Read the book: «Робкие создания»

Name: Робкие создания
Author: Клэр Чемберс
ISBN: 978-5-17-168198-2

Клэр Чемберс

Font::

Посвящается Питеру

Clare Chambers

Shy Creatures

Перевод с английского

Анастасии Куприной

Издательство CORPUS ®

1

1964 год

Во всех несостоявшихся отношениях есть момент, на который сперва никто не обращает внимания, но задним числом становится ясно, что именно с него начался разлад. Для Хелен таким моментом стали те выходные, когда в Уэстбери-Парке появился Неизвестный.

Это была пятница. Она готовила кабинет арт-терапии для своей любимой группы – мужчин-алкоголиков, – как вдруг в дверном проеме показалось лицо Гила. Убедившись, что Хелен одна, он вошел, сел на край стола и принялся наблюдать за тем, как она раскладывает бумагу, карандаши, угольные карандаши и краски. Мольберты стояли полукругом перед натюрмортом: плетеное кресло, задрапированное бархатной тканью, рядом столик, на нем – ваза с тюльпанами, кувшин молока и миска с яйцами. Двери в небольшие боковые комнаты, где располагались пациенты, предпочитавшие уединение, были приоткрыты. Перед тем как заговорить, Гил бросил в их сторону вопросительный взгляд, и Хелен ободряюще кивнула.

– Кэт с детьми уезжают на выходные в Дил.

– Неужели? – Она привыкла не питать раньше времени ложных надежд к подобного рода оптимистичным заявлениям.

Гил кивнул:

– Ее крестница только что родила, и завтра она поедет к ней, чтобы… Ну, знаешь, чем обычно занимаются женщины в таких случаях. Так что…

Он смотрел на нее тем прожигающим взглядом, каким бессознательно одаривал не только женщин всех возрастов, в том числе своих пациенток, но зачастую и пациентов. Работая с Гилом, Хелен давно заметила эту особенность, но ей нравилось думать, что его взгляд становится более интенсивным, когда направлен на нее.

– Можешь переночевать у меня, – предложила она. Несмотря на то, что они уже три года были любовниками и он подыскал ей квартирку и даже оплачивал аренду, имея в виду как раз такую возможность, воспользоваться ею им удалось всего-то с полдюжины раз.

– Только если ты не против.

– Пожалуй, нет. Если пообещаешь не слишком мне досаждать.

Их голоса разносились по всему кабинету, но Хелен продолжала спокойно раскладывать материалы для предстоящего занятия. Войди сейчас кто-нибудь в комнату, он не смог бы уличить их в нарушении профессиональной этики. На заре отношений, когда из-за страсти они вели себя более безрассудно, художественная мастерская и прилегающие к ней помещения часто использовались не по назначению. Сейчас они проявляли гораздо больше осторожности, а может быть, страсть притупилась. Никто из коллег, от главврача до санитаров, даже не подозревал об их связи, и даже если Хелен случалось в присутствии Гила покраснеть или улыбнуться не как обычно, никто не удивлялся – все знали, как его обаяние действует на женщин.

– Тогда я приеду завтра после обеда. Машину берет Кэт, так что мне, полагаю, придется идти пешком.

Это были мысли вслух, а не просьба подвезти. У Хелен не было машины – только подержанный скутер, на котором она каждый день преодолевала четыре мили от дома в Южном Кройдоне, где снимала квартиру, до Уэстбери-Парка.

– Хорошо, тогда я приготовлю что-нибудь вкусненькое. А сейчас тебе лучше уйти – через пару минут появятся пациенты.

Гил кивнул и провел рукой по густым и темным, лишь слегка тронутым сединой волосам. Благодаря то ли игре природы, то ли привычке регулярно посещать парикмахерскую, они всегда были одной и той же небрежной длины – чуть ниже воротника, – но никогда не длиннее или неожиданно короче.

– Люблю тебя, – шепнул он и вышел. Звук шагов гулко отдавался по длинному коридору.

Хелен настроила радио на третью программу Би-би-си. Тихая классическая музыка, умиротворяющая, а не будоражащая, идеально годилась для создания атмосферы спокойствия и сосредоточенности.

Кабинет арт-терапии был самым уютным во всей клинике из-за приятных мелочей, добавленных Хелен. Под потолком слегка покачивались пестрые декоративные подвески; стены, помимо репродукций с полотен великих художников, украшали картины бывших и нынешних пациентов Уэстбери-Парка, повсюду были расставлены вазы с сухоцветами, на диванах лежали подушки с разноцветными принтами. Здесь царили гармония и порядок, и в том была ее заслуга.

Хелен надела белый халат, такой же как у других врачей, разве что запачканный краской и угольной пылью. Алкоголики вошли в кабинет стайкой – как всегда, – чтобы не сталкиваться с искусством в одиночку. Ее пациенты совершенно не умели рисовать, ни карандашом, ни красками, и что-то подсказывало Хелен, что изначально они записывались на занятия в надежде поглазеть на голую натурщицу. Кувшин молока и яйца, конечно, служили тому плохой заменой, зато позволяли хоть на время отвлечься от коварного омута собственных мыслей. Это была чуть ли не единственная отдушина в многочасовой групповой психотерапии, что наряду с инъекциями дисульфирама составляло основу лечения. В художественной мастерской не заставляли размышлять о природе зависимости и рассказывать обо всех невзгодах, приведших их на дно. Вместо этого пациенты, не скупясь на похвалу, добродушно смеялись над неуклюжими потугами – как других, так и собственными, – изобразить нечто похожее на предложенную натуру.

Задача Хелен, как ей четко объяснили на собеседовании, заключалась в том, чтобы предоставить пациентам материалы и пространство для творчества, поощряя в них свободу самовыражения. Поучать, ставить диагнозы, заниматься психоанализом и вторгаться в работу профессионалов с медицинским образованием, таких как Гил, строго запрещалось. Но в этот день ей с трудом удавалось сосредоточиться на своих обязанностях, даже таких простых, – из головы не шли предстоящие выходные. Хелен не сказала Гилу об одном обстоятельстве, которое могло поставить под вопрос их совместные планы.

Три недели назад Клайв, брат Хелен, и его жена пригласили ее на субботний семейный ужин, и она согласилась. Их дочери исполнялось 16 лет, и Хелен отметила эту важную дату в своем ежедневнике, хотя помнила ее и так. Она обожала Лорейн, свою племянницу, – нескладную и неуверенную в себе девочку-подростка – да и Клайва в принципе тоже. Правда, его жену Джун она скорее терпела. Клайв позвонил ей в начале недели, проявив не свойственную ему заботу, и предложил добраться вместе с родителями, которые могли бы забрать ее по дороге. Хелен отказалась – отец отвратительно водил машину и постоянно злился за рулем (и не только), – но пообещала приехать. Теперь ей предстояло как-то выкручиваться. Вот так всегда: Гил сообщает о своих планах в последнюю минуту, а она якобы всегда свободна! Придется сказаться больной, причем очень серьезно, – какие еще могут быть оправдания?

От одной мысли о неизбежном вранье у нее закрутило в животе и к горлу подступила тошнота – эти неприятные ощущения постоянно сопровождали ее в размышлениях о моральных дилеммах. Может быть, когда она доберется до телефона и сделает необходимый звонок, ей уже будет так плохо, что и врать не придется. Второй вариант – следовать первоначальной договоренности и отказаться от возможности приятно провести время с Гилом – даже не приходил ей в голову.

Хелен отвлеклась от беспокойных мыслей, когда Роланд, один из самых старательных пациентов, жестом подозвал ее к себе. Он приступил к наброску, забыв обдумать композицию: вазу, кувшин и миску нужно было расположить на разных планах, как они стояли на столе, а на его рисунке те же объекты, изображенные строго в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга, как будто повисли в воздухе. Яйца, крошечные сплющенные камешки, свободно парили над перевернутым полукругом – двухмерной миской. Так мог нарисовать шестилетний ребенок, вот только Роланд резал в мастерской металл на токарном станке, умел починить любой двигатель и с легкостью выстукивал на пианино в пабе любую мелодию.

– Ни капли не похоже! – воскликнул он, качая головой. – Почему у меня ничего не выходит?

– По-моему, у вас отлично получается, – заверила его Хелен. – В искусстве нет понятий “правильно” и “неправильно”.

– Но я хочу с этим разобраться! Иначе зачем я здесь?

На секунду Хелен показалось, будто речь идет не о рисунке, а о зависимости. Если бы Роланд вылечился, вряд ли его волновало бы, справляется ли он с рисованием тюльпанов и кувшинов молока.

– Если вам трудно дается композиция, попробуйте сосредоточиться на изображении одного объекта.

– Можно мне начать сначала?

– Конечно! – ответила она, быстро сняв рисунок с мольберта, прежде чем Роланд успел его скомкать. – Только давайте и этот оставим, я положу его в вашу папку.

Хелен скрупулезно собирала работы своих пациентов и хранила их даже после выписки. Таким образом она не только выказывала уважение к их стараниям, но и имела при себе доказательства ценности терапии. Наставник в клинике, где она работала на добровольных началах, часто повторял: “Пациенты не обязаны создавать произведения искусства, не надо делать из них художников. Им нужно сосредоточиться на выздоровлении. В этом им помогает сам творческий процесс – живопись или лепка. Из чего не следует, что результаты их труда не достойны уважения”. К слову сказать, Гил впервые обратил внимание на Хелен, когда три года назад она, только недавно получившая место в Уэстбери-Парке, с жаром отстаивала эту позицию в споре. Хелен была в таком восторге от новой работы, что подолгу задерживалась после смены: отмывала кисти и палитры, точила карандаши, протирала столы, приводила в порядок кабинет, готовя его к следующему дню. Однажды вечером она сполоснула кружку от остатков кофе и решила отнести ее в комнату, расположенную в дальнем крыле, где сотрудники могли между сменами приготовить себе чашку кофе или чая или сыграть в карты. Открыв дверь, она увидела трех санитарок, занятых плетением коврика.

Они пришли до начала вечерней смены и наслаждались последними драгоценными минутами отдыха, перед тем как разойтись по палатам. Когда Хелен вошла, санитарки мельком взглянули на нее, по внешнему виду определили, что она не врач, а значит, не стоит и секунды потраченного на приветствие времени, молча отвернулись и продолжили болтать между собой.

Хелен на мгновение улыбнулась: ее позабавил тот факт, что персонал клиники выбрал для расслабления один из самых популярных видов трудотерапии. Как это трогательно, все-таки все мы люди… Умиление вмиг улетучилось, когда она вдруг поняла, что санитарки не плетут, а наоборот, расплетают ковер, выдергивая пряди шерсти металлическими крючками и бросая их в пакет на полу.

– Что вы делаете? – спросила Хелен, не скрывая в голосе негодования.

Троица синхронно вздернула головы. Крепкого телосложения женщина с туго завитыми кудрями ответила за всех:

– Расплетаем этот дурацкий коврик, чтобы завтра его заново сплели.

Две другие беззлобно рассмеялись, но Хелен все равно покоробило:

– Но почему?!

Хелен обещала себе не высовываться. Ей, новенькой, было важно вписаться в коллектив, завести друзей и всеми силами избегать конфликтов. И вот она сама его создает.

– На них шерсти не напасешься! И потом – куда нам все эти поделки девать? Бросьте, им все равно.

Хелен не нужно было уточнять, кому это “им”.

– Кто вам дал такое распоряжение?

– Да мы всегда так делаем, – ответила вторая санитарка, но уже не так уверенно. – Только шерсть зря переводят.

– Ясно. – Хелен вздохнула. В неписаной, но неизменной больничной иерархии санитарки стояли ниже ее, поэтому глупо было ругать их за то, что они делают свою работу. Этот вопрос нужно решать на уровне выше. – Можно, я заберу? – спросила она, указав на пакет с клочками шерсти. – Верну, обещаю.

Троица кивнула, насмешливо улыбаясь. Хелен знала, что, стоит ей выйти, и санитарки тут же начнут перемывать ей кости.

Бродя по коридорам и раздумывая, с кем бы поделиться своим разочарованием, Хелен набрела на кабинет доктора Раддена. На тот момент их еще не представили друг другу официально, но она видела его на собрании персонала – вместе с главврачом, психотерапевтами, соцработниками, медсестрами, трудо- и физиотерапевтами. Доктор Радден привлек ее внимание, потому что оказался самым симпатичным мужчиной в комнате – не то чтобы в области медицины существовала в этом отношении острая конкуренция, – хотя большую часть времени он сидел с опущенной головой, записывая что-то в блокноте или рисуя на полях.

Хелен собрала волю в кулак и постучалась: робеть уже поздно, нужно довести дело до конца. За дверью раздался голос: “Войдите”.

Доктор Радден сидел за столом в углу кабинета спиной к стене и вполоборота к высоким окнам, за которыми виднелись зеленые лужайки и бродившие по ним в лучах закатного солнца пациенты. В переполненной пепельнице тлела сигарета; струйка дыма вилась вверх и вливалась в целое облако под потолком. На стене висела репродукция “Спящей Титании” Ричарда Дадда – Хелен сразу узнала эту картину и в других обстоятельствах не упустила бы возможности высказаться по этому поводу.

Доктор снял ногу с подоконника и встал.

– Здравствуйте? – слегка удивленно сказал он и радушно улыбнулся.

– Меня зовут Хелен Хансфорд.

– Рад знакомству, Хелен Хансфорд. Вы новый арт-терапевт, верно? Чем я могу вам помочь?

Приятный, успокаивающий голос – но Хелен не хотела успокаиваться, по крайней мере пока.

– Честно признаться, я немного в ярости, – сказала она, демонстрируя пакет с шерстью. – Я увидела, как санитарки расплетают ковер, сделанный пациентами на трудотерапии, чтобы завтра они заново его сплели. Вам что-нибудь об этом известно? – спросила она и положила пакет на середину обитого кожей стола, не обремененного никакими рабочими документами.

– Вас это оскорбило? – поинтересовался доктор вместо ответа на вопрос.

– Вы знаете, да, меня оскорбляет проявление неуважения к пациентам. Это открытое пренебрежение к их усилиям и очень вредная практика.

Он задумчиво покачал головой:

– Но ведь терапевтический эффект дает процесс, а не лицезрение результата…

– Пациенты все равно должны иметь возможность видеть плоды своего труда и наслаждаться ими!

Движением руки доктор пригласил Хелен присесть, но она отказалась – стоя возмущаться гораздо легче.

– Положим, вы собираете пазл или строите карточный домик. Вы ведь получаете удовлетворение не от того, что создаете нечто долговременное…

– Это разные вещи! – Хелен заметила, что говорит все громче. – Плетение ковров – ремесло, к тому же в результате получается утилитарная и вполне симпатичная вещь, которую можно, например, постелить в палате.

Доктор смотрел на нее, слегка прищурившись, будто пытался вникнуть в смысл ее слов. Тишина становилась все более тягостной – Хелен не выдержала и продолжила:

– Вы бы видели, с каким наслаждением они раздирали этот несчастный ковер! Ну и кто здесь в здравом уме, а кто сумасшедший, позвольте поинтересоваться!

– Что ж, очень здравая позиция, – заключил доктор Радден. – Впрочем, мы больше не употребляем слово “сумасшедший”, по крайней мере в отношении пациентов. – Казалось, что он чрезвычайно доволен собой. – Раз уж мне не удалось усадить вас, разрешите мне присесть? Спина разболелась.

– Да, пожалуйста.

Доктор уселся в кресло, не отрывая от нее взгляда.

– Вы совершенно правы, я с вами полностью согласен.

– И вообще, – снова начала Хелен, не успев осознать, что ее собеседник сдался, и торопясь выдвинуть еще один аргумент: – Хоть кто-нибудь потрудился узнать мнение пациентов?

– Вы все правильно говорите, – повторил он. – Что от меня требуется? Полагаю, шерсти недостаточно?

– Да, санитарки так и сказали. Думаю, они хотели как лучше, – признала Хелен и окончательно потеряла боевой настрой.

– Как всегда, все упирается в деньги, – сказал доктор, вздохнув. – Что-нибудь придумаем. Позвольте, я оставлю это у себя.

– Спасибо… доктор Радден.

– Пожалуйста, зовите меня Гил.

Хелен вышла из кабинета: в ушах стучало, сердце от радости победы билось быстрее. Их уже соединила незримая нить, которая всегда возникает, когда двое впервые замечают друг друга.

Всего неделю спустя Хелен приехала на парковку и увидела, как грузчик вытаскивает из зеленого фургона здоровенные картонные коробки и складывает их возле заднего входа. Она поставила скутер на обычное место и, подойдя к машине, заметила в приоткрытой коробке пузатые пакеты с шерстяной пряжей. Чарли, помощник сторожа, как раз подоспел с тележкой.

– Доставка для доктора Раддена, – пыхтя объявил водитель, вытаскивая из кузова последнюю коробку.

– Ну, и куда тащить все это добро? – поинтересовался Чарли. – Кабинет-то у него небольшой.

– Отнесите в трудотерапию, – сказала Хелен. – Я сообщу доктору.

По утрам он проносился мимо нее на “Форде-Зефире” – по словам ее отца, на таком гоняют одни спекулянты. Не считая этого, после разговора в его кабинете они не виделись. Хелен направилась туда, чтобы сказать ему спасибо. Проходя мимо палаты, она посмотрелась, как в зеркало, в металлический косяк двери и поправила прическу. На стук никто не ответил, поэтому Хелен, расстроившись, побрела в художественную мастерскую.

Он уже стоял там перед “Меланхолией” Дюрера, которую Хелен повесила у себя над столом. Репродукция этой гравюры сначала украшала ее комнату в общежитии колледжа, потом квартиру в Хартфордшире и, наконец, нашла свое место здесь.

Доктор обернулся, услышав, как открылась дверь.

– Тут стало так красиво, с тех пор как вы к нам устроились. – Он признал, что кабинет преобразился исключительно благодаря ей.

– Если нужно проводить целый день в каком-то месте, то лучше, когда там приятно находиться, – ответила Хелен и, прежде чем разговор свернет не в то русло, добавила: – Я хотела зайти к вам, поблагодарить за шерсть. Ее только что привезли. Целую гору! Вы так быстро все организовали.

– Бросьте, – сказал он, пожав плечами, – я тут ни при чем. У меня в частной практике есть парочка клиентов с филантропическими наклонностями. Мне стоило лишь упомянуть о нашей проблеме. Это я должен вас благодарить за то, что вы обратили на нее внимание. Иногда нужен свежий взгляд.

Их глаза на мгновение встретились, однако нерешительный стук в дверь, возвещавший о приходе первой группы пациентов, прервал их уединение.

– То есть психушка? – спросила мать, когда Хелен позвонила и рассказала о новой работе в Уэстбери-Парке. – Боже, Хелен…

Она и не ждала поздравлений: родители были не из тех, кто радуется чужим успехам. Кроме того, мать испытывала отвращение, переходящее в фобию, к любым видам нездоровья. “Не смотри на него, он странный!” – шипела она и тащила Хелен на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться лицом к лицу с бормочущим себе под нос старичком или мальчиком с растягивающими скобами на ногах. Она перестала ходить в церковь, потому что женщина в инвалидной коляске, сидевшая позади нее, порой стонала и трясла головой, беззвучно бормоча молитву.

– Мам, так уже никто не говорит.

– Да называйте как хотите, от этого психов меньше не станет!

Даже в телефонную трубку было слышно, как ее трясет. Примерно так же она протестовала против поступления Хелен в художественный колледж, где, как ей казалось, собрались одни коммунисты, богема и прочие дегенераты. Мать немного смягчилась, когда Хелен, вроде бы оставшись после его окончания такой же приличной и неиспорченной девушкой, пошла преподавать в гимназию для девочек в Хартфордшире. Эта работа казалась ей приемлемым вариантом – временным, до замужества. Но психушка! Это уже ни в какие ворота!

– Тебе разве не нравилось в школе? Я думала, ты счастлива!

– Так и есть, но сейчас мне хочется попробовать себя в чем-то другом.

– В чем в другом? – Возиться с мужчинами в смирительных рубашках, которые думают, что они Наполеоны!

– Мам, это представления из прошлого века, – ответила Хелен, не сумев сдержать смешок. – Люди болеют, мы стараемся их вылечить, как в любой другой больнице. Зато я перееду в Кройдон, поближе к тебе и Клайву. – Хелен говорила так, будто ей и правда не хотелось отдаляться от семьи, хотя дело обстояло с точностью до наоборот.

– Кройдон, говоришь? – протянула мать, напрягая память в попытке вспомнить разновидности ментальных расстройств, но ничего не приходило на ум. – Кажется, муж нашей Кэтлин работает в психушке где-то в тех краях. Интересно, ты туда же собралась?

– Кто это – “наша Кэтлин”? – спросила Хелен. У нее было множество родственников по материнской линии, разделенных расстояниями и имевших между собой мало общего. Она слышала раньше это имя, но оно ни о чем ей не говорило.

– Младшая дочь моей кузины Мэри. Да-да, по-моему, они живут недалеко от Клайва и Джун.

– Но вы же с ними не видитесь.

– Ну, она сильно моложе. Ближе к вам, чем к нам. И мы слегка повздорили с Мэри, когда отказались пригласить Кэтлин в подружки невесты.

– Но это же было лет сорок назад, – возразила Хелен. – Вряд ли они до сих пор в обиде.

– Да, конечно, с тех пор много воды утекло. Но мы все равно отправили им подарок – солонку и перечницу из “Селфриджиз”. Недешевый набор, между прочим! – Мать выдержала паузу и добавила: – А они даже спасибо не сказали.

Если бы Хелен и запомнила этот разговор, то только благодаря странной привычке матери лелеять обиды столетней давности, а вовсе не из-за того, что ее будущий коллега может оказаться мужем дочери маминой кузины. К тому дню, как она вышла на новую работу, этот факт совершенно вылетел у нее из головы. Когда однажды вечером некая Кэтлин Радден позвонила Хелен и пригласила ее на ужин, она далеко не сразу смогла сложить два и два.

Раддены жили в загородном особняке с фасадом в викторианском стиле, выходящем окнами на стадион школы-пансиона для мальчиков. Шел матч по крикету: шагая по дорожке к дому с коробкой желейных конфет в руках, Хелен отчетливо слышала стук биты по мячу и гул аплодисментов. После выписки пациенты часто дарили ей сладости – она хранила их как раз на такой случай. Ей было нелегко представить себе Гила в столь роскошной обстановке, особенно учитывая его очевидное презрение к светским условностям. Труднее было смириться с тем, что он женат, да еще и на дальней родственнице.

Хелен прекрасно понимала, что выглядит отлично, – тщеславие тут ни при чем. Об этом свидетельствовали зеркало и обилие внимания, желанного и не очень, какое она регулярно получала со стороны мужчин. Однако мало кто из них вызывал ее интерес. От потенциальных партнеров не было отбоя, но отношения всегда заканчивались, стоило мужчине заговорить о женитьбе – на нее накатывал приступ клаустрофобии и охватывало желание сбежать куда подальше. В день знакомства в кабинете Гила – совершенно точно, ей не показалось, – между ними пробежала искра. Но в дальнейшем оказалось, что он недоступен. Это было обидно – перестав питать на его счет романтические надежды, Хелен решила из чисто научного, антропологического интереса понаблюдать за ним в домашней среде обитания.

Звонок, и через мгновение в витражном стекле показался размытый силуэт стройной женщины лет сорока пяти со светлыми волосами и слегка припудренным розовым лицом.

– Привет, – сказала она, резко выставив ногу в приоткрытую дверь, чтобы предотвратить побег полосатой кошки. – Я Кэтлин, заходи. – В одной руке она держала пустой, если не считать обгрызенной лимонной дольки, стакан. – А мы уже пьем джин. – За спиной Хелен Кэтлин заметила скутер, припаркованный у бордюра. – Ого! Ты водишь мотоцикл? – восхитилась она.

– Если бы! На “веспе” особенно не погоняешь.

– Зато, наверное, юркая – самое то для города. Гораздо лучше нашего “зефира”: на этой махине невозможно нормально припарковаться – за капотом ничего не видно.

В прихожей Хелен протянула ей конфеты. Кэтлин рассыпалась в благодарностях – наверняка положит на дальнюю полку, где они будут пылиться, пока не представится случай их передарить. На узком стеллаже вдоль стены выстроились фигурки и безделушки, расставленные без всякого порядка. Китайские драконы соседствовали с фарфоровыми куколками, сувенирными кружками и деревянными резными слониками. Острый, пряный запах мяса с луком внушал надежду, что ужин будет гораздо аппетитнее консервированной свинины с разваренными спагетти, которые перед уходом Хелен в гости готовила хозяйка квартиры миссис Гордон.

Гил сидел в кресле в гостиной, читал “Таймс” и вертел в руке стакан со льдом. В комнате играла музыка из “Весны священной” – сомнительный выбор для званого ужина. Он встал вежливо поприветствовать гостью, но при виде Хелен вздрогнул и бросил на жену растерянный взгляд, ожидая пояснений.

– Ах, Гил, ну не стой столбом! А то Хелен решит, что ты ей не рад. Это дочь маминой кузины Нэнси, работает в Парке. Я же тебе рассказывала.

Кэтлин подошла к проигрывателю и сняла иглу с пластинки; раздался скрежет, от которого Хелен и Гил поморщились. Наступила давящая тишина.

– Да-да, припоминаю, прошу прощения. Должно быть, я отключился на словах “мамина кузина”, – сказал он и снова посмотрел на Хелен. – Что ж, приятный сюрприз.

– Вы знакомы? – спросила Кэтлин, переводя взгляд то на мужа, то на гостью.

– Еще бы, Хелен ворвалась ко мне в кабинет в первую же неделю работы и выдала целую тираду про плетение ковров.

Хелен рассмеялась, услышав его версию событий, но спорить было бы странно.

– Зато это сработало! Щедрые клиенты не пожалели шерсти.

Поскольку в глазах Кэтлин не мелькнуло ни малейшей заинтересованности, Хелен решила не утомлять ее пересказом забавных подробностей того случая, пока Гил ходил на кухню за напитками.

– Да уж, у моего мужа отбоя нет от услужливых клиенток, – сказала Кэтлин, когда Гил вернулся с тремя стаканами джина.

Вязкая голубоватая жидкость не внушала доверия. Сделав глоток, Хелен почувствовала жжение в носу и резкую горечь спирта. Пока она отходила от этого неприятного ощущения, из коридора послышался шум. На пороге гостиной появились мальчик и девочка, оба в пижамах.

– Они хотели познакомиться, пока не ушли спать, – объяснила Кэтлин, жестом приглашая детей войти.

Девочка лет десяти, худенькая и бледная, замерла от смущения, а мальчик, на пару лет младше, сиял от радости и хитро улыбался. На грудном кармане его халата красовался полицейский значок, из-за пояса торчал серебристый длинноствольный пистолет.

– Это Сьюзен и Колин. Дети, поздоровайтесь, это Хелен, ваша троюродная тетушка или вроде того.

– Здравствуйте, – застенчиво пробормотали они.

– Привет, – сказала Хелен, сочувствуя их неловкости.

Ужасно, когда детей заставляют играть на публику. Она жалела, что не догадалась захватить им подарок – карандаши или краски. Да хоть что-нибудь, лишь бы у них остались добрые воспоминания о ней.

– Ух ты, Колин, да у тебя пистолет совсем как настоящий! – воскликнула Хелен: на игрушку явно стоило обратить внимание.

– Это “Бантлайн спешиал”, – ответил мальчик, густо покраснев. – Я выиграл его в конкурсе.

– Как здорово! А что нужно было сделать, чтобы победить?

– Нарисовать рисунок и отправить.

– Ничего себе! Ты, наверное, на всю жизнь запомнишь тот день, когда получил приз?

– Мы уж точно запомним! – вмешался Гил. – Он с тех пор постоянно устраивает нам засады и стреляет исподтишка.

– Ну, бегите, – сказала Кэтлин, указав подбородком на дверь. – Можете немного почитать, только чур не баловаться.

Дети поплелись прочь, расстроенные тем, что мама не разрешила поиграть во взрослые игры – или чем они тут собрались заниматься. “Рановато их отправили спать, – подумала Хелен, – учитывая, что солнце еще высоко и у мальчишек на поле матч по крикету в полном разгаре. Бедолаги вынуждены подчиняться приказам родителей – неудивительно, что им только и остается, что стрелять по ним из игрушечного пистолета”.

– Извините, наверное, они не лягут спать, пока дома есть посторонние, – сказала Хелен.

– Не переживай, они тебе только спасибо скажут.

– Наверняка будут весь вечер играть в “Монополию”, пока мы тут сидим, – согласился Гил. – Маленькие несносные капиталисты!

В столовой с видом на сад на отполированный дубовый стол поставили лучшую, как показалось Хелен, посуду в доме – от королевской мануфактуры “Роял Вустер”. Она также отметила для себя отсутствие пресловутых солонки и перечницы – видимо, павших жертвами износа, с годами приводящего к истощению запаса свадебных подарков. А вот в семье Хансфордов, например, солонка и перечница служили идеальными снарядами, которые отец Хелен за обедом порой швырял в стену в порыве гнева. Но трудно вообразить, что такое могло произойти в доме Радденов.

Гуляш – а именно от него исходил аппетитный аромат, который гостья уловила в прихожей, – выглядел на сервировочном блюде многообещающе, но на вкус оказался так себе. Кусочки мяса были плохо прожарены – с трудом резались и жевались. К ним прилагались картофельное пюре и консервированная стручковая фасоль – безвкусная, но вполне съедобная. Хелен упорно пыталась прожевать резиновую говядину, чтобы не обижать хозяйку вечера, – кусочек встал у нее поперек горла. Сквозь слезящиеся глаза она заметила, что Кэтлин и Гил без всяких комментариев отставили свои тарелки, и с некоторым облегчением последовала их примеру. Разговор неизбежно свелся всего к двум объединяющим темам: общие родственники и Уэстбери-Парк.

– Жалко, что твои родители не смогли приехать, – сетовала Кэтлин. – Я так обрадовалась, когда позвонила твоя мама, – такой сюрприз! Я, конечно же, их пригласила, но у меня сложилось впечатление, что они нечасто выбираются из дома.

Нетвердой рукой Кэтлин щедро подлила в бокал кларета. Хелен обратила внимание на то, что Гил тоже наполнил свой, но пить не стал. “Чтобы она притормозила” – подсказало ей внутреннее чутье.

– Это все из-за отца. Его можно уговорить навестить Клайва, моего брата, но лишь изредка. А так он практически не встает с дивана.

– Твоей матери, должно быть, очень тяжело. А одна она поехать не может?

– Не может или не хочет, кто ее знает.

– Что ж, все семьи счастливы по-своему, – заключила Кэтлин.

– Скорее они просто научились уживаться друг с другом. – Хелен никогда не обсуждала брак своих родителей. Никто не знал их достаточно хорошо, чтобы интересоваться этой темой, кроме Клайва, – а ему и так все было понятно, к тому же брат придерживался довольно странных представлений о свободе и верности. Его жена Джун с радостью подискутировала бы о недостатках своих свекров, но Хелен мало волновало ее мнение, так что спрашивать не было смысла.

На ее памяти родители были счастливы лишь во время войны, причем не как пара, а по отдельности. Отец при первой же возможности ушел добровольцем в инженерные войска – мать до сих пор не могла ему простить, что он так легко ее оставил. В армии он провел лучшие годы своей жизни, в окружении мужчин, занимаясь “настоящим делом”. Мама тоже была в некотором роде счастлива, отправив дочку к сестре в Нью-Форест: подальше от гитлеровских бомб и мужниного буйного нрава.

– Может, мне стоит как-нибудь к ним заглянуть, как думаешь? – спросила Кэтлин, унося со стола тарелки с недоеденной говядиной.

– Конечно! Мать будет рада тебя видеть, а отец спрячется в гараже – он терпеть не может бабское общество.

Гил захохотал – как показалось Хелен, вполне сочувственно.

– Ох, да он настоящий тиран, – заметила Кэтлин.

– Вовсе нет, самый обыкновенный мужчина, – возразила Хелен на случай, если Кэтлин передумала приезжать к ним в гости. – Мне кажется, многим мужьям становится не по себе, если жена счастлива просто так – без их участия. – Говоря это, она специально не смотрела на Гила, чтобы не спровоцировать его на спор, но он все равно не сдержался.

– Ты слишком плохо о нас думаешь, – ответил он без тени возмущения. – Надеюсь, я смогу переубедить тебя своим примером.

– Да уж, постарайся, – сказала Кэт, направляясь с тарелками к двери. – А то ты в меньшинстве.

– Это точно! Я смотрю, вы уже договорились объединиться против меня.

– Поддержка жены и коллеги – ничто по сравнению с женской солидарностью, – ответила Хелен с улыбкой.

– Вот именно! – согласилась Кэт. – Минутку, я принесу десерт.

Гил обратился к Хелен:

– Слушай, а кто тебя собеседовал? Спрашиваю только потому, что обычно этим занимаюсь я, но явно не в твоем случае.

– Главврач и некий доктор Франт.

– А, Лайонел, – спокойно протянул Гил. – И как он тебе?

– Не знаю, меня больше волновало его мнение обо мне. Пожалуй, он держался довольно отстраненно, не слишком приветливо.

– Очень на него похоже.

– А вот главврач чудный, просто супер.

Доктор Марли Холт лично провел Хелен экскурсию по клинике и окрестностям, показал теплицы и огород, мастерскую и типографию, палаты и комнату отдыха, в которой паркет был испещрен царапинами от высоких каблуков. Где бы они ни появлялись, пациенты тут же поворачивались к нему, как подсолнухи к солнцу, чтобы оказаться в лучах его внимания. А доктор в свою очередь всякий раз останавливался и подбадривал каждого. Хелен чувствовала себя придворной дамой, сопровождающей монарха во время королевской прогулки.

– Доктор Холт хороший человек. Говорят, что в сороковых, когда он только приступил к работе в Парке, первым делом велел открыть большие железные ворота на въезде. С тех пор они ни разу не закрывались. Пока Марли у руля, все будет в порядке. Он положил конец многим ужасным практикам. Можно сказать, вытащил нас из средневековья.

Хелен прекрасно понимала, о чем говорит Гил. Она отчетливо помнила, как впервые оказалась в отделении инсулинокоматозной терапии. Пациенты лежали в темноте в состоянии искусственной комы, словно мертвецы. Сама процедура напоминала скорее пытку, нежели лечение, и все ее естество восставало против этого зрелища. По указанию врачей пациентов воскрешали, вводя им глюкозу через трубку для принудительного кормления. Хелен запомнила этот кошмар на всю жизнь.

– Отчасти поэтому я и хотела устроиться именно в Уэстбери-Парк. Я слышала о нем много хорошего, а когда впервые прогулялась по территории, Парк показался мне похожим скорее на университет, чем на больницу.

На лужайках сидели люди: читали или просто грелись на солнышке. Если не присматриваться, можно было бы подумать, что это студенты, – выдавал только возрастной разброс и неопрятный вид некоторых из них. Пациенты без присмотра копались на грядках или пропалывали клумбы. Из открытого окна доносились звуки фортепиано.

– Тебе дать сигарету? – спросил Гил, похлопывая себя по карманам и доставая мятую пачку “Плейерс”. – Только дома нельзя – у Сьюзен астма. Давай посидим в саду.

– Вообще я не курю, но ты не переживай: мой отец курит по три пачки в день, после такого мне уже ничего не страшно.

– Нет уж, если ты не будешь, то и я обойдусь.

Кэт принесла с кухни желе размером с кирпич, в котором вперемежку застыли ягоды клубники и малины.

– А вот и десерт! – объявила она.

– Ух ты! Выглядит аппетитно! – послушно откликнулся Гил.

Хелен всегда казалось, что желе – еда для детей, однако ягоды были вымочены в вишневом бренди, и от десерта исходил ощутимый запах алкоголя. Кэтлин разложила порции по формочкам, украсила взбитыми сливками и сверху вставила тонкую вафлю в форме веера.

– А как ты попала в эту профессию? – спросила Кэт. – Твоя мать говорила, что до этого ты работала учительницей.

– Сначала я действительно преподавала искусство в школе для девочек в Хартфордшире. Потом стала волонтером в психиатрической больнице, занималась с бывшими военными. Там была замечательная женщина, Пэм Хики, она как раз вела арт-терапию.

– О, так я ее знаю! – неожиданно оживленно воскликнул Гил. – Больница в Нэпсбери?

– Да! Пэм и посоветовала мне устроиться в Уэстбери-Парк, потому что здесь придерживаются тех же этических принципов. По ее словам, мне было бы комфортно с вами работать. Следующие три года я продолжала им помогать во время школьных каникул, и арт-терапия понравилась мне больше преподавания.

– Тогда ты наверняка знакома с Ронни Лэйнгом, – сказал Гил.

– Едва ли. У него совершенно другой уровень, я же была всего лишь волонтером. Вряд ли он обратил на меня внимание.

– Еще как обратил! – заверила ее Кэтлин.

– Можно сказать, я его поклонник, – объяснил Гил. – У него очень любопытные тезисы. Есть у него одна книжка, “Расколотое «Я»”, советую почитать. Довольно занимательно.

– Я читала, – ответила Хелен.

Гил посмотрел на нее так, будто она обыграла его на собственном поле.

– Что думаешь?

– По-моему, сложновато, – призналась она. – Причем и по языку, и по смыслу. Но тем не менее очень интересно.

– А я даже предисловия не осилила, – весело отозвалась Кэтлин.

– У него хватает оппонентов, – примирительно заметил Гил. – Лайонел Франт, например. Но я склонен согласиться с Хелен, мне тоже понравилось.

– Буду рада, если ты посоветуешь еще что-нибудь из хороших книг, – сказала Хелен, довольная разговором на близкую им обоим тему. С его стороны, признать в ней равную по интеллекту было самым надежным способом сделать ее своей союзницей.

– У меня в кабинете их много, поройся на полках и выбирай любую.

Они продолжили обсуждать общих знакомых, с которыми когда-то довелось поработать, как вдруг раздался скрип двери и на пороге появился Колин. Потирая глаза костяшками пальцев, мальчик сообщил, что ему приснился страшный сон.

– Ложись в постель, я скоро приду, – пообещала Кэт, а Хелен расценила это как сигнал к тому, что ей пора прощаться.

Вечер выдался отличный, к тому же было интересно понаблюдать за Гилом в кругу семьи, в уютной атмосфере загородной жизни с ее дорогим фарфором, мягкой мебелью и аляповатыми безделушками, и обнаружить, что не такой уж он и строгий. И все же Хелен показалось, что всю эту обстановку организовала Кэтлин, а Гил здесь совсем ни при чем – слишком он из нее выбивался.

Вряд ли ее снова пригласят. О том, чтобы звать кого-то в свою комнату у миссис Гордон, – завтрак, обед и ужин входят в стоимость аренды; никаких гостей после десяти вечера – и думать было нечего. При этом неизвестно, как поддерживать отношения без взаимности. Теперь, когда семейная обязанность выполнена, а любопытство удовлетворено, про Кэтлин можно забыть.

На следующий день, в субботу, Хелен написала открытку, в которой лаконично поблагодарила хозяев за вкусный ужин (не упомянув несъедобную говядину), интересную беседу и знакомство с замечательными детками. Правильнее всего было бы отправить ее по почте, чтобы пришла в понедельник, но вместо этого Хелен положила открытку в сумку, решив собственноручно отдать Гилу, убеждая себя, что марка тоже стоит денег.

Идти на ухищрения, пускай и неосознанные, Хелен не пришлось, поскольку к ее приходу Гил уже ждал ее в художественной мастерской. Он сидел, закинув ногу на ногу, в плетеном кресле, составлявшем часть заготовленного натюрморта. При ее появлении Гил вставать не стал.

– Привет, – поздоровалась она и протянула ему открытку. – Спасибо, что пригласили меня в гости в пятницу. Я чудесно провела время.

Гил фыркнул:

– Скучно было?

– Вовсе нет!

– Я не ожидал увидеть тебя, думал, будет кто-то из оравы неприятных родственников Кэт.

– В каком-то смысле ты не ошибся.

Он улыбнулся, взял из вазы с фруктами яблоко, собираясь его надкусить, и удивился, обнаружив, что оно восковое.

– Если бы я знал, что придешь ты, приложил бы больше усилий.

Ее щеки вспыхнули – комплимент, кажется, переходил все границы дозволенного. Чтобы скрыть смущение, Хелен повесила пиджак на деревянную вешалку, накинув вместо него свой привычный испачканный красками халат. Гил оставался спокоен и уходить не спешил.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, не без удовольствия отметив пренебрежение канонами буржуазной чопорности.

– Не знаю, например, пригласил бы для тебя более интересную компанию.

Хелен чувствовала, что он наблюдает за тем, как она застегивает пуговицы на халате и кладет в нагрудный карман ножницы с тупыми концами, ластик и любимый угольный карандаш – если не держать все эти вещи при себе, они в любой момент могут испариться. За те пару недель, что она отработала в Уэстбери-Парке, Хелен научилась при отсутствии прочих улик определять статус человека по содержанию его нагрудного кармана. У врачей – авторучка, у медсестер – градусник, а у пациентов – зубная щетка.

– Нет, правда, мне очень понравилось у вас, – заверила его Хелен, закончив подготовку к рабочему дню. – Так бы коротала вечер одна, а компанию мне бы составил разве что пудель миссис Гордон.

– “Пудель миссис Гордон” – как будто название песни Ноэла Кауарда! Ну-с, пора и мне приступать к работе, – сказал Гил, поднимаясь с кресла. – Очень уж мне у тебя нравится, так спокойно.

– Здесь никого не бывает с часу до двух, пока я в столовой. Приходи.

– Спасибо, но без тебя будет совсем не то.

Как только за Гилом закрылась дверь, Хелен медленно выдохнула. Она вдруг осознала, что стоит, вцепившись в спинку стула, сердце бешено колотится, как если бы кто-то вдруг выдернул ее из глубокого сна, – в душе мешались ощущение физического возбуждения и легкое предчувствие опасности. Ей никогда не приходилось испытывать таких чувств: ничего общего с ровной привязанностью, характерной для ее отношений с бывшим любовником и несостоявшимся женихом. Она пообещала себе впредь любой ценой избегать Гила, но подспудно знала, что не станет этого делать и с нетерпением предвкушала следующую встречу.

На следующей неделе после тяжелого рабочего дня и неприятного эпизода с одним пациентом Хелен вышла из кабинета позже обычного и внезапно обнаружила, что скутер не заводится. Поворот ключа в замке зажигания не вызвал даже легкую вибрацию. Что за невезение! Пока она жила в Хартфордшире, всегда обращалась в местную автомастерскую, где полностью обслуживали “веспу” и при необходимости могли пригнать пикап.

После недавнего переезда в Кройдон она еще не успела обзавестись полезными связями и не представляла себе, что делать. Именно в подобных ситуациях Хелен начинала особенно сильно переживать из-за отсутствия мужа. Это замечательно, конечно, когда есть любовник, но вот на такой, сугубо практический случай, когда требуется поработать гаечным ключом, мужчина необходим.

Она подумала позвонить Клайву, но тут же отбросила эту мысль. Шесть часов, Джун наверняка накрыла ужин, к тому же слово жены значит больше, чем просьба сестры. Придется ехать домой на автобусе, а утром вызвать механика, наугад, на свой страх и риск ткнув пальцем в строчку телефонного справочника.

От мерзкой измороси тщательно уложенные утром волосы спутались и разлохматились. Хелен решила вернуться в клинику и позаимствовать в шкафчике для забытых вещей зонт. На крыльце она столкнулась с Гилом, который, жмурясь от струйки дыма, пытался прикурить сигарету от окурка.

Должно быть, у нее все было написано на лице, потому что он отвлекся от своей сигареты и спросил:

– Все в порядке?

– Да. Нет. Дурацкий скутер заглох.

– Подвезти?

– Нет, спасибо, все нормально, честно. Доеду на автобусе, а утром буду разбираться.

Гил проигнорировал ответ Хелен, взял ее под локоть и направился к “Форду-Зефиру”, как обычно, припаркованному у входа.

– Я настаиваю. Где ты живешь?

– В Аддискомбе.

– Ну вот, мне почти по пути. А утром попросим Артура разобраться со скутером.

– Что за Артур?

– Мастер на все руки, он здесь все ремонтирует. И нет ничего, чего бы он не смог починить.

Хелен смутно припоминала, как седовласый мужчина в комбинезоне песочного цвета с помощью вантуза и крепкого словца прочищал в комнате для персонала раковину. Тогда он не показался ей особенно дружелюбным, и она задумалась о том, как он отреагирует на просьбу починить мотоцикл – дело, выходящее далеко за рамки его обязанностей.

– Но ведь чинить мой скутер – не его работа, – запротестовала Хелен, но Гил усадил ее в машину и кинул на заднее сиденье пару туфель и карту Лондона с окрестностями.

Салон был прокуренный и грязный, сзади валялась куча хлама: детские спортивные сумки, поломанные теннисные ракетки с лопнувшими струнами, мужские парадные туфли и пачка журналов, перевязанная бечевкой. Все это говорило о привычке откладывать неприятные дела, такие как уборка, на потом. Хелен предполагала, что он, как все мужчины, относится к машине с трепетом и любовью, но в очередной раз ошиблась на его счет.

– Ты права, он не обязан чинить твой скутер, но если его умаслить, то он будет рад помочь. Я время от времени дарю ему бутылку виски.

– Да у тебя к каждому сердцу есть ключик.

– Не к каждому, – ответил Гил, покосившись на нее.

Дождь полил сильнее. Он потушил сигарету в наполненной окурками пепельнице и закрыл окно. Они выехали с территории Парка и двинулись по тихим улочкам; по обеим сторонам дороги тянулись живые изгороди и фермерские поля. Всего в двадцати минутах от активно строящегося центра Кройдона – городок только зарождался – простиралась бесконечная сельская местность. Хелен доставляло особенное удовольствие наблюдать в поездках на работу и с работы, как постепенно редеют красные кирпичи и бетон, уступая место полям и деревьям.

Теперь, когда вопрос со сломанным скутером решился, ее мысли вернулись к другой проблеме, с которой только предстояло разобраться. Не сумев сдержаться, Хелен тяжело вздохнула.

– Что-то случилось? – спросил Гил.

– Тяжелый день, – призналась она. – На одном занятии произошла неприятная ситуация, с которой я справилась не лучшим образом. Вот и все.

– Расскажешь подробнее?

– Один из пациентов, Перри, – он не в первый раз пришел, но раньше все было в порядке, – сегодня вел себя немного… Несдержанно. Рисовал картинки подчеркнуто сексуализированного характера, наверное, чтобы меня шокировать, а затем принялся громко и довольно агрессивно рассказывать, что ему хотелось бы сделать. Сперва я старалась не обращать на него внимания, и он перешел на крик, а когда я попыталась с ним заговорить, его это только раззадорило. Я понимала, что никакой реальной опасности нет, но другому пациенту показалось, что Перри мне угрожает. Он решил вмешаться, замахнулся на него кулаком, и ситуация вышла из-под контроля. Мне пришлось позвать на помощь, прибежали четыре санитара, скрутили и увели Перри. Я видела такое раньше, в другой больнице, и такая мера всегда казалась мне чрезмерной, слишком жестокой.

– Понимаю.

– Он кричал: “Я сам пойду, я сам пойду!” – но его трясло, и они едва могли его удержать. Чуть позже я зашла к нему в палату, чтобы проверить его состояние, – ему дали успокоительное, и он уснул. Мне кажется, это полный провал.

– Иногда мы вынуждены ставить на первое место безопасность других пациентов – и свою собственную.

– С тобой такое случалось?

– Конечно! И я тоже всегда воспринимал такие ситуации как свою ошибку. Но с годами я стал гораздо более терпим к применению спецсредств с целью обезопасить окружающих от буйного пациента, да и его самого от себя – в отличие от практики ежедневного приема лекарств.

– Думаешь, лекарства не работают?

– Смотря что ты имеешь в виду под словом “работают”. В лучшем случае они временно смягчают некоторые симптомы, но при этом провоцируют появление других. Мой скептицизм идет гораздо дальше. Я думаю, нам следует в принципе задуматься о тех, кого мы называем “больными”, а кого “здоровыми”.

– Неужели ты, психиатр, не веришь в существование психических заболеваний?

– Я уверен, что не все состояния, упомянутые в “Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам”, являются таковыми. Например, гомосексуальность. Большинство так называемых психических расстройств – это просто поведение, не одобряемое обществом.

Лобовое стекло начало запотевать. Гил поспешно наклонился вперед и протер его рукавом пальто, оставив на стекле крошечные ворсинки.

– Согласна. В Нэпсбери мы могли часами рассуждать об этом, но как эти теории помогут конкретному пациенту, который страдает? Как же их тогда лечить?

– Прежде всего, необходимо их согласие. Все остальное – злоупотребление. Кроме того, нужно быть сдержаннее, когда речь идет о навешивании ярлыков. “У пациента симптомы А, Б и В”. Ага! Тогда он, должно быть, шизофреник! “А что такое шизофрения?” Это состояние, характеризующееся симптомами A, Б и В. Это ни о чем не говорит.

– Кажется, у тебя серьезные претензии к собственной профессии.

– Иногда мы все делаем правильно. Пациенты поступают к нам в неудовлетворительном состоянии. Стоит отметить, что далеко не всегда по своей инициативе, гораздо чаще – когда становятся бременем для своей семьи. Мы лечим их, лечим, а через пару недель или месяцев они научаются соответствовать “норме”, и тогда мы отпускаем их домой.

– И в чем же проблема?

– Я не утверждаю, что мы все делаем неправильно, вовсе нет. Когда я только получил степень, женщины из палат длительного пребывания сидели там целыми днями и ничего не делали, и так продолжалось десятилетиями. Разумеется, между ними и персоналом постоянно возникали конфликты. Сейчас для них открыты комнаты отдыха, где можно вязать, листать журналы и слушать музыку. Им разрешили прихорашиваться и даже печь пироги. Эти инициативы быстро начали приносить свои плоды. Очень скоро противостояние между “ними” и “нами” практически исчезло. – Стоило Гилу заговорить о том, что он считал для себя важным, из его тона исчезла вежливая сдержанность, а в голосе зазвучала страсть, как у истинно верующего. – Но ведь это крохи, почти ничего! Чего бы мне искренне хотелось, так это того, чтобы мы жили все вместе, как сообщество равных, без деления на пациентов и докторов; чтобы не стало сумасшедших и адекватных, больных и здоровых, нормальных и ненормальных. И тогда эти старые, никому не нужные ярлыки окончательно придут в негодность.

Слушая Гила, Хелен снова почувствовала себя студенткой на лекции харизматичного профессора, который своим широким и незамутненным взглядом на действительность открывает новые горизонты возможностей. Как тут было не проникнуться его утопическими мечтами?

– Значит, в конечном счете все сводится к отношениям между врачом и пациентом? – спросила она.

Гил немного помолчал, а потом, вместо того чтобы ответить на ее вопрос, сказал:

– Знаешь, мне очень нравится с тобой общаться.

Хелен показалось, что он везет ее незнакомым маршрутом: по узким улочкам с редкими пешеходными переходами, с разбитым дорожным покрытием, испещренным ямами и выбоинами. Они проехали мимо приюта для животных и чуть дальше – мимо покосившегося деревянного домика, возле которого сидела старушка с вишней и пучками ревеня на продажу.

– Бедная женщина, тут же ни одного покупателя, – сочувственно проговорила Хелен. – Надо было остановиться и купить у нее что-нибудь для миссис Гордон.

– Ах, ревеневый пирог миссис Гордон! Аж слюнки текут!

– Вот и зря. Она отвратительно готовит.

Описывая спагетти с консервированной свининой и прочие гастрономические ужасы, Хелен испугалась, что нечаянно вызвала призрак гуляша Кэтлин, и попыталась закрыть тему еды, но Гил только рассмеялся.

– Я заеду за тобой утром. В восемь пятнадцать будет удобно? В девять у меня обход, а после – попрошу Артура покопаться с твоим скутером.

– Не нужно за мной заезжать, – запротестовала Хелен. – Я спокойно доеду на четыреста третьем.

Гил цыкнул языком от нетерпения:

– Хелен, мне не сложно. Двадцатиминутная поездка в твоей компании почти наверняка станет самым приятным событием за день.

От комплимента ее охватил жар. Позже она решит, что именно в тот момент нужно было остановиться, без особой неловкости отказаться от его предложения и больше не возвращаться к этому разговору. Но она промолчала. На мгновение воцарилась пропитанная электрическими разрядами тишина, но вдруг машина, въехав в одну из заполненных водой ям, с металлическим лязгом дернулась, и они оба подскочили.

– Боже, хоть бы шина уцелела, – взмолился Гил, остановившись у закрытых ворот лошадиного манежа.

Он вышел осмотреть повреждения; застывшая в ожидании Хелен осталась сидеть в машине.

– Кажется, все в порядке, слава богу, – сказал Гил, снова сев на водительское сиденье, но не торопясь включать зажигание.

– Это радует.

Скошенная трава, вспаханные поля, невысокие живые изгороди и деревья вдалеке, казалось, были усыпаны множеством дождевых капель. Лобовое стекло снова запотело, и рукав шерстяного пальто на пару секунд закрыл от глаз пейзаж. Они сидели неподвижно и молча слушали шум дождя. Беззвучное общение длилось неестественно долго. Что-то должно было произойти. Хелен чувствовала, что она не в силах двинуться с места и облечь мысли в слова, которые позволили бы без смущения выйти из опасной близости. В любом случае время было упущено, а ее молчание – слишком красноречиво.

Наконец он заговорил.

– Хелен, ты знаешь, что мне хочется сказать.

– Кажется, знаю, но ты все равно скажи.

Момент признания – высшая точка любых отношений, и наступает лишь раз.

Гил наклонился к ней и шепнул на ухо. Обхватил ее лицо руками, повернул к себе, и они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем их губы соприкоснулись.

Через три недели он снял Хелен меблированную квартиру в Южном Кройдоне и выплатил миссис Гордон арендную плату за месяц. Его семейное гнездышко, очевидно, не подходило для встреч, а миссис Гордон придерживалась старомодных взглядов относительно посетителей мужского пола.

Новая квартира располагалась на последнем этаже большого дома, построенного в стиле эдвардианского неоклассицизма, и состояла из спальни, гостиной, маленькой кухни и узкой вытянутой ванной. Пол скрипел под ногами, над головой – скошенный потолок. В крошечный камин в спальне не помещалось больше пары поленьев, что наводило на мысль о том, что когда-то эта комната отводилась прислуге. Тем не менее арендная плата была вдвое выше, чем Хелен привыкла и могла себе позволить.

Гил настоял на том, чтобы компенсировать разницу. Он устроил все с такой поразительной скоростью и с таким знанием дела, что, похоже, у него уже был аналогичный опыт. Когда Хелен спросила об этом напрямую, он все отрицал, но без особой твердости. Любопытно, что ее не столько беспокоила нарушенная Гилом клятва верности, сколько тот факт, что она перетягивает на себя средства, по праву принадлежащие жене и детям. И все же чувство вины мешало ей недостаточно сильно, чтобы положить конец их роману.

Декор квартиры представлял собой безвкусное сочетание старины и современности: на кухне дешевая плитка и гарнитур из ПВХ под дерево; в спальне каркасная кровать от местной мебельной фабрики; на лестничной площадке стоял громоздкий платяной шкаф в стиле ар-деко; в гостиной вычурный сервант из викторианской эпохи соседствовал с фанерным журнальным столиком из сетевого магазина. Хелен потребовались вся ее изобретательность и творческое чутье, чтобы замаскировать это чудовищное столкновение стилей с помощью тканей, картин и ковров. К счастью, у нее был настоящий талант превращать уродство в красоту.

Гил с самого начала обозначил принципы, на которых будут строиться их отношения, подчеркнув, что они прочны, нерушимы и вечны.

Хелен – любовь всей его жизни, хранительница его сердца, единственная и неповторимая.

Гил ни за что не оставит Кэтлин, пока оба ребенка не окончат школу и не поступят в колледж или не найдут работу.

Поскольку младшему было всего семь, этот день был так далек, что давать подобное обещание не имело ни малейшего смысла. Он ничего не имел против развода как такового; иногда его можно рассматривать как возможность исправить ошибку, но, когда в игру вступают дети, разговор об ошибках необходимо отложить.

Хелен, естественно, понимала, что он согласен только на то, что может ей предложить, – не больше. Иногда, в тоскливые ночные часы, проснувшись от скрипов и стуков уснувшего дома, она представляла себе, как два столпа сформулированных им принципов, – гигантские, песочного цвета – вздымаются на фоне прохладного голубого неба. Образ внушал тревогу: что это за строение, способное держаться всего на двух столбах? В самом начале, когда взаимное влечение позволяло задавать любые вопросы, Хелен спросила Гила, почему он женился на Кэтлин. Они вышли с работы по отдельности и встретились на стоянке у паба в нескольких милях от дома, и Гил повел ее тропинками через поля к идеальному месту, полностью скрытому от посторонних глаз, где они могли заняться любовью под открытым небом. Раз ему удалось найти превосходное место, где никому не придет в голову за ними подсматривать, значит, сама Вселенная на их стороне.

– Это было под самый конец войны, – говорил он, накручивая на палец локон ее волос. – Она была в Женской королевской военно-морской службе Канады. Мы познакомились в Неаполе, где я служил. Тогда я встречался с ее подругой Белиндой. Не знаю, что с ней случилось. Позже, когда война уже закончилась, я вернулся в Лондон и случайно встретил Кэт на Шафтсбери-авеню. Мы зашли в ближайшее заведение, выпили и начали встречаться. Через месяц она забеременела, и нам пришлось быстро пожениться. От альтернативы она отказалась, что неудивительно. А потом, во время медового месяца, – на этих словах его голос зазвенел, как металл, – случился выкидыш.

Они оба молчали, лишь ветер шелестел в верхушках деревьев, да насекомые стрекотали в высокой сухой траве на краю поля.

2

Хелен надеялась поговорить с Клайвом, но в это субботнее утро после долгих гудков ответила Джун.

– Извини, я тут торт пеку – руки в муке, – предупредила она и с грохотом уронила трубку.

Хелен нервно сглотнула слюну. Ей не суждено попробовать этот торт.

– Привет, Джун, – начала Хелен, стараясь добавить голосу болезненной хрипоты, хотя нотка сожаления звучала совершенно искренне. – Мне очень жаль, но я не смогу сегодня приехать. Кажется, у меня ротавирусная инфекция, чувствую себя паршиво.

– Ох, как обидно, Лорейн сильно расстроится.

Хелен и не ждала сочувствия.

– Знаю, я и сама с нетерпением ждала этого дня.

– Может, к вечеру полегчает? – спросила Джун.

– Нет, – отрезала Хелен. – Знаешь, в любом случае я бы не хотела, чтобы об этом узнали остальные.

– Хелен, ну как же ты так умудрилась? Ладно, заезжай вечерком на неделе, хоть чаю попьем. Мы тебе отложим кусочек торта.

– Давай так и сделаем, когда встану на ноги. Передай привет Лорейн. И Клайву.

Хелен положила трубку и почувствовала одновременно облегчение и отвращение к самой себе, надеясь, что разговор никто не подслушал. Телефон, общий для всех трех квартир, стоял на тумбе у входной двери. Жильцы записывали номер и продолжительность звонка в блокнот, а домовладелец вычислял долю каждого в счете и ежеквартально принимал оплату наличными.

Спектакль вышел настолько убедительным, что Хелен потребовалось пару минут, прежде чем она вспомнила, что на самом деле вовсе не больна, и смогла, не покачиваясь, пройти два лестничных пролета, чтобы подготовиться к приходу Гила.

Накануне вечером она приготовила говядину по-бургундски по рецепту из поваренной книги Элизабет Дэвид. Теперь мясо в стеклянном противне марки “Пирекс” настаивалось в холодильнике. В качестве гарнира планировался картофельный гратен с тушеным сельдереем. Гил, как выяснилось, не был большим поклонником сладкого, поэтому заморачиваться с десертом не имело смысла. Тем не менее повод располагал проявить некоторое старание, и Хелен решила сделать шоколадный мусс – та еще заморочка, особенно когда для взбивания яичных белков у тебя только венчик.

К обеду она сменила постельное белье, отнесла простыни в прачечную на Брайтон-Роуд, дважды приготовила мусс (в первый раз шоколад загустел, пришлось снова ехать за ингредиентами), прибралась в квартире, приняла ванну, сделала маникюр и педикюр. В крошечной морозилке в верхней части холодильника стоял полный лоток льда, в вазе для фруктов лежали лимоны для джин-тоника. Гил принесет приличное вино, а от говядины по-бургундски осталось полбутылки красного.

После обеда они неизбежно до вечера проваляются в постели, а там можно и выбраться на прогулку по Ширли-Хиллз или Ллойд-парку. После ужина Гил мог бы почитать вслух. У него был глубокий завораживающий голос, как у Ричарда Бертона, который делал любой текст, даже Шелли, многозначительным, но вместе с тем простым для восприятия.

Накануне он попытался заразить ее любовью к современной поэзии и, похоже, добился своего: Хелен понравился сборник Филипа Ларкина “Свадьбы на Троицын день”. Ему удалось поменять ее мнение относительно Ларкина, но в глубине души ее фаворитом оставался Джон Бетчеман, которого Гил считал “высокомерным болваном”. Были у него и другие, не менее твердые, убеждения: Энди Уорхол – аферист, Вирджиния Вулф – “за некоторыми исключениями нечитабельна”, Дэвид Герберт Лоуренс – гений, Грэм Грин – “графоман, а не писатель”, телевидение – дрянь, опиум для народа. Он в целом был не против кино, но никогда туда не ходил. Как-то раз, в 1957-м, Кэтлин потащила его на “Тэмми и холостяка”, и ему хватило.

Оперу они предпочитали поп-музыке, и Гил купил Хелен несколько грампластинок, в том числе арии Нормы в исполнении Марии Каллас и “Кавалера розы” с Элизабет Шварцкопф, которые с легкостью могли довести их до слез. Если плакать не хотелось, можно было скрепя сердце еще разок дать шанс современному джазу, ведь в нем что-то есть.

Они старались идти в ногу со временем, избегали ностальгии и тех, кто сопротивляется переменам, поэтому искренне попытались понять шумиху вокруг “Битлз”. Гил считал, что без этого он, как психиатр, не сможет найти подход к молодежи. Их мнения по поводу этой веселой и непритязательной четверки полностью совпадали. Гил восхищался остроумием и бунтарским духом Джона Леннона, а Хелен считала Пола Маккартни харизматичным. Тем не менее, внимательно прослушав все песни альбома “Please Please Me”, как антропологи, изучающие обряды доселе неизвестного племени, оба пришли к выводу, что эта музыка банальна и топорна.

– Может, на концертах они звучат лучше? – предположила Хелен.

– Мы просто слишком старые, – заключил Гил.

Хелен нравилось несколько популярных песен, которые крутили по радио, вроде тех, что исполняли Джим Ривз и Китти Каллен, пока Гил не сказал, что это какая-то сентиментальная чушь. Теперь его слова каждый раз всплывали в голове и портили ей все впечатление. Лучше бы он оставил ее в покое и не мешал наслаждаться безобидными радостями жизни.

Покончив с делами, Хелен надела желтое платье-футляр, которое, как ей было известно, нравилось Гилу, и замшевые туфли кремового цвета, купленные им в самом начале отношений. Он незаметно узнал размер – она по-настоящему удивилась подарку, по ее мнению гораздо более интимному и романтичному, чем драгоценности.

Наступило время обеда, а вместе с ним и назначенный час прихода Гила. Хелен была не голодна: готовка всегда отбивала у нее аппетит, к тому же ее подташнивало от привычного предвкушения того момента, когда они останутся наедине. Услышав лязг металлической калитки, она вскочила с места и подбежала к мансардному окну, но это оказался всего лишь мистер Рафферти с первого этажа, который вышел на прогулку со своей собакой породы уиппет.

Хелен взяла библиотечную книгу – роман Линн Рид Бэнкс “Угловая комната” – однако трудное положение главной героини, одинокой и всеми покинутой, совершенно не помогало отвлечься. Она решила включить альбом Майлза Дэвиса “A Kind of Blue”, рассудив, что если будет слушать внимательно и с должным почтением, ей это воздастся скорым появлением Гила.

Закрыв глаза, Хелен отдалась глубоким, пронзительным звукам трубы и фортепиано, которые обрушивались на нее ритмичными, но непостоянными волнами, пока вдруг не поняла, что что-то не так. На фоне волн музыки слышался шум гальки – то ли барабан, то ли треск и шипение на записи – и еще один звук, тихий и доносящийся как будто издалека, и она не сразу поняла, что это звонок телефона.

– Дорогая, мне очень жаль.

Его слова, как удары молота, разбили вдребезги все надежды на выходные.

– Почему? Что случилось? – спросила Хелен, не в силах сдержать дрожь в голосе от нахлынувшей тревоги.

– Кэт разбила машину, надо поехать их забрать. Никто не пострадал, отделались легким испугом, но без помощи не обойтись.

– Боже, какой ужас.

Даже когда в ней просыпалась ревность и чувство соперничества, она никогда не желала Кэтлин зла, и все же ее охватила яростная обида, задушившая сочувствие.

– Слушай, я понимаю, чертовски не вовремя.

– Ничего не поделаешь, – ответила Хелен, стараясь быть альтруистичной и понимающей женщиной, какой он ее считал. – Дети в порядке?

– Да, в норме. Только машине хорошенько досталось. Мне правда очень жаль, что наши планы сорвались. Я безумно скучаю по тебе.

– Я тоже. Как ты доберешься до них без машины?

– Сосед подбросит до Севенокса, к счастью, они недалеко уехали.

Хелен задумалась, но не стала спрашивать, была ли Кэтлин пьяна. Наверняка даже она переступила черту, несмотря на детей в машине. Ни для Хелен, ни для Гила не было секретом, что Кэт перебарщивает с алкоголем, порой до состояния беспамятства, однако первым эту тему мог поднять только Гил.

– Тогда, наверное, до понедельника? – спросила она. Остаток выходных простирался перед ней, словно длинная безлюдная дорога.

– Да, до понедельника. Люблю тебя.

Раздался щелчок, и повисла тишина. Сперва Хелен просто сидела, охваченная горечью. Все ее старания и планы насмарку, а оправдание с болезнью, придуманное для Джун, звучало слишком убедительно и окончательно – не отвертишься. Затем, медленно и тяжело переставляя ноги, она вернулась к себе в комнату, сняла через голову желтое платье, натянула растянутые домашние штаны и свитер, на котором спереди была проеденная молью дырка размером с шиллинг. Наряжаться теперь незачем.

Хелен задумалась о том, что воспринимает их отношения как череду взлетов и падений, причем одно следует за другим – трепет от предвкушения встречи неизбежно сменяется разочарованием. Все должно находиться в балансе: судьба всегда стремится сравнять счет.

Она безуспешно пыталась представить себе сценарий отдаленного будущего, в котором при звуке его имени не дернулась бы ни одна струна ее души. Как-то раз, примерно через полгода с начала их отношений, ей на мгновение удалось увидеть его незамутненным взглядом. Это было в субботу, она пришла на рынок на Суррей-стрит купить фруктов и овощей на неделю. Чуть дальше, через пару-тройку прилавков, стоял Гил, держа за руку Сьюзен, дочку. Он был в твидовом пальто и вельветовых брюках, в темной шевелюре проглядывали седые волоски. Хелен не сразу его узнала. За пределами больницы он казался таким заурядным – обыкновенный уставший мужчина средних лет пришел за картошкой. Никто не оборачивался ему вслед, и Хелен вдруг почудилось, что вот, должно быть, каким он видится окружающим и, пожалуй, каков он на самом деле. Она спряталась за прилавком, заваленным лотками с белыми яйцами; сердце колотилось, протестуя против этого непрошеного откровения.

Чувство отчужденности преследовало ее до конца дня, а наутро, проснувшись, Хелен к величайшему облегчению обнаружила, что от него не осталось ни следа; в следующий раз, когда они встретились в кладовке возле кабинета арт-терапии, она вновь поддалась его чарам.

Обычно в выходные, если они не договаривались о встрече, Хелен всегда знала, чем себя занять. Но теперь, лишенная воли к действию, она не понимала, за что хвататься. Можно было написать парочку писем – старый друг из колледжа и Пэм давно ждали ответа. Надо бы вернуть или продлить библиотечные книги, к тому же всегда приятно покопаться на полке с новинками или перекинуться, непременно шепотом, парочкой фраз с библиотекаршей. Кроме того, стоило прочитать позаимствованные у Гила книги и научные журналы по психиатрии. Достать запрятанные по шкафам, с глаз долой, колготки и нижнее белье, постирать их и повесить на деревянную сушку над ванной, раз уж никто, кроме нее, туда не зайдет. Или послушать по радио аудиоспектакль, в конце концов, прогуляться в саду у дома. И ничего из этого делать не хотелось.

Пожалуй, ей стало бы легче, поплачься она подруге, которая и поддержит, и не осудит. Но после переезда в Кройдон и встречи с Гилом Хелен отдалилась от старых друзей из Хартфордшира, предпочитая не строить планов на выходные, на случай если любовник неожиданно освободится. Необходимость держать их отношения в тайне также не способствовала построению доверительных отношений с новыми коллегами. Возможности были, но она сама их упустила. Как-то раз, вскоре после того, как она устроилась в Уэстбери-Парк, одна из специалисток по трудотерапии, которую все звали Бабс, пригласила ее на ужин. Хелен сразу понравилась этой энергичной и жизнерадостной девушке. Одинокая, чуть моложе тридцати, Бабс активно занималась поисками мужа. Хелен показалась ей подходящей напарницей в этом предприятии; кто-то же должен составить компанию в теннисном матче на четверых или в бридже; мало того, без союзницы трудно почувствовать себя уверенно в барах, клубах и прочих заведениях, где, как говорят, скрываются холостые мужчины. Они бы сблизились, сложись обстоятельства иначе, но Хелен не могла доверить ей свою тайну, а врать не хотелось. Недостаток искренности, как она думала, лишает отношения кислорода. Она отказывалась гоняться за потенциальными женихами даже ради спортивного интереса, а на откровенные признания Бабс ей было неловко отвечать уклончиво, так что их едва начавшаяся дружба быстро зачахла. Там, где есть секреты, не может быть настоящей близости, да и польза от нее была ничтожна по сравнению с рисками, если сплетни дойдут до родни, коллег и, наконец, до Кэтлин. Ей было прекрасно известно, как яростно ее родители поносили тех женщин, что крутили шашни с женатыми. Хелен не могла себе представить, чтобы они одобрили такие отношения, и все же ее задел за живое яд, вылитый родителями на Кристин Килер, называя ее “обыкновенной проституткой”, и Стивена Уорда – “гнусного мерзавца и сутенера”. В отношении самого прелюбодея, “бедняги Профьюмо”, они лишь сочувственно качали головами, сетуя на его испорченную репутацию. Все это казалось Хелен жутко несправедливым.

Она и пытаться не стала исправить безнадежно испорченный день, просто смирилась, легла на диване и проснулась ближе к вечеру с затекшей шеей и с отпечатком вышивки на щеке, оставшимся от подушки.

Съела половину картофельного гратена, четверть говядины и весь шоколадный мусс, грустно посмеиваясь над бестолковой роскошью своего ужина. Бросила взгляд на стоящую у раковины полбутылки красного вина, вспомнила Кэтлин и не притронулась к ней. В гостях у Клайва и Джун они бы уже поужинали, съели торт и сели играть в карты, а Лорейн валялась бы у себя в комнате, слушая радио. По телевизору не показывали ничего путного; поскольку документальный фильм про изобретения Бакминстера Фуллера Хелен не прельщал, в девять часов она приняла таблетку из блистера противозачаточных, добытых Гилом нелегально, легла в постель и погрузилась в чтение “Угловой комнаты”.

Пожалуй, самое страшное в этом опыте – уверенность в том, что из него ничего нельзя извлечь. И, повторись ситуация через неделю или месяц, Хелен все равно поступит точно так же.

3

В воскресенье на обед Хелен съела еще немного говядины по-бургундски, подумала, что она никогда ей особо не нравилась, и отнесла остатки вниз мистеру Рафферти. За три года жизни в одном доме они разве что почтительно обменивались приветствиями, пересекаясь в коридоре, так что это решение стало большим шагом в развитии добрососедских отношений.

– Спасибо за рагу, очень любезно с вашей стороны, – сказал мистер Рафферти, и его глаза благодарно блеснули. – А я уж было собирался сварить пару яиц.

Стоявший в проходе возле хозяина уиппет жалобно посмотрел на Хелен. Она никогда не слышала, чтобы он лаял.

– Слишком много наготовила, – объяснила она, рассматривая позади него голые стены с пятнами от никотина, окрашенные коричневой краской, и испещренный царапинами и трещинами голубой линолеум. За открытой дверью виднелся кусочек кухни, откуда доносилось бормотание радио.

– Может быть, зайдете на минутку? – спросил мистер Рафферти, размашисто махнув рукой, приглашая соседку. – Я переложу блюдо в кастрюльку и верну вам посуду.

Хелен внезапно ощутила острое нежелание переступать порог его квартиры и лицезреть, каково это – жить в спартанских условиях. Как вдруг – очень вовремя – зазвонил стоявший на тумбе позади нее телефон.

– Нет-нет, оставьте у себя, я как-нибудь забегу к вам и заберу, – торопливо протараторила Хелен, будучи уверенной, что на другом конце провода Гил.

– Алло, это ты?

– Да. – Голос в трубке прозвучал озадаченно. – Как ты узнала?

– Когда звонишь ты, телефон звучит по-другому. Громче и настойчивее.

Гил рассмеялся.

– Слушай, ты сейчас занята? У меня любопытное предложение.

– Нет.

Появился проблеск надежды, что выходные испорчены не окончательно, и настроение сразу улучшилось.

– Меня вызвали в дом напротив Ллойд-парка в пяти минутах от тебя. Собственно, звоню оттуда, пока жду терапевта.

– А я тебе зачем?

– Потому что такое я вижу впервые за всю свою практику.

– Что? Давай без загадок, говори прямо.

– Сможешь подойти через пять минут? – Гил торопливо продиктовал адрес. – Если нет, встретимся через полчаса в клинике. Тут женщина лет десять света белого не видела.

По указанному адресу располагался трехэтажный эдвардианский особняк, отгороженный от главной улицы высокой стеной, с запущенным палисадником из высоких деревьев и колючих зарослей ежевики. Ольха росла так близко к фасаду здания, что ее ветви упирались в кирпичную кладку и полностью заслоняли одно из окон второго этажа. Повсюду – на деревьях и под ними, цепляясь за кусты и бурьян, – валялась одежда. Шелковый халат трепыхался на ветру, а корсет, плотно насаженный на ветку, напоминал трактирную вывеску.

Тяжелые железные ворота с копьеобразными наконечниками на прутьях могли бы казаться неприступными, если бы рядом с ними не зияла дыра на месте разрушенной части стены. За последние три года Хелен часто проезжала мимо этого дома, не обращая на него особого внимания. Это был далеко не единственный в округе заросший участок с обшарпанным зданием, но, стоя прямо перед ним, она явственно видела, какой невероятной степени запустение здесь царит.

Окна первого этажа почернели от копоти, шторы превратились в пожелтевшее тряпье. По каменной кладке от самой крыши и до земли во все стороны расползалась похожая на молнию трещина шириной в дюйм. Складывалось впечатление, что, стоит воткнуть в нее лом, и особняк расколется надвое.

Машина скорой помощи была припаркована у бордюра; возле нее на тротуаре курил трубку водитель. Он подмигнул Хелен, когда она проходила мимо.

Гил встретил ее на пороге и проводил в длинный темный коридор с пузырящимися обоями цвета сырой печени. И хотя снаружи во всю сиял яркий дневной свет, мрак внутри рассеивала лишь единственная тусклая лампочка. В просторной гостиной, заставленной старинной мебелью, посреди нагромождения кресел, хилых столиков, подставок под ноги и пианино, сидела растрепанная пожилая женщина, которую осматривал терапевт. Над каминной полкой висел написанный маслом портрет грузного импозантного джентльмена начала XX века, который взирал на убогую обстановку вокруг.

– Еще гости пожаловали! – сиплым голосом воскликнула женщина при виде Гила и Хелен. – Мне такую ораву и в жизнь не прокормить!

Терапевт выпрямился, вынимая из ушей дужки стетоскопа.

– Небольшие хрипы в груди, – сообщил он. – В остальном здорова. Я имею в виду физически. Но, конечно, нужно забирать. – Эти слова были адресованы Гилу и сказаны в полный голос. Психиатр нахмурился и жестом предложил коллеге отойти, но тот не сдвинулся с места и ответил:

– Не переживайте, она почти глухая.

– Тем не менее, – холодно сказал Гил и вышел из комнаты, так что доктору ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Кто глухая? – всполошилась старуха.

– Я работаю с доктором Радденом, – подойдя к ней, мягко произнесла Хелен. – Вам помочь?

Женщина наклонялась то вправо, то влево и явно что-то искала. Копна полностью седых волос была закручена и свернута в неряшливый, сбитый на одно ухо пучок.

– Где моя сумка? Кто взял мою сумку?

Хелен нашла ее под одним из столиков и вернула владелице. Старуха дважды намотала потрескавшийся кожаный ремешок на кулак, словно это был поводок собаки, которая вот-вот вырвется.

– А где Уильям? – вдруг очнувшись, спросила она. – С ним все в порядке? Надеюсь, он не попал в заварушку. Уверяю вас, он хороший мальчик.

– Уильям – это ваш… сын?

– Ох, нет-нет, племянник. Мы немного повздорили, но это пустяки. Живем душа в душу.

Водитель скорой с помощником внесли в гостиную кресло-носилки.

– Все в порядке, бабуля, – весело сказал водитель. – Сейчас в больницу поедем. Садитесь-ка в креслице.

– Без Уильяма не поеду, – запротестовала женщина. – Он без меня пропадет.

– Так он с вами, – ответил водитель. – Сейчас врач его посмотрит, и тронем.

Хелен решила не мешать сборам старушки, и без того несколько затрудненным тем, что она намертво вцепилась в сумку и не хотела ни на секунду ослабить хватку, пока водитель с помощником грузили ее на кресло-носилки. Вместо этого девушка пошла по лестнице наверх, откуда доносились звуки голосов, аккуратно ступая по ковровой дорожке, кое-где протертой до основы и едва держащейся на раздолбанных креплениях. С каждым шагом ковер норовил выскользнуть из-под ног или зацепиться за каблуки. На верхней площадке – из голых половиц выглядывали шляпки гвоздей, обмотанные клочками войлока, – Гил беседовал с констеблем и терапевтом.

– На данном этапе в спецсредствах нет необходимости, – объяснял Гил. – Я хочу просто поговорить с ним и убедить его поехать с нами добровольно. Возможно, это займет некоторое время, но…

– Мы с сержантом не смогли вытянуть из него ни слова, – сказал полицейский. – Старушка говорит, это ее племянник Уильям Таппинг.

– Кто вас вызвал? – поинтересовался Гил.

– Соседи пожаловались на бурную ссору. Крики, вещи летят из окон. Мы приехали, а тут старуха в истерике и голый мужик с длиннющей бородой и волосами до самой задницы. Залез на чердак и там забаррикадировался.

– А до этого жалобы поступали?

– Сказали, живут здесь десять лет и понятия не имели, что в доме есть мужчина.

– Вы не возражаете, если я попробую поговорить с ним наедине? – спросил Гил у собравшихся.

– Да ради бога, – ответил терапевт. – Все бумажки я, если что, уже заполнил.

– Но обследование не проводили? – с нарастающим нетерпением уточнил психиатр.

– Зачем? Он точно ваш клиент.

Гил постучал в дверь.

– Мистер Таппинг, – спокойным и уверенным голосом профессионала произнес он. – Я доктор Радден. Можно войти? Не волнуйтесь, вас не собираются арестовывать.

Через пару секунд раздался скрежет дерева об дерево: по полу протащили тяжелый предмет мебели.

– Отойдите подальше, – шепнул Гил констеблю, и тот скрылся в дальнем углу лестничной площадки.

Дверная ручка заскрипела и медленно повернулась. За приоткрытой дверью Хелен разглядела мужчину с бледным лицом, копной спутанных тускло-каштановых волос и свисавшей до пояса бородой, похожей на растрепанный толстый канат. Он кутался в клетчатый плед, придерживая его края на груди рукой с длинными ребристыми ногтями. Из-за обилия растительности и общего диковатого неухоженного вида его возраст не поддавался определению – от двадцати до восьмидесяти.

– Можно? – спросил Гил, не двигаясь с места.

Мужчина молча удалился в темноту комнаты, и Гил последовал за ним, оставив дверь приоткрытой.

Время на лестнице текло мучительно медленно; молодой констебль метался, поглядывая на часы. Хелен сочувственно ему улыбнулась; она знала, что Гил не из тех, кто торопится, когда дело касается пациента, и не признает никаких авторитетов, кроме своего собственного.

– Надеюсь, он понимает, что делает, – пробормотал полицейский. – Готов поспорить, настоящий профессионал, – добавил он, подмигнув Хелен.

Она ответила ему холодным взглядом. У подножия лестницы показался водитель скорой.

– Как успехи? – спросил он.

Терапевт спустился к нему, и они негромко заговорили между собой. Через десять минут дверь открылась, и на пороге появился Гил. За ним – Уильям Таппинг в странном наряде, состоявшем из фланелевых брюк, пижамной куртки и сандалий. Возможно, по настоянию Гила куртка была застегнута поверх бороды, выглядывавшей из-под нее на несколько дюймов. В когтистой руке он сжимал какой-то металлический шарик – настолько сильно, что костяшки пальцев побелели.

Хелен с констеблем посторонились пропустить их. Мать точно с негодованием отвернулась бы при виде этого зрелища, подумала Хелен, посмотрела мужчине прямо в глаза и улыбнулась. Тот скользнул по ней взглядом, едва заметно выражавшим признательность, и проследовал за Гилом – гордо выпрямив спину, без следа неуверенности или неохоты. “Как свергнутый король, отправляющийся в изгнание”, – как позже выразился Гил.

4

Пациент: Луиза Таппинг.

Возраст: 74 года.

Прием: первичный.

Психологический анамнез: нет данных.

Суицид: пациентка отрицает наличие суицидальных мыслей.

Насилие: пациентка отрицает наличие мыслей о насилии по отношению к себе или другим людям.

Травма: неизвестно.

Медицинский анамнез: в 1956 году пациентка поступила в больницу Мэйдэй после падения в результате обморока в крематории Кройдона. Сотрясение мозга, спутанность сознания, возможно, инсульт. Пациентка настояла на выписке вопреки рекомендациям.

Лекарства: не принимает.

Семейный анамнез: нет данных.

Условия проживания: Кум-Роуд, Кройдон. Пациентка не замужем, финансово обеспечена, никогда не работала. Родственников нет, за исключением племянника, Уильяма Таппинга, проживающего по тому же адресу.

Внешний вид: неопрятный.

Поведение: идет на контакт.

Сознание: активное.

Речь: нормальная.

Внимание: не способна вести обратный отсчет от 100.

Особенности выражения мыслей: повторяет простые фразы.

Память: ухудшена. Пациентка не способна через пять минут вспомнить пять ранее произнесенных слов.

Ориентация во времени и пространстве: знает свое имя и адрес, но не может назвать день, месяц и год.

Настрой: спокойный, иногда возбужденный.

Аффект: в пределах нормы.

Мышление: запутанное, нелинейное.

Сообразительность: низкая. Пациентка не смогла сформулировать ответ на вопрос, что она будет делать, если на пороге ее дома оставят посылку, адресованную соседу.

Первичное заключение: пациентка – пожилая женщина с симптомами умеренной старческой деменции. Живет с молодым взрослым родственником, который, похоже, не в состоянии ухаживать за собой. Соседи сообщили полиции о ссоре в доме: крики, порча одежды и другого имущества. Пациентка испытывает беспокойство из-за возможной разлуки с племянником.

Пациент: Уильям Таппинг.

Возраст: 37.

Прием: первичный.

Психологический анамнез: нет данных.

Суицид: неизвестно.

Насилие: неизвестно.

Травма: неизвестно.

Медицинский анамнез: последний раз обращался к врачу в 1936 году по поводу тонзиллита.

Семейный анамнез: у пациента имеется живая тетя с умеренной старческой деменцией.

Условия проживания: Кум-Роуд, Кройдон. Пациент проживает по этому адресу не менее десяти лет, возможно, больше. Живет с тетей.

Внешний вид: неопрятный, дефицит массы тела, кожа бледная. У пациента длинные неухоженные волосы и борода, отросшие ногти.

Поведение: физически способен идти на контакт. Реагирует на инструкции. Не разговаривает.

Психомоторика: нормальная.

Сознание: активное.

Речь: отсутствует.

Язык общения: неизвестно.

Память: неизвестно.

Ориентация во времени и пространстве: неизвестно.

Настрой: спокойный.

Аффект: уплощенный.

Мышление: неизвестно.

Содержание мыслей: неизвестно.

Сообразительность: неизвестно.

Первичное заключение: пациент был обнаружен полуобнаженным и в неухоженном состоянии в доме в Кройдоне, в котором он находился в изоляции добровольно или нет в течение нескольких лет. Единственный сожитель – его тетя 74 лет, страдающая деменцией. Соседи, живущие неподалеку около десяти лет, не знали о его существовании. В настоящее время речь отсутствует, хотя родственница утверждает, что он может нормально общаться. Характер их отношений неясен.

5

1964 год

Уильям не был религиозен, но по утрам в воскресенье любил слушать звон церковных колоколов и вспоминать умерших: родителей Селвина и Альму, тетушку Элси, тетушку Роуз, Миртл, Филли, Аду; Голди и Кроху, которых утащила лиса; бездомную кошку по кличке Босвелла; и того, о ком он никогда не должен был говорить, даже сам с собой. После этого он мог выбросить их образы из головы еще на неделю и по возможности сохранить ясность сознания.

Проснувшись поздно, Уильям умылся в раковине в ванной и осмотрел пятна на спине и груди. Преимущество длинных ногтей заключалось в том, что на его теле не было ни одного места, до которого он не мог бы дотянуться, чтобы почесаться. Очевидно, это преимущество позволяло только временно облегчить зуд. С точки зрения комфорта и заживления болячек длинные ногти следовало рассматривать скорее как неблагоприятный фактор.

Он втер ладонью в самые пораженные участки кожи антисептический крем и надел вчерашнюю одежду, сложенную на спинке стула: серо-коричневые брюки, жилет, рубашку, свитер, носки, сандалии. Один из трех похожих нарядов, которые он носил по очереди и стирал в тех редких и непредсказуемых случаях, когда тетушка Луиза решала, что сегодня день стирки, и вторгалась в его комнату.

Ему повезло: всего лишь с четвертого раза на костях выпало две шестерки, и это предвещало, что день выдастся отличный, и настроение сразу улучшилось. Уильям закончил разгадывать очередной кроссворд из сборника, сыграл сам с собой две партии в шахматы, обе закончившиеся ничьей. На обед тетушка Луиза приготовила ростбиф, порезанный на кусочки двумя вилками, поскольку ножей не было, капусту и картофельное пюре. На десерт, как и каждую неделю с прошлой осени, были яблоки с тростниковым сахаром, запеченные целиком: с кожурой, сердцевиной, плодоножкой, а иногда и веточкой. В его обязанности входило сжимать ручку машинки для приготовления сливок, привинченной к углу кухонного стола, до тех пор, пока из носика не начнет струями литься густая белая смесь теплого молока и несоленого сливочного масла. После обеда тетушка Луиза искала потерянные вещи, попутно перекладывая другие, которые станут объектами поиска на следующий день. Отвлекшись на находку, – незаконченный гобелен, который она начала несколько лет назад, когда еще не умела вышивать, – она села и начала с удивлением его рассматривать и незаметно уснула.

Уильям решил, пока не стемнело, дорисовать сороку, которую увидел накануне. Птица была ранена и лежала, подергиваясь, на подоконнике в кухне. Он принес ее в дом, чтобы выходить. Взял один из деревянных ящиков, в которых хранились яблоки, постелил на дно тряпочки из корзинки для шитья и уложил на них птицу.

Сороку, кажется, не прельщали молоко и хлебные крошки, поэтому Уильям под покровом темноты отправился собирать с мокрой садовой дорожки слизней. Он очень жалел, что у него нет ножей, поскольку разделать их ложкой будет непросто. На мгновение он задумался, но потом отбросил идею пропустить слизняков через мясорубку. И в конце концов положил их в ящик живыми, но наутро нашел птицу мертвой и окоченелой, а слизни расползлись до лестницы, оставив на ковре следы серебристой слизи. Даже лишившись жизни, сорока переливалась и выглядела очень благородно, к тому же рисовать с обездвиженной натуры гораздо удобнее, так что большую часть дня Уильям посвятил своей картине. Когда от кропотливой работы и плохого освещения у него разболелась голова, он положил тушку птицы на тарелку и убрал в холодильник, накрыв сверху перевернутой миской.

Теперь он стоял, дрожа, перед открытым холодильником, силясь осознать, почему перед ним пустая полка и куда подевалась сорока, которая совершенно точно была здесь. Из гостиной доносилось щебетание радио и громкий храп тетушки Луизы. Уильям вошел в комнату и навис над старухой, сжимая и разжимая кулаки. С их последней ссоры прошло много лет, и он забыл, как это делается, но гнев нарастал, а значит, скандала было не избежать.

Почему-то, возможно из-за едкого затхлого запаха от его бороды или от жара переполняющей его ярости, тетушка Луиза поморщилась, дернулась и открыла глаза. Она вздрогнула, увидев возвышающегося над ней Уильяма.

– Куда ты дела мою сороку? – осипшим с непривычки голосом прорычал он.

Зачастую они могли за целый день не сказать друг другу ни слова, хотя между ними не было вражды.

– Я ее выбросила, – прохрипела старуха вызывающе, хоть до конца и не отошла ото сна. – Нельзя держать мертвую птицу в холодильнике, это негигиенично.

На этот раз претензии были направлены точно в цель. Обычно они формулировались так, чтобы обвинить несуществующую третью сторону. “Кто оставил свет в прихожей?” – недоуменно восклицала Луиза, не вставая с кресла. “Куда подевался весь маргарин?” – мог бы поинтересоваться за завтраком Уильям. Такой подход позволял избежать неприятной конфронтации и даже добиться от виновника признания, пускай и неискреннего.

– Ты хранишь курицу в холодильнике. Курица – это птица, – возразил Уильям.

– Курицу можно есть, а ту – нельзя. В ней личинки заведутся.

– В холодильнике не бывает личинок, поэтому я положил ее туда. Что ты с ней сделала?

– Кинула в компостную кучу.

Уильям направился к двери, будто собираясь средь бела дня достать из компоста птицу. Старуха знала, что племянник на это не пойдет. Он остановился, дрожа от возмущения.

– Ее уже утащили лисицы, – сказала она не из злости, а для того, чтобы пресечь его мысли о спасении мертвой сороки.

– А если я выкину твои вещи? Ты хранишь их наверху годами, а мне не даешь даже дня, чтобы закончить рисунок. Это несправедливо. – Уильям не мог выйти из дома в шаркающих сандалиях, поэтому он изо всех сил хлопнул дверью, так, что висевшие на стенах картины задрожали в рамах.

Поднявшись наверх, он направился прямиком в комнату тетушки Роуз – священное место – и плюхнулся на кровать, не снимая сандалий, – настоящее кощунство. Уильям не хотел вымещать свою злость на Роуз, которая умерла двадцать лет назад, была самой доброй из сестер и к тому же совершенно ни в чем не виноватой. Но он знал, что тетушка Луиза придет в ярость, если он станет рыться в этих святынях.

Он открыл дверцу шкафа, и ему пришлось отмахиваться от налетевшего прямо в лицо роя моли. Внутри лежал оливковый костюм в мелких дырках, лисий воротник с мордочкой и лапками, темно-синее атласное вечернее платье с узором из бледно-розовых роз, которое тетушка надевала, должно быть, в последний раз, когда Уильям еще не родился. Он провел рукой по свисавшим с перекладины платьям: на вешалках затрепетали выцветшие ткани, хрусткие от высохшего пота в области подмышек, с шрамами-заплатками. Спустя столько лет из них не выветрился аромат пудры и розовых лепестков.

На дне лежал атласный халат цвета клубничной зубной пасты. Прохладный и скользкий на ощупь – то что нужно для раздраженной кожи. Его собственный был сшит из шерсти шетландских овец: теплый, но колючий, как репейник.

Уильям разделся до трусов и просунул руки в широкие рукава, затем откинул со спины потрепанные лохмы волос, чтобы ощутить нежное прикосновение ткани. От его телодвижений ткань в плечах затрещала по швам и пошла волнами. Одно резкое движение – и порвется.

Он завидовал женщинам, ведь они могли носить шелка, атлас и тонкую ангору, в то время как мужскую одежду шили из шершавых, неэластичных материалов: саржи, твида и фланели. Хотя у женской одежды были свои недостатки: корсеты, бретельки, бахрома, а особенно дурацкие тесные туфли, будто специально созданные для того, чтобы уродовать хрупкие пальчики. Не то что его сандалии – настоящий образец удобства и практичности. Регулируются по ширине стопы, открытый мысок не сдерживает отросшие ногти – нет обуви лучше. На полке стояли в ряд несколько пар изящных туфель Роуз с воткнутыми в них формодержателями. Тетушке Луизе, обладательнице крупных мужеподобных стоп, они были ни к чему, но она все равно продолжала их хранить. Не ради музея имени сестры, а просто потому, что глупо выбрасывать отличные туфли или другие хорошие вещи только из-за того, что они тебе не подходят.

– Ты что творишь? – крикнула тетушка Луиза дрожащим от ярости голосом, который заставил Уильяма сжаться от чувства вины, хотя он не сделал ничего плохого. – Сними немедленно!

Он и так собирался снять халат, ведь он был ему мал, но зачем же скандалить? Просто возмутительно. Какой смысл хранить всю эту одежду, если она не пригодится? Ну завернулся в халат тетушки Роуз – и что теперь? Уильям выпрямился и зыркнул старухе прямо в глаза, еще крепче сжимая полы халата. Она налетела на племянника, стараясь стянуть с него драгоценную вещь, он отстранился от нее – и вдруг раздался треск лопающихся ниток.

– Смотри, что ты наделал! – завопила она, обхватив лицо руками.

– Это все ты! – крикнул Уильям в ответ. От непривычки у него засаднило горло.

– Снимай! – приказала Луиза. – Это не твое! Это женское!

– Зачем тебе ее одежда? Она никогда не вернется.

Уильям бросил халат на пол и предстал перед ней в одних обтрепанных трусах. Тетя отшатнулась, хотя его наготу практически полностью скрывали заросли волос и бороды. На долю секунды ему захотелось отдать этот несчастный халат, чтобы старуха успокоилась, убрав в корзину для шитья еще одну тряпку, но вспомнил о сороке, выброшенной в компост на растерзание лисицам.

Он развернулся, отдернул тюлевые занавески и с силой распахнул створчатое окно, к которому много лет никто не прикасался, отчего оно задрожало и заскрипело, осыпая подоконник хлопьями краски и гнилой древесины. Из окна потянуло прохладным вечерним ветерком, пахнувшим весной и свежей зеленью. Уильям свернул халат и швырнул его на улицу. Он взлетел и повис на ольхе, зацепившись за ветку.

– Ах ты гадкий мальчишка! – воскликнула тетя Луиза, пятясь назад, чтобы не улететь вслед за халатом.

Уильям подошел к платяному шкафу и схватил в охапку вешалки. Из окна полетели оливковый костюм, лисий воротник и темно-синее платье. Затем он вытряхнул целый ящик с жилетами, кофтами и вязаными кардиганами, изъеденными голодной молью.

Тетушка Луиза рухнула в кресло и застонала. Уильям не стал ее утешать и отправился вниз по лестнице за стаканом воды, чтобы успокоить саднящее после крика горло. Он знал, что не пройдет и часа, как ссора забудется и тетушка, по своему обыкновению, принесет ему чай и бутерброды с салом.

6

В понедельник утром Хелен решила, что пропустит спешно созванное совещание, на котором обсуждали случай Таппингов – тети и племянника, – поскольку у нее было занятие и к тому же ничто, кроме любопытства, не обязывало ее на нем присутствовать. Гил обещал рассказать все подробности позже. В Уэстбери-Парке существовала практика, согласно которой за лечение пациента полностью, за редким исключением, отвечал принимавший его старший врач-психиатр. Хелен стала свидетельницей возвращения Уильяма в мир, а потому искренне ему сочувствовала и хотела быть в курсе его адаптации. Как только утренняя смена кончилась, она на скорую руку прибралась и, бросив кисточки в раковину и забыв протереть столы – что было для нее совершенно нехарактерно, – поспешила в кабинет доктора Раддена. Не поняв истинной причины ее спешки, Гил затащил ее внутрь и прижал к закрытой двери, бормоча извинения за испорченные выходные.

– Ничего страшного, – ответила Хелен, слегка отстраняясь от него и косясь на незанавешенные высокие окна, выходящие на лужайку. – Расскажи, что было на совещании.

– Приятно отметить, что Лайонел чуть не лопнул от зависти. Он бы все отдал, лишь бы получить моего отшельника в свое распоряжение.

– Ну-ну, а что-нибудь кроме ваших детских разборок в песочнице обсудили? Узнали что-то новое?

– Практически ничего. От пожилой женщины в деменции трудно чего-то добиться, а ее племянник то ли не может, то ли не хочет говорить. Так что пока не получается составить полную картину их совместной жизни. Был ли он пленником или стал затворником по собственной воле? А она? Трудно сказать.

– Их дом не тянет на неприступную крепость, – сказала Хелен, вспоминая дыру в заборе и прогнившие оконные рамы. – Да и старушка на похитителя не похожа.

– Человека можно удерживать не только силой.

– Я всю ночь не спала – думала о нем. Он как будто сошел с картины Уильяма Блейка.

– Согласен, мне тоже так показалось. Но только из-за волос – на четвереньках он не ползал, по крайней мере, когда я до него добрался.

– По словам констебля, соседи не знали, что в доме живет мужчина.

Хелен подумала, что это до ужаса нелепо и компрометирует современный образ жизни, но потом вспомнила мистера Рафферти, о котором толком не знала, и обитателей других квартир, о которых не знала совсем ничего.

– В записях терапевта, по крайней мере, указан год рождения Уильяма, – 1927-й, а в последний раз он обращался к врачу еще перед войной – по поводу тонзиллита. Это все, что нам известно.

– Как поставить диагноз, если он не говорит?

– Хороший вопрос. Не уверен, что нужно ставить шизофрению. Может быть, он молчит по какой-то другой причине. К тому же я не готов выписывать ларгактил только ради того, чтобы облегчить жизнь медсестре.

– А что насчет тети?

– Я как раз собирался ее навестить. Пойдешь со мной?

– Конечно.

– Слушай, – сказал Гил, крепко сжав ее руку. – Прости, что так вышло в субботу.

– Не бери в голову. Как-нибудь в другой раз. Твои в порядке? Извини, что не спросила раньше.

Все эти приготовления к долгожданной встрече и последовавшее за ними разочарование как будто остались в прошлой жизни. Всего лишь эмоции, сменяющие друг друга.

– Машина вдребезги, но все обошлось.

Гил выскользнул из кабинета первым, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, и Хелен последовала за ним в гериатрическое отделение, где находились пациенты с деменцией. Они прошли мимо кабинета трудотерапии: там на деревянной скамье сидели мужчины и женщины, собирая шариковые ручки и бросая готовые изделия в ящик. Кто-то работал в бешеном темпе, быстро и ловко соединяя стержень, пружину, корпус и колпачок. Другие кропотливо копались, стараясь изо всех сил, но, несмотря на разницу в производительности, было видно, что все получают одинаковое удовольствие от царящей в помещении атмосферы сосредоточенности и усердия. В комнате отдыха по соседству четверо мужчин играли в криббедж. Один из них поднял голову и помахал Гилу рукой.

– Добрый день, доктор Радден, – поздоровался он.

– Добрый день, Джим, – ответил Гил, не сбавляя шага.

Ему хорошо удавалось запоминать имена и никогда не приходилось стоять, щелкая пальцами, пока в недрах памяти не отыщется нужное, или заполнять пустоту с помощью “молодой человек” и “уважаемая”.

В палате Луиза Таппинг сидела в постели, листая женский журнал и глядя куда угодно, только не на его страницы. Рядом с ней лежала сумочка из крокодиловой кожи. Похоже, она находила много интересного в неприятной для многих необходимости делить с кем-то пространство. Женщина с кровати напротив, до того спокойно смотревшая прямо перед собой, увидев Гила, вдруг оживилась и закричала, указывая на него пальцем: “Мой муж! Сестра! Мой муж пришел!”

Гил подставил стулья для себя и Хелен и задернул занавеску между пациентками. Из-за занавески продолжали раздаваться крики: “Сестра, сестра!”

– Вы врач? – спросила Луиза Таппинг. На ней был больничный халат и зеленый кардиган, который она надела накануне.

– Я доктор Радден, – объяснил Гил. – А это моя коллега, мисс Хансфорд.

– Быть может, вы потрудитесь объяснить, что с матушкой? Она будет спрашивать, почему я ее не навещаю.

– Я не знаю, что с вашей матерью. Честно говоря, я пришел узнать у вас насчет Уильяма.

Гил расслабленно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Хелен отметила, что на приемах он владеет собой безупречно.

– Уильям здесь?

– Да. Хотите с ним увидеться?

– Что ж, придется. Он крайне удивится, если я этого не сделаю.

– Вы очень близки, не так ли?

– О да! Он, право, очень хороший мальчик.

– Расскажите мне немного о нем. Уильям когда-нибудь выходит погулять?

– Ох, нет-нет. Он никогда наружу не выходит, разве что время от времени в сад.

– Почему?

– Он домосед, больше не любит выходить из дома.

– Когда вы говорите “больше” – это значит, что раньше Уильям выходил на улицу?

– Да, раньше выходил. Однажды лиса утащила курицу, он ее по всему двору гонял.

– Давно это было?

– В сорок четвертом.

– Потрясающе точный ответ.

– Я никогда этот день не забуду.

– А вы сами на улицу выходите?

– О да, еще как. Я хожу по магазинам, в банк, в библиотеку и за свет заплатить.

– Уильям умеет разговаривать?

– Разумеется, но он не так болтлив, как я.

– Что последнее он вам говорил?

– Ах, ужасные вещи, даже повторять не хочу.

– Значит, вчера вы поссорились, перед тем как приехала полиция?

– А что было вчера?

– Воскресенье.

– Сегодня понедельник?

– Да.

Луиза Таппинг разразилась приступом кашля, от которого у нее перехватило дыхание.

Гил дал ей пару минут прийти в себя, прежде чем продолжить.

– Соседи сказали, кто-то выбрасывал вещи из окон.

При упоминании о соседях старушка закатила глаза.

– Мы с ними не общаемся, – прохрипела она. – Они только въехали. Думаю, полиция подоспела, потому что они перекидывали через забор собачьи экскременты к нам на участок. Вот почему полиция приезжала.

Казалось, что разговор уходит все дальше и дальше от сути, но Гил обладал безграничным терпением.

– Вы с Уильямом поссорились?

– Ах, я бы не назвала это ссорой. Уильям просто разозлился из-за того, что я выкинула в компост его сороку. – Гил бросил взгляд на Хелен. Наконец-то картинка начинала вырисовываться. – Он положил ее в холодильник, но ведь нельзя хранить мертвую птицу в холодильнике, прямо между сыром и маслом.

– А зачем он ее туда положил?

– Полагаю, чтобы не испортилась.

– Получается, Уильям стал выкидывать вещи из окна, потому что разозлился из-за сороки?

– Одежду моей сестры Роуз. Хорошие, стоит отметить, вещички.

Гил обратился к Хелен:

– Хотите что-нибудь спросить?

У нее была куча вопросов, но она сомневалась, что Луиза – надежный источник информации. Многое из того, что говорила старушка, казалось бредом.

– Уильям умеет читать и писать?

– Само собой! У него такой аккуратный почерк. И он очень любит истории про путешествия. Особенно морские. Я их в библиотеке беру. А еще про птиц. Знаете, такие с картинками.

– Он специально отрастил такие длинные волосы и бороду?

– Специально или нет – не знаю. Просто не стригся. Не буду же я его брить – он взрослый мужчина.

Из всех разговоров, слышанных Хелен за время работы в Уэстбери-Парк, этот взволновал ее больше всего. Старушка отвечала с охотой, точно и довольно рассудительно, и все же за ее словами чудилось что-то тревожное, какой-то призрак разбитых человеческих судеб.

Они встали, собираясь проститься, но Луиза Таппинг вдруг схватила Хелен за руку и сжала с такой удивительной силой, что той ничего не оставалось, как сесть обратно.

– Меня сегодня отпустят домой?

– Нет, – ответил Гил. – У вас сильный кашель, нам нужно еще за вами понаблюдать.

– Вы приходили к моей матушке?

– Боюсь, что нет.

– А где Уильям?

– Он здесь.

– А кто же тогда остался дома?

– Никого.

Услышав это, старушка ахнула и снова разразилась приступом кашля.

– Нужно, чтобы кто-нибудь непременно был дома! Воры заберутся и все обчистят. Где моя коробочка? Куда вы дели мою коробочку?!

– Какую коробочку? – мягко проговорила Хелен, надеясь, что мисс Таппинг ослабит хватку.

– Коробочку с моими вещами! – Свободной рукой она рылась в сумочке, которая по-прежнему лежала у нее под боком, и вынимала носовые платки, пустые конверты, несколько пар очков и, наконец, связку ключей на шнурке. – Принесите ее мне. Этот, – Луиза показала тяжелый железный ключ в шесть дюймов длиной, – от ворот. А этот, – сказала она, указывая на ключ поменьше, – от входной двери.

В связке остался еще один маленький ключик, назначение которого старушка не потрудилась объяснить.

– Нет, слишком поздно! Они небось уже роются там в свое удовольствие!

Было больно смотреть, как быстро старушка довела себя до возбужденного состояния.

– Где лежит ваша коробка? – спросила Хелен, взяв ключи.

– О, она надежно спрятана! – с гордостью ответила Луиза. – Но воры искусны! – Старушка подозвала Хелен поближе и прошептала ей на ухо, обдав горячим дыханием: – В кладовке, в банке с мукой.

– Любопытно, как некоторые пациенты с деменцией зацикливаются на поисках своих матерей. Как потерявшиеся дети, – сказал Гил, когда они вышли из палаты и зашагали мимо кабинета трудотерапии и мужской комнаты отдыха, которую можно было легко узнать за милю по валившему из открытой двери табачному дыму. – Отцов ищут редко.

Хелен не стала проявлять чрезмерную эмпатию и развивать эту тему.

– А что насчет коробки и банки с мукой? – спросила она, зазвенев ключами на потрепанном шнурке.

– Я как раз хотел спросить, не сходишь ли ты на разведку, – ответил Гил. – Для меня это теперь затруднительно без машины.

– Думаешь, стоит? С точки зрения этики. Она и правда не скоро окажется дома.

– Сделаешь доброе дело, если эта коробка действительно существует. Я склонен считать, что это такое же заблуждение, как и сорока.

– Ты не веришь в историю с птицей?

Хелен показалось, что часть рассказа про сороку слишком странная для выдумки.

– Я верю в то, что Уильям прекрасно общается со своей тетей, в отличие от других людей. Интересно, станет ли он разговаривать с ней в моем присутствии. Пожалуй, имеет смысл проверить.

– Помнишь, она сказала, что Уильям последний раз выходил из дому в сорок четвертом? Двадцать лет назад! Как думаешь, это правда?

– У нее очевидные проблемы с памятью, но я бы не стал отмахиваться от этого эпизода. Кажется, она хорошо его запомнила.

– Бедняга, – сказала Хелен, покачав головой. – Какой странной, одинокой жизнью он жил.

– Давай выйдем в сад, хочу тебе кое-что показать.

В длинном коридоре, ветвившемся на боковые проходы, было прохладно. Здесь пахло резиной, средствами для дезинфекции и резкими уксусными парами паральдегида, но снаружи воздух, очищенный ночным ливнем, был теплым. Гил и Хелен шли по тропинке к огороду, бок о бок, но на профессионально почтительном расстоянии. На поле играли в футбол командами пять на пять. Хелен узнала одного из пациентов, который приходил к ней на утренние занятия по пятницам – Роланд, токарь, одетый в подобие спортивной формы: длинные белые шорты и ботинки с заклепками. На большинстве игроков были рубашки, брюки и спортивная обувь.

Хелен с любопытством отметила, что у них не получалось работать в команде: вместо того чтобы разойтись и передавать мяч друг другу, они гонялись за ним всей толпой. По краям поля сидели в сопровождении санитаров зрители в инвалидных колясках и с одеялами на коленях. Самоназванный судья носился туда-сюда, размахивая руками и свистя в свисток, но игроки не обращали на него внимания и действовали по своим правилам.

Со скамеек на террасе перед столовой открывался вид на ухоженные лужайки, цветущие вишневые деревья и отряд пациентов-садовников, пропалывавших клумбы с розами. Больничный кот по кличке Смоки терся о ножки деревянного стула, будто стараясь снять зуд – за ним наблюдал мужчина в солнцезащитных очках. Он был одет в клетчатую рубашку, вязаный свитер и фланелевые брюки, оголяющие щиколотку чуть больше положенного – явно трофеи из бюро находок, откуда обитатели больницы могли брать себе забытую кем-то одежду, если у них не было собственной. Темные волосы были коротко подстрижены, как у всех здравомыслящих мужчин, если только они не ставят своей целью досадить старшим или выразить свою политическую позицию; на бледных щеках виднелись царапины и порезы от неаккуратного бритья.

– Не узнаешь? – спросил Гил, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не услышал. Увидев удивленное лицо Хелен, он рассмеялся: – Визит парикмахера творит чудеса!

– Боже, – произнесла она, борясь с искушением обернуться и приглядеться получше. – Вот это преображение! Как будто он… – Она чуть было не сказала “нормальный”, но осеклась. – А он не сопротивлялся, когда его стригли?

– Нет, на удивление. По-моему, даже обрадовался. Но молча.

– Не боишься, что он сбежит?

Гил пожал плечами:

– Зачем? Он же не в тюрьме. К тому же тут его тетя.

– Непривычно ему, наверное, на свежем воздухе.

– Еще как. Мы подыскали ему очки с максимальным затемнением – глаза не могут сразу привыкнуть к яркому свету.

Вспомнив грязные окна и практически полностью окутанный мраком дом, в котором был заточен Уильям, Хелен, несмотря на жару, поежилась.

7

Хелен договорилась приехать к Клайву и Джун в семь – к тому времени они уже поужинают и успеют прибраться. Семья брата не из тех, кто любит принимать гостей посреди недели, и, подведя их однажды, Хелен не хотела снова нарушать их привычный распорядок дня.

Как всегда, дом в Ширли – постройки 1930-х годов, в десяти минутах езды от центра Кройдона – был полностью готов для приема гостей любого статуса, вплоть до королевской семьи. Хелен подумала, что единственный способ поддерживать такой идеальный порядок – каждый день убирать и без того безупречно опрятные комнаты. Джун не поленилась бы протереть сверкающие чистотой окна или выбить ковер, на который не ступала нога человека.

Клайв точно не мог стать причиной маниакального пристрастия к гигиене: с того времени, что они росли вместе, Хелен помнила, что он совершенно равнодушен к окружающему, отчасти из-за близорукости, но в основном в силу банального отсутствия интереса. Внимание брата всегда было сосредоточено на чем-нибудь находящемся у него прямо перед носом, например на коллекции марок, внутренностях часов или детекторного радиоприемника.

Разделенные восьмилетней разницей в возрасте, повзрослев, они сблизились, возможно, благодаря общему стремлению не строить отношения по образцу лишенного любви брака родителей. Пылающей ярости и ледяному, скрывающему боль молчанию Клайв и Джун предпочли обмен придирками и упреками, которые никогда не перерастали в настоящую ссору. Они прожили в полном согласии почти двадцать лет. Хелен решила, что это связано с четким разграничением сфер ответственности и умением не вторгаться в чужие. Клайв занимался оплатой счетов, уходом за машинами, финансами, газоном и ремонтом. Джун взяла на себя готовку, магазины, уборку, стирку, Лорейн и клумбы. Деньгами с подработки в парфюмерном отделе “Алдерс” она распоряжалась самостоятельно. Родители Хелен и Клайва распределяли обязанности примерно так же, но в их механизме семейных отношений не хватало обеспечивающей бесперебойную работу смазки из взаимной благодарности и привязанности. Хелен не часто задумывалась о супружеских конфликтах, разве что изредка, лежа без сна в тревожные предрассветные часы.

Дверь открыл Клайв, держа в руках новую игрушку – видеокамеру. При виде направленного на нее объектива Хелен инстинктивно прикрыла лицо ладонями, но поняла, что ведет себя глупо, тем более что ее изображение уже попало на пленку, и, смирившись, улыбнулась голливудской улыбкой и помахала в камеру рукой, после чего направилась на кухню, где Джун на всякий случай протирала идеально чистые поверхности.

– Новое хобби, – сказала она вместо приветствия, наполняя чайник и ставя его на конфорку. Они никогда не обнимались и не целовались при встрече; любое физическое проявление близости казалось немыслимым. – В субботу решил поиздеваться над родителями. Видела бы ты лицо вашего отца.

– Это “Адмира 8Ф”, – объяснил Клайв, следуя за Хелен на кухню и продолжая снимать. – Восьмимиллиметровая. Я теперь могу записывать все семейные события. Праздники, свадьбы, крестины. Хоть будет что вспомнить, когда состаримся и впадем в маразм.

– Говори за себя, – парировала Джун.

Хелен не стала говорить вслух, что важные события в их семье – большая редкость. Может быть, с появлением камеры это изменится.

– Как отметили? – спросила она, сняла пальто и перекинула его через спинку стула.

Джун тут же схватила его и унесла в шкаф под лестницей. Из ближайшей комнаты доносились звуки телепередачи “Удвой доход” – телевизор остался включенным, как бы напоминая о том, что приход гостьи их отвлек.

– Тихо-спокойно, нас было всего пятеро. Поужинали, поиграли в карты. Думаю, Лорейн понравилось. Трудно сказать наверняка – подростки никогда ничего не говорят.

Чайник засвистел, хозяйка дома насыпала в желтый фарфоровый чайничек немного листьев и залила водой, которая булькала и выплескивалась из широкого носика. Из жестяного контейнера Джун достала порядком заветренный кусок праздничного торта и переложила его на тарелку.

– Вот, приберегла для тебя, – сказала она. – Кстати…

Она вышла из кухни и вскоре вернулась с флаконом духов от “Живанши” с надписью: “Образец. Не для продажи”. Он был практически пустой, на дне плескались остатки янтарной жидкости – трофей с работы. Как только духи начинали заканчиваться, флакон заменяли, а остатки сотрудники магазина забирали себе.

– Кажется, это фирменный аромат Одри Хепбёрн, – похвасталась Джун. – Правда, для меня слишком тяжелый.

– Спасибо, – сказала Хелен, открывая флакон и принюхиваясь к стеклянной пробке. Можно ли считать комплиментом, когда тебе говорят, что тяжелый аромат тебе в самый раз, – Хелен не была уверена. Тем не менее уже не в первый раз она становилась обладательницей образцов, которые, по мнению Джун, были чересчур “тяжелыми” или “мускусными”.

– А где Лорейн? – спросила Хелен, приступая к торту. – У меня для нее подарок. Лучше поздно, чем никогда, – добавила она и похлопала по стоящему рядом пакету, в котором, судя по размеру, находилась пластинка.

Ей потребовалось немалое мужество, чтобы проникнуть в чуждый ей мир музыкального магазина, где она чувствовала себя не в своей тарелке, будучи по меньшей мере на пятнадцать лет старше остальных покупателей. Возле стеллажей толпились подростки, которые по двое втискивались в кабинки с проигрывателями, пробуя новинки, и обращались друг к другу громкими уверенными голосами. Хелен ловила на себе их взгляды и понимала, что они презирают ее, пусть и не в такой степени, как поколение своих родителей, но все же видят в ней консерватора, необратимо застрявшего в прошлом и не достойного уважения.

Она подошла к прилавку, за которым сидел, дымя сигаретой и перелистывая страницы “Мелоди Мейкер”, хозяин магазина. По счастью, он был старше ее, если верить морщинам на лице и сальным, пожелтевшим от никотина усам.

– Я ищу подарок для шестнадцатилетней девочки. Можете что-нибудь посоветовать?

– Смотря чем она увлекается, – ответил он, с прищуром глядя на нее сквозь дым.

– Честно говоря, я не знаю, – медленно проговорила Хелен.

– “Битлов” берите, не прогадаете, – сказал он, усмехнувшись.

– А какие еще есть варианты? – спросила Хелен, вспомнив случай, который произошел в апреле прошлого года.

После долгих слезных уговоров Лорейн разрешили пойти с подругой Венди в Фэрфилд-холл, где “Битлз” играли на разогреве. Это был первый в ее жизни концерт, и Джун боялась ее отпускать, представляя себе полный буйных дебоширов зал.

Поддержка этой авантюры пришла с неожиданной стороны. В обязанности Клайва, как служащего нового бюро по размещению офисов на Чансери-Лейн, входило рассказывать о преимуществах Кройдона предприятиям, желающим переехать из Лондона, однако достопримечательностей в районе было немного. Он настаивал на том, что Фэрфилд-холл не какая-нибудь дыра, а вполне респектабельная площадка уровня Королевского фестивального зала, и кройдонцам крупно повезло. Таким образом, гражданская гордость отца сыграла дочери на руку.

Лорейн была в восторге, подруги часами взволнованно обсуждали наряды и прически для предстоящего события. Это был лучший вечер в ее жизни – Джордж Харрисон точно-точно смотрел прямо на нее! – до тех пор, пока во время десятиминутной поездки домой на автобусе пьяный мужчина не сунул ей под юбку руку, когда она потянулась к колокольчику, чтобы сообщить водителю об остановке. Она отшатнулась от него, выронив драгоценный корешок от билета – единственное в своем роде сокровище. Лорейн вернулась домой в истерике, и с тех пор концерты, посиделки с друзьями и поездки на автобусе с наступлением темноты были под запретом. Хелен казалось немного несправедливым, что репутация музыкантов пострадала из-за этого неприятного события, но с тех пор Джун каждый раз закатывала глаза, стоило упомянуть в ее присутствии “Битлз”. В конце концов по наводке хозяина музыкального магазина она выбрала новый альбом группы “Холлиз”, который Лорейн, скорее всего, еще не успела купить. Пятеро молодых людей на обложке выглядели довольно безобидно: воротнички, галстуки и скорее неловкие, чем ослепительные улыбки. Такие вряд ли вызовут неодобрение родителей.

Прежде чем завернуть пластинку в подарочную обертку, Хелен прослушала ее от начала до конца, – отчасти чтобы проверить качество записи, а заодно из любопытства. Все было точно так же, как и в эксперименте с “крикунами”, как называл их Гил. Долгожданный момент прозрения, когда она услышит и почувствует в этих простых веселых мелодиях и успокаивающих гармониях нечто такое, что всколыхнет ее душу, так и не наступил. В тридцать четыре года Хелен была глуха к призыву сбросить оковы.

Она даже попробовала подрыгаться, имитируя странные беспорядочные телодвижения, которые пришли на смену отточенным танцам ее поколения, в надежде, что ее восприятие изменится. Ей всегда казалось, будто чувство неловкости возникает только тогда, когда есть свидетели, пока не увидела в зеркале над камином свои нелепые извивания. В комнате вдруг оказалось две Хелен: одна танцевала, а другая с ужасом наблюдала. Если бы молодежь понимала, как комично смотрятся эти ужимки, они бы точно бросили это дело, но их восторженные лица не выражали подобного рода сомнений.

Она вспомнила уроки танцев мисс Джем Муфле в Найтсбридже после войны. Дорога из Луишема занимала больше часа на поезде и автобусе, к тому же эти занятия были весьма обременительны для семейного бюджета, но мать настояла на своем. В воспоминаниях всплыли затхлый запах зала, салунное бренчание старого пианино, ощущение влажной ладони на пояснице, когда они с краснощеким подростком из простой районной школы спотыкались на квикстепе или фокстроте, стараясь не смотреть друг другу в глаза. “Через поколение, – думала она, – эти танцы будут считаться чопорными и канут в лету, как кадриль и котильон”.

– Лорейн! – крикнул Клайв с нижней ступеньки лестницы. – Тетя Хелен пришла. Спускайся поздороваться.

Вскоре послышался мягкий стук босых пяток по ковру, и на кухне появилась Лорейн. Она была одета не по-домашнему: бледно-голубое мини-платье и белый кардиган, открывающий тонкие запястья. Волосы были уложены в надежно закрепленную лаком прическу – укороченную версию шлема, как у мамы, с жесткими волнами. На бледном лице выделялись подведенные черными стрелками глаза.

– Ну привет! С прошедшим днем рождения! – воскликнула Хелен, воспользовавшись возможностью, чтобы отложить засохший торт, привстала и передала ей через стол подарок.

– Спасибо, – ответила Лорейн, на мгновение оживившись, и принялась ковырять подарочную бумагу обгрызенными ногтями.

– Ты так эффектно выглядишь! Куда-то собралась? – спросила Хелен.

Лорейн покачала головой:

– Да нет, просто примеряю новый образ.

– Лорейн не любит выходить из дома, – вмешалась Джун, доливая себе в чашку остатки заварки. – Она у нас домоседка.

– Вообще-то люблю, – без нажима поправила ее дочь.

– Ну-ну, – настаивала Джун, размешав сахар в чае и постукивая ложкой по ободку чашки, словно звоня в маленький колокольчик. – Себя-то не обманывай.

Хелен не успела ответить, как племянница прошептала слова благодарности, наконец покончив с оберточной бумагой.

– Хоть спасибо скажи, – сказала мать, закатывая глаза.

– Она только что сказала, – запротестовала Хелен.

– Ага, себе под нос, – съязвила Джун.

– Спа-си-бо! – вдруг огласил кухню громкий голос Лорейн.

Хелен почувствовала, как девочка оцепенела от ужаса, когда оба родителя посмотрели на нее в упор.

– Это что еще за грубости? Немедленно извинись перед тетей Хелен!

– Не нужно, – примирительно ответила Хелен. – Я ее и в первый раз услышала.

На напудренных щеках девочки проступила краснота. Она одарила тетю еле заметной благодарной улыбкой.

– Честно говоря, не знаю, что это за группа, – продолжила Хелен, стараясь вернуть разговор в безопасное русло. – Мне ее мужчина в магазине посоветовал.

Лорейн кивнула.

– Хорошая группа. Можно, я пойду наверху послушаю? – спросила она, обращаясь к стене прямо посередине между хмурыми лицами родителей. – Я не громко.

– Ладно, ступай, – ответила Джун. – Но громко не включай.

Лорейн открыла было рот, но осеклась и выскочила из кухни. Через минуту раздался щелчок – закрылась дверь спальни, – затем оглушающий взрыв музыки, и наступила тишина.

– Не знаю, что на нее нашло. Видишь, с чем мне приходится иметь дело? – обратилась Джун к Хелен, которая тряслась в беззвучном смехе.

– Я видела только восхитительную молодую девушку.

– Я стараюсь держаться от них подальше, – сказал Клайв так, будто отстраненность от семейной жизни – это хорошо.

Он стоял, расставив ноги, – может быть, чтобы противостоять постоянным нападкам женской воли.

– Что мне с ней делать, ума не приложу, – продолжала Джун, собирая чайные чашки и опуская их в таз с мыльной водой. – Всегда была такой хорошей девочкой, с ней не было никаких хлопот. – Она принялась с усилием натирать чашки пластмассовой щеткой, разбрызгивая мыльные капли. – Помнишь, как мне приходилось каждый день забинтовывать ей пальцы на ногах, чтобы исправить кривизну? Она покорно лежала солдатиком и ни разу не пикнула!

– Ей тогда всего года два было! – засмеялась Хелен, взяв кухонное полотенце, чтобы помочь с уборкой. – Ясное дело, что так будет не всегда.

По ее мнению, Лорейн по-прежнему была послушной девочкой, просто Джун невозможно угодить.

– Ты видишь далеко не все. Она больше не похожа на себя. Целыми днями валяется на кровати и слушает музыку! Ничего не хочет делать, никуда не ходит. И водится с какой-то подозрительной компанией.

– Правда? – очнулся Клайв, услышав последнее обвинение. – Я не замечал.

– А ты вообще ничего не замечаешь!

– Может, я попробую с ней поговорить? – спросила Хелен. – Когда мне было шестнадцать, мне далеко не всегда хотелось разговаривать с матерью. Да и сейчас не хочется, – добавила она, рассудив, что Джун вряд ли польстит сравнение со свекровью.

Джун с характерным щелчком стянула резиновые перчатки.

– Давай, если тебе не сложно. Я не могу до нее достучаться. Раньше она была такой хорошей девочкой.

“Она и сейчас хорошая, – подумала Хелен, – просто уже не совсем девочка, в этом и заключается проблема”.

В девять часов Хелен оставила Клайва и Джун заниматься привычными вечерними делами – сидеть перед телевизором и пить чай с крекерами “Ритц” – и поднялась наверх. Лорейн лежала на кровати, теребя пушистые ворсинки махрового покрывала, и слушала транзисторный радиоприемник, прижав его к одному уху. Ее комната в нежно-розовых тонах почти не изменилась с тех пор, как она была ребенком, но в ней появилось несколько признаков того, что теперь здесь живет подросток. Рядом с миниатюрными фарфоровыми зверушками на комоде, служившем прикроватным столиком, лежала косметичка с высыпавшимися из нее богатствами: лаком для ногтей, губной помадой и пудрой. Плюшевый мишка, на котором было вышито “Лорейн Шейла Хансфорд, 7 фунтов 3 унции, 18 апреля 1948 года”, висел на стене над кроватью рядом с вырезанными из журнала “Фэбьюлос” фотографиями Джорджа Харрисона и группы “Бич Бойз”.

На зеркале-псише с одной стороны болтались веревочки с пластиковыми бусинами, кораллами и искусственным жемчугом, а с другой – кукла-марионетка в виде мула из популярного детского телешоу. Угол, в котором раньше стоял кукольный домик, теперь занимал проигрыватель, водруженный на столик-алтарь; вокруг, будто подношения, лежали пластинки, а над всей этой конструкцией висели иконы – постеры из журналов.

Лорейн выключила радио и подтянула ноги, освобождая Хелен место на кровати рядом с плюшевыми игрушками и куклой викторианской эпохи с остекленевшим взглядом.

– Похвастаешься другими подарками?

Хелен знала, что Лорейн давно мечтала о паре туфель из бутика “Анелло и Давид” – они обсуждали их, когда виделись в прошлый раз. Она хотела именно голубовато-серые в стиле Мэри Джейн, причем ей было очень важно получить их раньше Венди.

Лорейн протянула ей худенькое запястье, на котором свободно болтались золотые часы.

– Вот, от мамы и папы, – проговорила она с промелькнувшими в голосе нотками разочарования.

– Как мило, – тем же тоном ответила Хелен. – Прости, что не попала к тебе на праздник, – добавила она, усаживаясь поудобнее, чтобы подоконник не впивался в спину.

– Ты ничего такого не пропустила.

– Я уверена, бабушка с дедушкой были ужасно рады тебя видеть. Они так редко выходят из дома.

– Не понимаю почему. Им-то ничто не мешает.

– А ты чувствуешь, что кто-то или что-то мешает тебе делать то, к чему у тебя лежит душа? – мягко спросила Хелен. Ей очень не хотелось разжигать конфликт между поколениями, но Джун сама попросила вмешаться.

– Нет, – настороженно ответила Лорейн. – То есть да. Не знаю! Я каждый день хожу в школу, этого достаточно.

– И как успехи? – Хелен вспомнила, что Клайв предложил Лорейн поехать летом в Кройдон на курсы секретарей, и она согласилась. Раньше она мечтала заняться парикмахерским искусством, но родители почему-то запретили.

Девочка поморщилась:

– Нормально в принципе, но я жду не дождусь выпускного.

– Представляю, – сказала Хелен с улыбкой.

– Математика – просто жуть.

– А потом в колледж на секретаря?

Лорейн бесстрастно кивнула.

– С машинописью и стенографией я справлюсь. Но бухгалтерский учет! Это ведь та же математика! – воскликнула Лорейн и сделала вид, будто ее тошнит.

– Навыки полезные в любом случае. Компаниям хорошие секретари всегда нужны. Надо же с чего-то начинать… – Хелен вдруг осознала, что говорит с невыносимым самодовольством, точь-в-точь как Клайв, и тут же переключилась. – А чем еще тебе хотелось бы заниматься?

Лорейн заметно повеселела.

– Было бы здорово поступить в художественный колледж. – Лорейн не стала добавлять “как ты”, но явно это подразумевала, и Хелен стало очень приятно. Во всех значимых сферах жизни она была тем, кого обучают, и только в лице племянницы нашла человека, который хотел на нее равняться.

– Ух ты, я не знала! Могу помочь тебе, если хочешь.

Хелен ни разу не видела, чтобы в доме висели картины или рисунки Лорейн, даже детские каракули. Джун никогда не пришло бы в голову повесить их на стены – слишком вызывающе, к тому же испортит интерьер.

– Обожаю рисование, это мой любимый школьный предмет, – призналась Лорейн. – Но мама с папой говорят, что на этом карьеру не построишь, – договорила она и замолчала, стараясь успокоить сбившееся дыхание.

“Не сомневаюсь”, – подумала Хелен, но вместо этого сказала:

– Покажешь мне свои рисунки?

Лорейн перекатилась на живот, пошарила под кроватью, достала запрятанный подальше альбом формата А3 и передала его тете.

– Там ерунда по большей части.

– Я уверена, что это не так, – ответила Хелен.

Альбом был заполнен лишь наполовину, но среди набросков попадались неожиданно уверенные и смелые работы пастелью, казалось совершенно не соответствующие робкому характеру Лорейн. Она явно не боялась заполнять пространство яркими красками.

– Мне очень нравится, – заключила Хелен, долистав до конца. Основу большинства сюжетов составляли привычные вещи: автопортреты, вид из окна, гора обуви, стул. У Хелен мелькнула мысль: “Затворническое искусство”. – Продолжай практиковаться; это то же самое, что осваивать музыкальный инструмент. Бери альбом с собой в школу, выходи в обеденный перерыв, ищи скамейку, садись и рисуй все, что видишь перед глазами. Деревья, здания, людей на автобусной остановке – что угодно.

Хелен вдруг поняла, что не делала этого с тех пор, как окончила колледж. Как будто, устроившись на работу учителем, она в одночасье смирилась с мнением окружающих: она никогда не была и не станет художницей. Ей вдруг захотелось снова взяться за карандаш и вернуть утраченную привычку к наблюдению и выстраиванию композиции.

– Я буду чувствовать себя круглой дурой, – рассмеялась Лорейн. – Все будут смотреть, спрашивать, что я рисую.

– Да какая разница, кто и что о тебе подумает? – возразила Хелен.

По лицу Лорейн стало ясно: эти тревожные мысли пронизывают ее существование.

– Как там дела у твоей подруги, Венди кажется? – перевела тему Хелен, рассудив, что, пожалуй, на сегодня советов достаточно. – Часто вы с ней видитесь?

Лорейн покачала головой:

– У нее новый парень, она все время с ним.

– Ох, это очень обидно. – На мгновение Хелен возмутилась поведением Венди, но затем осознала, что она, взрослая женщина тридцати четырех лет, относится к племяннице ничуть не лучше. – А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

– Да как-то непонятно…

Поскольку однозначно отрицательного ответа не последовало, Хелен терпеливо ждала продолжения – этому приему она научилась у Гила. Он мастерски вытягивал у людей их секреты благодаря умению бесконечно долго хранить молчание, не проявляя видимого беспокойства.

Лорейн сдалась быстрее.

– Я познакомилась с одним мальчиком на пасхальных каникулах в христианском лагере, – призналась она. – Но он живет в Манчестере.

– Жалко, – ответила Хелен, подумав, что даже Джун наверняка одобрила бы такие отношения.

– Я ему писала, но он так и не ответил. – Лорейн пожала плечами. – Только маме с папой не говори, хорошо?

– Не буду, обещаю. – Хелен встала, одернув задравшуюся юбку. – Прости, мне уже пора. Я принесу тебе подходящий альбом, чтобы ты могла брать его с собой. И если ты действительно настроена серьезно, я узнаю про курсы рисования при Кройдонском политехническом университете. Уверена, что переключиться будет несложно.

Лорейн посмотрела на нее с недоверием:

– Родители не разрешат.

– Да брось, даже мои разрешили. Я поговорю с Клайвом.

Хелен жалела, что племяннице не достает бунтарского духа, каким славится ее поколение. Трудно представить себе, чтобы тех взбалмошных подростков из музыкального магазина беспокоило мнение родителей.

Она наклонилась и поцеловала Лорейн в щеку, прохладную и гладкую, как мел.

Уже стоя у двери, Хелен хотела сказать на прощание пару слов, но Лорейн уже повернулась на бок, спиной к ней, прижав к уху радиоприемник.

The free sample has ended.