Read the book: «Последние невесты Романовых»

Серия «Novel. Судьбы Российской империи. Любовно-исторический роман на реальных событиях»

THE ROMANOV BRIDES

A Novel of the Last Tsarina and Her Sisters

Clare McHugh

Copyright © Clare McHugh, 2024

Издание опубликовано по соглашению с Laura Dail Literary Agency, Inc и Synopsis Literary Agency

В оформлении авантитула использована иллюстрация:

© Mila star / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с английского А. Мовчан

© Мовчан А.Г., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.  ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Историческая справка

В 1878 году (с которого начинается повествование в этой книге) влиятельные семьи Европы были тесно связаны между собой родственными отношениями. Великое герцогство Гессенское и Рейнское представляло собой небольшую территорию Германии, а его столица, Дармштадт, являлась, по существу, тихим провинциальным местечком. Тем не менее великий герцог Гессенский Людвиг имел превосходные отношения с другими правящими европейскими семьями. Он женился на Алисе, второй дочери королевы Виктории. Его дети, таким образом, стали внуками знаменитой королевы, принц Уэльский приходился им дядей, а его дети – их двоюродными братьями и сестрами. Сестра Алисы, Вики, вышла замуж за наследного принца Пруссии, что сделало принца Вильгельма, впоследствии кайзера Вильгельма II, двоюродным братом детей герцога Гессенского. Великий герцог Людвиг также состоял в родстве с Романовыми, правителями Российской империи, поскольку его тетя Мария была замужем за царем Александром II, от которого у нее родилось семеро детей.

Все это оказалось очень важным, когда принцессы Гессенские повзрослели.

Список действующих лиц в этой книге
Примечание автора

Основные персонажи этого произведения действительно жили и действовали примерно так, как они действуют в книге.

Понимание текста, к сожалению, может несколько затруднять тот факт, что у многих из них были одинаковые или весьма схожие имена.

В представленном ниже списке имен после официальных титулов и имен курсивом указано то имя, которое использовали для обозначения этого человека сестры Гессенские.

В Дармштадте:

Людвиг, великий герцог Гессенский и Рейнский (Папа)

Его жена: Алиса, великая герцогиня (Мама)

Их дочери: принцессы Виктория, Элизабет (Элла), Ирен, Аликс (также известная как Санни или Алики) и Мария (Мэй)

Их сыновья: принцы Эрнст Людвиг (Эрни), Фридрих (Фритти)

Дядя великого герцога: дядя Александр, принц Баттенбергский

Его жена, тетя Юлия, принцесса Баттенбергская

Двое их сыновей: принцы Луи (Лико) и Генрих

и Мадам Александрин де Кольмин, разведенная

В Берлине:

Виктория, наследная принцесса Пруссии (тетя Вики)

Ее старший сын: принц Вильгельм (Вильгельм или Вилли, позже кайзер Вильгельм II)

Ее второй сын: принц Генрих (Генри)

Двоюродный брат Вильгельма: Фридрих, принц Баденский (Фриц)

Жена Вильгельма: Августа (Дона)

Его сестра: принцесса Маргарет (Маргарет)

В Великобритании:

Королева Виктория (Бабушка)

Ее младший сын принц Леопольд (дядя Лео)

Ее младшая дочь принцесса Беатрис (тетя Беатрис)

Ее наследник и старший сын Альберт Эдвард, принц Уэльский (дядя Берти)

Его жена, также сестра царицы Александры, принцесса Уэльская (тетя Александра)

Их сыновья: принцы Альберт Виктор (Эдди) и Джордж

Их дочери: принцессы Луиза, Виктория (Тория) и Мод

В Санкт-Петербурге:

Царь Александр III (дядя Саша)

Его жена: царица Мария Федоровна (тетя Минни)

Его братья: великий князь Сергей (Серж), великий князь Павел великий князь Владимир, великий князь Алексей

Старший сын царя: Николай (Ники)

Другие дети царя: Георгий, Ксения, Михаил (Миша) и Ольга

Двоюродные братья царя: великий князь Сергей Михайлович, великий князь Александр (Сандро)

Сестра царя: великая княгиня Мария (тетя Мария)

Ее муж, также сын королевы Виктории: Альфред (дядя Аффи), герцог Саксен-Кобургский

Их дочь: Виктория Мелита (Душка)

Посол Ее Величества в Российской империи: сэр Эдвард Торнтон

Друг императорской семьи: графиня Александра Воронцова-Дашкова (Сандра)

Ее родители: граф Илларион и графиня Елизавета (Лили) Воронцовы-Дашковы

и

Матильда Кшесинская, балерина

Пролог

Neues Palais (Новый дворец), Дармштадт, ноябрь 1878 года

Когда Мама и Папа принимали гостей, а у няни был свободный вечер, малышей укладывала спать Виктория. Аликс это совсем не нравилось. Старшей сестре было пятнадцать лет, и она очень любила командовать.

Вот и этим вечером Виктория явилась в детскую, где играли Аликс и Мэй, и строго спросила, указывая на разбросанных по красному ковру кукол:

– Это вы нарочно их так раскидали? Что тут у вас – кораблекрушение? Или, может быть, землетрясение?

Аликс помрачнела и нахмурилась в ответ, а Мэй поинтересовалась:

– Землетрясение – это что такое?

Она была еще очень мала и многого не знала.

– А это что за старье набросано кучей? – продолжила Виктория.

– Это мы сегодня переодевались днем, – объяснила Аликс.

В углу детской стоял старый, видавший виды кофр с нарядами Мамы, которые она больше не носила. Аликс и Мэй очень любили вытаскивать из него охапками платья, после чего рассаживались с ними на ковре и перебирали их: вот гофрированная, в мелкую складочку, тафта нежного светлого оттенка, вот блестящий голубой сатин, а вот бледно-лиловая шерстяная ткань. Девочки примеряли свои самые любимые наряды, а потом Аликс начинала руководить игрой. Они шествовали по коридору туда-сюда: в гости на чай, в церковь или отправлялись проведать Бабушку в далеком Виндзорском замке.

– А ну-ка, приберите здесь все! – распорядилась Виктория, уперев руки в бока. – И еще кровати свои заправьте – вы там на них прыгали, что ли?

Аликс капризно надула губы:

– Мою можно оставить незаправленной!

У нее была своя кровать – ведь ей уже шесть лет, – а вот Мэй все еще спала в детской кроватке-колыбельке.

– Хватит дуться, Аликс, и сделай все точь-в-точь, как я велела! – скомандовала Виктория. – Переоденься ко сну сама и помоги переодеться Мэй. Если быстро все сделаете, спускайтесь вниз – я вам почитаю. Из той книжки, которая вам нравится, где про королеву, зверюшек и приключения маленькой девочки.

* * *

А в учебной комнате две их другие сестры, Элла и Ирен, сидели, склонившись над шитьем. Аликс слышала, как мягко шуршала шерстяная нить, протянутая сквозь льняное полотно. Элла подняла голову и улыбнулась вошедшим сестрам. Жаль, что не Элла была самой старшей, а Виктория!

Вот если бы Элла играла с Аликс и Мэй побольше – ведь она так красиво пела и рисовала, а еще умела сделать прелестный кукольный чайный сервиз из желудей. Но Элла постоянно уходила с Викторией на прогулки или уезжала с ней вдвоем в экипаже по каким-нибудь делам. Даже дома старшие сестры любили вдвоем закрываться в своей общей спальне. Мама называла их «старшая пара».

Аликс и Мэй она звала малышками, а у Ирен, которой сейчас было двенадцать, никакого особого имени не было. Она оказалась посередке – вместе с десятилетним братом Эрни.

Пять дочерей и один сын. Папа любил повторять, что прекрасный пол – его богатство, и это он еще Маму не считал.

– Туда, на коврик, девочки! – скомандовала Виктория, подтаскивая из угла к камину кресло. В камине потрескивали угольки, время от времени выстреливая искрами. Виктория устроилась поудобнее, поставив ноги на круглую подножку, и раскрыла книжку в красной обложке, лежавшую у нее на коленях:

– Алиса начала уставать…

Аликс затаила дыхание, когда Алиса, поспешив за кроликом, все падала и падала в глубину кроличьей норы. Как чудесно, что она упала на мягкую кучу листьев, сразу поднялась и снова побежала – по коридору, в зал с низким потолком!

– Ну, все, хватит на этом, – произнесла Виктория и звучно захлопнула книгу.

– Нет, еще! – потребовала Аликс.

– У меня тут болит, – Виктория коснулась пальцами шеи. – И горло распухло, больно глотать.

– А ты и не глотай! – предложила ей Аликс.

Элла подошла и приложила ладонь ко лбу Виктории:

– Горячеват.

Викторию охватил озноб.

– Мне холодно…

– Нельзя останавливаться посредине рассказа! – скрестив руки на груди, возмутилась Аликс и уставилась на сестру сердитым взглядом.

– Ты маленькая глупышка, – вмешалась Элла. – Книжка длинная. Виктория все равно не успела бы прочитать ее до конца сегодня.

– Тогда ты, Элла, почитай еще немного! – Аликс схватила книгу с колен Виктории и протянула ее Элле.

Но Виктория забрала ее обратно:

– Уже поздно. Элла, ты уложишь их?

Элла кивнула:

– Аликс, поцелуй Викторию. И ты, Мэй.

Аликс быстро чмокнула сестру в уголок губ. Мэй, встав на цыпочки, сделала то же самое. Элла взяла младших за руки и повела их наверх.

– Ты завтра почитаешь еще про Алису? – спросила Аликс, пока Элла укладывала Мэй в кроватку.

– Если ты пообещаешь сразу лечь и больше не устраивать суету.

– А ты споешь?

– Да, только ложись.

Милая Элла! Она почти никогда не сердилась, а лицо у нее было как у фарфоровой куклы: розовые щечки, красиво изогнутая линия губ, густые черные ресницы и мягкий, сияющий взгляд голубых глаз. Аликс любила наблюдать за Эллой, когда та прохаживалась по залам дворца – то напевая мечтательные мелодии без слов, то играя на фортепиано, то делая зарисовки воображаемых людей.

А тот юноша, что приходил летом заниматься немецким – его звали лорд Чарльз Монтег, – так восхищался Эллой! Он даже сочинил стихотворение в честь ее красоты. А кузен Вильгельм все твердил, что обязательно на ней женится, хотя Мама считала, что старшей паре еще рано думать о замужестве. Все равно этот шумный, надутый Вилли, с его странной, безжизненно висящей рукой, совсем не подходил ее прекрасной сестре.

Элла сидела на краешке кровати, и Аликс устроилась рядом, обвив сестру ногами и уютно прижавшись к ее животу.

– Ну, начинай!

– Guten Abend, gut’ Nacht, mit Rosen bedacht, mit Näglein besteckt, schlupf unter die Deck... ¹ – запела Элла вполголоса, нежно и мелодично.

Мэй наблюдала за ними сквозь прутья колыбельки, посасывая большой пальчик. Когда песня подошла к концу, ее глазки уже были крепко сомкнуты сном.

Аликс принялась выпрашивать:

– Ну, еще одну! Самую-самую тихую и спокойную…

– Хватит на сегодня, – в шутку сказала Элла и потрепала сестренку за ушко. – До завтра, моя дорогая маленькая сестричка.

* * *

Назавтра Аликс проснулась от звуков Маминого голоса. Она побрела через зал и увидела Маму и няню Орчи у постели Виктории.

Виктория сидела в постели, зябко кутаясь в стеганое одеяло. Лицо у нее покраснело, горло так распухло, что стало в ширину почти как щеки.

– Ого! – воскликнула Аликс.

Мама резко повернулась:

– Выйди отсюда! Сейчас же, Солнышко!

Мама всегда называла ее так ласково – Солнышко.

– Нельзя, чтобы ты заразилась тем же, что и Виктория.

– А где Элла? – обиженно спросила Аликс. Мама даже не сказала ей «доброе утро»! Узкое Мамино лицо, обычно доброе и спокойное, выглядело измученным.

Виктория закашлялась резко, лающе. Мама вздрогнула от этих звуков.

– Элла у Бабушки Гессенской на Вильгельминенштрассе, – ответила Орчи и, положив руку Аликс на спину, направила ее к выходу.

Миссис Орчад (так правильно звучало ее имя) всегда была одета в серое платье, белый фартук и белый чепец. Она казалась похожей на курицу, особенно своими полными бедрами. И точно так же кудахтала.

– Элле сейчас нельзя оставаться в одной комнате с больной Викторией.

– А что с ней случилось?

– Это нам доктор скажет, – ответила Орчи. – Вы с Мэй можете пока побыть в своей комнате и тихонько поиграть.

И вот куклы уже были сняты с полок. Некоторые из них заболели. Им нужно было дать воображаемое лекарство. Потом девочки подошли к окну, подышали на холодное стекло и принялись пальчиками рисовать узоры на запотевших местах. Когда и это наскучило, они встали в дверном проеме.

Мама выходила и снова возвращалась в комнату Виктории. Миссис Джексон, гувернантка старшей пары, надела шляпку: она собиралась повести Ирен к стоматологу. По коридору спешила Орчи, неся на подносе странный предмет: глиняный горшок с длинной трубкой.

– Что это? – спросила Аликс, указывая на него.

– Это чтобы Виктория подышала паром, это нужно для горла.

– А нам можно пойти погулять? – спросила Аликс.

– Погуляйте немного до завтрака, – разрешила Орчи.

Она открыла девочкам двери в сад, и Аликс с Мэй побежали по траве – туда, под раскидистые шатры голых ветвей, к кустам роз, покрытых острыми шипами.

Они обошли пруд, где лилии, сжавшись от холода, подтянулись к середине. Девочки раскинули руки и вообразили, будто летят.

«Пролетая» мимо большого дерева с раздвоенным стволом, Аликс вдруг резко остановилась:

– Мэй, смотри, Maronen!²

На земле лежала рассыпь игольчатых шариков, внутри которых блестели красно-коричневые угловатые орешки. Их так любил Папа, когда их прокаливали на жаровне.

– Нам нужно отнести это на кухню! – скомандовала Аликс.

Мэй присела на корточки рядом с ней и начала вместе с сестрой собирать каштаны. Некоторые уже наполовину раскрылись, другие оставались плотно закрыты в своих коробочках.

– Как их тут много! – воскликнула Мэй.

– Да, действительно, много. Нам их в руках не унести. Встань, расстегни пальто и подставь подол юбки! – распорядилась Аликс.

Когда подол юбочки Мэй наполнился каштанами, идти домой пришлось очень медленно. Аликс внимательно следила, чтобы сестренка ненароком не просыпала орешки. Когда на кухне фрау Шмидт воскликнула: «Gut, gut, kleine Prinzessinnen!»³ – Аликс преисполнилась гордости.

Девочки поднялись наверх в комнаты и обнаружили, что теперь и Ирен лежала в постели! Стоматолог даже не стал осматривать ее зубы: оказалось, что у нее тоже поднялась температура, и врач велел ей вместе с миссис Джексон возвращаться домой.

За столом к младшей паре все же присоединился брат Эрни, только что вернувшийся с прогулки со своим гувернером.

– Нам без Эллы так грустно! – пожаловалась ему Аликс.

– Да, очень! – подтвердила Мэй.

– Значит, мне достанется больше хлеба с маслом! – заявил в ответ Эрни.

Он схватил с блюда два куска хлеба, по одному в каждую руку, и принялся их попеременно кусать – то один, то другой, все быстрее и быстрее. Крошки так и полетели во все стороны. Девочки рассмеялись.

В это время в комнату вошла Мама.

– Эрни, прекрати немедленно! Что ты устраиваешь здесь беспорядок? – отчитала она его, улыбаясь при этом. Мама обожала Эрни, своего единственного сына. У нее был еще один сын, Фритти, но он давно умер.

– А ну-ка выпрямись, Солнышко, и убери локти со стола! – велела Мама.

– Мама, я и Мэй сегодня насобирали Maronen и отнесли их фрау Шмидт на кухню.

– Мы с Мэй насобирали сегодня каштанов, – поправила ее Мама. – Вы умницы!

– А когда Элла к нам вернется? – поинтересовалась Аликс.

– Когда Виктория и Ирен поправятся, – ответила Мама.

* * *

Среди ночи Аликс проснулась оттого, что горло страшно болело и было трудно глотать. Она позвала Маму, та пришла к ней вместе с Орчи и с тем самым маленьким горшочком. Но он почти не помогал. Аликс сидела у Мамы на коленях, перебирала в руках ее гладкий серебряный крестик, который Мама носила не снимая, и слушала, как Мама переговаривалась с Орчи:

– У малышек горлышки такие узенькие, им опасней всего. Принесите ко мне сюда ребенка!

Когда Орчи подняла Мэй из колыбельки, головка малышки запрокинулась назад, а ручки и ножки безвольно повисли.

– Ш-ш-ш, Мама, она крепко спит, – прошептала Аликс, приставив пальчик к губам.

– Вот и ты засни поскорее, Солнышко, – Мама заботливо поправила ей одеяло.

И вот, чуть ли не через мгновение, Мама вновь склонилась над ней, теперь уже чтобы разбудить ее. Рядом со своей кроватью Аликс увидела важного остроносого человека в черном сюртуке, от которого пахло улицей. Он велел ей сесть в постели и открыть рот.

Придерживая ложкой ей язык, человек осмотрел ее горло и произнес:

– Ja, bestimmt, Diphtherie⁴.

Рука Орчи резко взметнулась ко рту, но Мама осталась спокойной:

– Доктор, пойдемте, осмотрим старших девочек!

В середине дня у Аликс начался страшный кашель. За плачущим дождевыми каплями стеклом на ветру вздымались и опадали ветви высокого дерева. Вот бы вернуться во вчерашний день, где они вместе с Мэй собирали Maronen!

* * *

Все ее лицо пылало. Было больно закрывать глаза – под веками жгло и нестерпимо чесалось. Даже лежа она ощущала, как кружится голова. Аликс старалась сосредоточить взгляд на веселых цветочных россыпях на портьерах: букетики прелестных розовых розочек с нежными зелеными листочками покачивались туда-сюда перед ее глазами.

Вошла Орчи с кружкой прохладной воды – той самой, белой, эмалированной, любимой. Аликс с трудом прохрипела:

– Хочу к Маме.

– Мама сейчас занята. Теперь и ваш брат заболел. И Мэй тоже очень больна, – ответила Орчи. – Ей совсем плохо. У нее сильный жар.

Орчи обложила горло Аликс теплыми влажными полотенцами. Когда их убрали, Аликс осторожно потрогала шею и убедилась, что ее горло сильно распухло. Наверное, она выглядела ужасно – точно так же, как больная Виктория.

Позже днем в комнату вошла Мама с двумя незнакомыми горничными. Мама поцеловала Аликс в лоб, а потом строго велела:

– Уберите здесь все как следует. И вынесите кукол, а также этот старый сундук с платьями.

«Куда вы это уносите?» – хотела спросить Аликс, но распухшее горло не позволило вымолвить ни слова.

* * *

Это Орчи плачет там в коридоре? Или это только снится?

Аликс насмотрелась за последнее время много разных снов. Некоторые были до резкости яркими и неправдоподобными. В других она летела в бесконечном падении в кроличью нору и оказывалась заперта в погребе, темные углы которого кишели странными тварями, готовыми наброситься на нее в любое мгновение.

Она лежала лицом к двери, прижавшись пылающей щекой к прохладной подушке. На пороге появился Папа и замер, пристально глядя на нее. У Папы большая голова с открытым высоким загорелым лбом и спутанной каштановой бородой. Обычно он такой улыбчивый. Мама руководит всем в доме, а Папа любит шутки, игры, веселую кутерьму. Он притворяется, будто Аликс и Мэй сбивают его с ног, картинно падает и катается по полу, якобы страшно напуганный, выкрикивая при этом:

– Bitte habt Gnade!⁵ Пожалуйста, пощадите!

Это ужасно весело.

Но сейчас он был мрачен – наверное, потому что Аликс была так больна и не могла поиграть с ним.

– Бедняжка Аликс! Осталась одна без своей дорогой подружки-сестрички, – тихо вздохнул он.

«Приведите же мне Мэй!»

Но слова по-прежнему не выговаривались, да еще и голову тяжело было оторвать от подушки.

* * *

Наступил день, когда, ощупав горло, Аликс поняла – оно больше не было таким раздутым. Вошла Орчи, и Аликс спросила:

– А что можно поесть?

Няня принесла ей мясной бульон и немного хлеба. Аликс съела все до крошки и попросила добавки. Потом огляделась. Комната казалась совсем пустой – ни Мэй, ни кукол, ни сундука с платьями.

– Принесите сундук обратно. Я не буду наряжаться, только разбирать и рассматривать платья, – попросила Аликс.

– Этих платьев больше нет, – ответила Орчи.

– Как это – нет? Они же наши! Мои и Мэй! – Аликс вспыхнула от возмущения. Болела она вовсе не так уж долго!

– Платья пришлось сжечь. Доктор опасался, что на них могла сохраниться инфекция.

Аликс не мигая уставилась на Орчи, не зная, что сказать.

– А Мэй уже об этом знает? – наконец спросила она.

Орчи, ничего не ответив, вышла из комнаты вслед за Мамой.

* * *

Мама была одета в черное платье, лицо у нее было странное: бледное и пустое. Как будто его опустошил ветер. Мама села на кровать, и Аликс забралась к ней на колени.

– Мэй будет очень огорчена, что все платья сожгли, Мама! Как мы ей об этом скажем?

Мама произнесла в ответ:

– Мэй теперь на небесах, моя дорогая.

Она крепко сжала Аликс в объятиях.

– На небесах? А это где? За облаками? – принялась выспрашивать Аликс. Ей было очень трудно все это себе представить.

– Да, где-то там. – Мама пригладила Аликс волосы.

– Но Мэй не любит ходить в незнакомые места без меня.

– Настанет день, и ты к ней там присоединишься. Все мы когда-то будем там.

– Все вместе в одно время?

– Нет, когда Господь призовет каждого из нас. Когда мы умрем.

– Умрем? Я должна умереть? – Теперь Аликс стало страшно.

– Нет, моя дорогая, ты идешь на поправку. Спи побольше, не волнуйся, отдыхай.

В комнату вошла Орчи. Ее лицо покраснело и распухло от слез. Они с Мамой стали о чем-то перешептываться. После этого Мама поправила Аликс одеяло, и они вместе с няней ушли.

Аликс лежала в постели и чувствовала себя разбитой. Все тело у нее болело. Из окна было видно, что сегодня стоял ясный день. По небу изредка проплывали белые пушистые облачка. Может, Мэй приплывет на одном из них и, глянув оттуда вниз, увидит Аликс? И тогда помашет ей рукой?

* * *

На следующий день Орчи принесла записку от Эрни. Она вела пальцем по строчкам, чтобы помочь Аликс прочитать письмо. Аликс читала вслух: «Дарагая Аликс. Я пачти здароф и съел очен кароши зафтрак».

– Ваш брат путает слова из немецкого и английского, – Орчи огорченно покачала головой.

– Мама всегда говорит, что Эрни, как внук королевы, должен вырасти настоящим английским джентльменом и стать достойным герцогом Гессенским, – напомнила ей Аликс.

– А это значит, что ему нужно быть прилежным на уроках, – улыбнулась в ответ Орчи. – Посмотри! Он здесь перечислил все свои игрушки. Подчеркни те, которые хочешь взять у него на время.

Аликс выбрала бронзовых зверюшек. Жираф из них самый лучший. У него длинная шея и хорошенькие маленькие ушки, немного похожие на собачьи. Аликс расставила всех зверей вокруг себя на постели.

В тот же день после обеда Эрни пришел к ней сам, в ночной длиной рубашке и в тяжелых башмаках – вместе это выглядело комично. Волосы на затылке у него торчали от долгого лежания в постели. Они вместе с Аликс устроились на полу поиграть бронзовыми зверюшками.

Эрни ничего не сказал о том, что Мэй теперь на небесах. Может, это и неправда. Ну, или, может быть, это ненадолго, а потом она вернется назад. Ей ведь тоже захочется поиграть в зверюшек Эрни.

* * *

Потом заболела Мама. Она лежала в постели целыми днями. Орчи утверждала, что Мама себя измучила, ухаживая за всей семьей.

К Маме приехал специально приглашенный доктор из какого-то Мюнхена. Папе и старшей паре разрешили навещать Маму, а Аликс к ней не пускали. После долгих упрашиваний Орчи наконец решилась провести ее к Маме.

Когда они вошли, Мама спала. Ее тонкие бледные руки лежали поверх одеяла. Портьеры были задернуты, воздух в комнате стоял спертый. Мама открыла глаза, увидела их и попыталась сесть в кровати. Она взяла карандаш и листок бумаги с прикроватного столика и что-то написала: говорить ей было очень трудно.

Орчи прочитала: «Ты была умницей и слушалась миссис Орчад и Викторию?»

Аликс кивнула в ответ. У Мамы были ужасные темные круги под глазами.

Следующая запись гласила: «Я хочу, чтобы ты начала изучать французский. Я дам распоряжение мисс Джексон».

Французский Аликс нисколько не интересовал.

– Когда ты встанешь с постели? – спросила она.

«Скоро. Но сейчас дай мне отдохнуть», – написала Мама.

* * *

Наступил ранний вечер, и в мраморном входном холле с флагами стоял холод. Виктория крепко держала ее за руку. Кто перенес два тяжелых бронзовых канделябра из столовой залы сюда? Те же рабочие, которые поставили короб, покрытый белой и красной тканью, на два столовых стула?

Этот короб назывался гробом, как объяснила Орчи.

– Это гроб, и этот гроб – для Мамы, – тихонько повторяла про себя Аликс.

Но как там могла находиться Мама, оказавшись запертой внутри? Аликс никак не могла этого понять. Ведь жизнь продолжалась – почему же Мама не могла тоже продолжать жить?

Она захотела уйти, но, когда попыталась вытащить свою руку из руки сестры, Виктория только сильнее сжала ее.

– Нам нужно было подождать здесь Папу. И британского министра, – прошептала ей Виктория.

Элла стояла по другую руку от Виктории. Сегодня утром, увидев Эллу, Аликс запрыгала от восторга. Но Элла почти ничего не говорила, не улыбалась, и глаза ее больше не сияли. Получалось, что глаза – как свечи: их тоже можно было погасить.

Открылась дверь, по ногам Аликс потянуло холодом, хоть на них и были надеты чулочки. Раздался отрывистый звук шагов – топ-топ-топ, – и вошел Папа, а с ним какой-то человек в очках. На Папе был черный мундир с широкими алыми лацканами. Он нес, прижав к груди, красно-синий сверток. При взгляде на гроб он горестно сжал губы, затем кивнул:

– Да, мы его поменяем. Таково было ее желание. Мы проводим ее с английскими знаменами.

Папа положил свой сверток на маленький столик. Затем они с этим человеком в очках встали по обе стороны от гроба. «Zusammen!»⁶ – сказал ему Папа, и они вместе бережно подняли ткань с широкой белой полосой посредине и красной по бокам.

Теперь Аликс узнала, что это такое: флаг герцогства Гессенского и Прирейнского. Это был Папин флаг.

Они отступили назад, потом сделали шаг навстречу друг другу, соединяя концы флага – так, как это делали горничные, складывая отглаженные простыни. Человек в очках сложил флаг еще раз и перекинул его себе на согнутую в локте руку.

Гроб был сделан из отполированного темного дерева, по бокам у него находились небольшие золотые ручки, очень похожие на ручки комода. Виктория, такая взрослая, плакала навзрыд. Элла и Ирен тоже плакали. Аликс наклонилась немного вперед, чтобы увидеть, что делал Эрни. Он стоял, плотно сомкнув веки, руки по бокам, кулаки у него были крепко сжаты.

Папа развернул тот сверток, который принес с собой. Это оказался еще один флаг – на нем был большой красный крест, синие треугольники, немного белого по краям. Резким движением Папа раскрыл его в воздухе – и Аликс это опять напомнило горничных с простынями, когда они меняли белье на кроватях. Накрыв флагом гроб, Папа подтянул его концы, расправил полотнище, затем нежно разгладил его.

Пламя свечей горело ровно и прямо, однако все равно было темно и очень одиноко.

Вернись!

Папа вдруг издал странный сдавленный звук, оперся обеими руками на гроб и склонил голову. Затем произнес:

– Несколько слов на прощание, сэр Джеймс! Прежде чем мы вынесем ее отсюда. Для детей.

Человек в очках откашлялся и начал говорить по-английски:

– О Небесный Отец, мы молимся Тебе за Алису и за всех тех, кого мы любили, но больше не видим…

Больше не видим? Я не увижу Маму? Но я же вижу ее!

Аликс закрыла глаза: Мама шла впереди по саду. Шлейф ее бледно-фиолетового платья струился по зелени травы. Мама повернула голову, чтобы посмотреть назад, улыбнулась, увидев свое Солнышко, и протянула ей руку.

Часть первая

Глава 1
Визит русских кузенов

Новый дворец, Дармштадт, октябрь 1882 года

В России, далекой-далекой стране, почти всегда царит зима. Там нет ни королевы, ни кайзера – в России правит царь. Он состоит в родстве с домом герцога Гессенского и даже, как рассказывали, бывал в Дармштадте, хотя Аликс этого не помнит. Папа говорил ей о царе. Его зовут Александр, но в семье его зовут просто – Саша. Он человек крупного сложения, широкоплечий, и, по словам Папы, телосложением напоминает большого медведя. Что ж, это весьма подходит к суровому климату его обширной державы.

Папа был очень рад, когда два младших брата императора Александра приехали в Дармштадт погостить. Он пообещал Аликс, что на этот раз она будет обедать вместе со взрослыми, ведь ей уже исполнилось десять лет. Однако в день их прибытия после полудня неуступчивая мисс Джексон наотрез отказалась отпустить Аликс с уроков пораньше, и потому та не смогла спуститься ко времени начала обеда.

Когда Аликс наконец вышла из детской и приблизилась к гостиной, откуда доносились веселые голоса и смех, она замешкалась на пороге. На диване бок о бок сидели двое молодых людей: один с темными волосами, другой – темно-русый, с узкой бородкой. Несмотря на то что они были ее родственниками, Аликс вдруг почувствовала стеснение.

– Посмотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул Папа с радостью.

Оба юноши тут же поднялись, чтобы поприветствовать ее. Они были очень высоки – казались ей просто великанами.

– Какая ты стала красавица, малышка Аликс! – сказал темноволосый кузен и шагнул вперед. Ей сначала показалось, что он сейчас потреплет ее по подбородку, как делают со своими маленькими племянницами, но вместо этого он с достоинством склонился, взял ее руку и поднял ее к губам – как если бы она была взрослой, как Элла или Виктория. Это было приятно.

Тут заговорил другой кузен:

– А я видел, как тебя купали!

Щеки Аликс вспыхнули от смущения. Она нахмурилась и уставилась в пол, не зная, что ответить.

– Не дразни ее, Серж, – спокойно, но твердо сказала Виктория.

– Аликс, komm⁷, – поманил ее к себе Папа, и, когда Аликс оказалась рядом с ним, обнял ее и прошептал ей на ухо: «Кузен Серж жил здесь у нас несколько недель, когда ты была совсем маленькая».

– Аликс, пожалуйста, не сердись! – сказал Серж. – Уверяю тебя, ты была просто прелестной!

– Да уж, – холодно ответила Аликс. – Могу себе вообразить.

Все рассмеялись, словно она произнесла что-то забавное, хотя Аликс вовсе не стремилась вызвать смех. Она лишь хотела дать понять, насколько неделикатно распространяться о внешности человека в младенческом возрасте – даже если речь идет о родной кузине.

За обедом темноволосый кузен, Павел, сидел рядом с Аликс. Он с живостью рассказывал о своем родном городе – Петербурге, городе рек и каналов. Павел и Серж только что вернулись из Венеции и теперь сравнивали два столь разных, но в чем-то схожих города.

– Но каналы в Венеции гораздо грязнее, чем у нас, – подчеркнул Павел. – И, представьте себе, они никогда не замерзают. А в Петербурге почти полгода вода скована льдом – и каналы, и наша Нева, которая течет, извиваясь, через весь город.

Он провел рукой в воздухе, показывая, как змеей изгибается река.

Серж, сидевший напротив, тут же подхватил:

– И вот в один ясный апрельский день лед вдруг начинает подниматься, трескаться, ломаться и медленно плыть вниз по течению, к морю. Тогда официально открывается навигация.

Аликс вообразила себе радостные толпы: женщины в платках, мужчины в меховых шапках – все наблюдают, как трескается лед. Ей стало понятно: если чего-то долго нет – например, весны, – то ее приход ощущается особенно ярко.

Серж продолжал:

– Это всегда праздник. Гремят пушечные залпы, звонят колокола, люди выходят на улицы, танцуют, поют…

Разговор перешел на другие темы, и вскоре старшие девочки, как это нередко бывало, увлеклись воспоминаниями о недавнем путешествии в Италию. Аликс слушала рассеянно: ей быстро наскучили разговоры о музеях и виллах. Но все изменилось, когда Серж заговорил о том, как он сам выучил итальянский язык. В подтверждение своих слов он начал нараспев читать длинное стихотворение – в оригинале, на итальянском, – о странствии в царство мертвых.

У Аликс были свои представления о встрече с умершими. Наверху, в маминой спальне, которую сохраняли в том виде, как было при ее жизни, находился витраж. Раньше это было обычное окно, из которого ее маленький брат Фритти когда-то слишком сильно высунулся и упал вниз на каменную террасу. Он скончался от внутреннего кровотечения. Большой квадрат прозрачного стекла после этого заменили маленькими квадратиками из цветного стекла в форме ангела с лучиками света вокруг него и словами внизу: «Не потерян навсегда, просто ушел раньше других». Аликс любила стоять перед этим окном и, закрыв глаза, шептать: «Не потерян навсегда, просто ушел раньше других». Затем она обращалась к самой сокровенной части себя (должно быть, своей душе) с просьбой, став легче пушинки, воспарить ввысь, к Маме, Фритти и малышке Мэй. Аликс чувствовала себя при этом похожей на ангела, живущего в этом мире и в то же время переносящегося в другой. Она представляла себе, что оказалась в заоблачном серо-голубом царстве, где нет ни крыш, ни земли, но рядом находилась Мама. Она не могла точно вспомнить, как звучал голос ее матери, но тем не менее слышала ее нежные слова: «Ты мое Солнышко, ты моя дорогая девочка!»

Когда все это происходило, у Аликс было ощущение чего-то волшебного, и она всегда испытывала настоящее счастье.

– Я бы хотела сама прочитать это стихотворение, – сказала она Сержу, перебивая его.

Ее кузен улыбнулся в ответ:

– Тогда, чтобы прочитать его в оригинале, надо будет сначала выучить итальянский.

Аликс строго посмотрела на него:

– Я уже знаю английский, немецкий и немного французский. Мне больше ничего не нужно.

Все снова засмеялись, хотя Аликс добивалась вовсе не этого!

– Я очень надеюсь, что в будущем ты станешь более амбициозной, Аликс. И я уверен, что ты также освоишь и итальянский, – сказал Серж, насмешливо улыбаясь.

* * *

Павел и Серж собирались пробыть в гостях всего два дня, поэтому на следующий день после обеда им очень хотелось навестить бабушку Гессе на Вильгельминенштрассе. Она была уже слишком стара и слаба, чтобы выходить из дома, поэтому они решили все вместе (кроме Папы, который должен был уладить некоторые дела) пойти к ней на чай.

В темно-синем пальто и шерстяной шапочке Аликс нетерпеливо ждала у двери, наблюдая за тем, как Эрни дурачился с Павлом в углу, Ирен искала свои перчатки, а Виктория обсуждала с гофмаршалом⁸ бароном Вестервеллером меню на ужин.

Аликс никак не могла понять, куда подевалась Элла. Неожиданно она заметила, как та легкими шагами спускалась по лестнице в шляпке с развевавшимся пером и новом сером пальто с рукавами, ниспадавшими длинными складками и отороченными бобром. Чтобы показать портнихе фрау Хойер, какое именно пальто ей хотелось, Элла даже вырвала страницы из французского журнала.

Элла с улыбкой взглянула на Сержа, он тоже, не отрываясь, смотрел на нее снизу вверх. Было совершенно очевидно, что он восхищался ею, как и многие другие молодые люди. Серж все время крутил – все быстрее и быстрее! – золотое кольцо на своем мизинце. Элла была какой-то особенно румяной в эти минуты. Затем Серж что-то сказал ей, однако Аликс не смогла расслышать, что именно, поскольку находилась в некотором отдалении от них. Улыбка пропала с лица Эллы, оно стало напряженным, сама Элла стала выглядеть несчастной и, дойдя до подножия лестницы, принялась нервно озираться по сторонам.

– О, Аликс, умница, ты уже готова! Тогда пойдем, согласна? – сказала Элла, быстро подходя к ней. Взяв младшую сестру за правую руку, она повела ее к выходу, и лакей Гюнтер услужливо придерживал для них дверь. Оглянувшись, Аликс увидела, что Серж наблюдал за ними с веселым выражением лица.

Направляясь к воротам, Аликс дернула свою правую руку, чтобы обратить на себя внимание Эллы, и спросила ее, когда они свернули на дорогу:

– Серж тебе что-то сказал?

– Когда? – уточнила Элла.

– Только что.

Элла задумалась на какое-то время.

– Когда ты спускалась по лестнице, я видела, как Серж что-то тебе сказал, – настаивала Аликс.

– Ах да, он сказал… – начала было Элла, но потом замолкла.

Аликс ждала завершения ее фразы.

– …Он сделал замечание по поводу моей шляпы, – договорила наконец Элла.

– У тебя очень милая шляпка, – уверила ее Аликс, улыбаясь. – Как замечательно, что ты прикрепила к ней страусиное перо! И я надеюсь, ему понравилось твое пальто? Разве фрау Хойер доводилось когда-нибудь шить хоть что-нибудь столь же изысканное?

Элла улыбнулась в ответ:

– Я боялась, что все получится не так, как я себе это представляла, но в конечном итоге я довольна.

– Рукава вышли красивые, они не обтягивают руку.

– Такие рукава называют «доломан».

И Элла сильно сжала руку Аликс. Что с ней происходило? Аликс так этого и не поняла.

За чаем Аликс наблюдала за тем, как Элла ухаживала за бабушкой, следила за тем, чтобы ее чашка не пустовала, и постоянно передавала ей кусочки торта. При этом Элла не обращала на Сержа никакого внимания, а он, в свою очередь, неотрывно смотрел на Эллу в течение целого часа.

За чаем разговаривали в основном о многочисленных родственниках, которых Аликс никогда не видела, поэтому ей эти разговоры было совершенно не интересны. Она развлекала себя тем, что рассматривала чудесные напольные часы бабушки, которыми можно было любоваться бесконечно. В качестве фона за цифрами и тонкими стрелками на циферблате был изображен большой парусный корабль, который плыл по зеленому морю, а волны были украшены изящными белыми гребешками и золотыми точками брызг. Куда же направлялся этот корабль? В Америку? На Мадагаскар? В Перу?

Пока остальные болтали без умолку, Аликс, чтобы развеяться, подалась вперед на жестком стуле из конского волоса, а затем откинулась на спинку, которая показалась ей приятной на ощупь. Заметив это, Виктория резко сказала:

– Аликс, прекрати баловаться!

Когда пришло время возвращаться домой, Аликс была этому только рада.

* * *

На Вильгельминенштрассе Эрни предложил Павлу посоревноваться в беге. Кузен ответил, что, пожалуй, не сможет бежать так же быстро, как Эрни, но, если они оба будут прыгать на одной ноге то состязание будет куда честнее. В итоге победил Павел – Эрни споткнулся и упал в нескольких шагах от дорожки. Усмехнувшись, Павел, однако, признался, что и сам вряд ли смог бы продержаться дольше.

Тогда Виктория предложила новую забаву: бежать спиной вперед. Ко всеобщему удивлению, лучше всех с этим справилась Ирен. Павел же с трудом совладал со своим высоким, нескладным телом – он то и дело спотыкался, падал, но каждый раз хохотал, совершенно не смущаясь.

Русские кузены явно происходили из весьма состоятельной семьи: их одежда отличалась модным покроем, на пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями. Как родные братья императора, они носили титул великих князей, и все же Павел поражал Аликс своей непринужденной, почти мальчишеской игривостью, что лишь усиливало ее восхищение.

Во время всех этих игр Аликс то и дело оглядывалась на Эллу, которая шла позади с кузеном Сержем. Они нарочно замедлили шаг и были, по-видимому, глубоко увлечены беседой. О чем они говорили? Вряд ли о дамских шляпках – лица обоих были сосредоточенны и серьезны. Постепенно их фигуры все дальше отставали от группы, и к тому времени, когда остальные достигли ворот дворца, Эллу и Сержа уже не было видно.

Они вернулись только спустя добрых десять минут, когда все остальные уже удобно устроились в библиотеке и делились с Папой впечатлениями от прогулки. При появлении Эллы Аликс сразу заметила, как порозовели ее щеки. Она радостно улыбнулась сестре – легко и немного застенчиво.

Аликс оставалось лишь порадоваться за нее. Скорее всего, Серж осыпал Эллу комплиментами во время их беседы. Впрочем, иного от него и не следовало ожидать.

Глава 2
Сообщение из Виндзора

Новый дворец, Дармштадт, декабрь 1882 года

Как-то одним теплым летним вечером в июне прошлого года в саду Букингемского дворца Элла стала свидетелем, как ее сестра Виктория влюбилась в принца Луи Баттенбергского.

Луи был темноволосым, симпатичным, энергичным юношей, который везде следовал за Викторией. В качестве старшего сына дяди Александра, принца Баттенбергского, он являлся племянником Папы, но, поскольку еще в четырнадцать лет уехал из Дармштадта, чтобы поступить на службу в Королевский военно-морской флот Великобритании, Элла и Виктория его почти не помнили, поскольку были тогда еще маленькими. Девушки вновь встретились с ним прошлым летом, когда по просьбе Бабушки, королевы Виктории, Луи стал повсюду сопровождать их: на балах, различных праздниках, званых обедах.

Как-то раз на одном скучном дворцовом приеме Луи уговорил их украдкой сбежать оттуда, пообещав взамен покатать на лодке по озеру. Когда они оказались в лодке, Луи принялся во все горло распевать моряцкие песенки и травить скабрезные анекдоты. Виктория отвечала на это заливистым хохотом, в восторге раскачивая утлое суденышко. Элла вздрагивала от ужаса при этих взрывах смеха, ожидая, что лодка вот-вот опрокинется и они все пойдут ко дну. Вместе с тем она с удивлением подмечала, какой счастливой выглядела ее сестра. Стоило только Луи отбыть обратно на службу на крейсер «Инконстант» («Непостоянный»), головной корабль флота Ее Величества, как Виктория заявила, что в Лондоне – просто скука и что можно смело возвращаться домой.

Хотя Луи и был близким другом старшего брата Мамы, дяди Берти, принца Уэльского, вся его родня из числа правящих семей, особенно берлинская, его откровенно презирала. Она считала, что наследнице великого герцогства Гессенского и Рейнского не подобает выходить замуж за человека, который службой на военно-морском флоте вынужден зарабатывать себе на жизнь. Более того, мать Луи, тетя Юлия, принцесса Баттенбергская, была просто графиней, поэтому принцем Луи являлся лишь наполовину, и к нему обращались Ваша Светлость, а не Ваше Королевское Высочество.

В своих письмах Бабушка, королева Виктория, переживала из-за ощутимой разницы в положении Луи и Виктории и подозревала, что Луи на самом деле стремится лишь получить приданое своей невесты. Однако сама Виктория, которая отличалась в своей семье передовыми взглядами, не придавала значения этой разнице в положении. Как казалось Элле, это даже усиливало ее интерес к Луи. Папа тоже не имеет ничего против Луи, хотя и он признавал, что отсутствие у того денежных средств – это серьезный минус.

Когда девушки путешествовали по Италии вместе с мисс Джексон, Виктория в течение всех трех недель, что длилась их поездка, каждый день отправляла Луи письма. Теперь она с нетерпением ждала Рождества, потому что ее возлюбленный должен был приехать домой на побывку.

Элла, с одной стороны, испытывала радость за свою сестру, с другой – испытывала некое беспокойство. Она тревожилась за судьбу Виктории, но вместе с тем ее смущала и собственная. Раньше, когда Мама была еще жива, предполагалось, что Элла выйдет замуж за своего кузена Вильгельма. Вилли, старший сын маминой сестры, тети Виктории, являлся наследником прусского (и германского) трона. Однако вскоре после маминой смерти было объявлено о помолвке Вилли и Доны, герцогини Голштинской. Бабушка была неприятно удивлена, Папа – оскорблен, но сама Элла не переживала из-за этого. В целом Вилли был ей симпатичен: он всегда пристально следил восхищенным взглядом именно за Эллой, а не за Викторией, однако отличался хвастовством и задиристостью, далеко не самыми подходящими чертами характера для идеального спутника жизни. Вскоре и Папа признал, что был даже рад, что его дочь никогда не станет королевой Пруссии. Проиграв в войне с Пруссий еще в те времена, когда Элла была совсем малышкой, герцогство Гессенское вошло в состав Германской империи, которой тогда правили кайзер Вильгельм, дедушка Вилли, и одиозный канцлер Бисмарк.

На публике Папе приходилось проявлять по отношению к пруссакам вежливость и учтивость, но в кругу семьи и ближайших друзей он часто ругал их за высокомерие и грубые манеры.

Вскоре Папа сообщил, что Бабушка присмотрела для Эллы другую партию – наследника шведской короны принца Карла. В свою очередь, императрица Германии предлагала Элле стать супругой двоюродного брата Вильгельма, принца Баденского, которого в кругу семьи называли Фрицем. Элле было неспокойно: неужели эти две царственные особы полагали, что они могут по своему собственному желанию назначить ей кого-либо в мужья? Ей оставалось только радоваться тому, что Папа так и не дал согласия на прибытие в Дармштадт ни одного из намеченного ей в мужья кандидатов.

Элле только в прошлом месяце исполнилось восемнадцать лет, и Папа говорил всем, что он совершенно не торопится отпускать своих старших дочерей из семьи, поскольку ему была необходима их помощь. Со смертью его супруги герцогство Гессенское осталось без Landesmutter⁹, поэтому Элла и Виктория представляли правящее семейство на официальных торжествах, принимали высоких гостей, а также управляли благотворительной организацией Alice Frauenvereine¹⁰, которую основала их мать для подготовки медсестер и обучения девочек.

Единственные два молодых человека, которых с радостью принимал в своем доме Папа, были русские великие князья Серж и Павел. Элле и Виктории они оба запомнились по прежним приездам как угрюмые, длинноногие бездельники, с выражением скуки на лицах сидевшие на диване и что-то бормотавшие друг другу по-русски. Однако в этот приезд они оказались приятной компанией. Молодые люди без конца делились историями из своей поездки по Италии, откуда они только что вернулись.

Павел был стройным юношей с веселыми карими глазами, его старший брат Серж – высоким молодым человеком с суровым выражением на узком лице, зелеными глазами, остроконечной бородкой и непринужденной манерой общения. Когда Серж с Эллой обсуждали различные картины, которые им довелось увидеть в галерее Уффици, русский гость пренебрежительно отозвался о ее любимом художнике, Рафаэле: «Меня не трогают его идеальные пропорции фигур и совершенные лица». Вместе с тем они сошлись во мнении, что виды, открывавшиеся во Фьезоле¹¹, просто замечательны. Серж прочитал хозяевам отрывок из «Божественной комедии», продемонстрировав свои знания итальянского, который он изучал самостоятельно.

Серж также превосходно говорил по-немецки и немного по-английски, но предпочитал французский, язык русского двора. Он поинтересовался у Эллы, почему та не совершенствует свой французский, а на второй день их визита на Вильгельминенштрассе, куда они направились все вместе выпить чаю с бабушкой, Серж заметил Элле:

– Дитя мое, твоя шляпка – это сплошное разочарование.

Элла почувствовала себя униженной: потратившись на зимнее пальто, отороченное бобром, Элла не могла позволить себе новую шляпку, поэтому она обновила старую фетровую, которую носила прошлой зимой, прикрепив к тулье страусиное перо. Ей самой результат нравился – но ровно до того момента, пока Серж не отпустил это язвительное замечание.

И все же после чая, когда они оказались на улице, Серж аккуратно придержал Эллу за локоть и предложил ей:

– Пусть Виктория и Павел присмотрят за младшими детьми, а я провожу тебя.

Пока они возвращались домой, он рассказал ей о своем опыте участия в Русско-турецкой войне и о своей новой должности командира лейб-гвардии Преображенского полка¹², на которую он был назначен своим старшим братом Александром, русским царем. Элла, в свою очередь, призналась ему в том, о чем редко кому рассказывала: что четыре года спустя после смерти Мамы она все еще тоскует по ней и не может понять, как долго это будет продолжаться.

Серж тоже признался ей, что, потеряв родителей, он все еще чувствует в душе пустоту, которую ничто не может заполнить. Он потерял их в одночасье. Его мать, русская императрица Мария Александровна, которая приходилась тетей отцу Эллы и двоюродной бабушкой Элле, умерла от туберкулеза два года назад, а в прошлом году его отец, царь Александр II, был смертельно ранен бомбой, брошенной в него возле Зимнего дворца¹³.

Элла, конечно, знала о покушении – Папа ездил в Санкт-Петербург, чтобы присутствовать на похоронах императора Александра II. Но, слушая рассказ Сержа, она вновь ощутила острое сострадание к нему. Отец Сержа чудом уцелел при пяти прежних покушениях, но на этот раз убийцы достигли своей цели. Взрыв оторвал нижнюю часть правой ноги императора, раздробил левую, изуродовал живот и искромсал лицо осколками. Его донесли до дворцового кабинета, где, на глазах у близких, он истек кровью.

– Как Бог мог допустить такое? – с волнением в голосе воскликнул Серж. – Отец отдавал всего себя служению народу, а народ – воздал ему такой жестокостью!

Элла с трудом смогла подобрать нужные слова для утешения:

– Отец Зелл, наш настоятель, постоянно упоминает в своих проповедях, что для верующих страдание о своих родных и близких может быть искупительным и приносить им мудрость.

Серж кивнул ей в ответ:

– Я молюсь об этом. Я знаю, что мой брат Александр тоже об этом молится. Ему было тяжелее всего из всех нас, поскольку он был вынужден внезапно занять трон. И он, и все мы осознаем, что порыв зла еще не угас, что злодеи продолжают строить козни, надеясь пролить еще больше крови Романовых.

Элла вздрогнула от этих слов и подумала: «Как это, должно быть, ужасно: жить в постоянном ожидании нового ужасного покушения на своих родных!

На следующий день на вокзале под пронзительные выкрики проводника «Alles einsteigen!»¹⁴ Серж и Павел поднялись по ступенькам в вагон, и Элла, глядя им вслед, почувствовала прилив острой жалости и нежности к этим двум осиротевшим сыновьям человека, принявшего мученическую смерть.

* * *

Холодным вечером, спустя две недели после отъезда русских великих князей, Элла и Виктория сидели у камина в библиотеке. Их отца не было дома. Они не знали, где именно он находился, хотя у них и были определенные подозрения по этому поводу.

После ужина трое младших детей поднялись наверх, а Элла и Виктория остались внизу, надеясь, что Папа успеет вернуться домой, чтобы пожелать им спокойной ночи. Как и всегда в предрождественские недели, дворец наполнял нежный аромат свежей хвои: сосновые ветви были искусно вплетены в золоченую балюстраду главной лестницы, украшали оконные карнизы и кованые решетки каминов.

В то время как Элла была занята поисками белых ниток в своей швейной шкатулке, чтобы заштопать нижнюю юбку Аликс, Виктория достала из кармана письмо от Бабушки и сказала:

– Я могла бы прочитать его вслух целиком, но в нем все сводится к одной короткой фразе: «Элла не должна выходить замуж за русского!»

– Там так и написано: «За русского»? Без всякого имени?

– Да, без имени, но она, конечно же, имеет в виду Сержа.

– Боже мой! Наши кузены остановились у нас погостить всего на два дня, и она сразу же стала представлять меня женой одного из них? Откуда у нее взялась эта идея?

– А разве ты не помнишь: в Берлине Серж и Павел должны были обедать с тетей Вики и дядей Фрицем.

– Так, значит, это тетя Вики…

– Да, можешь себе это вообразить, – ответила Виктория. – Серж произвел на нее сильное впечатление, ведь он такой утонченный, артистичный, полная противоположность тем отвратительным юнкерам, которыми окружена наша дорогая тетя. И, скорее всего, он сообщил ей, что ему понравилось твое общество. Тетя Вики, в свою очередь, сообщила об этом Бабушке, и – вуаля!

Виктория помахала в воздухе письмом, прежде чем положить его обратно в конверт.

– Неужели у Бабушки нет дел поважнее, чем раздавать нам инструкции? Я не могу понять, как у нее только остается время на государственные дела, связанные с управлением королевством? Например, на совещания со своими министрами.

Виктория лишь рассмеялась в ответ:

– Государственные дела так мало значат по сравнению с делами сердечными! Особенно когда эти сердечные дела касаются твоих родственников, а их сердца, таким образом, целиком и полностью принадлежат тебе!

– Однако зачем же делать поспешные выводы?

– Но ведь тебе же действительно нравится Серж? – решила уточнить Виктория.

– Да, он мне симпатичен.

Виктория понимающе улыбнулась:

– И?..

– Вместе с тем у него суровый вид. И к тому же он довольно старый.

– Двадцать пять лет – это еще не старость. Луи сейчас двадцать семь.

– Однако Серж выглядит гораздо старше.

– Думаю, он скоро вернется, чтобы повидаться с тобой.

– Послушай, он не ищет себе жену, если ты это имеешь в виду. Он занят своими армейскими делами, командованием в своем полку, своей коллекцией произведений искусства, изучением итальянского языка. И если он женится, то выберет кого-нибудь…

Элла остановилась, подыскивая слова.

– Кого же?

– Кого-то умного, элегантного, изящного, свободно говорящего по-французски.

– Ты считаешь, что ты – недостаточно умная? Недостаточно элегантная и изящная? Это просто нелепо! Элла, у тебя прекрасный вкус! И не забывай, что в журнале The Ladies Pictorial¹⁵ тебя назвали, возможно, самой красивой принцессой Европы.

– Возможно, но не наверняка! – воскликнула Элла с легкой улыбкой.

В сонном Дармштадте приезды и отъезды членов семьи великого герцога Гессенского не привлекали особого внимания. Однако в Лондоне принцессы Гессенские Виктория и Элла, внучки Ее Величества королевы Великобритании, регулярно упоминались в придворных циркулярах, а прошлым летом их появления на чаепитиях и балах (и даже походы за покупками в «Либерти»¹⁶ и визиты к парикмахеру Карлу на Риджентс-стрит) освещались прессой постоянно.

– Ты знаешь, что говорит мадам де Кольмин? – спросила Виктория.

– Мадам де Кольмин? Разве ты теперь не зовешь ее Дриной?¹⁷ Это – по ее просьбе? – удивилась Элла.

– Я не готова к такой фамильярности, – с сожалением произнесла ее сестра.

Статная блондинка Александрин де Кольмин впервые появилась в Дармштадте в качестве жены временного поверенного в делах России. Сейчас она находилась в разводе с мужем и, как полагали, стала любовницей Папы. Высказывалось предположение, что он никогда не признается в этом никому, поскольку их связь не могла быть официально признана. Однако для негласного признания этой связи было достаточно уже того, что Папа сместил мужа Александрин с его поста, отправив его обратно в Санкт-Петербург под тем предлогом, что тот якобы был пьяницей и дебоширом, который плохо обращался со своей женой. Теперь эта дама регулярно появлялась в Новом дворце. Это была всегда красиво одетая, жизнерадостная, общительная женщина с густыми волосами пшеничного цвета, спадавшими на лоб, и большими, широко расставленными карими глазами. Элле она напоминала очень красивую кошку, которая всегда держала свои острые когти наготове и одновременно умела осыпать Папу всяческими похвалами и уделять ему должное внимание. Дети были вынуждены признать, что Папа стал выглядеть лучше, чем когда-либо с тех пор, как умерла Мама.

Виктория подчеркивала, что не стоит завидовать счастью Папы, и все же Элле было больно даже представить себе, что могла бы подумать Мама о сложившейся ситуации.

– Мадам де Кольмин сказала мне, что Серж – редкий представитель семьи Романовых, с артистическим темпераментом и поразительной проницательностью, – заявила Виктория, возвращаясь к обсуждаемой теме.

– Это были ее собственные слова? Скольких Романовых она знает лично?

– Она встречала некоторых из правящей семьи, хотя, вероятно, не так много, как мы.

Элла вздохнула:

– А ты помнишь, как сильно Мама жалела бедную двоюродную бабушку Марию?

– Я помню, как она брала нас с собой в Хайлигенберг, чтобы встретиться с императрицей, когда та приезжала туда с визитом, и как та была похожа на привидение и почти не произнесла ни слова, а только кашляла. В ней не было ничего царственного!

– Бедняжка, она стала совсем инвалидом!

– И это при таком-то муже! – вздохнула Виктория. В последние годы жизни прежний царь, отец Сергея и Павла, женился на женщине помоложе, и у них родилось трое детей¹⁸.

Для их Бабушки в Англии это было еще одним доказательством того, что русским никогда нельзя доверять.

– Почему Бабушка так ненавидит Россию? Дело же не может быть только в прежнем царе и его позорных поступках? – поинтересовалась Элла у своей сестры.

– Все дело в событиях Крымской войны.

– Но это было много лет назад!

– Русские продвигались из Афганистана в Индию, и, поскольку они победили турок, они бряцали мечами на Балканах и заявляли, что Константинополь должен принадлежать им.

– Не думаю, что Сержа это сильно волнует. Он сказал мне, что его тошнит от сражений, и, хотя он любит своих людей, он каждый день молится, чтобы ему больше никогда не пришлось воевать.

– Он просто излил тебе то, что у него было на душе, – сказала Виктория с понимающей улыбкой.

– Вряд ли! Если бы я была мужчиной, я чувствовала бы себя точно так же.

– Я не могу представить тебя мужчиной, моя дорогая и, возможно, самая красивая принцесса в Европе. Ты – образец грациозной женственности, и целый континент, затаив дыхание, ждет твоих брачных планов!

– Не насмехайся надо мной! – сказала Элла, хмурясь.

– А ты действительно не думала о браке с Сержем? По дороге домой вы оба выглядели увлеченными друг другом.

Элла лишь вздохнула в ответ. Ее смущали излишне резкие, по ее мнению, суждения Сержа. Вместе с тем, когда они беседовали вдвоем, возвращаясь домой практически отдельно от всех остальных, у нее возникло ощущение, что он тянулся к ней, как цветок тянется к свету. Неужели ей это только показалось?

– Не имеет никакого значения, что я думаю, – сказала Элла, внезапно раздражаясь. – В любом случае мне совершенно не нравится, что Бабушка позволяет себе огульно критиковать всех русских, расценивая Сержа в качестве моего будущего мужа. Лучше всего было бы, чтобы все шло своим чередом.

– Если только это тебя утешит, в своем письме она добавила постскриптум, – уточнила Виктория.

– Какой же именно?

Виктория вновь достала письмо и зачитала: «Помни, дорогое мое дитя, что семья не может безбедно жить на жалованье морского офицера».

Посмеявшись над этим, обе сестры отправились спать, поскольку слишком устали, чтобы продолжать ждать Папу.

* * *

Бабушка не оставляла Эллу в покое. Она решила, что императрица Германии была права, когда предложила в качестве ее жениха Фрица, принца Баденского. Под ее давлением Папа уступил, и в январе Фриц приехал повидаться с Эллой.

«О нет! Вот он мне точно не подойдет!» – подумала Элла уже в первые же минуты встречи.

У Фрица были водянистые голубые глаза, выпуклый лоб и маленькие каштановые усики. Когда он гладил папину собаку – боксера по кличке Тайрус, – Элла обратила внимание на его крупные, неуклюжие руки с выпирающими костяшками пальцев. Тайрус с явным удовольствием прижимался к коленям принца, пока тот сидел на диване, но Элла ощущала: натура ее потенциального жениха столь же пресная, как хлебный пудинг без изюма.

Папа предложил прогуляться с Фрицем по зимнему саду, но Элла с трудом подбирала слова, пытаясь поддержать разговор во время этой бессмысленной прогулки.

Искусство? Фрицу были чужды и живопись, и архитектура.

Книги? Он с искренним удивлением спросил, как можно тратить время на чтение вымышленных историй.

Доводилось ли ему бывать в Италии? Нет, его туда не тянуло. Но ему нравятся походы в Шварцвальде¹⁹ и плавание под парусом по Оберзее²⁰.

Его отношение к другим членам семьи? Кузен Вилли, его товарищ по прусскому пехотному полку, – его лучший друг, он просто замечательный парень. Дядя Фрица – это великий воин, а вот в тете Вики слишком много английского.

– Я тоже англичанка до мозга костей, – ответила Элла, переходя на английский язык в надежде, что это оттолкнет от нее Фрица.

– О нет, я в это не верю! – воскликнул в ответ Фриц по-немецки.

Пока они прогуливались по зимнему саду, он без конца превозносил Бисмарка и восхищался растущей мощью Германской империи. Элла сочла за лучшее позволить Фрицу болтать без умолку, нежели признаться ему, что разговоры на политические темы ей скучны.

Когда они вернулись в дом, они застали Викторию, которая вместе с другими детьми ждала, чтобы их представили Фрицу. Тот двинулся вперед, чтобы приветствовать их, Элла же, напротив, отступила на шаг назад, чтобы ее старшая сестра заметила, как она закатывает глаза.

– Я даже не могу решить, что во Фрице мне нравится меньше всего, – призналась она Виктории на следующий вечер, уже после того, как принц откланялся и уехал. – То, какой он скучный, или же то, как в редкие моменты оживления он повторяет банальные вещи.

Виктория улыбнулась:

– А я заметила, что Тайрус ему пришелся по душе. И он Тайрусу – тоже.

– Собаку легко полюбить. Равно как и понравиться собаке.

– Я также заметила, что он все время смотрел на тебя. Он явно не остался к тебе равнодушен.

– Ах да, именно об этом я всегда и мечтала – чтобы мой будущий муж отличался хотя бы отсутствием безразличия.

Виктория рассмеялась. В последние дни она все чаще пребывала в хорошем настроении: Папа наконец дал согласие объявить ландтагу о ее намерении выйти замуж за Луи и обсудить ее приданое.

– Я говорю совершенно серьезно, – продолжила Элла. – Разве можно жить, довольствуясь одними лишь второстепенными вещами: едой, охотой и ленивыми заплывами по Оберзее?

– Нет, конечно, – ответила Виктория, все еще улыбаясь.

– И разве не странно, что у принца так ни разу и не возникло желания остановиться, оглядеться, задуматься – как он может внести свой вклад в устройство мира? А не только проводить дни в полном благодушии и пользоваться своими привилегиями, воспринимая их как должное.

– Да, все именно так! «Не титулы делают честь людям, а люди чтут титулы», – ответила Виктория. – Ты помнишь? Это цитата из Макиавелли, которую всегда цитирует дядя Лео.

Она упомянула младшего брата Мамы, которого все они очень любили и который часто приезжал в Дармштадт.

Виктория решилась спросить, в конце концов:

– Ты обсуждала Фрица с папой?

– Я поговорю с ним об этом завтра, – ответила Элла.

* * *

Элла нашла своего отца в его личном кабинете, маленькой комнатке в дальнем конце коридора, где всегда пахло трубочным табаком, виски и кожей.

– Я ждал тебя, моя любимая Элла! Что ты скажешь о юном Фрице? – Папа жестом указал Элле на стул, и она села.

– Он, совершенно очевидно, вполне приятный человек, – осторожно начала разговор Элла.

Папа улыбнулся:

– Приятный?

– Ну, скажем так: не неприятный.

Папа удивленно поднял брови и потянулся за трубкой.

– Я имею в виду, что Фриц кажется милым и добродушным, – поспешила продолжить Элла.

– И что же из этого следует? – Папа чиркнул спичкой, раскуривая трубку.

– Но я не могу представить, что проведу с ним всю свою жизнь, – завершила свое признание Элла с легкой дрожью в голосе. Она невольно подумала при этом: «Не сочтет ли Папа, что она проявила бестактность, заявив об этом после первого же, достаточно короткого знакомства?»

Однако ее отец выглядел невозмутимым. После короткой паузы он заявил:

– Я никогда не заставлю вас, мои дорогие девочки, выходить замуж против вашего желания. Я пообещал это вашей матери перед ее смертью…

Элла с облегчением кивнула.

– …Но юный Фриц показался мне таким замечательным парнем, – продолжил Папа.

– Он тебе нравится?

– Конечно! – заявил Папа, покачивая головой. – Это очень достойный кандидат в твои женихи.

– Ты считаешь, что он – подходящий муж для меня?

– Так считает твоя английская бабушка. Вчера мне как раз пришло письмо от нее по этому поводу, в котором она особо подчеркивала, что Фриц Баденский очень хороший человек с высоким положением, который обеспечит надежное и счастливое будущее своей избраннице.

Папа улыбнулся: они оба понимали, что королева пишет о том же, о чем же она постоянно говорит.

– Но откуда ей это знать? – поинтересовалась Элла. – Она встречалась с ним, может быть, дважды в своей жизни. Причем много лет назад.

– Я навел собственные справки. Фриц, судя по всему, очень популярен среди своих Kameraden²¹.

– И я должна рассчитывать на симпатию его коллег из числа армейских офицеров? – удивилась Элла.

Папа улыбнулся:

– Стать однажды великой герцогиней Баденской – это просто прекрасно. Ты бы жила совсем рядом со мной, ведь герцогство Баден граничит на юге с герцогством Гессен-Дармштадт. Я не думаю, что ты захочешь далеко уезжать от своего брата и сестер, которые очень привязаны к тебе.

Элла вздохнула. Эрни, которому сейчас было четырнадцать, и десятилетняя Аликс в общении с ней получали ту любовь, которую они должны были бы получить от умершей матери. То же самое относилось и к Ирен, которой исполнилось шестнадцать. Она любила всех их. Но при этом она понимала, что скоро они должны были повзрослеть.

После всех этих раздумий Элла покачала головой:

– В конце концов, я бы предпочла выйти замуж за Вильгельма. По крайней мере, он веселый.

Папа рассмеялся:

– Веселый? Да он просто наглый негодяй. Кстати, я узнал от твоей тети Вики, что Дона снова ждет ребенка.

– Уже? А их сыну исполнился хотя бы годик?

Папа пожал плечами:

– Не помню. Держу пари, твой кузен намерен нарожать во славу Пруссии детей на целый полк. Так что можешь поздравить Вилли, когда увидишь его.

– А он хочет приехать сюда?

– Нет. Просто нас – тебя, меня и Викторию – пригласили на бал в Берлин, который организуется в марте, чтобы отпраздновать серебряную годовщину свадьбы твоих дяди и тети.

Элла рассеянно кивнула, наблюдая за тем, как Папа попыхивает трубкой, и размышляя: если бы она не познакомилась с Сержем, понравился бы ей в таком случае Фриц? С тех пор как Серж уехал, она не получала от него никаких известий. Кроме того, сейчас, в ходе разговора с Папой, она осознала, что он бы не хотел, чтобы она уезжала в такую даль, как Россия. И нельзя отрицать, что Фриц считался действительно выгодной партией: он был немецким принцем, перспективным, респектабельным, проживал неподалеку от Дармштадта. Но разве ей не следовало учитывать свои собственные чувства в отношении будущего мужа?

– Hor mal zu²², Элла, – неожиданно произнес Папа напряженным голосом. – Не мне решать, кого тебе стоит любить, поскольку я сам по уши влюблен в женщину, которую все считают совершенно неподходящей мне парой.

Элла посмотрела на своего отца, удивленная тем, что он решился на такую откровенность.

– Вам с Викторией, должно быть, известно, как обстоят мои дела с Дриной? – спросил Папа.

Элла покраснела и опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Ей было сложно обсуждать с отцом его личную жизнь, это было выше ее сил.

Папа прочистил горло и продолжил, делая паузы:

– Вы с Викторией были так любезны, что приняли мой… Мой выбор… И не критиковали меня… Однако ты, как девушка с высоким положением, должна очень тщательно обдумать твой собственный брачный союз, который тебе предстоит заключить.

– Поскольку мой выбор ограничен? – спросила Элла, поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Поскольку ты молода и неопытна, а твоя бабушка сильно переживает по поводу твоей судьбы.

– А Фриц тебе тоже нравится, как и бабушке?

– Я бы сказал, что он, как мне кажется, добродушный юноша, который вполне может стать преданным супругом.

– И что бы ты посоветовал мне?

– Я бы предпочел, чтобы ты не выходила замуж именно сейчас, поскольку Виктория, скорее всего, скоро будет помолвлена. Однако Фриц изо всех сил добивается этого. Он сказал мне, что все время думает о тебе. Он не может выполнять свои обязанности. Мы не должны этого допустить!

Папа неожиданно хихикнул, что совершенно не понравилось Элле. Она поинтересовалась:

– Ты хочешь пригласить Фрица в гости еще раз?

– Да. У него сейчас двухнедельный отпуск. Он уехал в Гейдельберг погостить у своих друзей по университету и думает вернуться сюда несколько позже.

– Значит, вы уже обо всем договорились? – Элле это тоже не понравилось, она даже почувствовала вспышку раздражения.

– А почему бы и нет? Это даст тебе шанс узнать его получше.

* * *

Когда Фриц приехал вновь, Элла предприняла вторую попытку. Она постаралась разговорить его, ища доказательств того, что это – самый подходящий из принцев, который мог бы стать ее любящим и достойным мужем. Она предполагала, что в любом браке с любым мужчиной от нее потребуется какая-то жертва. Она помнила слова Мамы о том, что никто не совершенен. Только сейчас Элла стала задаваться вопросом: а была ли Мама по-настоящему счастлива с Папой? Она была набожным человеком, заботившимся о благополучии других, в то время как Папа не отличался ни особым умом, ни целеустремленностью. Он наслаждался общением со своей семьей, друзьями, ему нравилось заниматься спортом и ухаживать за своим садом.

Но, по крайней мере, Папа испытывал сильные чувства по отношению к Маме. Элла не была уверена, что Фриц был способен относиться к ней точно так же. Ни одна из ее попыток завязать серьезный разговор и в этот раз тоже не увенчалась успехом. И хотя она видела, что Фриц восхищался ею (смотрел на нее с открытым ртом, хвалил ее туалеты), он никогда не выспрашивал ее о ней самой. Он пространно рассуждал на темы, которые нравились только ему самому, не интересуясь, насколько это ее занимает. Он, похоже, понятия не имел, насколько она была обескуражена отсутствием у них общих интересов. Он попрощался с ними, раскланявшись с Папой и бросив ей напоследок радостно:

– До встречи в Берлине!

* * *

Три недели спустя ранним серым утром они сели в поезд, направлявшийся в столицу Пруссии.

Элла сидела в углу купе, наблюдая, как мимо проносятся каменные стены, узкие дорожки, обсаженные деревьями, и дома с выкрашенными в зеленый цвет ставнями. Туман медленно поднимался над голыми коричневыми полями. Фермер, ссутулившись, правил телегой, запряженной медленно тащившейся лошадью. Элла размышляла, какой будет ее роль в этом огромном мире, в котором – многие тысячи жизней, и каждый человек – главный персонаж в истории своей собственной жизни. Ей была невыносима мысль о том, что эта роль могла оказаться тривиальной. Элла осознавала, что вне зависимости от того, было ли это справедливо или нет, но она отличалась от многих других: она была принцессой, признанной красавицей, дочерью добродетельной женщины, которая умерла слишком молодой. Элла чувствовала необходимость в отпущенное ей время с учетом открывавшихся перед ней возможностей стремиться к праведным целям. Но как именно? И в союзе с кем?

Элла вздохнула. Не составляло никакого труда отказать скучному и ограниченному молодому человеку. Она твердо решила поступить именно так, когда Фриц рано или поздно сделает ей предложение. Вместе с тем отказаться от того, кто не устраивает тебя в качестве мужа, не означает начать достойную похвалы новую жизнь. Как она сможет объяснить свои устремления? Папа вряд ли поймет ее. Виктория, скорее всего, просто рассмеется в ответ и предложит ей не относиться к себе так серьезно.

Элла взглянула на старшую сестру, поглощенную чтением толстого английского романа «Повесть о двух городах». Папа стоял у дальнего окна и курил. Сегодня утром он находился не в духе, потому что, как догадывалась Элла, был вынужден временно разлучиться с мадам де Кольмин. Даже если бы эта дама занимала более высокое положение, она никогда не смогла бы появиться в высшем светском обществе Берлина, где отвергали разведенных.

Но Папа, по крайней мере, не оказывал давления на Эллу. С тех пор как Фриц уехал, он сказал лишь одну фразу:

– Выбор за тобой, моя дорогая.

* * *

Наследная принцесса Пруссии, тетя Вики, встречала их в парадном зале дворца Кронпринценпале, ее рука покоилась на сгибе локтя дяди Фрица.

– Дорогие мои, я так рада вас видеть! – воскликнула она. Тетя Вики была ниже Мамы ростом, у нее были более темные волосы и круглое лицо, однако вместе с тем ее голос был просто поразительно похож на Мамин. Элле всегда было удивительно отмечать про себя это обстоятельство.

Дядя Фриц, наследный принц Пруссии, прославленный герой сражений при Кёнигсбурге и Меце, держался в манере прусских военных – расправив плечи и высоко подняв подбородок. Три прусские принцессы, которые пока еще не вышли замуж – их кузины Моретта, Софи и Маргарет, – ждали их в доме. Тетя Вики сообщила, что Фриц, принц Баденский, подъедет где-то через час, ему не терпелось поприветствовать в Берлине гостей из Дармштадта. Виктория бросила многозначительный взгляд на Эллу, у которой внутри все похолодело от ужаса. Как она поняла, вся семья уже знала, что за нетерпением Фрица кроется нечто большее, чем просто желание организовать теплый прием.

Фриц Баденский приехал в шесть, и тетя Вики провела его вместе с Эллой в маленькую комнату, заставленную книгами. Лицо у юноши раскраснелось, его глаза были широко раскрыты – он явно находился в возбужденном состоянии. Фриц решил не терять времени даром и сразу же заявил, как только слуга закрыл за ними дверь:

– Я считаю, что нам следует обручиться.

Эллу задел такой поворот событий: получается, ее предполагаемый жених не собирался становиться на колени у ее ног и признаваться ей в глубокой любви.

Фриц тем временем продолжил:

– И все остальные тоже так думают.

Элла почувствовала непреодолимое желание ответить: «Вот только я на это не согласна». Вместо этого она прибегла к вежливому ответу, который заранее заготовила:

– Я осознаю, какая это честь для меня…

– Даже Вилли, который почти позеленел от зависти, даже он это одобряет! – перебил ее Фриц, ухмыляясь.

Что-то в выражении ее лица, однако, заставило его уточнить:

– Что-то не так? В чем дело?

– Фриц, хотя я и осознаю, какую честь ты мне оказываешь, я должна отклонить твое весьма любезное предложение, – поспешно проговорила Элла, постаравшись не обращать внимания на то, что он не смог сделать предложение должным образом.

– Что ты имеешь в виду? – его голос звучал озадаченно.

– Я не могу выйти за тебя замуж.

– Почему же? Конечно можешь!

– Ты мне нравишься, и я всегда буду считать тебя другом, но я не верю, что смогу сделать тебя счастливым.

– Почему же? Конечно сможешь!

Он посмотрел на нее одновременно злобно и смущенно, затем прикусил нижнюю губу. Долгое время они стояли молча. Смутившись, Элла отвела взгляд. За окном по улице Унтер-ден-Линден проезжали экипажи. Элле захотело находиться в одном из них и беззаботно ехать по своим делам, не участвуя в этой унизительной сцене.

– Ты отказываешь мне? – наконец спросил Фриц.

– Да. – Элла заставила себя посмотреть ему в глаза.

Фриц издал странный звук, что-то вроде возмущенного хохота, схватил кожаные перчатки, которые бросил на журнальный столик, и выскочил из комнаты. Элла подумала, что, может быть, она и ошибалась. Может быть, Фриц Баденский и не был начисто лишен духовности. Но она теперь этого никогда не узнает, потому что, скорее всего, он больше никогда с ней не заговорит.

* * *

– Только представь себе! Теперь я вполне понимаю, каково это – чувствовать себя прокаженной! – радостно заявила Виктория два дня спустя в Белом зале Берлинского замка. Юбилейный бал в честь тети Вики и дяди Фрица был в самом разгаре: гремела музыка, в массивных люстрах горели сотни свечей.

Никто не приглашал Эллу или Викторию на танец. Как они могли понять, им предстояло играть роль отверженных весь этот вечер. Все избегали их. Новость о том, что Элла отказала Фрицу Баденскому, который пользовался популярностью в светских кругах Берлина, облетела весь двор. Заодно устроили холодный прием и Виктории, осудив ее за намерение выйти замуж за принца ниже ее по положению.

Когда Эллу и Викторию представляли кайзеру и его жене, императрица с надменным видом смотрела поверх их голов, как будто не расслышала их имен либо как будто перед ней была пустота. Что же касается краснолицего, с квадратной челюстью старого императора Вильгельма I, то он лишь рассеянно улыбнулся:

– А-а, девочки Алисы! Очень мило!

Кузен Вильгельм сердито смотрел на них с другого конца Белого зала. Элле сразу же вспомнилось, что, когда они вместе играли в детстве, он приходил в ярость, если они в точности не выполняли его приказов. И вот теперь она снова видела его в состоянии ярости. На его жене Доне было великолепное платье из розового крепдешина, по сравнению с которым платье Эллы, прошлогоднее летнее платье желтого цвета из гладкого шелка, выглядело бледно. Когда Дона молча прошла мимо Эллы и Виктории, она свысока глянула на них, приподняв брови и всем своим видом излучая неодобрение.

– Дона, должно быть, беспокоится, что если она подойдет к нам слишком близко, то часть нашего позора передастся и ей, – прошептала Виктория.

– Она выглядит страшно довольной собой для принцессы, которую никто не считает ни хорошенькой, ни очаровательной, – ответила ей Элла.

– Боже мой! Ты пробыла в Берлине всего три дня, а уже стала такой же ехидной, как пруссачка!

– Вероятно, что-то такое витает здесь в воздухе, – беспечно предположила Элла.

На самом деле она ощущала странное, почти безрассудное возбуждение. Элла боялась отказать Фрицу – а кто бы на ее месте не боялся? – но теперь, когда этот шаг был уже сделан, она была потрясена тем, насколько окрыленной себя чувствовала. Неужели она и правда сомневалась в себе? Считала себя слишком слабой, неспособной противостоять воле Бабушки – императрицы Германии, не говоря уже о мнении двора, привыкшего смотреть на нее лишь как на одну из многих принцесс из ничтожного, забытого всеми Гессен-Дармштадта? Им ведь казалось само собой разумеющимся, что она с радостью ухватится за возможность стать великой герцогиней Баденской.

Теперь все это было позади.

Фриц, конечно, сам облегчил ей задачу – бесцеремонным характером своего предложения и своей внутренней пустотой. Он оказался именно тем, кем был на деле: ничем. Но тем значительнее был ее поступок. Элла доказала – прежде всего себе, – что она обладает характером. Что способна на решительный, дерзкий шаг. И, быть может, однажды она расскажет об этом своим детям. Мысль об этом ей пришлась по душе.

* * *

Неделю спустя, вернувшись домой, Элла получила гневное письмо от Бабушки: как Элла могла отказать такому прекрасному юноше, как Фриц Баденский? «Я не думаю, что ты сможешь найти свое счастье в России», – добавила королева.

Почему Бабушка была так уверена, что Элла отклонила одно предложение руки и сердца, чтобы принять другое, от Сержа?

– У нее просто паранойя, – объяснила Элле Виктория. – Она склонна считать, что обязательно произойдет именно то, чего она боится больше всего.

– Ты уверена в этом?

– Просто убеждена! И, кстати, Луи сообщает, что, по словам дяди Лео, Бабушка вернулась к идее о Карле из Швеции как приемлемой кандидатуре для тебя.

– Так написал Луи?

– Да, в своем письме, которое пришло во вторник. Мой суженый обедал с дядей Лео и тетей Хеленой в Клермонте. Прости, что забыла тебе сказать, я была занята.

Элла печально посмотрела на Викторию, но та в ответ покачала головой:

– Ты не должна волноваться. Ведь я же не волнуюсь по поводу себя. Мне все равно.

Виктория недавно узнала дурную новость: ассамблея Дармштадта постановила, что не может признать за своей принцессой переход из статуса «Королевского высочества» в статус «Светлейшего высочества». Это означало, что в случае ее брака с Луи Баттенбергом она останется без приданого.

Папа был возмущен. Он был убежден, что за этим оскорбительным решением стояли пруссаки – а возможно, и сам Бисмарк. По его мнению, канцлер, стремясь сохранить «чистоту» королевской семьи Германии, оказывал давление на гессенскую ассамблею, побуждая ее выступить против брака Виктории. Для Папы это было недопустимо. Он открыто и неоднократно заявлял – каждому, кто был готов его выслушать, – что именно он правит в Дармштадте и что никакой чужой политик, даже самый могущественный, не вправе указывать, кому из членов его семьи надлежит вступать в брак.

– Я согласна с Папой: это возмутительное решение, – сказала Элла.

– Придется жить скромно, всего лишь, – с легкой улыбкой ответила Виктория. – Возможно, это сделает нас только счастливее.

– Луи тоже так считает?

– Мы оба так считаем, – спокойно подтвердила Виктория.

Элла чувствовала возмущение: с ее сестрой и Луи обошлись несправедливо. Но тут же задумалась – смогла бы она сама, Элла, примириться с такой жизнью в стесненных обстоятельствах? В глубине души она знала – вряд ли бы это пришлось ей по нраву.

И тогда ей пришла мысль: быть может, она просто не знает, что такое настоящая любовь. А может – и никогда не узнает.

Глава 3
Возвращение великого князя

Охотничий комплекс Вольфсгартен, апрель 1883 года

У Эллы от всего происходящего голова шла кругом.

Оскорбление, нанесенное Виктории ассамблеей Дармштадта, имело весьма серьезные последствия: теперь Бабушка горячо одобряла выбор Виктории. Королева писала, что Луи – это прекрасный молодой человек, придерживавшийся, к счастью, истинно английских взглядов. Да, у него не было состояния, однако следовало помнить, что богатство не приносит счастья, и она, Бабушка, вместе с дорогим Папой была весьма обижена на вмешательство Пруссии, которое стоило невесте приданого. По мнению королевы, относиться к людям как к животным, настаивая на том, что одни по своей родословной лучше других, – это слишком низко!

Когда Виктория закончила вслух читать это письмо Элле, она заметила, приподняв брови:

– Теперь нам остается только узнать, что Бабушка стала сторонницей республиканства.

Письма из Виндзора зачастили. В следующем письме, адресованном Элле, Бабушка просила ее приехать в мае и остаться в Британии на лето. Умер ее любимый слуга-шотландец Джон Браун, оставив ее безутешной, и ей требовалась поддержка в лице Эллы. Кроме того, им предстояло обсудить будущее Эллы.

Тем временем с наступлением весны Папа забрал их жить в Вольфсгартен, охотничий комплекс на квадрате травы в окружении лесов и лугов в двенадцати милях от Дармштадта. Построенный еще во времена Баха, Вольфсгартен напоминал Элле о его музыке: он был таким же точно выверенным и одновременно элегантным, объединял различные элементы в единое гармоничное целое. Его строения много лет пустовали, но теперь Папа решил восстановить его былую славу, и рабочие покрасили розоватый кирпич нарядного главного здания, Herrenhaus²³, оштукатурили две резиденции поменьше, расположенные по бокам от него, и расширили каменные конюшни напротив.

После обеда в день двадцатилетия Виктории, пятого апреля, они сидели в залитом солнцем дворике, слушая Эрни, который играл на новой шарманке, приобретенной для них Папой, когда неожиданно появился посыльный. Пройдя по траве, он вручил Папе запечатанный конверт.

Прочитав сообщение, тот нахмурился. Элла забеспокоилась: не зовет ли мадам де Кольмин его обратно в Дармштадт? Не укоряет ли его в том, что он забыл о ней?

Она была рада, что Виктория взяла на себя труд поинтересоваться:

– Что случилось, Папа? Плохие новости?

– Это кузен Серж. Он оказался во Франкфурте и решил приехать сюда завтра, чтобы навестить нас.

Элла, пораженная, воскликнула:

– Когда он приехал в Германию?

– Я не знаю. Нельзя исключать, что он появился здесь, чтобы показаться врачам или попринимать нужное лекарство. Возможно, у него чахотка, как и у его матери, – Папа покачал головой. – Он пишет, что с нетерпением ждет встречи с нами и просит позволить ему остаться здесь на несколько дней.

Виктория, сидевшая рядом с Эллой, толкнула ту локтем. Элла в ответ нахмурилась и яростно прошептала:

– Прекрати! Скорее всего, это не имеет ко мне никакого отношения.

* * *

На следующее утро Элла, стоя у окна своей спальни, наблюдала, как Серж поднимался по лестнице на второй этаж главного здания, и ее сердце сильно забилось. Неужели он предпринял такое долгое путешествие, чтобы увидеть ее? Она вздернула подбородок и выпрямила спину, однако сразу вслед за этим почувствовала, как у нее от волнения скрутило живот.

Несколько минут спустя, когда они с Викторией присоединились к Папе и Сержу в гостиной, великий князь многозначительно посмотрел на Эллу. Взяв ее руку для поцелуя, он задержал ее в своей руке на несколько лишних мгновений. Он не произнес ничего, кроме вежливого приветствия, однако Элла была убеждена в том, что в нем он сумел выразить нежность и ту симпатию, которая возникла между ними в ноябре прошлого года. Ей было трудно в это поверить, однако Виктория придерживалась точно такого же мнения.

– Представляешь, как расстроится Бабушка, узнав, что Серж нагрянул сюда, потому что увлечен тобой, – тихо сказала она Элле, когда они шли на обед следом за мужчинами.

– Не стоит торопиться с выводами, – возразила Элла.

– Разумеется, нет, – кивнула Виктория.

Едва они расселись за столом, Серж, с присущей ему непринужденностью, заметил, что чувствует себя превосходно и вернулся в Германию лишь затем, чтобы вновь насладиться обществом друзей, как это было прошлой осенью в очаровательном Вольфсгартене.

Он продолжил с легкой улыбкой:

– Мы ведь не успели тогда обсудить все об Италии, не правда ли, Элла?

Она кивнула, сдержанно улыбнувшись:

– Совершенно верно.

– Между прочим, Элла начала учить итальянский, – упомянула Аликс. – Она начала делать это после того, как ты сказал, что это прекрасный язык.

– А еще потому, что я мечтаю когда-нибудь вновь посетить Италию, – поспешила добавить Элла.

– Что ж, мне остается лишь порадоваться этому и пожелать, чтобы все мои слова находили у тебя такой же отклик, – произнес Серж, улыбнувшись с едва уловимой теплотой.

* * *

Едва ужин завершился, небеса разверзлись, и на Вольфсгартен обрушился проливной дождь. Виктория, сославшись на усталость детей, тактично удалилась, а Папа, с радушной улыбкой, пригласил Сержа и Эллу провести вечер в библиотеке. Серж привез с собой каталог музея Штеделя, который он посетил накануне в Франкфурте. Элла и Серж, склонившись над ним, рассматривали гравюры, сидя рядом за длинным дубовым столом. Папа же, уютно устроившись в своем любимом кожаном кресле у камина, листал свежий номер «Дармштадтер цайтунг».

Спустя некоторое время Серж, извинившись с легкой улыбкой, поднялся, чтобы взять что-то в своей комнате. Дождь неистово хлестал в высокие окна, бросая на стекла мокрые порывы. В камине треснуло полено, и сноп искр, вспыхнув, устремился в дымоход. Элла, оставшись наедине с мыслями, отметила, как уютно и тепло было им вдвоем в этой библиотеке, озаренной мягким светом камина.

Когда Серж вернулся, он положил перед Эллой стопку книг из трех томов в кожаных переплетах с позолоченными страницами. Она узнала «Божественную комедию».

– Поскольку ты теперь – знаток итальянского, мы должны вместе прочитать мой любимый отрывок, он самый последний, – заявил Серж.

Он извлек из стопки нижний том, открыл его на последней странице и подвинул книгу так, чтобы они оба могли читать. После этого он начал декламировать, переводя текст:

Как геометр, напрягший все старанья,

Чтобы измерить круг, схватить умом

Искомого не может основанья,

Таков был я при новом диве том:

Хотел постичь, как сочетаны были

Лицо и круг в слиянии своем…²⁴

Элла следовала за ним глазами по тексту, как вдруг Серж внезапно остановился и велел ей:

– А теперь – ты. Завершай!

Для верности он показал ей в книге то место, на котором он остановился.

– Я не смогу! – запротестовала Элла.

– Ты должна попробовать! – настаивал он.

Элла, запинаясь, начала:

– «…Здесь изнемог… высокий духа… взлет;

Но страсть… и волю… мне уже… устремила?»

– Volgeva – это несовершенный глагол, поэтому здесь он означает «стремила».

– «…Как если… ровному колесу… дан ход».

– Нет, нет, это так: «Как если колесу дан ровный ход…»

Элла кивнула в надежде, что ее мучения завершились, однако Серж велел:

– Продолжай, дитя мое. Теперь – последняя строчка.

Элла медленно завершила:

– «…Любовь… которая движет… солнце и другие звезды».

– Это так: «…Любовь, что движет солнце и светила». Великолепный Данте! – Серж откинулся на спинку стула и покачал головой. – Он помещает Бога в центр всей Вселенной, и от этого просто захватывает дух! Это потрясающий образ!

Он закрыл глаза на несколько долгих минут. Глядя на него, Элла ощутила, как к горлу подступает комок – так остро ей захотелось разделить с ним это мгновение духовного приобщения к поэзии, воспарить вместе с ним над повседневностью, оторваться от земного, как он умел – благодаря красоте поэтического слова.

* * *

В тот вечер за ужином собрались шестеро: Элла и Виктория, Папа и Серж, мадам де Кольмин, а также принц Карл Изенбургский – давний приятель Папы, сопроводивший гостью в Вольфсгартен.

Разговор незаметно перешел на политические темы. Сержа расспрашивали о положении дел в России после трагической гибели его отца. Он высказывался решительно: по его мнению, все анархисты и нигилисты должны быть немедленно арестованы, а охранка – действовать с максимальной твердостью. К тому времени уже тысячи человек были задержаны и отправлены либо в ссылку, либо в изгнание – подчас лишь по подозрению в сочувствии к революционерам.

– Среди наиболее ожесточенных противников трона немало евреев, – пояснил Серж.

Пока разговор крутился вокруг политики, Элла с удовольствием изучала Сержа, одетого в прекрасно сшитый длинный черный смокинг и изысканно белый льняной жилет. Свет свечей красиво освещал резкие черты его лица: длинный нос, высокие скулы, квадратный лоб. Элла вспомнила портрет Макиавелли кисти Санти ди Тито, который она видела во Флоренции. Что-то в нем напоминал ей образ Сержа. Однако мог ли какой-нибудь художник передать в двух измерениях силу воли ее кузена?

Через некоторое время ей захотелось взять альбом для рисования и карандаши, чтобы попытаться перенести контуры образа Сержа на бумагу. Она решила, что завтра ей должна будет представиться такая возможность.

– Hoheit²⁵, что предосудительного в том, что ваш брат ответил на террор террором? – поинтересовался у Сержа принц Изенбургский, прервав размышления Эллы.

– Царь должен даровать конституцию! – неожиданно вмешалась Виктория, прежде чем Серж успел ответить. – Чем дольше он откладывает это, тем сильнее разгорается недовольство повсюду.

– Но уступить требованиям убийц – это означало бы узаконить насилие, – спокойно возразил Серж.

– И все же такой шаг мог бы изменить будущее, – заметил принц Изенбургский. – Никто не говорит о радикальной реформе. У нас, в Германии, монарх сохраняет власть в решающих вопросах. Канцлер лишь бросил социалистам пару крох – ограничение рабочего дня, кое-какие гарантии… И тем самым заставил их подчиниться.

– России не нужна конституция, – сдержанно ответил Серж. – Самодержавие делало мою страну великой и сильной на протяжении почти трех веков.

– Однако дни самодержавия миновали, Серж! – возразила ему Виктория.

– Боюсь, моя дорогая кузина, ты не представляешь, насколько Россия отличается от прочих держав, – с легкой улыбкой проговорил Серж. – Это вовсе не Германия – новоиспеченная держава, сшитая из ревнивых княжеств в военный союз стараниями герра Бисмарка. И не Британия – самодовольная в своем громогласном либерализме, общество, где наивысшая добродетель – это деньги.

– Какой циничный взгляд на родину нашей матери, – заметила Виктория с легким раздражением.

– Напротив, трезвое признание реальности. Россия – уникальная страна. У нее особая история, свои священные традиции. В ней живут десятки народов, и чтобы они не разбрелись каждый в свою сторону, нужна крепкая, уверенная рука.

– Это звучит как наивное оправдание репрессий, – холодно отозвалась Виктория.

Взгляд Сержа стал жестким, губы сжались, но голос остался ровным.

– Если народ утратит веру в самодержавного государя как в высшую власть, нас ждет анархия. Ответственность, что ныне лежит на плечах моего брата, воистину колоссальна. Более слабого она бы сломила.

– Небеса свидетель, я отнюдь не поклонник либерализма – ни английского, ни иного, – вмешался принц Изенбургский. – Однако не станем лгать себе: суровые меры Вашего брата не положили конца ни насилию, ни убийствам. Ваших министров продолжают убивать. Разве не был застрелен генерал-губернатор Харькова? И санкт-петербургский – тоже?

– В генерал-губернатора Трепова стреляли в упор несколько лет назад, но он выжил, – сказал Серж.

Виктория закатила глаза:

– Получается, беспокоиться совершенно не о чем?

Серж нахмурился и потянулся за своим бокалом.

– Шесть лет, Ваше Императорское Высочество, я прожила здесь, в Дармштадте, где местная администрация отличается редкой доброжелательностью, – с достоинством вступила в разговор мадам де Кольмин, взглянув с теплом на Папу. – Я не берусь судить о положении в России во всех его подробностях, но скажите: стало ли крестьянам легче после отмены крепостного права? Они ведь по-прежнему живут в страшной нищете, не так ли? А те, кто бросил землю и подался в города, – разве не прозябают они там в ужасающих условиях?

Серж слегка кивнул:

– Возможно, это и была самая большая ошибка моего отца.

– Что за нелепость! – вспыхнула Виктория. – Отмена была отложена на столетие, если не больше, и к тому же проведена наполовину! Неудивительно, что люди возмущены: над ними по-прежнему довлеет архаичная форма правления!

– Простите, Виктория, – невозмутимым тоном возразил Серж, медленно вращая золотое кольцо на мизинце, – но какие доводы вы можете привести в подтверждение своей точки зрения? Общество невозможно переустроить за одну ночь, и уж точно не без кровопролития. Наш народ – не англичане и не французы. Он не воспитан для участия в управлении государством. Россия может выжить и расцвести лишь при наличии порядка и верности своей особой исторической миссии. Падет царизм – и вся страна рассыплется, как карточный домик. Слава Богу, мой брат держит бразды власти твердой рукой. И я счастлив, что могу стоять рядом с ним.

Папа наклонился вперед в своем кресле:

– В отличие от своей догматичной старшей дочери, Серж, я не стану подвергать сомнению ваши убеждения и пытаться отговорить вас от них…

Серж снова коротко кивнул, и Папа продолжил:

– Я знаю, что ваша вера в существующий в России режим непоколебима. А когда жизнь в России была легкой? Моя тетя Мария, твоя дорогая мама, воспринимает это с особой болью. Однако нынешняя ситуация кажется мне крайне неприятной. Я слышал от моего шурина, принца Уэльского, что Аничков дворец укреплен двумя рядами траншей. Это действительно так? Дядя Саша и тетя Минни фактически затворники? Им страшно выйти за пределы дворца, и они гуляют только по его саду?

– Твой шурин не в курсе последних событий, Людвиг. Сейчас они живут в Гатчине – это старинный дворец за городом. Безопасность там обеспечить куда проще, а сам дворец стоит в середине огромного парка.

– И все же… постоянно жить под угрозой со стороны революционеров и нигилистов, – покачал головой Папа, – это трудно себе вообразить.

Элла подумала: «Интересно, Папа сказал это нарочно? Была ли в его словах скрытая цель? Может быть, он хотел как-то предупредить меня? Хотела бы я знать!» Она также хотела бы, чтобы присутствовавшие обсуждали что-то другое, кроме положения дел в России.

Словно услышав ее, мадам де Кольмин воскликнула:

– Я забыла упомянуть о сегодняшних новостях! Пабло де Сарасате поправился и все-таки даст концерт в Дармштадте на следующей неделе!

Элла чуть не рассмеялась от облегчения. Воспитанная как жена дипломата, эта дама понимала, когда разговор следовало перевести на другую тему. Свечи догорели до огарков, и только после полуночи все поднялись из-за стола.

* * *

Уже потом, наверху, когда Элла ложилась спать, уставшая и раздраженная без видимых причин, а Виктория села за туалетный столик и принялась вытаскивать шпильки из волос, Элла неожиданно спросила:

– Скажи, я правильно поняла: тебе не нравится Серж? Ты так горячо спорила с ним сегодня вечером.

Виктория в ответ рассмеялась, встряхивая головой, чтобы распустить свои густые светлые волосы:

– Мне очень нравится Серж. Он умный, серьезный и всегда уделяет тебе должное внимание.

– Но почему тогда ты говорила с ним в таком тоне? – упрекнула Элла. – Критиковала его брата, спорила о том, как устроена Россия… Представь себе, что бы мы почувствовали, если бы он назвал Бабушку сентиментальной старухой, правящей Англией по собственному капризу?

Виктория снова рассмеялась:

– Мы бы, конечно, постарались это опровергнуть!

Элла нахмурилась. Ее сестра явно не воспринимала ее доводы всерьез.

– Ты же знаешь, я люблю спорить, – продолжила Виктория уже более серьезно. – Но, Элли, ты ведь сама понимаешь: Серж заблуждается. Россия не может вечно существовать в этом полуфеодальном оцепенении. Рано или поздно реформы все равно начнутся. Это неизбежно.

– Но он – наш кузен. И гость. Вы с принцем Изенбургским могли бы быть… ну, хоть немного деликатнее.

– Не тревожься, Элли. Серж привык защищать режим своего брата. В его голосе звучала уверенность человека, который по-настоящему верит. Уж поверь, мнение какого-нибудь мелкого немецкого принца – и даже мое – ничуть не поколеблет его убеждений. Элла вспомнила, как при свете свечей лицо Сержа стало напряженным и неулыбчивым. Даже если ты уверен в своей правоте, нападки на тебя крайне неприятны.

Виктория выключила лампу и забралась в постель.

Обращаясь к темноте, Элла робко произнесла:

– Если я когда-нибудь окажусь в России…

– Если ты решишься выйти замуж за Сержа, это пойдет ему только на пользу: ты сделаешь его нрав более мягким, познакомив со своим истинно английским мироощущением, – ответила ей Виктория.

Элла засмеялась:

– Ты имеешь в виду, он станет примерно таким же, как Луи, если вспомнить слова Бабушки?

– Нет, не примерно, а точно таким же, – уточнила Виктория.

* * *

На следующий день, после полудня, погода стала достаточно ясной, чтобы отправиться на прогулку. Серж предложил прокатиться верхом, и Элла охотно согласилась. Папа же, ссылаясь на необходимость обсудить неотложные дела с садовниками, присоединяться к ним не стал.

Двор был настолько пропитан влагой, что от усадьбы к большим конюшням протянули деревянные настилы – иначе было бы не пройти, не промочив ног. Серж шел впереди, и Элла с невольным удовольствием рассматривала его широкие плечи, прямую спину, узкую талию.

Когда они уже сели верхом, оказалось, что песчаные тропы, петлявшие в тени деревьев, сохранились лучше, чем можно было ожидать: мокрые, но проходимые. Они ехали молча примерно с милю. Элла терялась в догадках: о чем именно Серж желал поговорить с ней наедине? Она искренне надеялась, что не о политике.

Добравшись до ручья с крутым берегом, Серж предложил спешиться. Элла приняла помощь, и вскоре они стояли на влажной траве, ведя лошадей в поводу.

– Твоя сестра Виктория в каком-то особенно приподнятом настроении, – заметил Серж, лениво проводя рукой по холке своего жеребца.

– Мне жаль, если она огорчила вас вчера за ужином, – быстро отозвалась Элла. – У нее порой бывает настроение спорить, а ее взгляды не всегда самые умеренные.

Серж пожал плечами:

– Тем, кто никогда не бывал в России, трудно понять многое. И все же…

Он чуть склонил голову, уголки его губ дрогнули в смешке:

– …И все же мне не верится, что Виктория пришла в такое хорошее настроение из-за того, что получила возможность поссориться со мной за ужином.

Элла с облегчением улыбнулась ему в ответ:

– Она, безусловно, рада видеть вас, однако истинная причина ее хорошего настроения заключается в том, что ей скоро предстоит выйти замуж за Луи – вопреки всем тем, кто считает, что она не должна этого делать.

– Я слышал, даже ваша грозная бабушка в конце концов благословила этот союз.

– Да, это так, – подтвердила Элла.

– Ты завидуешь Виктории, которая отбросила сомнения и теперь с радостью смотрит в будущее?

– Завидую ей лишь в том, что она скоро освободится от своих обязанностей и начнет новую жизнь. А я…

– А ты?

– А я останусь здесь. Без нее, без ее общества. С детьми, конечно, хотя они и ужасно милые, так не поговоришь по-настоящему, как с ней.

– Значит, ты не думаешь в ближайшее время выходить замуж? – спросил Серж без особого выражения, но Элла тотчас покраснела. Она не знала, как правильно ответить.

Однако он пришел ей на выручку:

– Я, например, не ощущаю острой необходимости жениться, хотя все этого ожидают.

– Почему же? – удивилась Элла.

– Потому что, по вере нашей, это самый важный и священный выбор в жизни человека.

Элла кивнула, хотя смысл этих слов не вполне ей открылся.

– Видишь ли, я по натуре – человек замкнутый. Мне проще быть одному либо в обществе офицеров моего полка. Женского общества я не ищу. И, признаюсь, до сих пор не встречал той женщины, с которой мог бы разделить жизнь.

Он бросил быстрый взгляд на медленно текущий перед ними ручей. У Эллы замерло сердце.

– Я пока еще не встречал такой женщины – до сих пор, – произнес Серж. Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Эллой.

Та почувствовала, как у нее бешено колотилось сердце, как вся кровь прилила ей к лицу. Она не ожидала, что такое произойдет и что это случится так быстро, практически сразу же после его приезда. Крайне смущенная, она отвела взгляд.

– Я много думал об этом с тех пор, как мы с Павлом приезжали сюда, – продолжил Серж. – И теперь я уверен, что принял верное решение. Мне бы хотелось объяснить тебе, во что я верю.

В голосе Сержа прозвучала неожиданная нотка мольбы, и Элла снова подняла на него глаза.

– Россия ведь не ограничивается только этим, – сказал Серж, разведя руки широким жестом. – Вчера за ужином я пытался это донести. Пытался объяснить, что Россия – страна исключительная. И чтобы править ею, мы, члены царской семьи, должны неизменно держаться священных, незыблемых основ. Мы стоим на страже святынь.

Со своим красивым, решительным ртом и выразительными глазами над высокими скулами Серж походил на рыцаря-крестоносца, взывающего к защите святых мест.

– Такая ответственность может быть поистине тяжким бременем. И чтобы нести ее достойно, нужно идти прямо, не позволяя себе искушения отклониться от этого пути, – сказал Серж.

– Я не могу себе представить, чтобы ты когда-нибудь… – начала Элла.

Он быстро поднял руку, жестом призывая ее к молчанию, и продолжил:

– Когда я был здесь осенью, я увидел, как ты, Элла, милая девочка, какой я помнил тебя прежде, стала подлинной красавицей. И при твоей чуткости, душевной тонкости и благородной грации… – он слегка наклонился к ней. – По-моему, было бы настоящим расточительством – замкнуть себя в рамках этого крошечного герцогства и прожить ничем не примечательную, провинциальную жизнь. Быть eine kleine deutsche Prinzessin²⁶ среди множества таких же других принцесс.

Элле было совершенно ошеломительно слышать, как Серж вслух озвучивал то, о чем она не решалась себе признаться.

А он, сделав серьезное лицо, произнес:

– Тебе следует подумать о том, чтобы стать моей женой.

– «Подумать»? – с легким изумлением повторила Элла. Слово показалось ей неожиданным, почти странным.

– Да, – подтвердил Серж. – Я не вправе ожидать от тебя ответа прямо сейчас. Ты еще недостаточно хорошо знаешь меня. И потом, я еще не имел разговора с твоим отцом. Но, оказавшись с тобой наедине, я почувствовал: я не могу молчать. Я должен был сказать тебе…

Он запнулся, на его лице появилось выражение внутренней борьбы, и он отвел взгляд. Несколько долгих, неловких мгновений тишины – и вдруг он вновь посмотрел ей прямо в глаза, с решимостью:

– Я не тот, кто легко предается мимолетным увлечениям, считая одну женщину не хуже другой. Для таких людей любовь – игра. Но не для меня.

Он выдержал паузу, затем произнес с подчеркнутой ясностью:

– Знай это: если ты примешь меня, ты всегда будешь любима. Ты станешь моей связью с этим миром – прочной, нерушимой. И я всегда буду уважать твою невинность и твое доверие.

Если жизнь на этой земле требует страданий… если нам суждено терпеть клевету, быть свидетелями греха… все равно мы можем жить, следуя нашим священным убеждениям. Мы можем построить храм – храм порядка и благочестия, где не будет места для развращающей корысти, где будет почитаться добродетель.

Элла слушала, но слова Сержа начали казаться ей тревожными. Что он имел в виду? Какая корысть? Кого он обвиняет? Или это просто образы? Или… намек на что-то конкретное? Ее охватила волна дурных предчувствий.

Серж, уловив перемену в ее взгляде, поспешил:

– Я вижу, что смутил тебя, – сказал он мягко. – Прости. Мне все же нужно было сказать это. Но… давай вернемся к главному. К нам. Элла, я смотрю на тебя – и вижу перед собой редкое совершенство.

Элла почувствовала, что краснеет.

– Ты такая ослепительная в своей красоте, безмятежная, добрая! Тебя ни в коем случае нельзя чем-либо запятнать или унизить. Если только ты приедешь в Россию, это благотворно повлияет на наше общество, а оно, в свою очередь, благотворно повлияет на тебя, – продолжал Серж.

Элла попыталась, собравшись с силами, ответить, чтобы высказать вслух свое собственное признание.

– Мои чаяния… – начала она, но тут же осеклась. Эти слова показались ей слишком напыщенными. Вместо этого она изменила направление мысли:

– Моя мать, как вы, должно быть, помните, была по-настоящему святой женщиной.

– Да, я хорошо ее помню, – кивнул Серж. – Она была так добра ко мне, тогда еще застенчивому мальчику.

– Мне хотелось бы почтить ее память… – продолжила Элла, – …живя ближе к Богу. Так, как жила она.

– Это будет достойным выражением доброты твоей души и истинным почтением к ее светлой памяти, – с серьезностью ответил Серж.

Элла кивнула, чувствуя теплое облегчение: он понял ее.

– Я буду рядом, чтобы направлять тебя! – воскликнул Серж. – Это мой долг как мужа. И я к нему готов!

На его лице отразилась не просто решимость – в нем были страсть, яркое пламя убежденности. Было очевидно, что перед Эллой – пылкий человек, в котором от природы была заложена страсть к власти. Элла вновь ощутила смущение. Все происходящее казалось ей слишком насыщенным эмоциями.

Серж, похоже, уловил ее нерешительность и сказал ободряюще:

– Ты еще так молода. Но когда повзрослеешь – всему научишься.

Мысли у Эллы метались. Он так мало ее знает… А если узнает ближе и поймет, что в ней нет той глубины, которую он себе вообразил? Что тогда?

– Не сомневайся: я буду боготворить тебя! – произнес Серж, словно прочитал ее страхи. Его голос звучал громко и уверенно.

Он отпустил уздечку, шагнул к ней и бережно взял ее лицо в ладони.

Глядя в его завораживающие зеленые глаза, Элла почувствовала, как у нее закружилась голова. Сердце замерло – будто перестало биться даже на долю секунды. Неужели он действительно восхищается ею? С невероятной ясностью она ощутила, как волна счастья захлестнула ее. Она поняла: она готова уступить. Готова капитулировать перед той силой, что исходила от него.

Но вдруг выражение Сержа изменилось. Тень пробежала по его лицу. Он опустил руки и с неожиданной мольбой в голосе сказал:

– Я умоляю тебя… Пожалуйста, пойми меня. Прими меня таким, какой я есть. Я способен на безграничную преданность!

И в этот миг Элла почувствовала: теперь он нуждается в ее поддержке.

– Да, – произнесла она.

– Ты согласна стать моей женой? – воскликнул Серж.

Элла ужаснулась: он неправильно понял ее! Она хотела только подтвердить, что понимает искренность его намерений. Ей нужно было как следует обдумать его предложение. Разве это не был его собственный вывод? Ведь им требовалось больше времени, чтобы лучше узнать друг друга.

Не зная, как выразить это словами, боясь, что ее нерешительность покажется проявлением слабости и малодушия – в противоположность его несгибаемой решимости, – Элла молчала, сбитая с толку, ведь она так уважала его! Она стояла, глядя ему в лицо, не в силах отвести взгляда. С его лица исчезла суровая напряженность, глаза потеплели, выражение стало мягче, и маска стального самообладания будто слетела с его лица. Элла не смогла заставить себя объяснить недоразумение.

– Да… я согласна, – произнесла она.

* * *

Как утверждала Виктория, произошедшее ее нисколько не удивило. А вот Папа был потрясен.

– Людвиг, прошу вас, простите меня, – виновато проговорил Серж, стоя в библиотеке. – Я собирался сначала поговорить с вами, но, оставшись наедине с Эллой, не смог удержаться. Хотел всего лишь обсудить с ней такую возможность… но вместо этого…

Он замолчал, обернулся и посмотрел на Эллу, стоявшую у окна.

– …И она согласилась! Я просто вне себя от счастья, – закончил он с улыбкой.

Но Папа выглядел все еще недовольным:

– Все это слишком внезапно.

– Я не склонен к безрассудным поступкам, вы знаете меня, – поспешил заверить его Серж. – Но с момента моего последнего приезда я не переставал думать об Элле.

Папа покачал головой:

– Я не могу дать немедленного согласия. Мне необходимо все обдумать. И мне бы не хотелось, чтобы об этом сейчас трепали языками. В таком серьезном деле не должно быть спешки. Кроме того…

Он повернулся к Элле:

– …тебе тоже нужно все как следует обдумать. Серж оказывает тебе великую честь, но ты должна ясно понимать, что значить жить в России, со всеми ее особенностями, далеко от дома.

Элла кивнула ему в ответ, стараясь выглядеть спокойной, серьезной и послушной. При этом она чувствовала легкое головокружение.

Серж вновь вступил в разговор:

– Людвиг, послушайте, как же я могу не поделиться этой новостью с Павлом, которому я полностью доверяю? И с моей сестрой Марией?

Он повернулся к Элле:

– Твои будущие брат и сестра полностью одобрят мой выбор, я уверен в этом!

– Ja²⁷, – ответил Папа. – Конечно же, вы можете рассказать им об этом, но конфиденциально. И никому, кроме моей семьи, здесь не следует об этом сообщать. Я не хочу, чтобы меня торопили. Кроме того, необходимо продумать все детали брачного договора. Только тогда, когда я получу необходимые заверения от Александра, которые меня полностью удовлетворят, можно будет объявить о помолвке.

Серж кивнул в знак согласия:

– После его коронации²⁸ я попрошу моего брата помочь в решении этого вопроса. Мы обеспечим Эллу всем, что она только пожелает. В этом вы вряд ли можете сомневаться, мой дорогой Людвиг.

– И Элла не изменит своей вере, – строгим тоном завершил разговор Папа.

– Нет, от нее этого не потребуется, – ответил Серж, который, как и все остальные члены семьи Романовых, исповедовал православие.

Отец Эллы задумчиво кивнул. Было непонятно, одобряет ли он саму идею замужества своей дочери. Во всяком случае, Элла не могла этого понять по выражению его лица.

* * *

В тот вечер Серж пребывал в приподнятом, почти ликующем настроении – он буквально сиял. Он без устали смеялся, радовался каждой мелочи и вел себя так, будто находился на семейном празднике.

– Если Элла станет твоей женой, ты будешь самым счастливым великим князем на свете, – заявила Аликс.

– Поправьте мою милую девочку, если сможете, – ответил Серж, подхватил Аликс на руки и посадил ее на каминную полку.

– Отпусти меня! – потребовала Аликс, заливаясь смехом.

– Серж влюблен до того, что стал легкомысленным. Никогда бы не подумала, что его можно будет охарактеризовать этим словом, – заметила Виктория, когда они позднее стали готовиться ко сну.

Элла в знак согласия кивнула.

– А ты сама счастлива, дорогая Элли? – спросила старшая сестра.

– Да. Хотя одновременно я и немного ошеломлена.

Виктория улыбнулась:

– Представляю! А теперь только подумай, как будет потрясена Бабушка – и как ей это не понравится!

Элла лишь вздохнула:

– Папа говорит, что напишет ей, чтобы сообщить, что рассматривается вопрос о помолвке. Мы не можем допустить, чтобы она узнала об этом от Марии.

– Это будет правильно.

В семье все знали, что королева и ее русская невестка, великая княгиня Мария (сестра царя), вышедшая замуж за ее сына Альфреда, не слишком ладили между собой.

Элла долго не могла уснуть. Неужели она действительно станет женой Сержа? Можно ли представить себе такое? Возможно, уже завтра эта мысль обретет более реальные очертания.

Закрыв глаза, она снова увидела стройную, элегантную фигуру Сержа, идущего впереди, услышала его похвалы, вновь представила его красивое лицо, на котором временами проступало выражение растерянности. Она вспомнила, как он тянулся к ней…

* * *

На следующее утро поведение Сержа изменилось: он сделался на редкость серьезен.

Элла же жаждала вновь увидеть тот влюбленный взгляд, каким он одарил ее вчера, когда в библиотеке объявил Папе, что они решили пожениться. Но вместо этого Серж словно ушел в себя, погрузившись в молчаливые раздумья. Неужели она уже успела разочаровать его?

Заключительный разговор, состоявшийся между ними на следующий день, незадолго до его отъезда, раскрыл Элле некоторые тайны семьи Романовых.

Они прогуливались по дорожке рядом с питомником, где собаки неистово лаяли и бросались на сетку своих клеток, стремясь вырваться на свободу.

– Подумай только, как сильно они хотят быть с нами, а не оставаться взаперти! – с улыбкой произнес Серж.

– Верно, но они могут убежать и больше никогда не вернуться, – ответила Элла.

– И все же мне нравится идея предоставить им свободу. Позволить им бегать по лесу и создавать свое собственное царство.

Элла рассмеялась, представив себе лесное царство собак. Это была прекрасная идея!

Постепенно, по мере того как они шли вперед, лай позади стал стихать. Серж молча шагал рядом, заложив руки за спину. Элла ломала голову: как следует поступить? Задать уместный вопрос? Высказать дельное замечание? Но смогла лишь вымолвить:

– Я буду скучать по тебе, когда ты уедешь.

– Мне остается только надеяться на это, – ответил он, не оборачиваясь.

Вскоре он тяжело вздохнул:

– Я никогда не одобрял поведения своего отца… в личной жизни.

Так вот что его тревожило!

– Ты говоришь о княгине Юрьевской? – осторожно спросила Элла.

Серж нахмурился:

– А что ты о ней знаешь?

– Папа рассказывал, что еще до кончины твоей матери у твоего отца были дети от этой женщины.

– Да. Трое. Это – предательство всей нашей семьи, – проговорил Серж с горечью. – Мама страдала неизмеримо, но осталась преданной и великодушной женой. Она даже позволила той… женщине переехать в Зимний дворец – только чтобы отец не подвергал себя опасности, навещая ее в доме на Английской набережной.

Он запнулся на мгновение, затем продолжил:

– Когда мама умирала, она слышала, как дети той бегают этажом выше. Она простила его… но я – нет.

– Княгиня больше не живет в России?

– Мой брат дал ей целое состояние с условием, что та покинет страну. И она увезла своих детей во Францию.

Элла кивнула, ожидая продолжения.

– Мы с Павлом были еще совсем маленькими, когда отец, которого я боготворил, вступил в связь с этой молодой женщиной – своей подданной. Он не скрывал этих отношений. С тех пор мысль о том, что человек, которого я считал образцом, оказался способен на такую низость, не переставала меня преследовать.

Мама просила меня не гневаться, а молиться за отца – и я старался так и поступать. Но после ее смерти… будто ангел-хранитель нашей семьи покинул нас. Отец, ослепленный страстью, женился на своей любовнице. А вскоре – все обернулось прахом: он погиб ужасной смертью. Я оплакивал его – и тогда дал себе клятву: никогда не позволю себе связать жизнь женщины со своей, если не уверен, что смогу обращаться с ней иначе, чем он – с мамой. Я не допущу, чтобы в моей жизни повторилось то унижение и то предательство.

Серж считает, что она этого не понимает? Элла уже открыла было рот, чтобы возразить, но он перебил ее:

– Кроме того, мне следует предупредить тебя, что, как только я уеду, многие бросятся говорить тебе, какой ошибкой было бы выходить за меня замуж.

– Да, моя бабушка в Англии будет переживать из-за моего переезда в Россию.

Серж в ответ покачал головой:

– Другие тоже будут чувствовать себя вправе осуждать меня.

Считает ли он ее слабой и непостоянной? Элла решила задать ему вопрос:

– А ты знаешь, что я отказала мужчине, которого Бабушка и многие другие считали для меня идеальной партией?

– Да, моя сестра упомянула об этом, – ответил Серж с легкой улыбкой. – И я рад, что самодовольный прусский вояка не пришелся тебе по душе.

– От скуки с ним я могла бы умереть, – дерзко бросила Элла.

Она ожидала, что он рассмеется или же, по крайней мере, еще раз улыбнется, но Серж оставался серьезным:

– Многие считают меня холодным, высокомерным реакционером с отсталыми взглядами. Даже твоя родная сестра.

– Ты не прав! Виктория тебя очень любит. Разве ты не заметил, как она радовалась за нас?

Вот теперь Серж все-таки позволил себе коротко рассмеяться:

– Полагаю, это потому, что она хорошо знает твое сердце и видит, что ты великодушно нашла в нем место и для меня.

– Именно так! – ответила Элла, счастливая услышать эти слова.

– Поэтому я должен тебе доверять.

Эти слова удивили Эллу:

– Конечно!

– Хорошо. Тогда я буду тебе доверять, – тихо произнес Серж. – И я буду верить, что ты сама, не прислушиваясь к тем, кто критикует мой характер, сможешь его оценить.

– Именно так я и поступлю, – твердо сказала Элла.

Серж остановился, повернулся к ней и положил руки ей на плечи. Затем он наклонился и поцеловал ее в лоб:

– Да благословит тебя Бог, дитя мое.

Это благословение, прозвучавшее с поцелуем, показалось ей немного странным.

* * *

После отъезда Сержа Элла почувствовала себя потерянной. Через месяц должна была состояться коронация нового царя, после чего Серж намеревался сопровождать Александра III и его супругу, Марию Федоровну, в длительном путешествии по России. Элла же собиралась провести лето в Великобритании.

Шли дни, и по мере того как время их разлуки растягивалось, воспоминания о Серже – о его благородной, сосредоточенной внешности, о его силе, о том влиянии, которое он оказывал на нее, – постепенно начинали тускнеть. Вместе с тем в ней зарождались сомнения. Подходят ли они друг другу на самом деле? Возможно, она согласилась стать его женой лишь потому, что не хотела его огорчить?

Она по-прежнему восхищалась его благородством, его высокими принципами. Даже меланхолические ноты в его голосе, в его облике свидетельствовали о глубине и серьезности его натуры. Ей льстило, что он выбрал именно ее, что она стала достойной его любви. Она не могла забыть того момента, как вся замерла, стоя рядом с ним в тот день, когда он сделал ей предложение.

Но чувствовала ли она себя с ним по-настоящему легко и свободно? Элла была вынуждена признать: нет. В его присутствии она ощущала небольшое напряжение. Они никогда не обменивались шутками и не поддразнивали друг друга, как это постоянно делали Луи и Виктория.

Перед мысленным взором Эллы предстала высокая железная дверь, похожая на дверь кафедрального собора во Флоренции, открытая в таинственное, затененное место, которое она не могла как следует разглядеть и которое было похоже на что-то вроде пещеры Аладдина. В его укромных уголках горели фонари, по полу были разбросаны агаты, яшма и другие драгоценные камни, каменные стены были испещрены золотыми прожилками. Такой представлялась ей Россия, таинственная, пугающая и волнующая таящимися в ней опасностями. И она не решалась переступить порог. Кто бы на ее месте не задумался перед столь важным шагом? Вот Виктория – она неслась навстречу совместной жизни с Луи, широко распахнув объятия. Разве Элла не должна чувствовать то же самое – восторг, упоение?

Что касается Папы, то он вел себя с ней на удивление резко. Может быть, он все еще был раздражен тем, что она приняла предложение Сержа, пусть и предварительно, до того, как обсудила с ним этот вопрос? Может быть, ей следовало признаться ему в том, что она все еще обдумывает ситуацию? Что она не торопится с официальной помолвкой? Но если она признается ему в своих сомнениях – не решит ли Папа все за нее? И тогда дверь, ведущая в эту сокровенную, манящую страну, захлопнется. А Элла этого не хотела.

Папа отправился в Дармштадт по официальным делам. Элла догадывалась, что его поездка в Дармштадт связана не только с делами: вероятно, он рассчитывал, что мадам де Кольмин скрасит его настроение.

На следующее утро, солнечное и теплое, Элла сидела на бортике фонтана во внутреннем дворе, лениво проводя рукой по воде и оставляя на ее поверхности блестящие разводы. Погруженная в свои мысли, она не услышала шагов Папы и заметила его только тогда, когда он опустился рядом с ней. Он уже успел переодеться в свою сельскую одежду: поношенную куртку для верховой езды и мягкую шляпу с широкими полями.

– Привет, ты уже вернулся! – воскликнула Элла.

– Привет, моя дорогая! – ответил он с явным благодушием. – Как ты себя чувствуешь?

– Очень хорошо.

– Не скучаешь по Сержу?

– Немного. Вот думаю: собраться с силами, зайти в дом и написать ему, – ответила Элла с улыбкой.

– Что ж, тогда я выбрал отличный момент, чтобы произнести небольшую речь.

Элла вопросительно наклонила голову.

– Я тут все обдумал. – Папа сдвинул шляпу на затылок и постучал указательным пальцем по лбу. – Часто приходится заставлять свой мозг усиленно поработать, чтобы правильно понять, как же следует поступить.

После короткой паузы он продолжил:

– Ты знаешь, что я знаком с Сержем всю его жизнь?

– Да, мне это известно.

– Он был таким серьезным, даже немного неуклюжим мальчиком! И носил высокие сапоги еще с детства. Твоя мама называла его своим любимым Котом в сапогах – просто чтобы заставить его улыбнуться. Он ее обожал.

– Мне нравится это представлять, – тихо сказала Элла.

– Когда я смотрю на вас вместе, я вижу, как он… как бы сказать… как он восхищается тобой.

Папа тепло улыбнулся Элле и продолжил:

– Великий князь, сын одного царя, брат другого… Серж мог бы заключить куда более выгодный брак, взяв в жены даму из высших кругов. Уверен, императрица надеялась, что он обратит внимание на одну из твоих прусских кузин. Возможно, на Моретту.

Папа улыбнулся при мысли о том, что прусским амбициям не суждено было воплотиться:

– Но вместо этого Серж выбрал тебя, и это очень хорошо характеризует его как личность.

Папа кивнул, Элла тоже кивнула ему в ответ, пытаясь понять, что же он хотел сказать ей.

– И, liebe²⁹, великолепие семьи Романовых нужно увидеть, чтобы поверить в то, что такое может быть. По сравнению с их дворцами это место похоже на скромное поместье, возможно даже, просто на большую ферму. – Папа окинул взглядом свою любимую собственность, прежде чем перевести его на Эллу. – Если ты выйдешь замуж за Сержа, то станешь очень богатой женщиной.

Это действительно так? Значит, она сможет купить все платья и шляпки, о которых только мечтала? Но, конечно же, она не станет думать только о себе. Элла будет творить добро. Как только она разбогатеет, она не забудет о благотворительности.

– Ах, если бы только ты могла себе составить такую замечательную партию и при этом никогда не покидать меня! – добавил ее отец.

У Эллы сжалось горло. Бедный Папа. Неужели ей придется жить вдали от него?

– Но я понимаю, что это невозможно, – продолжал он. – Если ты действительно хочешь выйти замуж за Сержа, я соглашусь. Однако…

Он достал из кармана серебряный крестик на тонкой цепочке.

– Это ведь мамин крестик? – спросила Элла, удивленная тем, что снова видит его спустя четыре года.

– Да, я носил его с собой с тех пор, как она умерла, но теперь я решил, что он должен быть у тебя. Дай мне руку!

Элла протянула ему правую руку ладонью вверх, и он осторожно опустил на нее цепочку, сворачивая ее в кольцо и образуя маленькое гнездышко, а сверху положил изящный крестик. Затем он сжал ее кулак.

– Спасибо! – произнесла Элла, очень тронутая этим жестом.

– Ты помнишь свою конфирмацию? – спросил Папа.

– Конечно.

– И то, какую ты тогда приняла веру?

– Да.

– Напомни мне, что сказал тебе пастор во время обряда.

– Пфаррер Селл спросил: «Элизабет, намерена ли ты, как член Евангелическо-лютеранской церкви, твердо держаться ее исповедания и быть готовой претерпеть все, даже смерть, но не отречься от нее?»

– И что ты ответила?

– Я сказала: «Да. С Божьей помощью – так и поступлю».

Отец кивнул. Он бросил на нее внимательный взгляд.

– Все верно, – тихо подтвердил он. – Твоя мать не хотела бы, чтобы ты нарушила это обещание. И я тоже не смог бы этого перенести.

Он сделал паузу, прежде чем добавить:

– Ты никогда не должна отказываться от веры своих отцов.

– Я и не собираюсь этого делать! – воскликнула Элла.

– Когда моя тетя Мария познакомилась с отцом Сержа, ей было четырнадцать лет, понимаешь?

– Да.

– И ей было всего шестнадцать, когда она приехала в Россию, чтобы выйти замуж. Поскольку ее муж в один прекрасный день должен был стать царем, не было никаких сомнений в том, что ей пришлось обратиться в христианство. Ее приняли в Православную церковь за неделю до свадьбы.

Элла ломала себе голову: почему Папа переживает из-за этого? Сергею, четвертому брату, вряд ли суждено когда-нибудь стать царем, а у дяди Саши есть трое собственных сыновей.

– Россия всегда была сложной страной для моей тети во многих отношениях, – продолжал отец. – И хотя у нее не было выбора, принесение в жертву своей религии стало началом новой модели ее поведения – подчинения воле ее мужа. В последующие годы она продолжала подчиняться во всем и даже позволила ему поселить в ее доме другую женщину.

Он с отвращением покачал головой.

– Папа, Серж никогда не одобрял эту привязанность, – сказала Элла. – Он сам признался мне, что ему ненавистно то, как его отец предал его мать, не говоря уже о том, что он тем самым проигнорировал христианское учение.

– Тем не менее когда я представляю, как ты уезжаешь в Россию и выходишь замуж за Сержа, я невольно вспоминаю историю моей тети.

– Папа, Серж – очень благородный человек! Он никогда не будет вести себя со мной так, как его отец.

– Да, я тоже сомневаюсь, что он позволит себе такое неподобающее поведение.

– Что же тогда тебя беспокоит?

Он похлопал ее по колену:

– У тебя самое доброе сердце и ты самая покладистая из всех моих детей, liebe Элла. Когда ты выйдешь замуж за Сержа, тебе рано или поздно придется ответить на его силу своей собственной силой воли. Сможешь ли ты сделать это?

– Серж не заставит меня делать что-либо против моей совести! – заявила Элла.

– Ты не поняла моего вопроса. Можешь ли ты представить себе такую ситуацию, когда ты будешь не согласна с ним?

– По каким вопросам у нас могут возникнуть разногласия?

– По религиозным, по политическим. На публике, как его жена, ты должна будешь во всем поддерживать его. Однако в глубине души тебе следует считать себя свободной, ведь твоя совесть принадлежит только тебе! Тебе следует придерживаться своих собственных взглядов и, самое главное, служить той религии, которую ты выбрала, независимо от того, какое давление на тебя будет оказываться. Ты понимаешь?

– Да, я понимаю.

Папа кивнул:

– Gut³⁰. У меня просьба: когда будешь в следующий раз писать Сержу, пожалуйста, расскажи ему о том обещании, которое ты мне дала. Сообщи ему, что ты намерена жить и умереть в евангельской вере.

– Раз я пообещала тебе это сегодня, Папа, то я не нарушу своего обещания, – торжественно произнесла Элла.

– Если ты так твердо решила, Элла, то для тебя не должно составить труда написать об этом, – и Папа снова похлопал ее по колену. – Я буду с нетерпением ждать, что он ответит.

Он встал и свистнул Тайрусу.

– Я рад, что поговорил с тобой, а то это тяготило меня, – добавил он с легкой улыбкой, поправляя шляпу, чтобы та сидела плотнее. Затем, не спеша, ушел, сопровождаемый собакой, в сторону зеленых дверей конюшни – распахнутых настежь в этот прекрасный, солнечный день.

А Элла осталась сидеть у фонтана, подавленная. Даже для нее самой было неожиданным это чувство.

* * *

Элла сделала то, о чем ее попросил отец, и через неделю получила ответ от Сержа. Он писал, что понимает и уважает ее обязательства. Однако он бы хотел, чтобы все дети, которые у них родятся, были бы крещены в православной церкви и чтобы они часто посещали вдвоем православные службы. Но при этом ее личные убеждения остаются ее собственным выбором.

Это письмо, как и два предыдущих, было написано размашистым, трудночитаемым почерком красно-коричневыми чернилами. Серж, как и прежде, изъяснялся на официальном французском, и Элле приходилось перечитывать отдельные фразы по нескольку раз. Она время от времени возвращалась к этому письму – но ответа на него так и не написала. Сама себя она убеждала, что слишком занята приготовлениями к поездке в Великобританию, и пообещала (опять-таки самой себе), что напишет из Виндзора или из Балморала³¹, куда Бабушка хотела поехать в июне.

Папа вскоре забрал их всех обратно в город. У Эллы были ежедневные примерки у портнихи: фрау Хойер шила для нее два новых платья и переделывала три прошлогодних в соответствии с модой (в этом году лифы стали еще более облегающими, а юбки стало модным накидывать поверх нижних и украшать оборками с бахромой). В перерывах между примерками Элла посещала магазин Zorns на Лейзенплац, чтобы купить небольшие подарки для тетушек, дядюшек и кузенов, с которыми ей предстояло встретиться в Англии.

Во время этих поездок ей вновь и вновь приходила в голову мысль: если однажды она отправится не на запад, а на восток – чтобы стать женой Сержа, – то окажется в чужой стране, где все будет ей незнакомо. Ей придется говорить на ином языке, привыкать к чужим обычаям, жить вдали от близких, без привычного круга родных и друзей. Это будет страна, где она никого не знает и где сама правящая семья живет под постоянной угрозой. Справится ли она с этим? После последнего разговора с Папой ее тревога только усилилась.

Виктория понимала ее душевное состояние. Как-то вечером накануне отъезда Эллы, когда они вместе сидели на ступеньках террасы в розоватых сумерках, слушая пение птиц, она сказала своей сестре:

– Ты отказала Фрицу Баденскому – и с ним ничего не случилось. Он выжил.

– Но я с самого начала знала, что не хочу выходить замуж за Фрица, – ответила Элла, теребя маленький серебряный крестик – мамин крестик, который она теперь носила каждый день.

– Ты можешь проявлять симпатию к Сержу, но при этом не выходить за него замуж, – предложила Виктория.

– Разве такое возможно? – Элла уже неоднократно задавала самой себе этот вопрос.

– Конечно! У тебя еще будет время тщательно обдумать его предложение под град возражений со стороны Бабушки. Держу пари, она будет каждый день бомбардировать тебя своими возражениями, – рассмеялась Виктория.

– Я терпеть не могу ссор! – воскликнула Элла.

– В данном случае это может оказаться весьма полезным.

– Почему? Потому что ты считаешь, что я должна отказаться от этой идеи?

– Нет, нисколько. Ведь я же вижу, как ты восхищаешься Сержем. Но если ты оказалась поставлена в затруднительное положение, вынужденная защищать что-то или, в данном случае, кого-то, то разве это не прекрасный повод выяснить, достоин ли он твоей защиты?

– Может быть, для тебя бы это сгодилось. Но я предпочла бы спокойную жизнь, – задумчиво ответила Элла.

– Ты бросила вызов всем пруссакам, а Бабушка – это всего лишь один человек.

– Да, все верно. Это правда, хотя это нелегко – пренебречь мнением другого человека, желающего тебе добра.

– Тебе и не надо пренебрегать ее мнением, – сказала Виктория. – Тебе предстоит лишь выслушать ее, все как следует продумать – и прийти к наилучшему решению, своему собственному.

Элла невольно задалась вопросом, верит ли Виктория в нее больше, чем в саму себя.

Глава 4
Королева правит бал

Виндзорский замок, май 1883 года

Бедная, бедная Бабушка! Ее угольно-черные редеющие волосы были собраны сзади в крошечный пучок и перевязаны белой тесьмой, лицо королевы выглядело изможденным, кожа – бледной, плечи были сгорблены. Последнее время Элла часто видела ее в трауре: сначала – по дедушке, затем – по Маме. Теперь, лишившись своего любимого слуги Джона Брауна, королева выглядела не только печальной, но и побежденной.

Приезд Эллы не смог существенно улучшить ситуацию.

– Просто видеть тебя уже само по себе означает возвращаться к череде приятных воспоминаний. Как ты стала похожа на свою дорогую маму! – произнесла Бабушка, и ее выпуклые глаза наполнились слезами. – Детка, мне нужен новый носовой платок! – обратилась она к тете Беатрис, которая тут же достала его.

Во время получасовой беседы в Зеленой гостиной Элла попыталась отвлечь Бабушку от грустных мыслей о себе, рассказывая ей о болезнях всех жителей и обитателей Дармштадта: у Ирен периодически болят зубы, у Папы подагра, Грейси, сучка-кокер Эрни, недавно захромала, и ее пришлось усыпить.

Когда королева безуспешно попыталась встать со стула, стало еще очевиднее, в каком она тяжелом состоянии.

– Мама, подождите! – сказала Беатрис и поспешила к ней с двумя палочками. После недавнего падения на лестнице правая нога королевы распухла, и ей стало трудно передвигаться.

– Я – одинокая старая женщина, и чаша моих страданий и горя уже переполнена, – пожаловалась она Элле, прежде чем Беатрис повела ее наверх и уложила в постель.

Когда тетя вернулась, она покачала головой:

– Присутствие Брауна так утешало ее. Теперь, без него, ей тяжело. Она все время говорит, что никто не заботится о ней так, как он.

– О, дорогая, как же тебе тяжело! Сколько сил ты на это тратишь! – воскликнула Элла.

На тетю Беатрис, младшую дочь королевы, легла незавидная обязанность быть постоянной спутницей и секретарем своей матери.

– Я была бы рада, если бы она хоть немного повеселела, – ответила Беатрис с легкой улыбкой. – Вот почему я так надеюсь на твой визит, Элла. Ты должна привнести в наш дом свежий воздух. Кроме того, она давно хотела тебя увидеть.

Знала ли Беатрис о предложении Сержа? Если и знала, то не выдала этого ни словом.

* * *

На следующий день королеве исполнялось шестьдесят четыре года. Из-за плохого настроения и боли в ноге она решила не отмечать это событие и не принимать гостей, а ограничиться завтраком с Эллой и Беатрис под деревьями возле королевской усыпальницы во Фрогморе, после чего провести время в тихом раздумье у могилы дедушки.

Этим теплым утром дул легкий ветерок, временами появлялось солнце. Они выехали из замка и направились по аллее «Лонг Уок» в открытом ландо, запряженном парой элегантных серых лошадей в тон повозки. Элла восхищалась открывшимся перед ней безмятежным английским видом. В королевстве все было аккуратным, сбалансированным, тщательно выверенным, на своих местах. Поля были аккуратно вспаханы и обнесены изгородями, люди – трудолюбивы, королева уверенно восседала на своем троне.

Мужчины, встречавшиеся им по дороге, снимали шляпы при виде своего монарха. С головой, утопавшей в складках шеи, под зонтиком с зеленой бахромой, Бабушка смотрела прямо перед собой в глубоких раздумьях. Элла была уверена, что она думала не о верноподданных, которые оказывались в поле ее зрения, а о дорогих ей близких и родственниках, которых уже не было в живых.

Свернув к входу во Фрогмор-хаус³², карета поехала в пятнистом свете под сенью изогнутых деревьев. Воздух был насыщен ароматом цветов: терпкой сирени, мускусной азалии, сладкого и пряного боярышника. Под большим вязом их ждал накрытый белой скатертью стол, а в десяти ярдах от них, за высокими кустами, складной сервировочный тент, из которого непрерывным потоком выходили слуги в черных куртках, разнося чашки с кофе, тарелки с яйцами и беконом, банки с джемом и тарелки с тостами.

После трапезы Элла и тетя Беатрис сопроводили королеву, находясь по обе стороны от нее, когда она, очень медленно и постоянно спотыкаясь, поднималась по лестнице в большую усыпальницу, которую она построила для дедушки и где, как планировалось, когда-нибудь захоронят и ее саму.

Они провела в усыпальнице полчаса. Бабушка сидела на маленькой скамейке, Элла прогуливалась по помещениям здания, выполненным в форме креста и разглядывая изысканные мраморные стены.

– Вижу, ты восхищена этим особенным местом, – сказала королева, улыбаясь Элле, когда они направились к дверям. – Мой дорогой Альберт гордился бы тобой, Элла. Ты разделяешь его глубокую натуру, его художественный вкус.

– Если бы я только могла знать его! – ответила Элла: ее дедушка умер за три года до ее рождения.

– Ах, мой ангел! – вздохнула Бабушка.

Вскоре, к их сожалению, начался дождь. Слуге пришлось нести королеву вниз по лестнице и затем по газону к карете. Она, не переставая, ругала его за то, что он нес ее толчками, наклонял то в одну, то в другую сторону, то поднимал ее слишком высоко, то опускал слишком низко.

– Бедняга! – прошептала Беатрис. – Его настоящее преступление заключается лишь в том, что он – не Браун.

* * *

По личной просьбе дяди Лео ему разрешили зайти на чай. Ему не терпелось похвастаться своей женой и новорожденной дочкой, чтобы познакомить Эллу с ними. Мама Эллы души не чаяла в Лео, своем младшем брате, который, как она часто говорила, был самым умным членом семьи. Она лишь сожалела, что он никогда не отличался крепким здоровьем. Если Лео получал малейшую царапину, то из нее обильно текла кровь, после малейшего удара у него на коже появлялись огромные синяки, а суставы постоянно опухали. Маленький Фритти, их брат, которого уже не было в живых, страдал от похожего недуга. Как объяснила Мама после его смерти, он страдал гемофилией, нарушением процесса свертываемости крови.

Королева в течение многих лет запрещала Лео жениться из-за его болезни. Но в прошлом году он, бросив ей вызов, взял в жены принцессу Елену Вальдек-Пирмонтскую³³, милую девушку из немецкого герцогства недалеко от Дармштадта.

– Мы, конечно же, назвали дочку Алисой – в честь твоей мамы, – сказал Лео Элле, когда та сидела рядом с ним, прижимая к себе крошечную девочку.

– Такая милая! – Элла разгладила белое муслиновое платьице малышки. – А ты выглядишь просто замечательно, дорогой Лео!

Ее дядя, в прежние времена выглядевший бледным и изможденным, постоянно хромавший из-за опухших колен, сегодня имел хороший цвет лица и ходил без трости.

– Твой любимый старый дядя теперь не только муж и отец, но и пэр, герцог Олбани, имеющий место в палате лордов! – объявил Лео, сияя. – Лорд Биконсфильд³⁴ обратился к маме с такой просьбой, его поддержал твой дядя Берти, и мама пошла им навстречу. Я им очень благодарен!

– Твоя новая жизнь явно пошла тебе на пользу!

Лео широко улыбнулся в ответ:

– Кроме того, мама оказывает мне большую любезность, обращаясь ко мне за консультациями при решении различных международных вопросов, по которым правительство советуется с ней. Когда-то в такой роли выступал наш папа.

– Тебе нравится то, чем ты сейчас занимаешься? – поинтересовалась Элла.

– Да, конечно! Но давай теперь вернем Алису ее няне! Я должен серьезно поговорить с тобой. – И он жестом подозвал сиделку в белом фартуке, которая подошла и забрала ребенка у Эллы.

– До меня дошли новости о тебе и пресловутом великом князе Эс – сразу же перешел к теме Лео.

Элла почувствовала, что краснеет.

– Ах, так, значит, это правда! – воскликнул ее дядя. – Я с ним не встречался. Его сестра Мария описывает его как благородного, умного и отзывчивого человека, которого, однако, зачастую воспринимают совершенно неправильно. Как она утверждает, многие принимают его сдержанные манеры за высокомерие.

Дядя Лео при этом скептически поднял брови.

– Серж действительно довольно сдержанный человек, – ответила Элла.

– Несмотря на свою сдержанность, он не собирается снижать активности ни в политике, ни в военных делах. И никто из семьи Романовых не собирается этого делать.

Элла озадаченно посмотрела на него.

– Я время от времени переписываюсь с сэром Эдвардом Торнтоном, который недавно занял должность нашего посла в Санкт-Петербурге, – объяснил Лео. – Торнтон, как и лорд Дафферин до него³⁵, весьма обеспокоен тем, что русские продолжают сеять смуту на Балканах. Ни обращения к царю, ни к его министрам, ни к кому-либо из его братьев не дают никакого результата. Романовы непреклонны: они считают, что этот регион должен оставаться исключительно в российской сфере влияния. Насколько мне известно, твой Серж в прошлом году сказал Дафферину, что война между нами неизбежна, если Британия попытается помешать установлению пророссийских режимов в Болгарии и Румынии.

Лео покачал головой и продолжил:

– А внутри страны царь неумолим: он сворачивает реформы, начатые его отцом, преследует политических противников и религиозные меньшинства. Между тем Россия стремительно развивается в промышленном отношении: появляются все новые заводы, шахты, железные дороги. В результате пропасть между нищими массами и узким слоем состоятельных людей становится все шире. Это не просто несправедливо, Элла, это крайне опасно. Россия – как гигантский паровой котел, в котором неумолимо растет давление. И однажды он просто взорвется.

Лео взглянул на Эллу сурово. Что она могла ему ответить? Она попыталась вспомнить тот ужин в Вольфсгартене, когда между присутствующими разгорелся спор. Что же тогда сказал Серж?

– Как мне кажется, Серж придерживается следующего мнения, – неуверенно начала она. – Поскольку Россия – это совершенно особенная страна, не такая развитая, как другие страны Европы, русский народ еще не готов к такому правительству, которое одобрили бы такие люди, как ты.

– Этот аргумент одновременно и корыстен, и трагически недальновиден, – резко высказался Лео.

– Возможно, я не совсем точно излагаю точку зрения Сержа.

– Нет, Романовы придерживаются именно такой точки зрения. Ты очень точно ее изложила.

Это замечание задело Эллу. Лео тем временем продолжал:

– Моя дорогая девочка, мама категорически против этого брака. Она тебе говорила об этом?

Элла отрицательно покачала головой.

– Будь готова к тому, что она именно так и сделает. И при других обстоятельствах я бы посоветовал тебе не обращать на нее внимания. Однако нынешние обстоятельства таковы, как я тебе их изложил.

Лео коротко улыбнулся и добавил:

– Я смог поговорить с тобой на эту тему, и я рад этому.

Они оба одновременно посмотрели через зал на принцессу Елену, ныне герцогиню Олбани, изящную брюнетку с маленьким носиком (Элле редко когда доводилось видеть у кого-либо такой маленький носик), беседовавшую с Беатрис и королевой.

– Ты хоть представляешь, во что ты ввязываешься? – решил продолжить Лео. – Ведь Россия совсем не похожа на Британию. Все мы в нашей семье – мама, Берти, Аффи, я – превыше всего ценим добрую волю наших соотечественников. Мы постоянно стремимся заслужить доброе отношение к нам с их стороны. Боюсь, что позиция Романовых совершенно противоположна. Они считают, что народ им обязан всем, а они народу – ничем. Они утверждают, что у них есть священное право править своей огромной страной. Мнение их соотечественников не имеет для них никакого значения. Подчиненные должны подчиняться, другого закона для них не существует.

Элла почувствовала, как у нее все сжалось внутри.

– И ты желаешь стать членом этой семьи? – продолжал Лео. – Ты хочешь присоединиться к ней? Тебе будет комфортно растить там своих детей? В этой реакционной атмосфере, которую они создали и поддерживают?

Элла не может придумать какого-либо ответа. К ее счастью, в этот момент Бабушка резко окликает Лео:

– Леопольд, иди сюда, не отвлекай Эллу!

Тот бросил раздраженный взгляд на мать, после чего повернулся к своей племяннице:

– Я полагаю, нам пора присоединиться к остальным. Но обещай мне, что ты обязательно подумаешь над тем, что я тебе сказал.

– Да, конечно, – ответила Элла с притворной веселостью.

– Ты не приедешь к нам в Клермонт? Мы бы в этом случае смогли поговорить подольше. Мы с Еленой живем в самом красивом доме в Англии. Ты слышала об этом?

– Да, Папа об этом упоминал.

– У твоего отца прекрасный вкус! – сказал Лео с улыбкой. – У тебя чистая душа, дорогая Элла. Ты так же добра, отзывчива и щедра, как и красива. Как бы гордилась тобой твоя мать! Я не удивляюсь, что великий князь Серж желает видеть в тебе свою жену. И, возможно, он сможет сделать тебя счастливой. Но ты не должна быть слепа. Подумай хорошенько. Посмотри на него – и, что особенно важно, на Россию – такую, какая она есть.

Элла кивнула и улыбнулась, но внутри чувствовала себя опустошенной.

* * *

Бабушке не терпелось покинуть Виндзор и отправиться на север, в Шотландию. Однако прежде чем разрешить ей отправиться в это трудное путешествие, ее врач сэр Джеймс Рид посоветовал ей еще две недели вести спокойный образ жизни и делать только небольшие физические упражнения. Каждый день после обеда Элла гуляла с королевой вокруг Нормандской башни, где на поросших травой склонах росли васильки, или же по садам Фрогмора, где их прогулки всегда включали в себя посещение усыпальницы. Бабушка неизменно рассказывала о прошлом, о тех временах, когда дедушка еще был жив, а все ее девять детей, включая мать Эллы, были маленькими.

Однажды днем, когда они медленно гуляли вокруг Фрогморского пруда, вода которого серебрилась на солнце, королева призналась:

– Для меня огромное удовольствие быть с тобой наедине, Элла. Не могу представить себе, чью компанию я еще предпочла бы.

– Я надеялась хоть как-то утешить и немного приободрить вас, – совершенно искренне ответила ей Элла.

– Тебе удалось сделать и то и другое, – сказала Бабушка с легким вздохом, после чего замолчала.

Элла затаила дыхание. Неужели настал тот самый момент? Каждый день она ожидала, что королева вот-вот набросится с критикой на Сержа, однако Бабушка ни разу не произнесла его имени. Несколько минут они молча прогуливались, а затем Бабушка принялась восхищаться теплым солнечным днем.

Неужели Бабушка верила, что если она просто проигнорирует эту тему, то Элла откажется от мысли выйти замуж за Сержа? Или, возможно, она ждала, что Элла сама поднимет этот вопрос, чтобы воспользоваться этим и обрушить на нее поток порицания? Это была не самая радужная перспектива.

Жизнь здесь, в Виндзоре, была комфортной. Элле была выделена отдельная просторная комната на втором этаже, и часто в свободное время она прогуливалась по тихим коридорам замка, устланным красными коврами, изучая прекрасные пейзажи и портреты, развешанные на стенах. Приятно пахло пчелиным воском, которым натирали мебель и целые километры деревянных панелей. Бабушка постоянно хвалила ее внешность и манеры.

– Du bist wie eine Blume³⁶, Элла! – любила повторять королева, цитируя любимое стихотворение Гейне.

Однако нерешенный вопрос о ее возможном замужестве так и повис в воздухе. Как одинокое серое облако, неуместно плывущее под куполом ярко-голубого летнего неба, он смущал Эллу.

* * *

Сразу же после их прибытия ранним вечером в Балморал Бабушка попросила Эллу сопроводить ее туда на территории замка, где она планировала установить мемориальную статую в честь Брауна. Это было не так далеко, буквально в десяти ярдах от окончания цветника по левую руку. Однако Бабушка, уставшая от долгого путешествия и боли в ноге, велела, чтобы Элла отвезла ее туда на двуколке для пони.

Королева указала Элле на большой постамент лососево-красного цвета на вершине небольшого холма, который был хорошо виден с аллеи и на котором планировалось установить статую.

– Он сделан из лучшего абердинширского гранита, такого же, из какого сделана усыпальница моего дорогого Альберта. Давай выйдем и рассмотрим его как следует! – предложила королева.

Элла послушно оставила поводья, вышла из двуколки и обошла ее, чтобы помочь королеве выбраться наружу. Оставив белого пони у кустов, они прошли несколько ярдов по узкой тропинке. Элла держала Бабушку за руку.

– Я потеряла самого верного друга, который у меня когда-либо был, – произнесла королева. – Ты помнишь, как он был предан мне?

– Да, конечно! Он всегда был предан вам, Бабушка!

– Скажи, разве это не чудесное место?

– Действительно, чудесное!

– Милый Браун! Он тридцать четыре года верно служил нам, а последние восемнадцать с половиной лет не покидал меня ни на день. Он предугадывал каждое мое желание. Я ежечасно скучаю по нему.

Бабушка отпустила руку Эллы, и они какое-то время постояли рядом друг с другом, в молчании глядя на пустой постамент.

– Я больше не могу молчать, дорогая Элла, – сказала наконец королева. – При одной мысли о том, что ты выйдешь замуж за русского великого князя и переедешь в эту ужасную страну, у меня просто мурашки бегут по спине.

Элла, не ожидавшая столь внезапного разговора на эту тему, на мгновение лишилась дара речи.

– До сих пор я была не готова говорить об этом, поскольку меня это сильно расстраивало, но здесь, где я чувствую близость к своему любимому Брауну, я нашла в себе силы на это, – заявила королева.

– Мне не хотелось бы усугублять ваше горе, Бабушка! – встревоженно произнесла Элла.

Королева переминалась с ноги на ногу и тихо постанывала: должно быть, ее беспокоила нога.

– Может быть, вам будет удобнее поговорить в помещении? – спросила Элла. Небо в разгаре лета было еще светлым в это время дня, однако воздух уже остывал.

Королева не обратила на ее предложение внимания и продолжила:

– С тех пор как умерла твоя мать, я чувствую ответственность за тебя, а также за твоего брата и сестер.

– Мы все бесконечно благодарны вам за это!

– В последние недели я чувствовала твою заботу. Ты относилась ко мне как любимая дочь к своей матери, – сказала королева, глядя на Эллу снизу вверх с необычайной мягкостью. – Ты всегда была деликатна, внимательна, благородна. И ты – так мила, дорогая моя Элла. Но ты не должна идти в логово этого льва!

У Эллы возникло спонтанное, почти утешающее желание ответить: «Не волнуйтесь, я не выйду за него замуж». Но тихий голос совести остановил ее. Разве она не обещала Сержу, что будет судить о нем только по своей собственной мере? Неужели она готова отступить при первом же порыве неодобрения со стороны Бабушки?

– Твоя дорогая мама всегда надеялась, что ей не придется услышать такую новость. Что ни одна из ее девочек не уедет в Россию. – Голос королевы задрожал.

– Но Папа вспоминает, как она любила Сержа, – возразила Элла.

– Конечно, твоя мать была добра ко всем русским родственникам, – резко сказала королева. – Но это совершенно другое! С твоей нежной душой, с твоим утонченным характером… Я просто не могу представить, как ты будешь жить в России. Там все слишком сурово! Это будет кошмар, дорогая. А климат! Он уже убил твою бедную тетю Марию – и может убить тебя.

– Мне повезло – у меня крепкое здоровье.

Королева подняла на нее проницательный взгляд:

– Правильно ли я понимаю: богатство Романовых вскружило тебе голову?

– Вовсе нет! Я восхищаюсь Сержем. Он серьезный, глубоко религиозный человек. Я совершенно уверена, что он бы вам понравился, если бы вы с ним познакомились.

– Нет, уверена, что он бы мне не понравился. И я знаю, что он, а точнее, что они просто хотят заполучить тебя. Потому что ты – самый замечательный подарок.

– Я так не думаю, Бабушка. Серж несколько месяцев обдумывал прежде, чем сделать мне предложение.

– Возможно, это и так! Но это ровным счетом ничего не меняет. Показушные манеры семьи Романовых вызывают у меня лишь отвращение. А петербургский двор – декадентский и морально распущенный, даже хуже берлинского. Светское общество Петербурга такое же чопорное и нелепое, как, несомненно, прусское.

Королева сморщила нос, как будто почувствовала запах кислого молока.

– Не думаю, что Серж часто бывает в светском обществе. У него важная армейская должность, – продолжала отбиваться Элла.

– Армейская должность?! – презрительно ответила королева. – Беспорядок в этой стране настолько велик, что в любой момент может произойти что-то ужасное. За последним царем охотились, как за зайцем, а затем поймали и убили. Новому царю небезопасно сидеть на троне.

– Однако Серж – не царь.

– Ты веришь, что это спасет его? Что он никогда не станет мишенью убийцы? Не будь наивной! Всего несколько лет назад преступники заложили динамит под столовую Зимнего дворца, планируя взорвать всю царскую семью. Их всех спасла лишь непредвиденная задержка с подачей обеда.

Настроение у Эллы окончательно упало.

– Скажи, ты доверяешь своему дяде Леопольду? Я видела, как он разговаривал с тобой. Разве он не сообщил тебе, что Россия больна до мозга костей? Разве он не смог убедить тебя в этом?

– Да, он рассказал мне о своих сомнениях…

– И ты готова проигнорировать его мнение? – перебила ее Бабушка. – В свое время вы с Викторией ходили за ним по пятам, как гусята! А теперь ты пренебрегаешь его мнением. И позволь мне внести ясность. Я не могу допустить, чтобы рядом со мной был русский великий князь, высокомерная личность, высказывающая вслух свои реакционные взгляды. Твой Серж, как я слышала, воображает себя совершенством.

– О нет, Бабушка, это не так! Совсем не так!

На какое-то мгновение Элла почувствовала себя уверенно.

Королева сурово посмотрела на нее, затем опустила глаза и произнесла печальным голосом:

– Я навсегда потеряю тебя. И это горе мне будет трудно перенести. Для меня это будет еще одна мучительная потеря после всего, что я перенесла.

Элла почувствовала укол в сердце:

– Я останусь преданной вам, Бабушка. Даже если выйду замуж за Сержа.

– О-о, Элла! – продолжила королева, качая головой. – Ты такая милая, доверчивая девушка, что просто невыносимо видеть, как тебя обманывают.

– Нет, нет, это вовсе не так! – теперь уже дрожал голос у Эллы.

Снова подняв глаза, Бабушка обратилась к пустому месту над постаментом, которое должна была однажды занять статуя Брауна, и, повысив голос, заявила:

– Из-за того, что у тебя так жестоко отняли мать, ты очень уязвима. Тебя могут заманить в страну, где никто из правящей семьи не может считать себя в безопасности. Кто знает, насколько ужасная судьба тебя ожидает?!

Волна ужаса захлестнула Эллу. Она испытала внезапный, неудержимый поток горя. Она не могла отрицать правоты слов Бабушки: у нее на спине не лежала мудрая материнская рука, легко, но уверенно направлявшая ее в нужном направлении. Она должна была принять важное решение без материнского совета. На что будет похожа ее жизнь в России с Сержем? У нее не было ответа на этот вопрос.

Королева снова устремила на нее умоляющий взгляд:

– Элла, я уверена, когда твоя дорогая мама лежала на смертном одре, она утешалась мыслью о том, что у тебя осталась я. Она надеялась, что я буду защищать и помогать всем вам, мои дети! И если только ты выйдешь замуж за этого Сержа, это будет означать, что я потерплю неудачу в этом деле. Полную неудачу.

Элла была полностью согласна с Бабушкой: та после смерти матери стала для нее самым близким человеком. Может ли она, Элла, выйти замуж за Сержа, несмотря на ее возражения и вопреки настоятельным предостережениям дяди Лео?

– Наверное, вы правы, – сказала Элла, дрожа всем телом: ей стало зябко стоять у пустого постамента. – Наверное, я должна отказать ему.

– Конечно, я права!

– Но он такой хороший человек, Бабушка! Он очень благороден и отзывчив! – Голос у Эллы сорвался, глаза наполнились слезами.

– Ну-ну, дорогая, не расстраивайся так! Ты еще очень молода и так мало знаешь о жизни! Поэтому позволь мне стать твоим проводником по жизни.

– Как же он будет разочарован!

И как же это было глупо с ее стороны – так легко сдаться, подумала про себя Элла. Слезы градом покатились по ее щекам.

– Все же лучше это, чем безрассудно согласиться на неудачный брак.

– Неужели все так и есть, как вы сказали?

– Совершенно верно, именно так!

Тяжело опираясь на трость одной рукой, Бабушка протянула другую, чтобы погладить левую руку Эллы, произнеся при этом:

– Ты не должна больше волноваться. Знай, что я очень горжусь тобой, моя дорогая девочка. Я считаю тебя одной из своих самых любимых детей!

– Я рада этому, – тихо ответила ей Элла, вытирая слезы рукавом.

Вопреки всему, она испытала чувство странного облегчения. Борьба была окончена, и она в результате противостояния, обострения которого опасалась в течение нескольких недель, оказалась на другой стороне баррикад. Она сделала глубокий вдох и оглянулась вокруг, на поросшие лесом холмы и бледное небо над ними, на низкие сероватые облака на западе, пронизанные золотыми прожилками заходящего солнца. Она почувствовала твердую почву под ногами и поняла, что сможет избежать катастрофы. Она отвернется от двери в другой, неведомый ей мир, которую Серж распахнул перед ней, и пойдет дальше, навстречу другой судьбе, какой бы она ни была.

* * *

Следующие несколько дней были очень дождливыми, и на третий, несмотря на то что моросящий дождь не прекращался, Бабушка решила осуществить свой давний план и устроить пикник в лесу Баллохбуй, в пяти милях от замка.

Элла и Беатрис ехали в открытой карете вместе с королевой, позади них, в крытом фургоне, следовали кухарка и второй возница. Когда они прибыли на выбранное Бабушкой место для пикника – промокшие, несмотря на зонтики, – через фургон положили широкую доску, превратив ее в импровизированный стол. Элла наблюдала, как молодая служанка, дрожащая от холода и охваченная благоговейным страхом, с трясущимися руками расставляла чайные чашки.

– Дай, я сама займусь этим, – сказала Элла и, забрав поднос, добавила: – А ты иди, укройся под тем деревом, там посуше.

Королева, наблюдавшая за этим, кивнула с одобрением:

– Какая ты заботливая, моя дорогая! Не думаешь ли ты, что тебе стоило бы остаться с отцом на год-другой, пока дети не подрастут?

– Да, Бабушка, я тоже так считаю, – ответила Элла с улыбкой и протянула ей первую чашку чая.

– А вот Ирен не такая сообразительная, – вздохнула королева. – А Эрни все еще пренебрегает учебой. Это тревожно, особенно учитывая, к чему ему надлежит готовиться.

– Не стоит забывать и об Алики, она еще совсем маленькая, – заметила Элла.

Чтобы избежать путаницы – ведь жену дяди Берти, тетю Александру, также иногда называли Аликс, – королева всегда именовала младшую сестру Эллы именно Алики, и все остальные члены семьи следовали ее примеру.

– Честно говоря, о ней я как раз волнуюсь меньше всего, – призналась королева. – Умная, рассудительная и такая прелестная с этими выразительными глазками и золотистой гривой!

– Верно, – согласилась Элла.

– Теперь, пожалуй, я могу признаться тебе: после смерти твоей матери я всерьез опасалась, что твой отец может заключить мезальянс, который бросит тень на нашу семью.

Элла внутренне порадовалась, что Бабушка ничего не знала о связи Папы с мадам де Кольмин, и искренне надеялась, что так и останется. Даже в Дармштадте об этом говорили лишь вполголоса.

– Одна из принцесс Вюртембергских недавно овдовела, – продолжала королева с размышлением. – Мне пришло в голову, что Людвиг мог бы…

– О, я не думаю, что Папа собирается снова жениться, – перебила ее Элла с мягкой настойчивостью, стремясь остановить эти рассуждения.

– Не собирается? Вообще-то, Людвиг производит на меня впечатление человека, который не любит оставаться один, – сказала королева, посмотрев в свою чашку и решив после этого допить остатки чая. – Конечно, вдова с детьми и определенной собственностью создает объяснимые проблемы. Гораздо лучше в этом плане кто-либо никем и ничем не обремененный.

В голове у Бабушки всегда крутились идеи насчет того, как бы свести выгодные для своих родственников партии.

– Пока что, Бабушка, Папе вполне достаточно моего общества, – заверила ее Элла.

* * *

В середине августа они переехали из Балморала в Осборн. Три дня спустя Элла получила печальное письмо от Аликс, в котором та спрашивала, почему Элла так долго не возвращается домой. Судя по всему, Папа постоянно жаловался на то, что Элла совсем забыла о них.

За обедом Элла объявила, что намерена через два дня уехать. На лице Бабушки сразу появилось крайне жалобное выражение:

– Мне очень, очень жаль! Мне тут пришло в голову, что ты ведь бог знает сколько не видела своего кузена Эдди, и вчера я написала нашему дорогому мальчику, не может ли он присоединиться к нам на следующей неделе. Ты увидишь, Элла, что он теперь чувствует себя гораздо лучше!

Ее кузен из Уэльса стал чувствовать себя гораздо лучше? А что произошло? О чем идет речь? И почему Бабушке так хочется, чтобы Эдди непременно приехал сюда? Элла заметила, что тетя Беатрис, сидевшая напротив, улыбалась в свою тарелку с супом.

Внезапно Элла все поняла: у настойчивой в своих устремлениях королевы появилась новая идея – выдать Эллу замуж за Эдди.

– Я уверена, что Эдди стал приятным молодым человеком, ведь он был таким милым мальчиком! – заявила Элла, кривя душой, поскольку ее двоюродный брат запомнился ей достаточно недалеким парнем. – И все же вы ведь сами сказали, дорогая Бабушка, что мой долг – поддерживать Папу и заботиться о нем, быть Landesmutter³⁷ и помогать Папе с детьми. Я уже настроилась на то, что это и будет моей жизнью.

Бабушка рассмеялась:

– Элла, ты слишком хороша, чтобы однажды не выйти замуж.

Но тут же ее лицо омрачилось, и она резко добавила:

– Но только не за русского!

* * *

Вернувшись в Вольфсгартен, Элла немедленно взялась за то, что надо было сделать, и написала Сержу короткое письмо. В нем она сообщила, что после долгих размышлений пришла к выводу: она вряд ли была бы счастлива, живя в России. Элла попросила у него прощения за ту боль, которую она причиняет ему таким известием, и выразила надежду, что ее решение не отразится на их хорошем отношении друг к другу как кузена и кузины.

Глава 5
Брат прислушивается к совету

Дворец Эренбург, Кобург, сентябрь 1883 года

Серж получил письмо Эллы в то время, когда он вместе со своей сестрой Марией и ее неуклюжим мужем, сыном королевы Виктории герцогом Альфредом (в семье его звали Аффи), находился в Кобурге в качестве гостя старого герцога.

У Сержа не было вестей от Эллы почти три месяца. Прочтя письмо, он целый час после этого сидел один в своей комнате, погруженный в отчаяние. Получается, Элла раскусила его! Она каким-то образом, скорее всего, просто интуитивно почувствовала, что он – ущербный человек. А ведь она казалась совсем еще ребенком! Как ей удалось разгадать его тайну?

Теперь ему оставалось только возвращаться домой. Ему придется это сделать, поскольку все его надежды рухнули.

Раздался резкий, властный стук, дверь распахнулась, и в комнату практически ворвалась его сестра, невысокая, пухленькая женщина с квадратными плечами.

– Скажи, мы уже назначили необходимую дату? – сразу же перешла к делу Мария.

Они намеревались, как только Элла вернется из Англии, отправиться в Дармштадт с предложением брачного контракта и, если только великий герцог Гессенский Людвиг согласится со всем, что будет прописано в этом контракте, официально оформить помолвку.

– Никакой даты не будет. Она не желает иметь со мной ничего общего, – ответил Серж.

Мария была ошеломлена:

– Она решила порвать с тобой?

– Да.

Лицо Марии вспыхнуло от гнева, и она воскликнула:

– Это дело рук королевы!

– Здесь ничего об этом не говорится. Элла сообщает лишь, что она не сможет быть счастлива, живя в России, – сказал Серж и с этими словами протянул сестре листок бумаги, который она тут же схватила.

– Я подозревала, что королева настроена против этого брака, но это не имеет никакого отношения лично к тебе, – заявила Мария. – Она всегда обливала грязью Россию и считала, что и так приняла в свою семью слишком много русских. Под этим она, кстати, подразумевала меня!

– Это теперь не имеет никакого значения. Реальность такова, что Элла отказалась от всей этой идеи.

– Нет, это как раз имеет большое значение. А теперь пообещай мне, что не будешь сердиться на бедную девочку, она ни в чем не виновата. Просто на нее оказали давление.

– Она решила, что я ей не нужен, и теперь все кончено.

Мария саркастически рассмеялась:

– Ты уже проделал такую титаническую работу, ты уже прошел такой путь, так неужели теперь ты позволишь этой безумной старухе помешать тебе? Неужели ты позволишь ей вмешаться в твою личную жизнь?

– Ты права, я не готов сдаваться. Но обстоятельства вынуждают меня отступить.

– Не будь глупцом! Помнишь, как папа презирал королеву?

Серж невольно улыбнулся:

– Я навсегда запомнил его проклятия в ее адрес, когда британцы послали свой флот в Дарданеллы в семьдесят седьмом году³⁸: «Эта старая сумасшедшая! Эта шлюха!»

Выражение лица его сестры стало свирепым:

– На этот раз мы не можем позволить ей одержать вверх!

Серж представил себе прелестную Эллу в коричневом костюме для верховой езды в тот день, когда они сообщили великому герцогу Людвигу о своих намерениях. Ее щеки раскраснелись, на лице сияла радость. Была ли она тогда немного встревожена? Он не мог точно этого вспомнить. Его тогда поразила ее прекрасная чистота. Его тронуло это невероятно нежное создание с кожей цвета слоновой кости и тонкими кистями рук. Ему пришло в голову, что Элла была слишком хороша для этого грубого мира. Если уж ему и предстояло на ком-то жениться, то девушки идеальнее Эллы просто нельзя было себе представить.

– Ты действительно считаешь, что Элла отказала мне не по своей воле? Что это решение она приняла под давлением, лишь чтобы угодить королеве? – спросил Серж у Марии.

– А как же иначе? – отозвалась она. – Людвиг сам сказал мне, что Элла восхищается тобой – как, впрочем, и следовало ожидать. С тех пор ничего не изменилось, кроме одного: она провела несколько недель в обществе своей жалкой бабушки, выслушивая ее лживые речи о России и русских.

Мария предостерегающе погрозила Сержу пальцем:

– Помни: отступить сейчас – значит проявить слабость духа.

Сержу не раз приходило в голову, что Мария – бесстрашная, самоуверенная и непреклонная – унаследовала характер их отца, и этот разговор лишь подтвердил его мысли. Тем не менее сомнения продолжали терзать его.

– Но кто захочет взять в жены девушку, которая сама уклоняется от алтаря? – произнес он.

– Она еще так молода, и ты сам это знаешь. Она чувствительна, легкоранима. Королева надавила на нее – и она уступила.

– Значит, мне стоит сделать ей повторное предложение? Надеть свой лучший сюртук?

– Именно так, – решительно сказала Мария. – Мы сейчас же отправим телеграмму Людвигу. Сообщим, что ты хочешь поговорить с Эллой лично и что мы выезжаем в Дармштадт через два дня.

– Если только он даст на это согласие, – пробормотал Серж.

– Конечно, он даст согласие. Полагаю, он и сам теперь раздражен непостоянством своей дочери, – сказала Мария.

– Но ведь по этому вопросу не было принято окончательного решения. Элле позволили все обдумать. И, если уж на то пошло, у самого Людвига тоже были сомнения, – возразил Серж.

– Глупости. Ты получил всяческое поощрение. Я сейчас же отправлю телеграмму о нашем приезде. Если этот брак действительно обречен, пусть Элла скажет тебе это в лицо.

Мария решительно направилась к двери, но, дойдя до порога, обернулась и твердо сказала:

– Ты – из лучших мужчин своего рода, мой дорогой брат. Лучше тебя и быть не может.

Серж поморщился.

– И не смей сомневаться в этом, – добавила она с упреком. – Не забывай: вряд ли юной девушке приятно слушать любовные советы от своей старой бабушки – даже если эта бабушка и есть сама королева Англии.

– Ты уверена в этом?

Мария проигнорировала его вопрос и вместо этого задала свой собственный:

– Клебинков³⁹, надеюсь, уже присматривает подарки? Мы скажем Элле, что это лишь малая часть того, что еще ждет ее впереди. Девушки из Гессена всегда были стеснены в средствах – можно сказать, вели почти бедную жизнь.

Серж кивнул ей в ответ.

– Вот и хорошо, – заявила Мария. – Начинай обдумывать, что именно ты скажешь при встрече с ней.

И она ушла, громко стуча каблучками по каменному полу коридора.