кладёт столовые приборы, складывает руки перед собой, смотрит на меня и спрашивает:

— Что не так? Ты видел кого-то из здешних полукровок?

— Не совсем, увидел свет в стенах, решил подняться и увидел случайно, что они такого сделали, чтобы жить и мёрзнуть в стенах?

— Что сделали? — Его руки немного дрожат, он указывает на супругу и продолжает: — Посмотри на неё. Она всю жизнь за их права отдала, а они сделали с ней такое.

— Это печально, но там есть дети. Они этого не делали.

— И что предлагаешь? Выпустить их и дать спокойно жить среди нас?

— Нет, но дать возможности им выжить, укрепить стены, сделать что-то с окнами, придумать можно много чего, но мучать одних за то что сделали другие разве это правильно?

— Я подумаю над этим.

— Пока ты будешь думать, кто-то из них умрёт. И если у него или неё окажутся близкие, которым будет не всё равно и нечего терять, не удивляйся что на тебя напали и тем более убили.

— Ладно, уже завтра начнутся работы, доволен?

— Более чем.

— Ведёшь себя как твой отец. Это печально.

— Разумеется. Хочешь, чтобы мы с тобой тоже поссорились, как с мамой и дядей?

— Мамой? Что ж ты волен себя обманывать как хочешь, но у меня не так много родственников чтобы я хотел с тобой ссориться.

— Это радует, но что не так с моими родителями, тем более с матерью? Намекаешь на то, что я приёмный?

— Нет. Но это не важно. Из нашего клана раньше могли спокойно уйти только женщины, рано или поздно ты поймёшь, теперь это не важно, что же до твоей семьи — твой отец хуже, чем тебе кажется.

— С чего такие мысли?

— Я не верю в его любовь с Калис и тем более в его привязанность к тебе. Потому что я не одну сотню лет знаю его. И раньше знал его родителей. Ублюдок на ублюдке.

— Люди меняются.

— Меняются? — Его смех эхом расходится по комнате, из-за чего кукла тоже начинает противно смеяться: — Такие, как они, не меняются. Мать Морана очень хотела убить Калис. И он её просто прирезал. Как она родилась, жила и померла с ненавистью — так и с ним будет.

— Ты в это веришь?

— Я это знаю. Не принимай это на свой счёт. Я верю, что ты переймёшь всё необходимое от Калис.

Резко встаю, слегка кланяюсь и направляюсь к выходу, но меня останавливает голос деда:

— Куда ты? Уже уходишь?

— Да. Мама будет переживать. Так что до встречи.

Выхожу из комнаты и, несмотря на раздражающий свет, по памяти отправляюсь к выходу. Как только оказываюсь снаружи, прикрываю глаза, как удаётся привыкнуть — направляюсь вперёд за площадь, а после домой. Внезапно внизу улицы среди домов показывается знакомый уродливый силуэт.

Наши взгляды встречаются и он сразу прячется за домом, спускаюсь, аккуратно заглядываю за угол, но никого нет. Начинаю оглядываться, стук сердца непривычно громкий, вновь смотрю туда, куда он ушёл. Но он стоит уже там и смотрит на меня, парень поднимает руки, слышатся шаги сзади, хочу обернуться, но противник, не отпуская рук, что-то достаёт и бросает в меня.

Нечто попадает по лицу, тело перестаёт слушаться, судя по запаху это какой-то слабый яд. А значит, скоро приду в себя, внезапно тело начинает падать, но меня под руки подхватывают. Пытаюсь вырваться, но как безвольная кукла лишь наблюдаю, как второй хватает за ноги, после чего эти двое куда-то ведут.

Судя по тому же камню, что и в стенах, мы прямо под ними, тьма сменяется на яркий свет электрических ламп. Меня ставят, но хватают за руки так, чтобы я не упал. Тело понемногу начинает оживать, возвращается прежняя чувствительность, но слабость всё равно не оставляет.

Поднимаю голову и вижу, как главарь этой шайки докуривает сигарету и смотрит на меня. Как только тушит сигарету, выпрямляется и направляется ко мне. Он резко хватает за горло и тихо говорит:

— Рад, что мы вновь встретились.

— Что тебе нужно? — Измученно произношу, не ожидая такой хрипоты и грубости от собственного голоса.

— Мне не нравится, что ты не боишься.

— Чтобы ты не делал, я тебя не боюсь и не начну.

— Уверен? — Он нажимает на кнопку и слышится громкий звук и только сейчас понимаю что стою рядом с мясорубкой.

— Что ты делаешь?

— То, что должен. До конца этой недели в этом клане не останется полукровок. Ты не дурак, сразу поймёшь, кто это, а значит, тебя нужно немного подправить.

— Что? Зачем? — Стараюсь не бояться, но руки предательски дрожали.

— Нужно отрезать тебе язык, выколоть глаза и протащить конечности через мясорубку. Тогда я точно буду спокоен.

— Вот как. Правда думаешь, я не найду возможности достать до тебя?

— Пока ты этого не говорил, я и правда думал, что ты оставишь это дело. Но теперь думаю: нужно ещё сломать позвоночник.

— Ты совершаешь ошибку.

— По отношению к тебе?

— По отношению к полукровкам, на их месте мог оказаться каждый из нас.

— Это не повод их защищать.

— Они слабее. У них нет оружия. Они спят практически на улице. Представь, что на их месте в следующей жизни окажешься ты.

— Меня не волнуют чужие беды. Я делаю это ради ордена, ради Матери, ради Девяти, ради клана.

— А они все просили тебя об этом?

— Я знаю, что делаю.

— Ветар тоже знал. Он умер. Хочешь повторить?

— Может и хочу.

Он подходит ближе, достаёт боевую иглу и вонзает в глаз. На мгновение становится плохо, но стою, заставляю себя смириться со всем что произойдёт, и стоять. Прячу страх и лишь уцелевшим глазом смотрю на своего мучителя.

Игла оставляет прежнее место, и тогда чувствую боль поверх старых шрамов, закрываю уцелевший глаз, чувства обостряются. Игла вонзается в плоть, как нож в масло, силы покидают, но двигаться до сих пор сложно, он хватает меня за челюсть, приоткрываю глаз и тогда враг говорит:

— Уже засыпаешь? А ведь мы только начали.

Он вырывает мою руку у парня и обращает внимание на мясорубку, нажимает несколько кнопок, и та начинает работать медленнее. Ставит руку на холодный металл, а сам хватает меня за локоть двигая, руку в направлении механических зубьев.

Глава 9. Новые жертвы.

Следом близки к сердцу матери жрецы – её плакальщики, её жестокость и милосердие, её временный сосуд чтобы вести детей дальше и передать её волю

Третье правило. Второй раздел: Порядок матери. Кодекс смерти.

Запах крови и боль словно забирают последние возможности выбраться, хруст костей о ржавые металлические лопасти, пытаюсь вырваться, но встречаюсь взглядом с мучителем и замираю, весь страх прячу и, сдерживая крик боли, просто продолжаю смотреть.

Пальцы уже перемолоты, от боли хочется упасть в обморок, но держусь. Мучитель хватает за горло, в глазах — насмешка над моим состоянием, но резко бью лбом прямо в нос. Он отпускает меня и отворачивается, через мгновение слышится смех. Парень резко разворачивается — из носа идёт кровь, но вытирает её рукавом и говорит:

— Как всегда не покорен и до сих пор не боишься. Мне это не нравится. Ты должен бояться и ты будешь бояться.

— Полностью через мясорубку прокрутишь? — Пытаюсь пошутить, что приводит врага в ярость. На здоровый глаз стекает кровь из-за чего приходится закрыть и тогда тот бьёт меня по лицу.

— Не зазнавайся. Не знаю, чему тебя учил мастер, но мне интересно...

— Мне плевать, что тебе интересно.

— Ты не кричишь — ладно, этому всех наших учат, но я не чувствую страха, это странно.

— Мой отец пострашнее будет, да и он знает как вас не бояться. Может, займёшься делом? Ты вроде как хотел это изменить. — Стараюсь говорить как можно спокойнее, несмотря на то что холодный пережевывающий металл подбирается к кисти.

— Да, но если Моран научил тебя нашим приёмам, они не сработают. Печально, мне нравится, как ты держишься. Я бы многое отдал, чтобы посмотреть, как ты боишься, рыдаешь и умоляешь о пощаде.

— Правда говорят, что все из клана Сергет — твари, у которых голова раз через раз соображает.

— Зачем ты так? Вместо Ветара я могу попросить тебя. И как только тебя переведут, мы познакомимся очень близко.

— Ты правда считаешь, что я позволю тебе вернуться в клан после того, что здесь произошло?

— Разумеется.

— Я убью тебя. Даже если на это уйдёт целая вечность, но я достану тебя везде.

— Мило. Не знал, что ты так ко мне привязался.

— Конечно на столько крепко, что даже после смерти найду тебя в обители Матери и ещё сотню раз после.

— Какой пылкий поклонник.

— Просто мы ещё не достаточно знакомы.

— Не переживай, познакомимся.

Он хватает меня за локоть и давит из-за чего мясорубка быстрее переламывает кости. Вновь смотрю на него — но за спиной врага появляется странная фигура. Женщина-полукровка, перемотанная в цветные тряпки, наставляет дробовик на одного из тех, кто держал меня. Звучит выстрел, он падает и меня тут же отпускают, рука застревает, из-за чего я встаю на колени и бьюсь головой о машину. Противники бегут к выходу, через который меня привели. Женщина направилась за ними, но я начинаю здоровой рукой бить по металлу и как можно громче кричу:

— Мясорубка!

Слышу, как женщина, сбиваясь с ног, возвращается, отключает машину и садится передо мной. Руки у незнакомки подрагивают, пытаюсь встать, но не получается, она помогает встать и смотрит на мою руку, что неестественно застряла, и резко вырывает на себя. Кости вновь ломаются, а мясо с противным звуком разрывается окончательно, отпуская меня. Женщина ведёт меня к стулу, что у одного из станков, но вырываюсь и направился в другую сторону — туда, где обычно бинты в таких местах. Спотыкаюсь о труп обидчика и падаю, рука вновь болит, но встаю и направляюсь к цели.

Женщина бегала вокруг, пока я, разбив стекло огромного шкафа, ищу хоть что-то для перевязки на время, с верхней полки удаётся достать коробку с бинтами. Сажусь на пол, женщина садится рядом, дрожащими пальцами беру один из бинтов, протягиваю незнакомке и спрашиваю:

— Могу попросить помочь с перевязкой?

Женщина сразу же вцепляется в бинт, достаёт из поношенной куртки фляжку — на которой почти стёрлась кожаная вставка с гравировкой. Открывает крышку и сразу же чувствую запах спирта. Слегка льёт на рану, хруст и шипение отправляют во тьму, когда прихожу в себя, она уже закончила.

Незнакомка встаёт и протягивает мне руку. С опорой поднимаюсь, и она сразу же хватает меня, перекидывает здоровую руку через шею и ведёт прочь. За дорогой не слежу, просто смотрю вниз, но её голос не даёт закрыть глаза:

— Кто это был? И за что они тебя так?

— Твари, которым осталось не долго. Таким, как они, причины не нужны.

— Ты слишком спокоен и хорошо держишься.

— Когда каждую неделю находится тот, кто хочет поучить тебя жизни за твои высказывания, начинаешь привыкать.

— Твоё спокойствие пугает. Кто ты хоть такой? Не из нашего клана — это точно. Я здесь всех полукровок знаю.

— Я не полукровка. Я Эвет из клана крови.

— То есть ты здесь за арбалетом, Эвет?

— Да, решил пойти по пути матери.

— Путь хороший, но ты мог умереть.

— Но не умер. Что ты там делала?

— Я там работаю, каждое утро прихожу, всё включаю и вновь иду спать. А через часа два — на работу. Когда спустилась, увидела свет, услышала шум. Сбегала за ружьём и дальше ты знаешь.

— Увидела что-то странное? Раз за оружием побежала.

— Наши свет не включают, работают только при фонарях.

— Я понял, — Оглядываюсь, вижу знакомую улицу и спросил: — Мне кажется или ты ведёшь меня к совету?

— Да. Они должны знать, что с тобой произошло.

Входим внутрь и медленно направляемся вверх по лестнице, каждый шаг вверх отдавался болью во всём теле, как только входим, вижу двух незнакомцев. Один из них по виду является механиком, а другой лекарем. Из стороны в сторону ходит мама и как только дверь закрывается, мы встречаемся взглядом. Она прикрывает рот рукой, делает несколько шагов ко мне, но останавливается и тихо, с дрожью в голосе спрашивает:

— Что случилось?

— Очередная очень глупая попытка научить меня.

Выпрямляюсь и, с дрожью во всём теле, перестаю опираться на незнакомку. Делаю несколько шагов вперёд, мама подходит ближе и начинает разглядывать меня, пока я вглядываюсь в тени, где должны сидеть советники, слышится удар и следом незнакомый голос:

— Позвать главного лекаря и Велиса.

Стражники у дверей кланяются и выходят, вместе с остальными, мама продолжает рассматривать меня, наблюдаю за её нерешительными действиями. Дверь вновь открывается и внутрь входят двое: старый мужчина в чёрном потрёпанном балахоне и парень на вид чуть старше меня, на нём одежда которую обычно носят механики. Руки полностью другие: одна из обычного металла и выглядит как у других с такими же, а другая — просто кость с металлическими вставками.

Они встают рядом. Из темноты появляется рука одного из советников и указывает на меня, двое тут же обращают внимание. Пока старик резко вцепившись в моё лицо костлявыми пальцами осматривает отсутствующий глаз, парень снимает бинт, но лишь на половину. Через какое-то время они меняются, но парень не трогает меня — просто смотрит на раны, пока его коллега снимает бинт окончательно и начинает рассматривать кисть.

Как только они заканчивают, то парень достаёт из сумки бинт и вновь перевязывает мою руку. После они встают на свои места, вновь показывается рука — советник показывает жестом, чтобы они начали говорить. Старик делает шаг вперёд и кланяется, пока парень достаёт из сумки на поясе тетрадь и начинает что-то записывать, лекарь смотрит на него, кривиться и с дрожью в голосе, но как можно громче говорит:

— Ни руку, ни глаз спасти не получится. Я только могу их удалить, чтобы он не лишился руки полностью.

— Можно поставить протезы. — Вмешался парень, не отвлекаясь от записи.

— Протезами всё не заменишь. —Разворачивается старик и смотрит на парня.

— Я этого не говорил. Рука начала отмирать. Если сейчас сделать всё как надо, протез можно установить до локтя. С глазом по сложнее. Его нужно удалить, чтобы узнать, на сколько всё плохо. Если иглы, которыми его резали, были чем-то смазаны — спасать может быть поздно. Если только надеяться, что эта дрянь не добралась до мозга.

— Предлагаешь парню надеяться? — Вновь говорит советник и вновь прячется в тени

— Ничего другого не остаётся. Утром уже будет поздно, как я уже говорил, рука начала отмирать, если не успеть, то пострадает здоровая часть. Чем раньше этим займёмся, тем лучше, тогда парню можно сразу же установить арбалет.

— Слишком рано. — Вмешалась советница.

— Рано, но подобный протез может приживаться сколько угодно и тогда вопрос о том, когда он получит арбалет, будет вечно открыт.

— Не самый удачный исход. — Тихо почти шёпотом говорит первый советник.

— Серьёзно? — Стараюсь держать себя в руках, но от боли в теле это кажется невозможным.

— Ты будешь отдан лекарям. Мне жаль, но... — Начинает отвечать первый советник.

— Что за бред? Я пришёл сюда за арбалетом и не уйду без него. — Почти срываюсь на крик.

— Это не возможно. — Отвечает советница.

— Так придумайте что-нибудь. — По привычке вытягиваю руку, даже не замечая, что кисть отсутствует, и продолжаю: — Вы же совет. Ваша работа — придумывать решения, а не делать чью-то жизнь хуже.

— Без подготовки, без времени нельзя получить арбалет. Если мы будем отходить от правил ради одного, то за ним последуют и другие. — Начинает срываться на крик женщина.

— И что вы все мне предлагаете? Ждать полгода?

— Зачем так резко? — Спокойно отвечает первый советник, жестом успокаивает женщину и продолжает: — Ты помнишь тех, кто сделал это с тобой?

— Да.

— В таком случае убей их. И если тебя не поймают, а ты принесёшь совету голову хотя бы одного, мы пересмотрим решение.

— Но советник. — Начинает парень, отвлекаясь от записей: — Если он продержится с ними слишком долго, то спасать там будет некого. Что-то неизвестное пожирает организм и ускоряет отмирание. Если так продолжится, спасти мы не успеем только руку, а если нет...

— Я сделаю это. — Перебиваю парня, разворачиваюсь и у дверей добавляю: — А после получу свой арбалет. Даже если после этого мне останется не долго.

Выхожу на улицу, рука начинает неприятно дрожать, становится слишком жарко, немного перетягиваю ремень на плече и направляюсь на охоту. Используя только одну руку с трудом залезаю на крышу и начинаю искать обидчиков. Все вчетвером стоят в удачном месте — в самом тёмном переулке. С помощью тени спускаюсь, достаю клинок, рука дрожит сильнее и боли становится больше. Нужно торопиться из-за чего как только один из них проходит мимо, меня вонзаю клинок в грудь, стоило вырвать металл как он падает.

Тут же второй подбегает к другу, но резко перерезаю ему глотку. Ещё двое просто смотрят на него пока тот не падает, после они достают оружие и начинают нападать на тени. Как только один из них режет тень рядом со мной, отвечаю тем, что клинок по рукоять входит в глаз. Когда его возвращаю, тело с шумом падает, единственный кто остаётся — их главарь и самый главный мучитель. Он оборачивается и я выхожу из тени.

— Ты?

— Я говорил уже, что до тебя доберусь.

Он скалится и бросается ко мне. Уворачиваюсь, прячу в тени, поднимаюсь немного по стене и как только подходит — выпрыгиваю, тот не ожидает этого поэтому, удаётся его повалить и как только парень пытается меня сбросить вбиваю клинок в глотку. И как только враг перестаёт двигаться продолжаю резать пока голова не отходит от тела, беру за волосы и привязываю к поясу, со всеми остальными поступаю так же, хруст с каждым разом вызывает боль в голове и руке, но всё же заканчиваю и сразу же направляюсь к совету.