Read the book: «Вопрос верности: Начало»

Глава 1.Голос, что ведёт сквозь тьму.

Матерь смерти не жестока, не милосердна, её объятия лишь порог который переступит каждый, наш орден – её голос и руки в мире живых, служить матери – значит служить её порядку, покою и вечности.

Пролог: О матери

Очередной кошмар, из которого вновь не понимаю как выбраться, пугает не меньше предыдущих, по крайней мере знаю, что сплю и где нахожусь, пол из чистого чёрного мрамора только в здании Суда и Совета, двери не открыть, а через забитые окна невозможно не сбежать, ни увидеть хоть что-то, кроме проклятого тумана, стук каблуков — будто привлекает кого-то по ту сторону.

Кто-то следит. За мной, ребёнком, что боится не войти, а просто взглянуть в тень, которая является неотъемлемой частью жизни, здесь, в собственном сне, она словно отторгает, неестественный страх до дрожи в непослушных руках пожирает изнутри, так почему пугает тьма во сне?

Может, потому что чувствую: она следит. Или это незнакомец занимает моё место и пытается запугать, чтобы заставить держаться подальше. Сейчас ощущаю её гнев и непокорность — тень готова сожрать того, кому в жизни даёт защиту. Тени больше не помнят меня, или кто-то стёр тьму из крови последователя их хозяина.

И снова незнакомый женский голос — словно мать ищущая ребёнка, хотя знает, где тот находится. Поёт спокойную, но жалобную песню, какие слышал только на похоронах. Голос тихо подбирается к окнам словно хищник, стук в такт становится громче — нежно и уверенно, будто ждёт, что я отвечу или наконец выйду.

В одном из окон вспыхивает слабый свет. Стоит подойти — пропадает. Теперь она напевает другую, неизвестную песню, где слова остаются всё так же неразборчивы. Голос так близко, будто спиной. Оборачиваюсь — свет уже в окне напротив. Стараюсь не шуметь, подхожу, но свет исчезает. Вглядываюсь в тени — она опять резко появляется передо мной, из-за чего непроизвольно вздрагиваю.

Взгляд золотых глаз, как и мои с созвездием которое не могу разобрать бегает по стенам, доскам и лицу испуганного ребёнка, молчание прерывает она в очередной раз, словно проверяет, и начинает звать:

— Эрхард?

— Ты снова ищешь не там. Уйди.

Тень резко вцепляется в доску и пытается вырвать, но все старания оказываются тщетны и печально царапая окно, она вновь просит в надежде, что я послушаюсь:

— Дверь?

— Не открою.

Разочарованный взгляд — мой ответ не тот, на который женщина надеялась, и поэтому резким движением попытается разбить стекло, но снова безуспешно. Громко в надежде, что сработает, говорю:

— Ты ищешь не там. Оставь меня.

Замирает, но ненадолго. Вместо того чтобы уйти, просовывает две руки сквозь деревяшки, прислоняет их к окну, поглаживает стекло пальцами.

— Эрхард?

— Нет, нет, нет и нет! Хватит! Я безымянный, у меня нет имени, поищи кого-нибудь с таким именем в другом месте.

Гнев и раздражение прорываются сквозь учения с тренировок. Незнакомка скрывается, сливаясь с тенями, — возникает чувство пустоты, уже забытое, из-за чего начинаю просыпаться.

Пробуждение выходит легче обычного, но сон не отпускает. Просто лежать кажется лучшим решением. Переворачиваюсь на бок и замечаю: стопка книг, что обычно стоит у кровати, упала. Прилагая усилия поднимаюсь, возвращаю их на место и иду к зеркалу. Расчёска запутывается в чёрных волосах — сложно понять, насколько хорошо получается. Внимание привлекают золотые глаза: белые точки с бледно-золотым соединением складываются в созвездие Падения — самое неудачное, что означает, что ничего хорошего не жди. Синяки под глазами стали темнее из-за чего и так бледная кожа стала ещё бледнее. Пальцы скользят по кривому, недавно зажившему шраму на переносице — надеялся он станет меньше, но к сожалению нет.

Надеваю удобную, лёгкую для тренировок форму со знаком клана — золотым отпечатком руки с каплями крови. На воротнике и на рукавах — вышиты молитвы к Матери. Понимаю, что не хватает ремня, в поисках сначала оглядываю комнату, пробежавшись по комнате взглядом, осознаю что того нет, тогда опускаюсь на пол, где также ничего. Вскакиваю и замечаю его на столике под окном, рядом с кроватью.

Повязываю ремень с эмблемой ордена, знаком великой Матери. Взгляд сам останавливается на огромной статуе богини — сонно опирается на крышу старого, шумного завода, что величественно возвышается над городом, особенно над чёрными районами. Конструкция перебирает шестерёнками и паром, выглядит инородно на фоне маленького, но самого большого среди всех городов империи островов. Чёрная жидкость льётся из глаз богини и уходит под землю.

Смотрю вниз на статую Матери что работает как солнечные часы, только сейчас понимаю сколько времени и как сильно опоздал на тренировку. Холод пробегает по телу — выбегаю из комнаты. Спускаясь, чуть не сталкиваюсь с тётей, но, не обращая внимания на её крики, выскакиваю на улицу.

Бегу изо всех сил. Из-за опоздания всё равно придётся остаться дольше — хоть живу близко, запутанные улочки, которые обычно просто так не отпускают, сегодня будто направляют туда, где меньше людей.

С тренировочной площадки доносятся крики. Вхожу — перед глазами кровавая бойня между двумя незнакомыми парнями, которых пытаются разнять. Взглядом ищу отца — только он может остановить это, вслед за мной появляется Риес, заплетая белые, как и у всех в ордене, волосы, тихо говорит:

— Когда же это закончится? Где мастер?

Из башни выбегает девушка, с которой уже виделись несколько раз, но не могу вспомнить кто она такая. Оглядывается, указывает на тех двоих и отходит в сторону.

Следом выходит отец. Он всегда был выше и крепче всех, кого доводилось встречать. В отличие от бледных соклановцев, он темнее из-за выглядит инородно. Короткие, вечно зачёсанные назад белые волосы немного спадают, а серо-белые глаз с ненавистью смотрит на нарушителей.

В несколько шагов он оказывается рядом. Те, кто пытался разнять, отходят. Противники одновременно делают выпад, и оказаться в удобном положении — мастер в несколько движений хватает двоих в удушающий захват. Оружие падает, а парни хрипят и пытаются вырваться, на что отец тихо говорит:

— Ещё раз увижу нарушение правил — опять начну ломать кости. Все поняли?

— Да, мастер! — Все ученики ответили разом.

Отец отпускает их, те безвольно падают хватаясь за горло. Он наблюдает свысока, пока они пытаются вернуть самообладание. Когда парни отдышались и один из них смог встать, холодно спрашивает:

— Вам заняться нечем, раз у вас есть время на такие игры?

— Никак нет, мастер.

— В таком случае ситуация для вас ещё хуже. Но об этом позже. Не думайте, что я забыл о ваших прошлых стычках.

Молодые люди недовольно переглядываются. Родитель словно забывает о них и направляется к нам, а ученики расходятся, чтобы продолжить тренировку. Девушка, вызвавшая отца, подходит к одному из парней, помогает подняться, бьёт так что тот снова падает, затем резко поднимает и ведёт в башню.

Отец достаёт из внутреннего кармана тёмно-красного плаща позолоченный портсигар с гравировкой разъярённого дракона со знаком клана который я раньше не видел. Достал толстую чёрную сигарету с красными мелкими надписями, закуривает и обращается к девушке:

— Тебе, как вижу, тоже заняться нечем, Риес?

— Вы ничего и не говорили, я только пришла.

— А вчера что было?

Она тяжело выдыхает, склоняет голову и немного заламывает руку, затем резко выпрямляется:

— Мне продолжать?

— Пока не поймёшь как нужно — да.

— Я поняла.

Как только она уходит, отец переводит взгляд на меня. Привычный холод немного теплеет, а на губах появляется лёгкая улыбка. Понимая, что он не злится, спрашиваю:

— Извини, ты не злишься?

— На этот раз я точно не просплю и буду вовремя. Не твои ли слова, мой бедный и вечно уставший ребёнок? Или ты опять читал всю ночь?

— Читал, но не всю. Это снова тот кошмар.

— Эта сука тебя никак не оставит. Рано или поздно это закончится, хотя бы пока не пройдёшь отбор. После — сны пропадут.

— Мне только семь, сколько ждать?

— Я спрошу у совета, но это будет после, малыш. Сейчас тренировка.

— С чего начать?

Отец молчит, только кивком указывает на лабиринт. В его взгляде — некое удовлетворение: он отправляет меня в самую сложную часть пути. Без лишних слов отправляюсь туда, лабиринт всегда пугал своей сложностью, останавливаюсь у входа и оборачиваюсь — родитель продолжает наблюдать.

Тихо выдыхаю и делаю шаг внутрь. Нарастает чувство напряжения, как во сне, оно словно проникает под кожу. Чтобы вернуть самообладание, выдыхаю и прячусь в тенях — они принимают в свои объятия, словно свою часть.

Медленно двигаюсь вперёд, в обход всех опасностей. Руки предательски дрожат, но ноги ведут дальше. Воздуха не хватает, но основная часть лабиринта почти позади. Мелкими шагами я почти добираюсь до выхода, до личной победы.

Но затылком чувствую холод металла, вонзившегося между камнями. Собранность и спокойствие покидают меня, по телу проходит дрожь. Замираю в ожидании, что кажется длится вечность когда владелец клинка оказывается рядом.

Как только враг забирает кинжал, удаётся разглядеть его. С мерзкой улыбкой он хватает клинок за остриё и бросает в противоположную стену, покрытую тьмой. Попадает в недавно пришедшего парня из другого клана — тот падает, пытается достать из плеча застрявший между костями металл, но его прижимают к земле и обидчик с усмешкой хрипло обращается к добыче:

— Неужели ты не знаешь правил лабиринта, чужак?

— Я не…

— Зря попался под руку. Ничего личного, просто усталость.

Одним движением с хрустом вырывает клинок и, прекращая крик, вонзает в глаз жертвы. Слышится смех убийцы и как металл раз за разом вбивается в плоть. В какой-то момент ему надоедает играться, тогда оружием парень выводит витиеватые закорючки на трупе, на лице которого уже нет места без крови, а через время и этих уродливых рисунков.

Не отрывая взгляда от этих игр, продолжаю аккуратно идти к выходу. Почти у выхода, смех становится всё громче, словно молотом бьёт внутри головы, из-за чего становится плохо. В нескольких шагах от цели чувство нехватки воздуха заполняет лёгкие, знаю, что больше так не протяну. Покидаю тени и бегу к выходу. Из-за угла резко появляется кто-то из старших, пытается схватить — удаётся увернуться и бежать быстрее под крики за спиной.

Выбегаю — в глаза бьёт яркий свет, из-за чего закрываю их и остаюсь на месте. Судя по звуку, ход за спиной теперь скрыт. Как привыкаю к свету, взору открывается новое испытание.

Огромное бревно, которое переворачивается и чтобы всё выглядело не так просто, над ним из стороны в сторону, словно маятники, мечутся лезвия. Если не разрубят попавшего в них бедолагу, то точно сбросят. Выжить с такой высоты можно, но не сломать что-то при этом — чудо, не иначе. Затем — каменный парапет, высота хоть и чуть ниже, но это вряд ли спасает падающих. В конце — вход в такой же лабиринт, но он закрыт. Как туда попасть, если ждать опасно на парапете шириной в два пальца?

В мыслях не замечаю, как за мной наблюдают с земли. Послышался стук что, привлёк внимание из-за чего пришлось посмотреть вниз. Отец недовольно и требовательно кричит:

—Ты не жертву выслеживаешь! Ну же, вперёд!

Делаю шаг вперёд. Следить и за бревном, и лезвиями сложно, но четыре прохожу. На последнем забываю про бревно — чуть не падаю. Рывком оказываюсь на спасительном островке. Сердце бешено колотится, ноги подкашиваются, из-за чего сажусь. Подняться сложно, но хватаюсь за опору и встаю. Следующий этап — парапет, шаг за шагом, почти у середины — оступаюсь, размахиваю руками и лечу вниз. Кажется что словно время вокруг замирает. Встреча с землёй отзывается болью по всему телу, но ничего не сломано. С дрожью и болью медленно встаю, отряхиваюсь от песка, от чего отвлекает голос родителя:

— Лучше, чем в прошлый раз, но всё так же плохо.

Пытаюсь встать выпрямиться, но странный хруст заставляет склониться. Делаю жалкую попытку защититься:

— Но я…

— Оправдываешься?

— Нет, но я ведь ещё ребёнок.

— Думаешь, если кто-то захочет тебя прикончить, подождёт, пока вырастешь?

— Нет.

— Тогда в чём проблема? Ты убийца, не забывай. Рано или поздно пройдёшь отбор и начнёшь убивать, как все мы. Среди них будут и дети. Будешь ждать, пока вырастут, для честного боя?

— Нет.

— В таком случае продолжим завтра. Хватит с тебя на сегодня, иди домой.

— Хорошо, отец.

— Успокойся, все мы через это проходили. Радуйся, что выбран Девятым — тени тебя слушаются. — Стоило улыбнулся и тогда родитель взъерошил мои волосы и тихо, чтобы слышал только я, добавил: — Иди домой, малыш, и будь аккуратнее. Очень прошу.

— Не обещаю, но постараюсь.

Я вышел за ворота и направляюсь домой, город с его запутанными и живущими по-своему улочками, как всегда, завораживает. Деревянные дома, разрисованные белой краской, поверх которой — кровавые рисунки, росписи, молитвы и ругательства. Почти в каждом доме прорастает мёртвое дерево — подарок матери: чёрные, переплетённые стволы растут на крышах или из стен, откидывающие истинную темноту вечно золотыми кронами.

Столько же здесь и металла: на стенах стоят пушки, фонари и лампы у дорог, трубы почти у каждого дома. Башни, набитые оружием, которые можно перетаскивать по всему городу и вне его — хватит только одного человека, чтобы уничтожить всё вокруг. По всему городу работают металлические работники, что выполняют всю грязную работу, за чем можно понаблюдать через вставки в земле с закалённым стеклом.

Центр самой главной площади украшают каменно-деревянные статуи Девяти с механизмами внутри, обращённых к своим храмам. В которых с помощью шестерёнок и пара показана история его хозяина. Самый большой из них — храм Матери и её детей, напротив — храм богини, отличный от всех остальных: состоит из костей и почерневшего от мяса металла.

Постоянную тишину на площади прерывает слабое пение из открытого главного храма. Пение так завораживает, что не замечаю, как подхожу ближе. Из-за спин взрослых невозможно ничего разглядеть, в попытке увидеть хоть что-то встаю на носки, но всё равно не вижу. Вместо этого появляется одна из наследниц Девяти и тихо говорит:

— Безымянным не суждено ступать в обитель Матери и её детей.

Отступаю на несколько шагов назад. Из глубины храма слышится пронзительный мужской крик, переходящий в стоны, сопровождаемые хрустом костей и звуками разрывающейся плоти. Женщина оглядывается, хватает металлическую ручку массивной двери, что больше её самой, и начинает закрывать, что-то бормоча.

Как только дверь закрывается, крик становится громче. Тогда направляюсь домой. Прежде чем уйти в свой район, оборачиваюсь — врезаюсь в кого-то и падаю, скорее от неожиданности, чем от грубого толчка в плечо. Поворачиваюсь — и вижу толпу старших, главных обидчиков всех безымянных. Один из которых усмехнулся и спросил:

— Что забыл на улице в такое время, ублюдок?

— Тебя забыл спросить, что мне делать. Что тебе нужно?

— Не слишком ли ты дерзок для чужака?

— Недостаточно, раз вы до сих пор ко мне лезете.

Их слишком много. Знаю, что совет закроет глаза на мою смерть, как и на все смерти безымянных. Самый старший бьёт сапогом о порог дома — на подошве выступает механизм с помощью которого ломают кости и используют только в войнах кланов.

В попытке сбежать, бегаю взглядом по переулку. От мыслей отвлекает стук металла о камень — старший идёт ко мне. Перед ним встаёт девушка, на вид она одного с ним возраста, белые волосы, почти касаются земли, закрывая её, словно плащ. Незнакомка оглядывается с явным страхом в глазах, наши взгляды встречаются. Тогда она тихо спрашивает:

— Может, отпустим его?

— Чего боишься?

— Это сын мастера. Если она узнает…

— Если мальчишка выживет — переживай, но это вряд ли.

— Но…

— Что? Жалко безымянного? С каких пор, Лирет?

— Нет! Просто его родители не безымянные, мне жалко их.

— Ну да, мастеров жаль. Но уверен, совет найдёт им кого получше, кого-то, кто достоин имени.

Он обходит девушку, встаёт передо мной и опирается на колено. Холод металла сменяется болью в ноге. Парень медленно, с наслаждением давит сильнее чем, ломает кости с противным хрустом. Кто-то со спины закрывает рот рукой и тихо на ухо шепчет:

— Кричать бесполезно, давай без этого.

Старший с усмешкой приседает и смотрит в глаза. Только сейчас понимаю, что видел его в лабиринте. Тогда парень тихо словно давно заученную молитву начинает говорить:

— С каждым годом безымянных становится больше. Значит ли, что Матерь покинула Орден и больше не следит за нами и нашими действиями?

В голове появляется уже знакомый мужской грубый голос, который отвечает словно, ожидая, что я передам всё слово в слово:

— Больше надейся, ублюдок, что она хоть кого-то из вас оставит без внимания.

Сознание немного покидает меня. Пока убийца достаёт клинок, на котором рунами горит имя: "Ветар — убийца недостойных", и вонзает в мою руку, лежащую на колене, чем прибивает к земле. Прикусываю кончик языка, смех толпы — единственное, что возвращает обратно в сознание, но силуэты всё равно размываются. Сзади в плечо вонзают клинок, и как только нахожу взглядом рукоять, его вырывают, после этого чувствую холод стали на горле и слышу предупреждение:

— Хоть звук — перережу глотку.

Говорить сложно, а потому просто тяжело дышу, бегая взглядом по силуэтам. Режущая боль в левой части лица напоминает рисунки, резким движением клинок оказывается между рёбер, из-за чего откусываю кончик языка. Смех становится громче, или я просто уже ничего иного не слышу. Сколько всего ранений? Удар за ударом уводит на путь в объятия Матери. Сколько ещё на мне нарисуют?

Собственные тело и сознание подводят, ничего не понимаю, боли так много, что хочется заснуть и не просыпаться. Голоса обидчиков громкие, но неразборчивые — пока в один момент они не становятся тише или дальше — чего я так и не понимаю.

Смотрю на руку — кровь стекает по пальцам на камни. В голове слышится лишь неестественный звон. Снова хочется закрыть глаза и уснуть, но что-то подсказывает: этот сон станет последним, чего допустить нельзя. Удар по голове возвращает в чувство — понимаю, что меня больше не держат, из-за чего просто упал. Небо сегодня неестественно тёмное. Не далеко слышится безразличный голос:

— Уверен, что он помер?

Ближний силуэт наклоняется, чувствую, как металл проходит по горлу. Дышать становится невозможно. Крови слишком много — хватаюсь за горло и слышу ответ:

— Теперь уверен. Идём.

Они уходят, я пытаюсь встать, сжимая пальцы на горле. Сознание почти покидает. Переворачиваюсь и положил голову на землю, голос снова проявляется, но уже более настойчиво и насмешливо:

— Как же сильно хочешь угодить тем, кто с именами, что готов сдохнуть от одной просьбы? Вставай! Твой отец должен быть на тренировочной площадке — если так, есть шансы спастись. Ну же, вставай! Если не можешь — ползи! Давай, времени мало.

Словно по неведомой силе, начинаю ползти. Почти ничего не вижу, но голос осознавая эту проблему снова говорит и направляет:

— Правее.

Так и делаю, грязь смешавшись с кровью липнет к телу из-за чего сложнее передвигаться. В глазах ещё больше темнеет, а воздух уже закончился, но голос продолжает направлять:

— Быстрее, ну же, уже почти, левее.

Громкий голос отца, что направляет учеников спасая от ошибок заставляет торопиться несмотря на дрожь в ослабевших руках, остановился только когда, услышал крик Риес:

— Мастер!

Шаги и силуэты приближаются. Успокаиваюсь только тогда, когда наконец-то, хоть и почти неразборчиво, но слышу родителя:

— Ради Девяти, что произошло?

Эти слова — последнее, что удаётся услышать, прежде чем темнота аккуратно забирает меня в свои объятия.

Глава 2. Цена имени.

Имя может дать только мастер, но доказать что он его достоин дело ученика.

Первое правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Темнота вокруг успокаивает в своих объятиях, пробирается под кожу, заменяет кровь и забирает меня. Сопротивления нет, желания противостоять — тоже. Голос вновь начинает разговор, из-за чего тень покрывается рябью:

—Поразительные слабость и смирение! Уверен, если ты откинешься, то толпа будет рада.

—Что тебе от меня нужно?

—Чтобы ты проснулся! Вставай, пока Матерь не нашла тебя. Я не могу прятать твою душонку от неё вечно.

—Так не прячь. Зачем тебе это?

Голос замолкает, но его присутствие отдаётся мурашками по телу и страхом, который чувствую всем сознанием. Напряжение растёт с каждым мгновением. Сколько мы молчим — не знаю. Но он всё же начинает снова:

—Я понял, что тебе нужно имя, чтобы хоть немного ценить свою жизнь. Надеюсь, твой отец тоже это увидит и всё прекратится.

—Что прекратится?

—Твоё безразличие к своей жизни. Даже во времена, когда я был рабом, никто не смел мне указывать. А ты просто так подставляешься. Или тебе нравятся унижения? Не хочешь отомстить за всех безымянных, которых эти ублюдки убили?

—Нет. А должен?

—Должен! Они не знают замысла богини. Безымянные — не проклятье ордена и отдельных кланов.

—А кто тогда?

—Чистый лист. Которому позволено нашей великой матерью самим выбирать, что делать и как жить. Если кто-то уже с именем начнёт жить иначе —его накажут. Безымянных наказание обойдёт стороной, сколько бы они ни меняли своё предназначение.

—Нам говорят иначе.

—Потому что там нет меня. Раньше, при мне, безымянные стояли на одном уровне с теми, у кого имена, если не выше. А сейчас — ужасные для вас мои лучшие создания времена.

—Ты создатель безымянных?

—Можно и так сказать. Раньше вас убивали при рождении. Я изменил вас и порядок — из проклятых вы стали безымянными.

—Думаешь, это лучше?

—Ты не знаешь, какими способами вас убивали! Если бы ты слышал те крики и видел трупы тех несчастных — некоторые из них были уже взрослыми и понимали, что с ними делают, ты бы не стал так говорить и был бы благодарен.

—Может быть. Но я не видел, значит, благодарить не за что.

—Был бы ты таким же дерзким и наглым при других, как здесь собачишься со мной.

—Хватит меня учить!

—Кто, если не я? Твои родители за тобой не очень-то следят, так что приходится мне.

—Не смей о них так говорить!

—Я ничего и не сказал. А вот ты забыл, как о них высказывались те, кто чуть не убил тебя.

—И что предлагаешь?

—Убить их! Тени тебя скрывают как своего. Получить столь редкий дар и не пользоваться им — преступление.

—Их больше, и если они узнают…

—В отличие от тебя, у меня была только мать. Когда меня отдали, она искала меня и нашла. После этого я перерезал глотку каждому, кто хотя бы немного проявлял к ней неуважение. Твоя работа — делать также. Не хочешь отомстить за их переживания? Они у тебя хорошие и заслуживают хорошего отношения.

—Они лучшие, и ты прав, они заслужили к себе достойного отношения. Но что мне делать?

—Для начала — проснуться. Затем поговорить с отцом об имени. И отправиться на охоту.

—А если меня поймают?

—Убедись сначала, что отец встанет на твою сторону. Все мы попадались на первом убийстве. Уверен, что у тебя будет так же. Главное, чтобы отец встал на твою сторону при суде, язык у него подвешен, вытянет из передряги.

—Думаешь?

—Уверен. Ну всё, просыпайся.

—Как?

—Ох уж эти дети. Как до этого просыпался, так и сейчас.

Я сосредоточился и почувствовал, как сон отступает, его сменяет боль и дрожь во всём теле, теперь я слышу что кто-то рядом плачет, из-за чего начинаю открывать глаза, но свет не позволяет это сделать сразу.

С болью всё же удаётся открыть глаза. По рисункам трав, пробирок и цветов на потолке понимаю, что у лекарей. Но поблизости никого из них нет. На краю кровати сидит отец и рассматривает немного дрожащие руки, в которых клинок из красного камня. У изножья кровати опираясь дрожащими руками на окно стоит Мире, сестра-близнец родителя и молится. Всё тело сотрясает дрожь, пока её заплаканные глаза не обращают внимание на меня из-за чего кричит:

—Он проснулся! Богиня вернула нам его! Спасибо, Девять, спасибо!

Отец вздрагивает от крика и резко оборачивается. Протягивает ко мне немного дрожащую руку и взъерошивает волосы. Только сейчас замечаю, как он бледен, а во взгляде — только усталость. Но голос, уже с привычной грубостью и с плохо скрываемым страхом одёргивает сестру:

—Хватит! Он вернулся.

Смотрит на меня так, словно винит себя за все эти ранения, что остались от обидчиков. Грубые руки проходятся по плечу и наложенным на лице швам и после долгого молчания тихо произносит:

—Кто это сделал? — Я решаю промолчать и просто смотрю в уставшие серо-белые глаза, но он продолжает: — Думаешь, если промолчишь, тебе воздастся?

—Матерь смерти не прощает подобную слабость.

—И всё же ты её проявил. Когда не надо — тебя заткнуть невозможно, а сейчас молчишь?

—Извини. Их много, а я один и слишком слаб, как ты и говорил.

—Как ты? — Тихо спрашивает родитель, словно проявляет жалость, хотя взгляд напоминает, что это не так.

—Богиня не забрала меня — значит, у меня нет времени жаловаться.

Он грустно улыбается, встаёт, опираясь на металлическую ногу, и смотрит уже не как родитель, а как мастер. Указывает на дверь и тихо говорит:

—Пойдём прогуляемся, тебе будет полезно.

Направляется к выходу, не ожидая ответа. В жалкой попытке игнорировать боль во всём теле, всё же встаю и с хромотой на одну ногу направляюсь следом, стоит выйти из лечебницы, как вечерний свет бьёт по глазам на улице каждый вдох отдаётся болью, но продолжаю идти за отцом.

Перед входом в сад он разворачивается, и наши взгляды встречаются. Родитель закуривает и остаётся стоять, пока я игнорируя боль хромаю до ворот и тогда мы направляемся в сад. Радует, что теперь отец идёт медленнее, из-за чего удаётся не отставать. Останавливаемся только когда заходим в самый тихий и безлюдный угол клана, у стены в северном саду. Самое удобное место, чтобы строить козни, сплетать тайны и интриги. От мыслей отвлекает голос отца, в котором слышится безразличием:

—За что они тебя так?

—Я чужой.

—И позволил им так с тобой поступить…как давно?

—Года три.

—Достаточно, чтобы от них избавиться. И достаточно, чтобы навсегда оставить тебя среди безымянных.

—Я и так безымянный. Имени, за которое мог бы мстить, у меня нет.

—А оно тебе нужно? Если оно у тебя появится, то отговорок будет недостаточно.

Надолго задумываюсь, каково это — иметь имя? Но даже близко не представляю, каково это — воевать и умирать за что-то своё, не принадлежащее ордену или отдельно клану. Хоть и скрыт от нашей богини, великой Матери, почти с этим смирился и лишь отвечаю:

—Не знаю.

—Имя может дать только мастер, а доказать, что он его достоин…

—Дело ученика, я помню кодекс.

—Тогда ответь: если бы оно у тебя было, ты бы избавился от тех, кто это с тобой сделал?

—Как?

—Ты забываешь, насколько здесь бывает темно.

—И?

—Не помню, чтобы хоть кто-то находил тебя на тренировках и уроках теней. Ты у Девятого в любимцах ходишь, так почему бы этим не пользоваться?

—И чем мне вершить месть? Голыми руками? Напоминаю: я безымянный. Нам не разрешается иметь при себе оружие.

Отец тянется к внутреннему карману своего плаща, но не сводит с меня взгляда словно обдумывает что-то. Но всё же громко выдыхает и достаёт немного побрякивающий чёрный свёрток, протягивает мне и тихо словно сам себе говорит:

— Видит Матерь, я хотел, чтобы это случилось позже.

Забираю тяжёлый свёрток. Чёрный бархат приятно касается кожи. С недоверием разворачиваю, два небольших богато украшенных кинжала в ножнах. Вытаскиваю один — сталь с белой яркой надписью «Эвет — призрак судьбы». Недолго думая, вытаскиваю и второй: он иной, как и надпись на нём, но уже на древнем языке Девяти высечено «Эвет — убийца из тени». Тогда смотрю на отца и спрашиваю:

—Эвет? Это теперь моё имя?

— Да, в книгах его значение — «призрак судьбы». Там, где их сделали, — «убийца из тени». На материках всех с этим именем боятся.

— Эвет, — Снова повторяю столь странное имя, которое слышу впервые. Чувство, что оно сейчас самое важное в моей жизни, заполняет всё сознание. Безразличие сменяется на сжигающие изнутри несправедливость и желание отомстить. Смотрю на мастера и уверено отвечаю:— Они не доживут до утра.

—Уверен?

—Да. Они хотят лишить меня имени просто потому, что я иной. – Взгляд вновь возвращается к клинкам, к имени, за которое придётся не раз бороться, и с уверенностью добавляю: — Уничтожу любого даже за мысль об этом.

Направляюсь на поиски своих обидчиков. Чувствую, как отец с улыбкой наблюдает за мной, пока не скрываюсь в тени. Хоть его взгляд и не отпускает, но злость с каждым шагом закаляет уверенность, словно металл. Днём обидчики на улице не появляются, но ночью они всегда уже в сборе, значит, сейчас самое лучшее время — переловить их поодиночке.

На одной из улиц слышу женский крик, который тут же прекращается. В несколько шагов добираюсь до нужного переулка и вижу одного из вчерашней толпы. Девушка ещё жива, хоть и немного ранена. Он закрывает ей рот и заносит клинок. В этот момент также остаюсь в тени, направляюсь к нему, после чего вонзаю клинок в спину. Некая странная радость отбрасывает сомнения. С хрипом он падает на девушку из-за чего та застывает, но всё так же дрожит. С трудом убираю тяжёлое тело и протягиваю недавней жертве руку, помогаю встать. И только сейчас она с дрожью спрашивает:

—Ч-что произошло?

—Я тебя спас от одного из ублюдков, что убивают безымянных.

—Он хотел…

—Да, поэтому тебе лучше сейчас идти домой и молчать об этом. Поняла?

—Да конечно. Я никому не скажу. Спасибо.

—Он мне задолжал свою голову. Как и остальные подобные ему.

Девушка грустно улыбается и кивает и схватившись кровоточащее за плечо, медленно бредёт прочь из переулка. Как только остаюсь один, обдумываю как быстрее и проще пройти по всем нужным местам и не попасться. Мысленно составляю пути и направляюсь дальше.

Вторая моя жертва — дома. Пройти с крыши через открытое окно соседней комнаты не составляет труда. Но света слишком много, приходится стоять в тёмном коридоре и ждать. Она стоит перед зеркалом и часто оборачивается, будто чувствует, что за ней следят. Подойти невозможно поэтому остаюсь ждать. В конце концов девушка подходит к окну, кажется, что сейчас выпрыгнет, что и делает в следующий момент. Возвращаюсь в комнату, через которую пришёл, но слышу, как та вновь поднимается и говорит сама с собой:

—Как же так? Я помню, что брала её.

Вновь возвращаюсь в коридор, между нами шагов десять. Она резко встаёт и вытаскивает из сумки что-то похожее на иглу, улыбается смотря на металлическую спицу, разворачивается и направляется назад. Иду следом и как только жертва спускается с лестницы и разворачивается ко мне боком, тут же перерезаю бывшей обидчице глотку. Умирающая падает, пытается закрыть рану, схватить оружие, но тут же вонзаю клинок в её глаз, из-за чего тело на полу замирает.

Теперь мной движет не жажда мести, а радость и странное, словно неестественное удовлетворение. Эти чувства кажутся неправильными, но ничего менять не хочется. Наоборот, хочется еще больше убивать, если это смирение данное Девятым, Первой и Матерью то я безмерно им за это благодарен. Быстро возвращаюсь наверх, ухожу тем же путём, бегаю по крышам и выискиваю остальных. Их осталось всего шесть, но надежда, что я успею не оставляет.