Read the book: «Прожилки времени»

Глава 1. Масло, которое капает на мозги

До будильника оставался ещё час, но Артём Сидоров уже открыл глаза, понял сколько времени и выматерился в потолок.. Это был звоночек того, что день будет дерьмовый. Хорошие дни начинаются с того, что ты досматриваешь сон и просыпаешься от музыки. Плохие — с того, что глаза открываются сами, будто кто-то взял и переключил программу сон — явь.

Он полежал минуту, глядя в потолок. На потолке, если присмотреться, можно было разглядеть карту мира: трещина в виде Африки, пятно от протекавшей крыши — Австралия, а старый след от дюбеля, который так и не зашпаклевали, идеально изображала Байкал. Он с тоской подумал, что в свои тридцать девять так и не придумал, как украсить эту бетонную клетку, чтобы она перестала быть просто съёмной однушкой.

— Ну, погнали, — сказал Артём сам себе и сел на кровати.

Хрустнула шея, колени, хрустнул даже позвоночник, и этот звук можно было расшифровать как «староват ты, парень для гаечных ключей».

Выходя из подъезда, Артём уже знал, что кофе в ближайшем ларьке закончился, а тот, что во втором, стоит дороже. Он купил растворимый кофе 3-в-1 и пирожок.

Автосервис «У дяди Васи» находился в промзоне, за железнодорожными путями. Вывеска была самодельная, синяя буква «У» держалась на одном шурупе и периодически крутилась вокруг своей оси. Дядя Вася, кстати, был жив, здоров и каждый день лично проверял, не сидят ли работники без дела. Он считал, что если человек стоит ровно три секунды, то он уже ворует у него. Артём подозревал, что дядя Вася в прошлой жизни был лагерным надзирателем, но спорить не хотелось — зарплату платили, хоть и с задержкой.

На территории уже ошивался Вован, коллега и главный инструмент для повышения давления у Артёма. Вован был из тех людей, которые умеют делать вид, что работают, лучше, чем умеют работать на самом деле. Он вечно курил, жаловался на жизнь и постоянно брал чужие инструменты, а потом клал их в свой ящик с его слов «по ошибке».

— Здарова, Сидорыч, — сказал Вован, выдыхая дым в сторону входа. — У тебя лицо такое, будто ты всю ночь болт пытался вкрутить в левую резьбу.

— С твоей мамой болт пристраивал, — беззлобно ответил Артём. Это был их стандартный ритуал приветствия.

— Обижаешь. Моя мама на балу была, с бизнесменами танцевала, ей твой старый обмякший болт не нужен.

Артём вспомнил утренний поход в ванную, что бы умыться, почистить зубы. Он тогда посмотрел в зеркало. Мужик с лысиной и морщинами вокруг глаз, они пропечатались от напряжения, с которым он срывал прикипевшие намертво болты. Когда-то, классе в девятом, девчонки говорили, что у него глаза как у героя-любовника из сериалов. Сейчас от героя осталось только жалкое воспоминание, да и, если честно, любовник из него вышел так себе.

В бокс уже стояли две машины: помятая «Приора» с запиской на лобовом «Масло горит, посмотрите» и белый «Фольксваген Поло» 2007 года, который регулярно пригонял один клиент с говорящей фамилией Бздюньский. Бздюньский всегда был уверен, что разбирается в автомобилях лучше любого механика. Он всегда стоял над душой и постоянно говорил «а вот на моём предыдущем авто…» и «вы уверены?». Сегодня Артём чувствовал нутром — Бздюньский приедет.

С утра дядя Вася выдал новость: домкрат сломался. Тот самый, гидравлический, который ещё советский, но верой и правдой служивший двадцать лет. Теперь вместо него был какой-то китайский рычажный, который при малейшей нагрузке издавал звук умирающего хомяка.

— Поставь Фольксваген на яму, — сказал дядя Вася, глядя в свой журнал с заказами. — И быстро. Клиент уже звонил, через полчаса будет.

— Может сначала Приору? — с надеждой предложил Артём.

— Нет, Бздюньский уже звонил, — дядя Вася, был непреклонен. — Быстро сделай.

— Чувствую, что что-то пойдет не так.

— А это не моё дело, работай. — дядя Вася пожал плечами и ушёл в кабинет считать деньги. Он любил считать деньги. Особенно чужие.

Артём загнал «Фольксваген» на яму, переоделся в комбинезон, который когда-то был голубым, а теперь имел оттенок «технического масла с нотками грязи». Через двадцать минут, когда он уже открутил защиту картера и готовился слить масло, раздался голос:

— О, привет! Я это, вот, пришёл проконтролировать.

Бздюньский. Собственной персоной. Короткий, пухлый, в пуховике нараспашку, с пакетом из «Магнита» в руке. В пакете угадывались две бутылки какого-то пива и сухарики.

— У меня, знаете, аллергия на доверие, — пояснил клиент, заглядывая в яму. Артём снизу видел его двойной подбородок и блестящие глаза человека, который пришёл порулить процессом.

— Можете посидеть в зоне ожидания, там кофе есть, — сказал Артём максимально нейтральным голосом.

— Да я постою. Вы смотрите, тут масло не любое пойдёт. Мне синтетику, 5W-30, только «Шелл». А то прошлый раз залили «Лукойл», и двигатель будто кашлять начал.

— Двигатель не может кашлять. У него нет горла.

— Вы ещё и шутите? А я переживаю. У меня жена рожает, машина нужна. Она, кстати, в роддоме, а я тут вынужден контролировать.

Артём вздохнул и принялся откручивать сливную пробку. Пробка была прикипевшая, и это всегда означало одно: он приложится костяшками о поддон. Так и случилось. Пробка соскочила, масло хлынуло в ёмкость, и часть его, по закону подлости, попала на нарукавник и несколько капель — на левую щёку.

— Осторожно! — крикнул Бздюньский сверху. — Вы испачкались!

— Это рабочая одежда, — сквозь зубы сказал Артём.

— А может, вам фартук выдать? А то так и клиента испачкаете.

Артём сменил масляный фильтр, закрутил пробку, начал заливать новое масло. Пол-литра ушло куда-то мимо, потому что канистра скользкая, а на руках масло. Бздюньский комментировал каждый этап:

— Это вы зря так много льёте. Я читал, что перелив вреден. А вы щупом проверяли? А воздушный фильтр когда меняли? А свечи? А тормозные колодки?

— Мы договаривались только на замену масла, — напомнил Артём.

— Ну и ладно. Я потом к другим заеду.

В этот момент заехал Вован на белом «Форде», который он ремонтировал последние три дня. Вован вылез из машины, почесал затылок и выдал:

— Сидорыч, а ты мой вороток не брал? Пропал куда-то.

— У меня свой, — ответил Артём, хотя точно знал, что вороток у Вована в ящике, просто тот поленился открыть.

— Странно. Ладно. Слушай, а дядя Вася сказал, чтобы ты после «Фольксвагена» ещё «Ниву» посмотрел, у неё сцепление воет.

— Какую «Ниву»? — не понял Артём.

— Вон ту, — Вован кивнул в угол двора, где действительно стояла зелёная «Нива», похожая на консервную банку на колёсах. — Клиент приехал полчаса назад, оставил ключи. Сказал: «Пусть тот, который с усами, посмотрит, у него взгляд умный».

— У меня нет усов, — машинально ответил Артём.

— Это клиент так шутит. Или не клиент, я не разобрал.

Артём посмотрел на часы. Полдень. Он ещё не завтракал, пирожок с картошкой так и лежал в кармане куртки, уже окончательно остыв. Кофе он выпил, но тот был такой, что лучше бы не пил.

— Так что там с маслом? — напомнил о себе Бздюньский. — Вы закончили? Тогда заводите, я послушаю.

Артём залез в «Фольксваген», повернул ключ. Двигатель завёлся, но с каким-то посторонним звоном. Металлическим. Плохим.

— Что это? — испугался клиент. — Раньше так не было.

— Не знаю, — честно сказал Артём. — Может, совпадение.

— Совпадение? Я приехал с ровным двигателем, а уезжаю с трактором! Это вы что-то сделали!

— Я просто поменял масло.

— Нет, вы что-то сломали! Я буду жаловаться! Вот прямо сейчас вашему начальнику!

Бздюньский убежал в кабинет к дяде Васе. Артём вылез из машины, закрыл капот и сел на перевёрнутое ведро. Руки тряслись. Не от страха — от усталости и бесконечной тупой злости, которая копилась годами.

Вован подошёл, сунул сигарету:

— Забей. Дядя Вася на твоей стороне.

— На моей стороне — усмехнулся Артём.

Дядя Вася вышел с Бздюньским через пять минут. Лицо у него было красное — то ли от злости, то ли от того, что чай пил с печеньками.

— Артём, — сказал дядя Вася тихо, но так, что мороз по коже. — Разберись. Либо двигатель, либо ты.

— Я не виноват, — начал Артём.

— Я сказал — разберись.

Артём снова залез под капот. Достал стетоскоп (механический, свой), начал слушать. Звон шёл от клапанной крышки. Возможно, открутился гидрокомпенсатор. Или маслоприёмник. Или просто показалось. Он же механик, а не экстрасенс.

К трем часам дня он снял клапанную крышку, проверил зазоры, перетянул всё, что можно. Звон чуть уменьшился, но не пропал. Бздюньский к тому моменту уже два раза звонил жене в роддом и сообщал, что «её детёныш останется без автомобиля». Жена, судя по крикам в трубку, была не в восторге.

В четыре часа Артём окончательно понял, что этот день не станет лучше. Он случайно опрокинул канистру с отработкой на бетонный пол. Масло растеклось огромной чёрной лужей. Вован, проходя мимо, поскользнулся и рухнул в эту лужу, увлекая за собой стеллаж с фильтрами. Фильтры покатились во все стороны как бильярдные шары после точного удара в центр пирамиды. Вован лежал на спине, глядя в потолок, и философски заметил:

— Сидорыч, а ты знаешь, что я вчера видел во сне? Будто мы с тобой в Париже, в ресторане, и едим улиток. И у меня салфетка на груди, а у тебя — галстук-бабочка.

— Иди в жопу, Вован, — сказал Артём, беззлобно. Сил на злость уже не осталось.

В шесть вечера, когда он наконец закончил с «Фольксвагеном», успокоив двигатель, звон оказался от ослабшего ремня генератора, который при вибрации бил по корпусу и сверху этого не было видно, Бздюньский уехал, не сказав спасибо. Дядя Вася объявил, что часы, потраченные на лишнюю диагностику, из зарплаты вычтут. Вован взял его вороток и спрятал в карман комбинезона, даже не подозревая, что Артём это видел. «Нива» со сцеплением осталась на завтра.

Артём сел в свой старенький «Логан» (который сам же и чинил по два раза в месяц), включил зажигание. Машина завелась с третьего раза, и это был идеальный финальный аккорд дня.

По пути к дому у него замигал чек-энджин. Артём сделал вид, что не заметил.

Дома он бросил комбинезон в угол, встал под душ и стоял там минут двадцать, глядя, как вода стекает по его рукам и уносит в слив мелкие масляные разводы. В зеркале на него смотрел мужчина, который двадцать лет назад выбирал между автомеханическим техникумом и кулинарным колледжем. Выбрал первое, потому что «парень должен разбираться в железе», «мужская профессия», «повар — это не серьёзно». А мама тогда сказала: «У тебя пальцы чуткие, Тёма. Ты бы торты украшал, все б соседи завидовали». Он засмеялся. Соседи сверху просто сверлили перфоратором в одиннадцать вечера и делали вид, что это не у них, им просто было плевать на всё.

Он лёг в кровать. За окном шумела трасса. На тумбочке лежала гайка. Артём взял её в руку, покрутил, потом резко швырнул в стену. Гайка глухо стукнула и упала на пол.

— Если бы я двадцать лет назад послушал мать, — сказал он в пустоту, негромко, устало, но с такой тоской. — Если бы я пошёл на повара, а не в этот гребаный техникум…

Он не договорил. Не хватило слов. Или воздуха.

Артём выключил свет, перевернулся на бок и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на яму, в которой он провёл половину своей жизни.

Глава 2. День сурка и проклятие технаря

Ночь прошла паршиво. Артёму снились гайки... миллионы гаек. Они летели на него с неба, как саранча, и каждая говорила голосом Бздюньского: «Вы уверены? А может, вы не так закрутили?» Он проснулся в пять утра, полежал, глядя в карту мира на потолке, и понял: сегодня будет ещё хуже. Потому что когда просыпаешься за два часа до будильника, Вселенная уже держит тебя за яйца и медленно начинает их откручивать.

Он не стал завтракать. На тумбочке лежала гайка — та самая, которую он вчера швырнул в стену. Артём взял её, покрутил, но вместо того чтобы снова бросить, сунул в карман куртки. «На всякий случай», — подумал он, хотя сам не знал, зачем. Кофе решил не покупать — всё равно тот, что вчера пил, оставил привкус горелой пластмассы, и повторять эксперимент над здоровьем не было желания. Просто оделся, вышел из дома и поехал на работу. «Логан» чихал, но ехал. Чек-энджин горел ровным, уверенным светом, как маяк в ночи. Артём решил, что если машина сдохнет, он просто ляжет на асфальт и будет ждать, пока его переедет что-нибудь большое и гуманное.

На территории сервиса уже дымил Вован. Увидев Артёма, он радостно сообщил:

— Сидорыч, тебе пиздец. Дядя Вася с утра злой. Вчерашняя «Нива» ночью на эвакуаторе приехала — клиент не доехал до дома. Сказал, что сцепление сдохло окончательно, и он будет подавать в суд.

— Сцепление и вчера дохлое было, — устало ответил Артём. — Я ему говорил, что нужно менять.

— А он говорит, что ты сказал «посмотри», а не «меняй». И дядя Вася встал на сторону клиента. В общем, ты должен сегодня бесплатно перебрать коробку.

— Коробку? При чём здесь коробка, когда сцепление?

— Я не спорю. Я просто передаю. Дядя Вася сказал: «Пусть Артём отрабатывает». А ещё приехал тот мужик с «Киа Рио», который вечно орёт, что мы ему бензобак продырявили в прошлый раз.

— Мы не продырявили ему бензобак. У него там было сквозное отверстие от коррозии, я ему запаял.

— А он говорит, что после пайки бензин стал быстрее кончаться. И требует компенсацию топлива.

Артём хотел сказать, что этот мир сошёл с ума, но вместо этого молча прошёл в бокс и надел комбинезон. Комбинезон всё ещё пах вчерашним маслом и надеждой, которая окончательно скончалась где-то между снятой клапанной крышкой и упавшим Вованом.

Дядя Вася вышел из кабинета с блокнотом. Его маленькие поросячьи глазки смотрели ласково, что было верным признаком: сейчас он скажет что-то, после чего захочется взять трубу и бить себя по голове.

— Артём, голубчик, — начал дядя Вася таким сладким голосом, что Вован поперхнулся дымом. — У нас тут небольшая проблема. Приехал один клиент, очень важный. Он попросил самого лучшего мастера. Я сказал, что лучший — это ты.

— Что у него за машина? — спросил Артём без всякого энтузиазма.

— Тесла.

Артём замер. Он — автомеханик старой школы, который привык к карбюраторам, распределителям зажигания и механическим приводам. Он в жизни не трогал электромобили.

— Я не умею чинить Теслы, — сказал он честно.

— А клиенту всё равно, — улыбнулся дядя Вася. — Он сказал: «Мне посоветовали вас, как единственный сервис, где работают мастера с золотыми руками». Я не стал его разубеждать.

— Он сейчас здесь?

— Уже заезжает. Будь другом, встреть.

Артём вышел на улицу. Серая Тесла Модель 3 бесшумно вкатилась на территорию, словно призрак материализовался из тумана. Из неё вышел клиент. Молодой, в белой рубашке и очках в тонкой оправе, с таким выражением лица, будто он только что выиграл Нобелевскую премию, но ему вместо денег дали подержанный велосипед.

— Вы мастер? — спросил он, брезгливо глядя на комбинезон Артёма. — О, у вас пятно. Впрочем, ладно. У меня проблема: машина перестала заряжаться. Я вчера поставил её на зарядку, а утром — заряд не увеличился. Индикатор не горит. Я посмотрел в интернете, там пишут, что может быть проблема с контроллером батареи. Или с предохранителем. Или с программным обеспечением. Вы разбираетесь?

— В интернете много пишут, — уклончиво ответил Артём.

— Я сам программист, — добавил клиент гордо. — Я написал нейросеть для диагностики автомобилей. Нейросеть сказала, что с вероятностью 87 процентов это высоковольтный контактор.

— Ага, — сказал Артём, поняв ровно половину слов. — Откройте капот.

— В Тесле нет капота, там багажник, — поправил клиент с лёгким превосходством. — Но я открою. Только вы аккуратно, там высокое напряжение. Четыреста вольт постоянного тока. Это вас убьёт мгновенно, если вы сунетесь не туда.

Артём сглотнул. Он привык к 12 вольтам. Максимум — 24 на грузовиках. Но тут... — это уже не гайки крутить, это венки заказывать.

— Слушайте, — сказал он клиенту. — Вы не могли бы подъехать к официальному дилеру? У нас сервис по ремонту обычных машин. Бензиновых, дизельных. С двигателями внутреннего сгорания.

— Вы что, боитесь? — усмехнулся клиент. — Я думал, вы профи. Мой знакомый в «Мерседесе» в три минуты починил бы.

— Какой знакомый?

— Просто знакомый. У него тоже золотые руки. Он вообще на заводе работает, сборщик микросхем.

Артём закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Вдохнул запах бензина и той самой безнадёги, которую он называл жизнью.

— Я попробую посмотреть, — выдавил он.

Он подошёл к Тесле, открыл то, что клиент назвал «багажником», и увидел под пластиковой крышкой множество проводов, разъёмов и плат. Это был не автомобиль. Это был компьютер на колёсах. Артём умел отличать детонацию от стука клапанов на слух, мог по цвету дыма определить, что сгорело кольцо, и даже собрать двигатель вслепую. Но здесь он чувствовал себя неандертальцем, которому дали айфон.

— Ну что? — поторапливал клиент. — Видите контактор? Вон он, справа, оранжевый.

Артём протянул руку к толстому оранжевому кабелю. Едва пальцы приблизились к изоляции, он услышал тонкий, едва уловимый гул, и волоски на руке встали дыбом от статического электричества. Он отдёрнул руку.

— Не трогайте! — заорал клиент. — Это высоковольтная линия! Вы умрёте!

— А вы не орите, — сказал Артём, встряхнув руку. Пальцы слегка дрожали.

Сзади подошёл Вован, сунул сигарету в рот и деловито заметил:

— Сидорыч, я бы на твоём месте просто сбросил клемму с аккумулятора. Как на «Жигулях». На минуту скинул, и вся электроника перезагрузится.

— Здесь нет аккумулятора в привычном смысле, — фыркнул клиент. — У вас архаичные методы.

— А у тебя, парень, лицо архаичное, — обиделся Вован.

Артём решил рискнуть. Он нашёл маленький 12-вольтовый вспомогательный аккумулятор под капотом (это он узнал из интернета когда-то случайно) и скинул с него минусовую клемму. Подождал минуту. Присоединил обратно.

— Всё, — сказал он. — Заводите.

Клиент сел в машину, нажал на педаль. Экран загорелся — и тут же выдал красный текст: «Ошибка 587-B. Обратитесь в сервисный центр».Клиент уставился на экран, потом перевёл взгляд на Артёма. Тот стоял, прислонившись к верстаку, и молчал, давая клиенту самому сделать вывод.

— Не работает, — сказал наконец клиент. — Вы ничего не починили.

— Я перезагрузил электронику, как на обычном компьютере, — пожал плечами Артём.

— Но это не компьютер, это автомобиль! — возмутился клиент. — Вы даже не открыли диагностический разъём!

— Покажите, где он.

Клиент указал. Артём подключил свой старый сканер, который подходил только к «Опелям» и «Фордам» до 2008 года. Естественно, он ничего не увидел, кроме иероглифов.

— Короче, — сказал Артём, выпрямляясь. — Мой вердикт: меняйте машину.

— С ума сошли! Это же Тесла за пять миллионов! — заорал клиент.

— Тогда везите к дилеру. Я не специалист по электромобилям.

— Я напишу жалобу! В налоговую! В прокуратуру! В общество защиты прав потребителей! Вы взялись за ремонт, вы обязаны сделать!

— Я ничего не обещал.

— Вы починили? Нет. Вы сломали ещё больше? Неизвестно. Но вы мой потраченный час должны компенсировать деньгами!

Тут Артём наконец почувствовал, как что-то внутри него щёлкнуло. Не гидрокомпенсатор. Не ремень генератора. Что-то другое. Защитный механизм, который двадцать лет сдерживал всё — идиотов-клиентов, жадного дядю Васю, ленивого Вована, вечно сломанный домкрат, убежавшую гайку, масло на щеке, разлитый кофе, чек-энджин, отсутствие семьи, однушку в спальном районе, трещину в потолке в виде Африки, пирожок с картошкой.

Он сжал кулаки. Подошёл к верстаку. Схватил накидной ключ на 17 — тот самый, которым откручивал прикипевшие гайки, который держал в руках тысячи раз. И с силой швырнул его в бетонную стену.

Ключ ударился с противным лязгом, выбил кусок штукатурки и упал на пол. Воцарилась тишина. Вован выронил сигарету. Клиент с Теслой открыл рот. Дядя Вася высунулся из кабинета.

— Если бы я послушал мать! — заорал Артём, и голос сорвался на хрип. — Поваром бы стал! А не в этом... — он обвёл рукой Теслу, клиента, махнул на Вована, — не слушал бы идиотов! Не в масле! А работал бы... — он не договорил, только сжал челюсти. Артём понял, что сейчас либо расплачется, либо ударит кого-нибудь. А ударить было некого. Кроме самого себя.

Он повернулся, молча прошёл в подсобку, снял комбинезон, бросил его на пол, надел куртку и вышел на улицу. Сел в свой «Логан». Двигатель завёлся с пятого раза. Чек-энджин горел теперь не ровным светом, а мигал, будто насмехался.

Он доехал до дома, не помня дороги. Поднялся, не раздеваясь, упал на кровать. Грязными руками, в уличной обуви. Ему было плевать.

— Двадцать лет, — прошептал он в подушку. — Двадцать лет. Я мог быть шеф-поваром. Или кондитером. Или кем угодно, только не этим…

Он закрыл глаза. Мысли путались. Перед внутренним взором пронеслись все его невыполненные обещания, все «если бы», все разговоры с матерью, которая умерла пять лет назад и так и не дождалась, чтобы он хотя бы раз приготовил ей тот самый торт, о котором она мечтала.

— Если бы, если бы, — бормотал он, засыпая. — Если бы я только мог…

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в чёрную пустоту, был странный, необъяснимый звук. Будто где-то очень далеко, а может быть, и внутри его собственной головы, щёлкнул таймер.

Он спал. Ему снились гайки. Они кружились, сталкивались, звенели — и вдруг замерли, сложившись в неразборчивый силуэт. Он не понял, что это было, и провалился глубже.

А наутро он проснётся и почувствует запах масла, но только не того к которому привык.

Глава 3. Запах ванили

Артём лежит на боку, уткнувшись носом в подушку, и его обоняние регистрировало что-то невозможное. Подушка пахнет лавандой. Настоящей, сухой, дорогой лавандой, а не тем дешёвым освежителем, которым Вован опрыскивал салон убитых машин, чтобы «пахло как в раю». Артём не покупал лаванду. Он вообще ничего не покупал, кроме гаек, масла и гречки.

— Странно, — шепчет он, не открывая глаз. — Принюхался, наверное.

Кто-то дышит рядом. Ровно, глубоко, с лёгким присвистом. Артём знает все звуки своей однушки: скрип половицы у двери, гул холодильника, который вот-вот сдохнет, перфоратор соседа сверху, но чужое дыхание в его кровати… В его кровати никогда никто не дышал. Даже он сам иногда сомневался, дышит ли.

— Вован? — спрашивает он спросонья, но тут же понимает бредовость вопроса. Вован не дышит, он курит. И вообще, он мужик.

Артём с трудом совершил открытие века, затем открылось второе веко. Сначала он видит чёрные ресницы. Потом — щеку, примятую подушкой. Потом — женское плечо в вырезе ночной рубашки. Рядом с ним, в одной кровати, спит женщина. Красивая. Не знакомая. И при этом — совершенно родная, хотя он видит её в первый раз в жизни.

Он замирает. Дыхание перехватывает. Сердце, привыкшее работать как старый дизель — надёжно, но с перебоями, — выдаёт внеочередной удар.

— Это сон, — говорит себе Артём одними губами. — Сейчас проснусь, и снова будет дядя Вася и Вован.

Он приподнимается на локте и чувствует, что спина не болит. Ни в пояснице, ни между лопаток — ничего. Нет этого вечного подъема как робот, у которого забыли смазать шестерёнки. Сейчас же тело было лёгким, как будто его накачали гелием. Он садится — без хруста. Поворачивает голову — без щелчка. Руки… Он смотрит на свои руки, вытянутые перед собой, и впервые за двадцать лет не видит на них грязи. Сгибы пальцев — без застарелых потёков, которые не оттирал даже сильный порошок с песком. На тыльной стороне правой кисти — неглубокая, но аккуратная кулинарная отметина: след от ожога паром, явно недавний, уже заживающий. Артём-механик таких ран не получал — у него были шрамы от гаечных ключей и порезы об арматуру. А это… это рука повара. Человека, который работает с горячим... но точно не металлом.

— Ну всё, — бормочет он, вставая с кровати. Ноги ступают на тёплый паркет. В его квартире был линолеум, который даже летом оставался холодным, как совесть дяди Васи. — Либо я умер, либо сошёл с ума.

Он выходит в коридор, и первое, что видит — фотографии на стене. Много фотографий. В деревянных рамках, в металлических. Артём останавливается.

Вот он, обнимает ту самую женщину из кровати. Смеётся. По-настоящему, открыто, без той гаечной хмури, которая последние годы въелась в его лицо. Вот они на пляже, он в шортах и фартуке — зачем в фартуке на пляже, чёрт побери? Но это уже не важно.

А вот — следующее фото. И Артём перестаёт дышать.

Двое детей. Мальчик и девочка. Оба в бумажных колпаках, похожих на те, что носят повора. У обоих носы вымазаны кремом — кажется, сливки. Мальчик показывает язык, девочка строит глазами что-то невообразимо смешное. Они дурачатся на кухне — на той самой кухне, дверь в которую он видит сейчас справа. На заднем плане — противни с какими-то пирожными, венчики в мисках, и большая надпись рукой ребёнка на листе бумаги, прилепленном к холодильнику: «Папа лучший!»

Он повернул рамку. На обороте — детским почерком, с ошибками: «Маша и Лёба. Мама сказала мы папин сонци». Глеб в три года ещё не выговаривал «р», но Артём понял это только сейчас. И от этого знания его вывернуло. Он не знал имени собственного сына. Не знал, что тот картавит. Он схватил рамку обеими руками, прижал к груди, как будто она могла защитить от воспоминаний, и только потом, спустя минуту, повесил обратно. На стекле остались мутные разводы от вспотевших пальцев.

Двадцать лет в автосервисе он даже кота не заводил. Потому что кот — это ответственность. Кота нужно кормить, убирать за ним, гладить. А Артём едва справлялся с самим собой. Он забывал купить хлеб, забывал заплатить за электричество, забывал, когда в последний раз менял простыни. Какой там кот? Он и кактус умудрился засушить, потому что поливал его раз в полгода и думал, что это нормально.

А тут — дети. Двое. Целых два маленьких человека, которые, судя по фотографиям, обожают его. Которые пачкают носы кремом и рисуют ему открытки. Которые, наверное, ждут, что он поведёт их в парк, почитает на ночь сказку, придёт на утренник. Которые, если он сейчас грохнется в обморок, начнут плакать и звать «папу».

— Папу, — шепчет Артём вслух и сам пугается этого слова. Он никогда не называл себя папой. Его папа бросил их с мамой, когда Артёму было восемь. У него не было примера, не было инструкции. А теперь у него есть сын и дочь.

На фотографии Маша смотрит на него своими большими глазами и у неё на щеке ямочка. Она улыбается. Ей пять лет. Она, наверное, уже умеет читать по слогам и задаёт тысячу вопросов. А Глебу три — он, наверное, таскает всё в рот и обожает машинки. Артём-механик мог бы научить его, в чём разница между грузовиком и легковушкой…

Он закрывает глаза, прислоняется лбом к стене. Стенка пахнет краской и почему-то ванилью — здесь всё пропахло ванилью, даже кирпичи, наверное.

Когда он открывает глаза, фотография всё ещё здесь. Дети не исчезают. Значит, это реально.

— У меня есть дети, — говорит он уже твёрже. И вдруг, неожиданно для самого себя, улыбается.

Улыбка выходит кривой, неуклюжей, как будто мышцы лица забыли, как это делается. Но она есть. Потому что, чёрт возьми, у него есть дети. И они его любят.

Он проводит пальцами по стеклу рамки, оставляя на нём лёгкий отпечаток. Потом медленно идёт дальше.

Он останавливается перед большим зеркалом в деревянной раме и не узнаёт себя. Это он, но не он. Те же серые глаза, та же ранняя лысина, тот же разрез губ — но всё остальное другое. Никакого второго подбородка, никаких мешков под глазами. Кожа лица свежая, будто он высыпался не один раз, а всю жизнь подряд. Плечи расправлены, живот подтянут. Артём посмотрел в зеркало и сначала не узнал себя. Он был моложе. Без второго подбородка. Но главное — он был чистым. Здесь — кожа пахнет кремом. Он ткнул себя пальцем в щёку — мягко, упруго. Это было его лицо, но оно ему не принадлежало. Он отвернулся от зеркала, потому что смотреть на себя-чужого было почти так же тошно, как на труп.

Артём заходит на кухню и замирает, открыв рот. Это не кухня — это храм. Плита на шесть конфорок, духовка с панорамным окном, мраморная столешница, на которой выстроились банки с крупой и специями, отдельный шкаф для форм и противней. Холодильник — огромный, американский, с дисплеем на двери. К нему магнитиками прилеплены детские рисунки: радуга, солнце, подпись «Маша, 5 лет».

На столе — свежий багет под льняной салфеткой. В углу — настенный календарь с пометками: «Артём, корпоратив у Петровых, 200 макарунсов», «Забрать заказ шоколада в 10:00», «Лена, запись к стоматологу». Лена — так зовут ту женщину. Всплывает откуда-то из глубин памяти, не его, но уже видимо его.

Он подходит к окну, раздвигает шторы. За стеклом — не промзона, не серые панельные девятиэтажки, не гаражи с ржавыми воротами. Там снег падает на уютные двухэтажные домики, деревья в инее, вдалеке — золотой купол церкви. Тишина. Только снежинки шуршат о стекло.

— Где я? — спрашивает он вслух.

— Дома, — отвечает сонный голос из коридора.

Лена стоит в дверях, кутаясь в пушистый халат. Она смотрит на него с лёгким недоумением и улыбкой.

— Ты чего встал в полшестого? Ложись, ещё рано.

— Я… не могу уснуть, — выдавливает Артём, чувствуя, как его голос звучит непривычно — мягче, что ли. Без той хрипоты, которая появилась от двадцати лет криков в сервисе.

— Опять бессонница? — Лена подходит, голос был сонный, но с ноткой раздражения. — Или ты переживаешь из-за того дегустатора? Не слушай его. Твои эклеры лучшие в городе.

Дегустатор. Эклеры. Артём кивает, не понимая ни слова, но его тело кивает само. Оно знает, что ответить.

Лена уходит обратно в спальню. Артём слышит, как она ныряет под одеяло и через минуту начинает ровно дышать. Он остаётся на кухне один.

И вот здесь, в этой тишине, наступает главный момент осознания.

Артём садится на стул. Стул не скрипит. Он смотрит на свои чистые руки, на свежий багет, на снег за окном. Закрывает глаза и специально, намеренно, вызывает в памяти предыдущие дни. Не этот «вчера» из жизни кондитера, а тот — настоящий, его.

Вот он лежит под «Фольксвагеном», и масло капает на щёку. Вот Бздюньский орёт: «Вы сломали двигатель!» Вот Вован падает в лужу с отработкой. Вот дядя Вася вычитает час из зарплаты. Вот он, Артём, швыряет ключ в стену и кричит: «Если бы я двадцать лет назад послушал мать!..»

Воспоминания чёткие, яркие, до дрожи в пальцах. Он чувствует запах масла, слышит лязг металла, ощущает тяжесть в спине.

А потом открывает глаза — и видит мраморную столешницу, ванильный багет и свои пальцы, пахнущие лимоном.

Это не сон. Во сне нет двойных воспоминаний, нет этого ощущения, что ты протёр линзу и мир стал другим.

— Это случилось, — шепчет он. — Я изменил...

Слово «изменил» звучит дико. Как будто можно взять и перевернуть двадцать лет жизни, как перелистнуть страницу. Но вот оно — доказательство. Его руки. Его кухня. Женщина, которая его любит. Дети, которых у него никогда не было.

— Мама, — говорит он в пустоту. — Ты была права. Я должен был стать поваром.

Он моргнул — и в затылок будто начали вворачивать болт не по резьбе, да еще и нагрев его до запредельной температуры. Перед глазами всё поплыло, комната накренилась. Артём схватился за столешницу, но в тот же миг его правая рука сама собой начала движение — туда, где в старой жизни лежал гаечный ключ, а здесь лежал венчик. Он знал, как затягивать шпильку на блоке цилиндров, и одновременно — как темперировать шоколад. Эти знания не накладывались, а рвали его изнутри, как два разных человека в одной шкуре.. Он помнил и то, и другое.

В этой жизни его зовут так же — Артём Сидоров, но он окончил кулинарный колледж, стажировался во Франции, три года работал в кондитерской в Лионе. Вернулся, открыл маленькое дело — «Сладкие прожилки». Название придумала Лена. Они поженились восемь лет назад, Маша родилась через два года, Глеб — ещё через два. Ипотека, кредит на оборудование, сетевая пекарня напротив перебивает цены — но у него есть постоянные клиенты, которые ценят ручную работу.

Он вспоминает, как вчера, в этой жизни, спорил с поставщиком бельгийского шоколада. Как полдня отрабатывал консистенцию глазури для макарунсов. Как вечером читал Маше сказку про ёжика в тумане. Как Лена сказала ему перед сном: «Ты сегодня уставший, давай я сама отведу детей завтра». И он согласился, потому что сегодня — корпоратив, и нужно двести макарунсов.

Двести макарунсов, Артём переводит взгляд на календарь. Он не знает, как готовить макарунсы. В его прошлой жизни он умел только перебирать двигатели и менять прокладки. Но руки… руки помнят. Они уже потянулись к холодильнику, где на нижней полке лежат миндальная мука, белки и сахарная пудра.

— Чёрт, — выдыхает он, проводя ладонью по лицу. — Я ни хрена не умею. Я же механик. Что я делаю на этой кухне?

Но тело не слушается паники. Оно открывает холодильник, достаёт яйца, ставит масло размягчаться. Пальцы сами нащупывают на полке венчик — не электрический, а ручной, потому что, как он вдруг вспоминает, для правильных меренг нужен только ручной. Откуда он это знает? Он и не знает и знает одновременно.

Артём стоит посреди кухни, сжимая в одной руке венчик, в другой — пакет миндальной муки, и медленно, очень медленно, понимает главное.

Он живёт сейчас в той самой жизни, которую проклинал вчера. В той, о которой кричал в гневе. И она — не идеальна. Ипотека, конкуренция, дети, усталость. Но в ней нет масла на щеке. Нет дяди Васи. Нет клиента Бздюньского.

— Так вот ты какая, вторая жизнь, — говорит он, глядя в окно на падающий снег. — Пахнешь ванилью. И у тебя есть свои гайки. Просто они называются «макарунсы».

Он начал взбивать белки, и вдруг понял: его руки делают это быстрее и точнее, чем когда-либо закручивали гайки. Он улыбнулся — горько, впервые за много лет. И эта улыбка была похожа на крик: «А что, если я смогу?»

Глава 4. Сладкая жизнь с горчинкой

Первые три дня в теле шеф-кондитера Артём чувствовал себя так, будто его пересадили из кабины бульдозера за штурвал пассажирского самолёта. Красиво, высоко, страшно и непонятно, какая кнопка за что отвечает.

Он просыпался в 4:00 утра. Это был не подвиг и не осознанный выбор — просто в этой жизни у его организма была привычка вставать затемно, потому что тесто для круассанов нужно приготовить заранее, что бы к открытию были идеальные изделия с пылу с жару. «Тесто для круассанов» Артём повторял эти слова про себя, как мантру, когда стоял у плиты в полной темноте, пока Лена и дети спали.

— Я, бывший автомеханик, делаю слоёное тесто, — бормотал он, раскатывая пласт масла между двумя листами пергамента. Руки помнили, голова — нет. Пальцы сами находили нужную толщину, сами чувствовали, когда масло становится слишком мягким, а когда — слишком твёрдым. Это было похоже на то, как если бы ты сел в незнакомую машину, а она поехала сама, да ещё и с идеальным переключением передач.

В первый день он чуть не разнес миксер. В его прошлой жизни миксером назывался гайковёрт, который выдавал четыреста ньютон-метров крутящего момента. Здесь же миксер был хрупкой, капризной итальянской штуковиной, которая требовала нежного обращения. Артём нажал на кнопку «пуск» с привычной силой — и миксер подпрыгнул на столе, скинул венчик и опрокинул миску с заварным кремом. Крем растёкся по столешнице, капнул на пол, и Лена, зашедшая на кухню со словами «кофе бы…», застыла на пороге с выражением лица человека, который наблюдает крушение «Титаника» в замедленной съёмке.

— Артём, — медленно сказала она. — Ты в порядке?

— Да, — ответил он, вытирая крем с фартука. — Просто… рука дрогнула.

— Рука? Ты двадцать лет делаешь этот крем. Ты можешь его с закрытыми глазами готовить.

«Вот именно, — подумал Артём. — Двадцать лет. Только не этого крема, а прокладок ГБЦ меняю... в смысле менял».

Он быстро понял, что главное в новой профессии — не рецепты (тело помнило их идеально), а скорость и многозадачность. В автосервисе он привык делать одно дело за раз: снял колесо — поставил, поменял масло — закрутил. Здесь же нужно было одновременно взбивать белки, следить за температурой духовки, раскатывать тесто и отвечать на звонки от заказчиков, которые хотели переделать торт за три часа до выдачи.

— Вы не понимаете, — говорила в трубку какая-то женщина голосом, в котором слышались слёзы и истерика одновременно. — У нас юбилей, а я забыла сказать, что внучка не ест глютен, лактозу, яйца и орехи. И ещё она веган. И у неё аллергия на свёклу. А торт уже готов!

— И что вы хотите? — спросил Артём, сжимая кулак свободной рукой. Его бывший механик внутри кричал: «Скажи ей, пусть идёт лесом!» Но новая личность, кондитера, вежливо улыбнулась в трубку и он сказал:

— Мы переделаем. Веганский безглютеновый торт на рисовой муке с кокосовым кремом. Будет готов к пяти.

— Ой, спасибо! Вы лучший! — взвизгнула клиентка и отключилась.

Артём посмотрел на телефон, потом на миску с уже почти готовым заварным кремом на обычном молоке, и тихо, очень тихо выругался. Теперь в его лексиконе вместо привычного «бля» появлялись странные слова вроде «тапиока», «агар-агар» и «изолят соевого белка».

— Кто придумал эту жизнь? — спросил он у пустоты.

Вторая проблема оказалась серьёзнее, чем сломанный миксер или капризные клиенты. Кондитерская «Сладкие прожилки» была на грани. Не в переносном смысле — в буквальном. Артём, который в прошлой жизни сводил концы с концами только потому, что дядя Вася платил хоть и мало, но регулярно, теперь он владел бизнесом с убытками, кредитами и ипотекой. Сетевая пекарня напротив — «Хлебный Дом 17» — открылась полгода назад и переманила половину клиентов своими низкими ценами и круглосуточной работой. Их круассаны были пластиковыми на вкус, но стоили в два раза дешевле. Люди, как объяснила ему Лена, голосуют кошельком, а не чувством вкуса.

— Если через два месяца мы не выйдем в плюс, — сказала она вечером, когда дети уже спали, — придётся закрываться.

Артём сидел за кухонным столом с чашкой ромашкового чая (в прошлой жизни он пил только растворимый «Якобс» и энергетики) и переваривал информацию.

— А если поднять цены? — предложил он.

— Тогда уйдут последние клиенты. Мы и так на пределе.

— Снизить расходы?

— Мы уже на минимальной закупке. Шоколад, масло, мука — хорошие ингредиенты стоят денег. Если мы начнём экономить, то потеряем то, за что нас любят.

Артём вздохнул. В его прошлой жизни проблемы решались просто: сломалось — почини, клиент недоволен — пошли его куда подальше, денег нет — возьми подработку шабашкой. Здесь же всё было запутанно. Сети, маркетинг, себестоимость, лояльность аудитории, санитарные нормы. Он чувствовал себя тем самым клиентом с «Теслой», который совал нос туда, где ничего не понимает.

Но был и светлый момент: семья.

Лена оказалась не просто красивой женщиной — она была умной, терпеливой и, кажется, по-настоящему его любила. Он проверял это каждым своим косяком. Например, на второй день он забыл, что обещал забрать Глеба из садика. Просто выпало из головы — он привык, что в прошлой жизни никого забирать не нужно было. Лена не устроила скандал. Она вздохнула, быстро оделась, уехала на такси и, вернувшись, сказала:

— У тебя был сложный период. Я понимаю.

— Какой период? — не понял Артём.

— Ну… ты сам говорил, что выгорел. Что всё надоело. Что ты хочешь всё бросить. Я думала, это временное. Но если тебе нужна помощь — я рядом.

Артём смотрел на неё и не понимал что за новое чувство зарождается в нём. В прошлой жизни никто никогда не говорил ему «я рядом». Был Вован, который брал его инструменты, был дядя Вася, который вычитал деньги, были клиенты, которые орали. И всё. А тут — жена, которая не только не орала, но и привезла ему из супермаркета новую пачку миндальной муки, потому что заметила, что старая заканчивается.

Маша и Глеб тоже оказались испытанием. Маша, пятилетняя командирша в юбке, сразу поняла, что с папой что-то не так.

— Папа, ты сегодня неправильно заплёл мне косичку, — заявила она утром третьего дня. — Одна толще другой.

— Извини, — сказал Артём, который никогда в жизни не плёл косичек. — Я переделаю.

— Не надо, мама переделает. Ты лучше расскажи сказку. Только не про колобка, надоело.

Артём собрался с мыслями и начал рассказывать про колобка, который… уехал в автосервис и там заменил масло. Маша слушала внимательно, а потом спросила:

— Как можно заменить масло если оно уже растворилось в муке?

— Ну, это… — Артём осёкся. — Это неважно. Лучше слушай дальше.

— Ты странный, папа, — резюмировала Маша и убежала играть.

Глеб, молчун, просто подошёл к нему, ткнул пальцем в мозолистую, всё ещё слегка шершавую, несмотря на чистоту, руку и сказал:

— Папа, хочешь моего крокодила? — и протянул пластиковую игрушку.

Артём взял крокодила, посмотрел на него и вдруг понял, что сейчас заплачет. Сдержался. Сказал:

— Спасибо, сын. Очень хороший крокодил.

Глеб кивнул с серьёзным лицом и ушёл.

На четвёртый день, когда Артём уже начал привыкать к новым ритуалам:

4:00 — подъём, 4:15 — замес, 6:00 — первые круассаны, 7:30 — завтрак с детьми

Случилось то, что окончательно закрепило его в этой реальности.

Он стоял у плиты и взбивал крем «Англез» — нежный, на желтках и молоке, который легко сворачивается при малейшем перегреве. В прошлой жизни он крутил гайки, которые можно было перетянуть, но ничего страшного не случится — только резьбу сорвёшь. Здесь же лишние полградуса — и два литра крема превращаются в яичницу.

— Ты должен быть нежным, — сказал он крему шёпотом, помешивая венчиком. — Нежным, как жена. Или как новые тормозные колодки после обкатки.

Крем получился. Идеальный. Глянцевый, густой, пахнущий ванилью и маслом. Артём снял пробу на язык и зажмурился от удовольствия. Он никогда не пробовал ничего подобного. В прошлой жизни сладкое было на последнем месте — пирожки из ларька, печенье из автомата, торты на дни рождения коллег, которые покупали в магазине у дома. А здесь он создавал это сам.

В этот момент в кондитерскую вошёл первый утренний клиент — пожилая женщина с авоськой и собакой на поводке.

— Здравствуйте, Артём Викторович, — сказала она с порога. — А сегодня эклеры будут?

Артём понял, что он для этой женщины — Артём Викторович. Уважаемый кондитер, чьи эклеры она ждёт каждое утро.

— Будут, — ответил он, вытаскивая из духовки противень румяных заварных пирожных. — Сию минуту.

Он наполнил эклеры кремом — руки сделали это сами, без подсказки мозга, — украсил глазурью и выложил на витрину. Женщина купила четыре штуки, заплатила и ушла, пожелав «удачи в делах».

Артём посмотрел на витрину. Пустую, в основном. Только несколько пирожных, пара тортов на заказ и вчерашние макарунсы, которые уже зачерствели.

— Сетевая пекарня напротив, — пробормотал он, глядя на яркую вывеску «Хлебный Дом 17» через дорогу. — Сволочи.

И тут он замечает как женщина, которая только, что купила его эклеры, зашла в эту пекарню и вышла оттуда кладя в мешок буханку дешевого черного хлеба.

Он вспомнил, как в автосервисе напротив открылся новый шиномонтаж и тоже переманил клиентов. Дядя Вася тогда сказал: «Ничего, это временно, клиенты поймут, что качество важнее цены». Не поняли. Шиномонтаж тот разорился через полгода, но и у дяди Васины дела шли всё хуже. Артём тогда не придал значения — его дело было маленькое, крутить гайки. А теперь он сам был на месте дяди Васи. И это было страшно.

Вечером, когда он укладывал Машу и Глеба спать, дочка спросила:

— Папа, а наша кондитерская закроется?

— Кто тебе сказал? — Артём напрягся.

— Мама говорила по телефону. Сказала, что мы банкроты.

— Мы не банкроты, — твёрдо сказал Артём, хотя в душе не был уверен. — Мы просто… перестраиваемся.

— А что это значит?

— Это значит, что папа придумает что-нибудь гениальное. Как в тот раз, когда он… — он хотел сказать «перебрал двигатель на «Волге» за четыре часа», но вовремя остановился. — Когда он придумал новый рецепт брауни.

— Брауни вкусные, — согласилась Маша и закрыла глаза.

Артём посидел ещё минуту, глядя на спящих детей. На их ресницы, на разметавшиеся волосы, на плюшевого зайца, зажатого под мышкой у Глеба. И подумал: «Чёрт возьми, я не имею права провалить эту жизнь. Здесь есть кто-то, кроме меня самого».

Он вернулся на кухню, сел за стол и взял блокнот с рецептами. На первой странице его почерком было написано: «Секрет успеха — в деталях. Как в часах. Или в двигателе». Он усмехнулся. Двигатель. Даже здесь он оставался механиком в душе.

— Ладно, — сказал он себе, открывая чистую страницу. — Ты умел чинить то, что сломалось. Значит, починишь и это. Сладкая жизнь с горчинкой — это всё равно лучше, чем горькая жизнь без грамма сладкого.

Он начал писать бизнес-план. Не зная ровно ничего о бизнесе, но чувствуя, что руки снова помнят то, чего не знает голова. Через дорогу горела вывеска «Хлебного Дома 17». Конкуренты не спали. Но Артём тоже не спал. И у него было преимущество.

Он знал, как затянуть гайку так, чтобы она не открутилась и вдруг вспоминает, как в автосервисе он чинил старые «Волги» с родными карбюраторами — там важна была точность, как в кондитерке. И он пишет первую строчку плана:

«Продавать не еду, а воспоминание о вкусе»

Глава 5. Корочка и начинка

Десять дней в новой жизни прошли как десять лет. Артём освоился, врос в эту реальность корнями, но где-то глубоко под корой — там, где заканчивается сладкое тесто и начинается ржавый металл — продолжал сидеть червячок. Маленький, противный, с гаечным ключом в зубах. Он шептал: «А что, если…»

Артём научился делать идеальные макарунсы — с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. Его круассаны получили восторженный отзыв от постоянной клиентки — той самой пожилой женщины с собакой. Она сказала: «Артём Викторович, вы будто заново родились. У вас руки засветились». Он тогда усмехнулся про себя: если бы она знала, насколько заново.

Лена тоже заметила перемены. Она говорила, что он стал мягче, терпеливее, перестал взрываться по пустякам. Дети радовались, что папа теперь каждый вечер читает сказки (правда, иногда вместо сказочного персонажа фигурировал карбюратор, но Маша это быстро пресекала). Всё шло хорошо. Слишком хорошо.

Были и свои нюансы. Артём сидел в кондитерской, когда зашла молодая пара — выбрать торт на годовщину. Девушка, блондинка с идеальным маникюром, начала задавать вопросы:

— А у вас есть торты без сахара? Мы на кето-диете.

— Без сахара? — переспросил Артём, листая каталог. — Есть чизкейк на стевии. Но он на заказ.

— А без глютена?

— Тоже на заказ. Двое суток.

— А без молочки?

— Это уже третий торт разной конфигурации, — мягко сказал Артём, чувствуя, как внутри закипает старый, механиковский гнев. — Может, вы посмотрите готовые?

— Нет, мы хотим индивидуальный, — вмешался парень, который до этого молчал и чесал затылок. — Только чтобы не очень дорого. И доставить завтра к обеду.

Артём посмотрел на календарь. Завтра — четыре заказных торта, корпоратив на двести макарунсов и поставка шоколада, которую нужно принять. Индивидуальный торт без сахара, глютена и молочки — это минимум шесть часов работы.

— Завтра не получится, — сказал он. — Через три дня.

— Но у нас годовщина завтра! — воскликнула девушка. — Вы что, не можете войти в положение?

В этот момент Артём вспомнил Бздюньского. Тот же тон. Те же глаза — «весь мир крутится вокруг меня». Он сделал глубокий вдох. Сосчитал до десяти. И ответил:

— Я войду в положение. Но торт будет не идеальным. Вы готовы к риску?

— Ну… — девушка замялась.

— Тогда через три дня. Или в «Хлебном доме напротив» — там делают за два часа. Правда, на вкус он похож на картон, но без сахара, глютена и лактозы — обещаю.

Пара ушла, хлопнув дверью так, что задребезжали ложки на витрине. Артём перевел дух и только тогда заметил, что сжимает венчик так, что костяшки побелели. Он посмотрел на дверь, потом на кассу, потом снова на дверь. Руки сами потянулись к фартуку — вытереть пот, которого не было. В голове пронеслась мысль, что Дядя Вася бы сказал: «Ты дурак, клиент всегда прав». Но дяди Васи здесь нет. А есть только тишина и запах жженого сахара — он забыл выключить сироп.

Вечером Лена спросила, как прошёл день. Артём честно рассказал про пару. Она помолчала, потом сказала тихо:

— Артём, ты в последнее время странный. Ты будто… не понимаешь, что мы на грани. Каждый клиент на счету. Мы не можем позволить себе роскошь посылать людей.

— Я не послал. Я предложил альтернативу.

— Ты сказал про картон. Это было грубо.

Артём хотел возразить, но не нашёл слов. Она была права. Он вёл себя как механик, а не как кондитер. Механик может позволить себе грубость — клиент всё равно приедет, потому что у него сломалась машина, и другого сервиса рядом нет. У кондитера выбора — море. На каждом углу пекарни.

Через несколько дней очередной удар. Артём смотрел на смс от банка и не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя спокойно. Казалось, еще вчера он ловил кайф от того, как макарунсы поднимаются ровной ножкой, а сегодня эта ножка стояла поперек горла. Те дни счастья стерлись, как мука с ладоней. Сумма, которую он должен был выплачивать каждый месяц, равнялась его трёхмесячной зарплате в автосервисе. Как люди живут с такими долгами?

— Лена, — спросил он за ужином. — А если мы не вытянем? Если кондитерская закроется?

Лена не подняла глаз от тарелки, только сжала вилку так, что костяшки побелели.

— Тогда у нас будет два месяца, чтобы собрать вещи, — сказала она ровно, слишком ровно. — Или даже меньше. И мы поедем к маме. Там нас пятеро в двушке. И три кошки. И одна ванная.

Она посмотрела на него в упор. И добавила:

— Мне кажется, ты просто не хочешь этого понимать.

Артём представил эту картину. Тещу. Котов. Детей в одной комнате. Себя без работы. И понял, что ад — это не масло на щеке. Ад — это когда ты отвечаешь не только за себя.

Затем он полез в интернет искать способы спасти бизнес. Блоги, форумы, видео с самозваными гуру маркетинга. «Как увеличить продажи в три раза за неделю», «Тайная психология покупателя», «Инстаграм для кондитеров — пошаговый план». Он прочитал с десяток статей, посмотрел тучу роликов и в итоге закрыл ноутбук с ощущением, что его переехал самосвал.

— Они говорят про воронку продаж, — пожаловался он Лене. — Про лид-магниты, прогревы, ретаргетинг. Я не понимаю ни слова. Это какой-то марсианский язык.

— Это язык бизнеса, — вздохнула Лена. — Ты работаешь на себя. Никто не научит тебя за пять минут.

— Но мне нужно срочно. У нас два месяца.

— Тогда нанимай маркетолога. Или учись.

— На что нанимать? У нас денег нет.

Лена пожала плечами и ушла укладывать детей. Артём остался один на кухне, с ноутбуком и остывшим чаем. В голове гудело. Он взял в руки венчик — теперь уже родной, привычный — и начал машинально взбивать яйца для завтрашних эклеров. Руки работали, мозг перебирал варианты.

«Можно скинуть цену. Но тогда качество упадёт. Можно расширить ассортимент — но где взять время? Можно устроить акцию — но кто узнает?»

Ни один вариант не казался правильным. Он чувствовал себя так же, как когда-то в сервисе, когда клиент пригонял машину со странным стуком, а ты перебираешь всё подряд, и никак не можешь найти причину. Только тогда стук был в двигателе. А теперь — в жизни.

На утро он развозил заказы по городу на маленьком фургоне с логотипом «Сладкие прожилки». Последний адрес — офис какой-то IT-компании, где заказали тридцать капкейков на презентацию. Артём зашёл в холл, поставил коробки на стойку ресепшена и вдруг услышал знакомый голос.

— Артём? Ты? С ума сойти!

Он обернулся. Перед ним стоял мужчина его возраста, в дорогом костюме, с бейджем «Директор по развитию». Лицо — знакомое, но он никак не мог вспомнить, откуда.

— Петрович? — нерешительно сказал Артём, потому что в памяти всплыла кличка «Петрович» — так в техникуме звали одного парня, вечно лохматого, с двойкой по черчению.

— Он самый! — мужчина рассмеялся и хлопнул его по плечу. — А я смотрю — твоя кондитерская. Ты, говорят, крутой шеф-повар стал? А помнишь, как ты мне движок собрал, а потом мы поехали шашлыки жарить и ты чуть машину не сжёг?

Артём напрягся. В его памяти (той, старой, механиковской) Петрович был его одногруппником. Они вместе мучили «классику», вместе сдавали экзамены, вместе пили пиво после пар. Но в новой жизни, кондитерской, он не учился в техникуме. И Петровича знать не мог. А Петрович, судя по всему, знал его.

— Ты чего? — Петрович заметил замешательство. — Не узнаёшь? Двадцать лет не виделись, а я тебя сразу узнал. Ты мало изменился. Только похудел и руки чистые.

— Руки… да, — выдавил Артём. — Петрович, а ты как здесь?

— Директором по развитию. Слушай, а давай встретимся, выпьем кофе? Расскажешь, как ты из механика в кондитеры подался. Я всегда думал, ты так и будешь гайки крутить.

Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Петрович помнил его старую жизнь. Не эту — кондитерскую. А ту, механиковскую. Но как? Разве это возможно? Ведь если Артём изменил прошлое, то никто, кроме него, не должен помнить альтернативную версию.

— Давай завтра, — сказал он, чтобы что-то сказать. — Я позвоню.

Он вышел из офиса, сел в фургон и долго сидел, глядя на руль. Потом позвонил Лене:

— Лен, слушай... — он замолчал, подбирая слова. — Я сейчас встретил одного типа. Он меня узнал, но назвал механиком. Сказал, мы вместе в техникуме учились.

В трубке повисла пауза. Слишком долгая.

— Артём, — голос Лены стал осторожным, как у человека, который боится спугнуть. — Ты устал? Может, тебе отдохнуть? Какие ещё механики? Ты даже розетку починить не можешь.

— Я серьёзно.

— Тогда иди к врачу. Или выпей валерьянки. У нас кредит, а ты мне про техникум рассказываешь.

Значит, Лена помнила только одну историю — кондитерскую. Петрович — другую. Две реальности сосуществовали, и только Артём видел обе. Как будто он стоял на перекрёстке времени и смотрел на все дороги сразу.

Вечером он не спал. Лежал в кровати, смотрел в потолок с лепниной и думал. Лена спала рядом, тихо посапывая. На тумбочке лежала детская игрушка — крокодил, которого ему подарил Глеб. Артём взял игрушку, покрутил в руках.

— У меня есть всё, о чём я мечтал в сервисе, — прошептал он. — Семья. Чистые руки. Дело, которое я люблю (ну, почти люблю). Дети, которые меня обожают. Почему же я не чувствую себя счастливым?

Потому что страшно, ответил внутренний голос. Страшно, что кондитерская рухнет. Страшно, что ты не справишься. Страшно, что Лена разлюбит, когда увидит, какой ты на самом деле — не гениальный кондитер, а бывший механик, который не знает, что такое «ретаргетинг». И ещё страшнее — что дети вырастут и поймут, что их папа — самозванец.

— Это не моя жизнь, — сказал он едва слышно. — Я украл её у какого-то другого Артёма. У того, кто действительно умел печь. Кто не путал крем «Англез» с отработанным маслом.

Он закрыл глаза. И перед внутренним взором, как на старой плёнке, поплыли картинки из первой жизни. Вован, падающий в лужу с маслом. Дядя Вася, считающий деньги. «Логан» с вечным чек-энджином. Бздюньский с его «вы уверены?». И вдруг — прорыв: а что, если там, в той жизни, тоже было что-то хорошее? Что-то, что он потерял, мечтая о сладком?

— Свобода, — понял он вдруг. — Там я был свободен. Никто от меня не зависел. Я мог послать клиента, уйти в запой, не прийти на работу — и пострадал бы только я. А здесь… здесь я в клетке. Золотой, вкусно пахнущей, но клетке.

Мысль была крамольной. Он прожил десять дней в раю и понял, что рай — это тоже тюрьма. Просто с лучшими обоями.

В голову полезли воспоминания из детства. Мама. Развод родителей, когда ему было восемь. Он остался с мамой, а отец ушёл, хлопнув дверью. Мама потом часто говорила: «Ты похож на отца. Такой же упрямый. Может, если бы ты жил с ним, стал бы военным, как он, — и не маялся бы».

Отец был военным лётчиком. Ушёл к другой женщине, потом пропал, потом изредка звонил, но Артём не хотел с ним разговаривать. А теперь он подумал: а что, если бы он тогда, во втором классе, после развода, остался с отцом? Уехал бы в другой город, пошёл бы в кадетскую школу, потом в лётное училище. Сейчас был бы майором, может, даже подполковником. Летал бы на истребителях, отдавал честь, пил с сослуживцами. Никакой выпечки, никаких кредитов. Простая мужская жизнь.

— Мама, — прошептал он в темноту. — Ты говорила, что я должен был стать военным. Как отец.

Лена пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Артём осторожно встал, прошёл на кухню, сел за стол. Включил ноутбук. В поисковой строке набрал: «Можно ли изменить прошлое дважды».

Поиск выдал десятки ссылок на философские статьи, фантастические рассказы и форумы, где люди обсуждали теорию параллельных вселенных. Артём закрыл ноутбук. Он и так знал ответ. Можно. Первый раз получилось. Получится и второй.

— А если я ошибусь? — спросил он себя. — Если проснусь в худшей жизни? Если потеряю Лену, Машу, Глеба? Если этого Артёма-кондитера больше не будет?

Но внутри уже зрело решение. Потому что он был не кондитером. Не механиком. Не военным. Он был человеком, который всегда ищет лучший вариант. Который вечно недоволен тем, что имеет. Который смотрит на чужую траву и думает: а может, она зеленее?

Это было его проклятие, а возможность прыгнуть в другую жизнь — это его дар.

Артём подошёл к окну. За стеклом — утро, 4:30, темно, только фонари горят. Напротив светится вывеска «Хлебного дома 17». В его кондитерской тишина. Дети спят. Лена спит.

— Если бы я во втором классе остался с отцом, — сказал он в пустоту, тихо-тихо, почти беззвучно. — Если бы я не остался с мамой, а уехал к нему… пошёл бы в кадеты, в лётное училище…

Слова повисли в воздухе, как запах ванили. Или масла. Или пороха.

Артём вернулся в спальню, лёг рядом с Леной, взял её за руку. Она не проснулась, но пальцы сжала в ответ. Он поцеловал её в плечо, потом повернулся на другой бок и закрыл глаза.

— Прости, — прошептал он. — Но я должен попробовать.

Засыпая, он услышал тот же странный щелчок, что и в прошлый раз. Будто где-то внутри Вселенной переключили передачу. Или завели двигатель. Или открыли духовку.

А когда он открыл глаза в следующий раз, вокруг пахло не ванилью.

Пахло железом, потом и утренней побудкой.

Глава 6. Подъём

Пробуждение было спонтанным.

Резкий, противный звон будильника на тумбочке, который напоминал звук старого дискового телефона. Артём машинально хлопнул ладонью по кнопке, промахнулся, хлопнул ещё раз. Будильник замолчал.

Он открыл глаза.

Потолок — серый, но без трещин, с одной лампой дневного света. Не его спальня с лепниной, не его однушка с трещиной в виде Африки. Комната маленькая, квадратная, кровать узкая. Справа — тумбочка, на ней стакан, кружка, какой-то бланк. Слева — шкаф-купе, дверца приоткрыта, там виднеются вешалки с формой. Пахнет мастикой для обуви, дешёвым стиральным порошком и... керосином? Или соляркой?

Артём сел на кровати. Тело отозвалось непривычной лёгкостью, но и не той расслабленностью кондитера. Это была жёсткая, поджарая бодрость человека, привыкшего вставать затемно и без раскачки.

Он посмотрел на свои руки. Чистые, но не так, как в жизни повара, пальцы жёстче, на ладонях мозоли — не от гаечного ключа, а от турника и штурвала. Коротко стриженные ногти, никаких следов крема или масла. Руки военного.

— Ну и где я теперь? — спросил он вслух. Голос звучал ниже, груднее, с лёгкой хрипотцой — будто прокуренный, хотя дымом, в комнате, не пахло.

Короткий взгляд в окно, взлётная полоса уходила вдаль, серая бетонная лента, расчерченная белыми полосами и огнями. На ней кое-где виднелись тёмные пятна — следы резины от колёс самолётов. Слева — ряд металлических ангаров, огромных, приземистых, окрашенных в защитный зелёно-серый цвет. Ворота одного из ангаров были открыты, и оттуда торчал хвост истребителя с вертикальным стабилизатором, похожим на акульий плавник.

Прямо перед окном, метрах в двухстах, на бетонных плитах стоянки замерли три истребителя. Они стояли в ряд, тупые и тяжёлые. Серые, будто вылепленные из глины, с широкими провалами воздухозаборников, похожих на открытые пасти. Артём почувствовал, как его замутило: эти штуки сейчас должны поднять его в небо, а он даже не знает, где у них стоп-кран. Крылья — плоские, безжизненные, с подвешенными синими болванками ракет. Вблизи они не казались хищными — скорее громоздкими, неуклюжими, как доисторические ящеры.

Между самолётами суетились техники в синих куртках и ушанках. Один проверял что-то в открытом отсеке двигателя, другой прилаживал стремянку, третий просто стоял, курил и смотрел на небо. Ветер доносил их голоса — отрывистые, неразборчивые команды, перемешанные с металлическим лязгом и шипением пневматики. Пахло керосином, резиной и холодным бетоном — резким, непривычным запахом, в котором не было ничего домашнего. Ни кофе, ни масла, ни ванили. Только техника, топливо и готовность сорваться в небо.

— Обалдеть, — выдохнул Артём. — Я что, лётчик?

Он отошёл от окна и заметил на стене фотографию. Рамка простая, алюминиевая. На фото — он, но другой: короткая стрижка, камуфляж, лётный шлем на боку, стоит на фоне истребителя Су-27. Рядом — мужчина постарше, очень похожий. Та же форма, те же погоны, но звёзд больше. Отец. Точно отец — только старше на двадцать лет, седой, с жёсткими морщинами.

— Папа, — сказал Артём, и в голову хлынули воспоминания.

Не потоком — просто волной которая набегает принося новый песок. Вот он, восьмилетний, стоит в коридоре. Мама плачет. Отец собирает чемодан. Ссора — последняя, громкая, с битьём посуды. Мама кричит: «Он остаётся со мной, ты его не получишь!» Отец: «С тобой он станет тряпкой!» Артём сжимает кулаки, смотрит на отца, который никогда не был дома, на мать, которая вечно усталая. И вдруг делает шаг. Просто подходит к отцу и берёт его за руку. Тот замирает. Мать замирает. Потом — слёзы, крик, хлопанье двери. Артём уезжает с отцом в другой город, в кадетскую школу, потом — лётное училище, служба. Мать больше не звонит, он сам звонит редко, говорит коротко, отрывисто — как отец. Она умирает через пять лет от сердечного приступа. Он не приезжает на похороны — просто не хочет. «Не могу, мам, — сказал он тогда про себя, но она уже не услышит его. — Не могу». Внезапно его начинает тошнить от запаха керосина и ососзнания ситуации, он хватается за подоконник

— Чёрт, — выдохнул Артём, проводя рукой по лицу. В горле стоял ком. В этой жизни он предал мать. Остался с отцом, которого почти не знал, и потерял её. И даже не попрощался.

В дверь тихо постучали — три коротких удара.

— Товарищ майор, — послышался приглушённый голос. — Завтрак через двадцать минут. Ваша форма поглажена, в шкафу.

— Спасибо, — ответил Артём, удивляясь, как легко слово «спасибо» превратилось в короткое, почти отрывистое «спс» по-военному.

Шаги удалились. Артём подошёл к шкафу, открыл. Внутри — три варианта: повседневная форма (оливкового цвета), парадная (темно-синяя с золотом) и лётный комбинезон. Он выбрал повседневную, быстро оделся. Китель сел идеально — будто шили на заказ. На погонах — звезды. Майор. Он майор ВКС России, заместитель командира эскадрильи по лётной подготовке.

В кармане кителя — блокнот и ручка. В блокноте стояла сегодняшняя дата и расписание на день: 09:00 — инструктаж, 10:30 — вылет Сомовым???, 14:30 — разбор. Внизу, обведённое жирной чертой, стояло: «Отец звонил. Заехать!»

Отец, жив, рядом. Артём почувствовал смешанные чувства — горечь, вину и одновременно странную, незнакомую надежду. В предыдущей жизни у него была Лена и дети — он научился быть отцом. В этой — у него есть свой отец, живой, и это шанс что-то исправить или наоборот — добить.

Он вышел из комнаты. Коридор — длинный, казарма одним словом, хоть и для офицеров, с зелёными стенами и табличками «Посторонним вход воспрещён». В столовой — запах каши и чая. За соседним столиком — подполковник с нашивкой штурмана, грузный, с мятым лицом.

— Сидоров, садись, — кивнул он. — Ты чего такой кислый? Ночь не спал? Или опять с отцом поругался?

— Нормально, — ответил Артём, беря поднос с кашей. — Просто утро тяжёлое.

— Утро всегда тяжёлое, — философски заметил подполковник. — Ты сегодня в паре с Сомовым. Парень зелёный, горячий. Ты его придерживай, а то он в облаках потеряется. Задача — перехват учебной цели. Погода хреновая, видимость — три километра. В общем, не расслабляйся.

— Принял, — кивнул Артём, хотя внутренне похолодел.

Он не умел летать, вообще, никогда. В прошлой жизни он боялся даже на эскалаторе стоять без поручня. А тут — истребитель. Скорость, перегрузки, высота. Он вздохнул и вспомнил свой опыт в кондитерской — руки помнили, даже когда мозг паниковал. Может, и здесь сработает тот же механизм?

После завтрака — инструктаж. Большая комната с картами, экранами, группа офицеров в форме. Полковник, командир части, монотонным голосом читает сводку: «Ветер юго-западный, порывы, облачность…» Артём слушает вполуха, кивает, когда надо. Тело ведёт себя как надо — ноги не трясутся, голос не дрожит. Он даже задаёт уточняющий вопрос по радиообмену, хотя не понимает половины терминов. Вопрос оказывается умным — полковник одобрительно кивает.

Потом — на стоянку. Истребитель Су-27 — серый, огромный, с хищным носом. Техники проверяют системы, шланги, датчики. Артём подходит, касается рукой фюзеляжа. Металл холодный, влажный от утренней росы.

— Товарищ майор, готовность подтверждена, — докладывает техник.

— Хорошо, — отвечает Артём, забираясь по трапу в кабину.

Внутри — тесно, пахнет резиной и топливом. Он садится в кресло, пристёгивается — руки сами находят ремни, сами затягивают, сами проверяют замки. Надевает шлем с визором. В наушниках захрипело, потом пробился голос Сомова — молодой, срывающийся на фальцет:

— Шестнадцатый, я Семнадцатый, запуск подтверждаю. Слышите меня? Приём!

Артём нажал кнопку передатчика, но палец соскользнул, и он нажал дважды. В ответ — лишь треск. Он прочистил горло:

— Семнадцатый, Шестнадцатый на связи. Слышу тебя с помехами. Давай по делу. Запуск.

Двигатели запускаются с глухим рокотом, который превращается в вой. Вибрирует всё — кресло, педали, рычаги. Артём переводит взгляд на приборную доску — сотни индикаторов, стрелок, цифр. В жизни кондитера он боялся перепутать граммы муки. Здесь — риск перепутать рычаг форсажа с тормозом.

Рулёжка — как на автопилоте. Ноги сами давят на педали, руки тянут штурвал. Самолёт выруливает на полосу, замирает. В наушниках голос диспетчера: «Шестнадцатый, взлёт разрешён».

— Понял. Шестнадцатый — взлетаю.

Артём переводит рычаги вперёд. Истребитель рвётся с места, вдавливая его в кресло с силой в несколько раз превышающей силу тяготения. Земля уходит вниз, превращается в пятнистый ковёр. Сердце колотится где-то в горле, но руки спокойны. Они сами управляют машиной — доворачивают, выдерживают курс, следят за приборами.

Через несколько минуту Сомов заорал в эфир так громко, что динамик захрипел:

— Цель! Пеленг тридцать! Вижу её, майор! Что делаем?

Артём уставился на радар. Точка мерцала, и он понял, что не знает, как переключить режим захвата. Он нажал наугад красную кнопку — на экране загорелся квадрат.

— Беру на себя, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Семнадцатый, заходи с левого, я прикрою.

Он ведёт пару на перехват, даёт команду на атаку. Когда Сомов имитирует пуск, он чувствует не гордость, а холод. В этой жизни он — оружие. Машина для убийства. Даже если сейчас — учебка, то завтра может быть война.

— Цель поражена, — рапортует Сомов. — Товарищ майор, мы жёстко её взяли!

— Возвращаемся, — коротко бросает Артём.

Заход на посадку. Шасси выпущены. Бетонка приближается, мягкий толчок — колёса коснулись. Торможение, рулёжка, остановка. Артём стянул шлем и уронил его на сиденье. Пальцы тряслись так, что он не мог расстегнуть замок на комбинезоне — пришлось подождать, пока пройдёт спазм. Он посмотрел на свои руки: они были мокрыми от пота, от напряжения, которое сжимало всё тело. Ему было плевать, адреналин это или страх. Главное — он не разбился. И это чудо, что он вообще вспомнил, как выпускать шасси. Он вылезает из кабины, спускается по трапу. Техники уже суетятся вокруг, проверяют системы.

— Отлично, майор, — говорит подполковник, который ждал на стоянке. — Сомов нормально отработал, цель взяли. Так держать.

— Спасибо, — отвечает Артём, стараясь не показать, как у него подгибаются колени.

Он идёт в свою комнату, садится на кровать. Перед глазами — всё ещё облака, земля с высоты, приборная доска. Он закрывает глаза и видит Лену, Машу, Глеба. Потом — Вована, падающего в масло. Потом — серый бетон аэродрома.

Артём достает блокнот, видит запись, позвонить отцу, и тут осознает что не может вспомнить телефон отца, его просто нет в памяти ни одной жизни...

Он смотрит на фотографию отца. Тот улыбается, держит его за плечо. У Артёма нет жены, нет детей, нет даже нормальных друзей. Только долг, приказы и небо.

Глава 7. Взлётная полоса

Первые несколько дней в теле майора ВКС Артём чувствовал себя так, будто его посадили в машинку на радиоуправлении, и кто-то невидимый управляй ей проходя на бешеной скорости с миллиметрах от стен. Всё вокруг было чужим, непонятным и пугающим, но тело, проклятое тело, делало вид, что так и надо.

В жизни кондитера он вставал в 4 утра сам, без будильника, потому что тесто любило ранний подъём. Здесь же в 6:00 его поднимал противный звонок армейского будильника, и первая мысль была: «Какого хрена я здесь делаю?» Но вторая мысль, автоматическая, уже командовала: «Отставить рассуждения, умываться, строиться».

Он быстро понял, что армия — это не место для рефлексии. Здесь всё было расписано по минутам: зарядка, завтрак, инструктаж, полёты, обед, разбор полётов, ужин, вечерняя проверка, отбой. Никакой вариативности, никакого права выбора. Даже то, как складывать форму на тумбочке, было регламентировано приказом. Артём попытался было положить ремень поверх кителя, как делал дома в своей однушке, — через пять минут прибежал старшина и сделал выговор за «нарушение уставного порядка хранения предметов вещевого довольствия».

— Товарищ майор, вы же сами учили молодёжь, — обиженно сказал старшина, перекладывая ремень на положенное место.

— Учил, — буркнул Артём, потирая висок. — Голова раскалывается с утра. Ты уж извини, если что не так.

Старшина посмотрел на него с подозрением, но спорить с майором не стал.

В столовой кормили сытно, но без души. Каша — перловая или гречневая, омлет — резиновый, чай — из огромного чайника с привкусом железа. Никаких круассанов, никаких эклеров, никакого заварного крема. Артём с тоской вспоминал Ленины завтраки — яичницу с помидорами, свежий багет. Здесь же пахло щами и дешёвым маргарином.

— Сидоров, ты чего клюёшь? — спросил подполковник, которого все за глаза звали «Дядей Мишей». — Аппетита нет? Или опять диету удумал?

— Нет, — ответил Артём, жуя безвкусную кашу. — Просто вспомнил, как в прошлой жизни… — Он осёкся. — В общем, ничего.

Подполковник хмыкнул, ничего не понял, но отстал.

Полёты это была самая большая проблема. Артём в глубине души надеялся, что его навыки автомеханика пригодятся в небе. В конце концов, истребитель — это тоже машина. Только вместо колёс — крылья, вместо двигателя внутреннего сгорания — турбореактивный, вместо педалей газа — рычаги управления двигателями. Ан нет.

В первый же полноценный учебный вылет, не простой перехват, а отработка сложного пилотажа, он попытался «послушать двигатель» так, как привык в сервисе: чуть сбавить обороты, прислушаться к вибрации, понять, нет ли постороннего стука. Но в реактивном двигателе нет стука. Есть только вой, свист и рёв, которые меняются не от неисправностей, а от режима работы.

— Шестнадцатый, ты чего скорость сбросил? — раздался в наушниках голос ведущего. — Потеряешь подъёмную силу!

— Понял, — ответил Артём и добавил газу.

Истребитель рванул вверх, и его вдавило в кресло с силой четырёхкратной перегрузки. Лицо онемело, кровь отлила от головы, перед глазами поплыли звёзды. Он кое-как выровнял машину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

После посадки, когда заглушили двигатели и сняли шлемы, ведущий — подполковник Корнев, сухой жилистый мужик с лицом, которое не улыбалось даже на свадьбе собственной дочери — отозвал Артёма в сторону.

— Сидоров, — сказал Корнев тихо, но так, что у Артёма по спине побежали мурашки. — Ты что в воздухе делал?

— Отрабатывал задание, — ответил Артём, стараясь не отводить взгляд.

— Ты сначала скорость сбросил на манёвре. Потерял подъёмную силу. У тебя самолёт чуть в штопор не ушёл. Это раз. Потом — вместо того чтобы плавно выйти из режима, ты дал форсаж на полную. Перегрузка... Техника безопасности? Регламент? Ты «Курс лётной подготовки» открывал хоть раз?

— Открывал, — соврал Артём. Он понятия не имел, что это за курс.

— Тогда почему ты забыл, что плавное изменение режима — основа основ? Ты не на жигулях едешь, где газ и тормоз в пол это норма. Ты на истребителе. Резкая смена тяги на малой скорости — это потеря устойчивости, сваливание, катапультирование, труп. Понял меня?

— Так точно, — выдохнул Артём.

— Тогда имей совесть. Ты майор, чёрт возьми. За тобой молодёжь тянется. Сомов на тебя смотрит как на идола. А ты нарушаешь регламенты, как курсант на первом вылете. — Корнев помолчал, потом добавил уже спокойнее: — Ты хорошо летаешь, Сидоров. Я не знаю, что с тобой последние дни — может, перегорел, может, проблемы дома, но возьми себя в руки. Следующий такой вылет — пойдёшь к полковнику на ковёр. Всё, свободен.

Артём кивнул, развернулся и пошёл к стоянке. Спина взмокла. В ушах до сих пор стоял голос Корнева — не громкий, но режущий, как нож. Он сел на скамейку у ангара, закрыл лицо руками.

— В прошлой жизни, — прошептал он, — у меня дядя Вася вычитал из зарплаты. В этой — чуть не отстранили от полётов. И там, и там — кто-то учит меня жить.

Он поднял голову, посмотрел на небо. Облака уже разошлись, выглянуло солнце. Лейтенант Сомов проходил мимо, остановился.

— Товарищ майор, вы чего такой хмурый? Вы сегодня круто сманеврировали, я такого даже на учениях не видел!

— Круто не значит правильно, — сказал Артём. — Запомни, Сомов: сначала соблюдай регламент. Потом — круто.

— Есть! — козырнул лейтенант и убежал.

Артём остался один. Перед глазами — приборная доска, стрелки, которые он чуть не загнал в красную зону. Руки дрожали. И он вдруг понял, что в этой жизни ему не хватает не только семьи и любви. Ему не хватает права на ошибку. Здесь каждая ошибка может стоить жизни. Не чужой — своей.

И, может быть, это было страшнее, чем банкротство кондитерской. Или не выплаченные деньги за часы диагностики.

Но был и плюс, руки помнили. И не только руки. Всё тело знало, что делать. Когда нужно было выпустить шасси — пальцы сами тянулись к нужному рычагу. Когда нужно было переключиться на другой канал связи — голова сама поворачивалась, а кнопка нажималась без промаха. Тело помнило то, чего не помнил мозг. И это было одновременно и удобно, и жутковато — будто внутри живёт чужой пилот, а ты всего лишь пассажир на месте командира.

На четвёртый день случился главный курьёз.

Артём в ангаре заметил, что у одного из истребителей слегка подтекает гидравлическая жидкость из стойки шасси. Это было по его профилю. Двадцать лет в автосервисе — он знал о протечках всё. Машинально взял ключ, лежал рядышком, залез под самолёт и начал подтягивать штуцер.

— Товарищ майор! — раздался испуганный голос техника. — Вы что делаете?!

— Подтягиваю, — ответил Артём, не вылезая. — Тут ослабло.

— Это не ослабло! Это конструктивная особенность! Там клапан сброса давления! Если вы его перетянете, система заблокируется!

Артём выглянул из-под шасси. Техник, молодой парень в замасленной куртке, смотрел на него с ужасом, как на самоубийцу.

— Ты уверен? — спросил Артём.

— Так точно! Я за этот самолёт отвечаю третий год! Там есть капельный отвод, это норма!

Артём вылез, отряхнул колени. Ключ положил на место.

— Ладно, — сказал он. — Пусть капает.

Техник облегчённо выдохнул и убежал докладывать командиру, что у майора, кажется, солнечный удар.

Через час Артёма вызвал полковник.

— Сидоров, — сказал полковник, глядя на него поверх очков. — Мне доложили, что вы пытались отремонтировать гидросистему истребителя разводным ключом.

— Я просто хотел помочь, — пожал плечами Артём.

— Вы — лётчик, а не техник. У нас для этого есть инженеры. Ваше дело — летать. Если вы будете лезть в механику, вы либо убьёте себя, либо сломаете машину за миллиард рублей. Вы поняли?

— Так точно, — ответил Артём, чувствуя себя школьником у доски.

— Всё, идите. — полковник покачал головой.

На следующий день произошло событие, которое заставило его полюбить эту жизнь. Ненадолго, но полюбить.

Был ночной вылет. Учения — отработка перехвата условного нарушителя в темноте. Артём поднялся в небо, когда звёзды уже высыпали на чёрное полотно, а внизу горели редкие огоньки деревень. Он летел на высоте восемь тысяч метров, вокруг — ни облачка, только луна и бесконечная темнота.

И тут он понял, почему люди становятся лётчиками.

Не ради приказов. Не ради погон. Не ради денег. Ради этого момента — когда ты один между небом и землёй, когда под тобой спят города, а над тобой — миллиарды звёзд, и ты несешься быстрее звука, но при этом чувствуешь себя частью чего-то огромного, бесконечного.

— Красота-то какая, — сказал он в пустоту.

— Что вы сказали, товарищ майор? — спросил Сомов в наушниках.

— Помехи на линии, Сомов. Работай по курсу. — а сам улыбнулся.

Даже здесь, в кабине истребителя, он оставался собой — тем, кто замечает трещину на потолке в виде Африки, кто чувствует запах ванили сквозь керосин, кто видит красоту там, где другие видят только приказы.

Но после вылета, когда он снял шлем и вышел из кабины, реальность вернулась. Холодный бетон. Уставшие техники.

— Хорошо слетали, — сказал подполковник, хлопнув его по плечу. — Сомова подтянули.

— Главное что бы с самолетом он был на одной волне, — ответил Артём. — и тогда он не подведёт.

Он пошёл в свою комнату, упал на кровать и закрыл глаза. В голове — каша из трёх жизней. В одной он крутил гайки и ругался с Бздюньским. В другой — пёк макарунсы и боялся банкротства. В третьей — летал на истребителе.

— Идеальной жизни нет, — сказал он вслух. — Но эта хотя бы красивая. Когда ты в небе.

Он перевернулся на бок, натянул одеяло. Завтра снова полёты. Снова инструктаж. Снова каша в столовой. Но будет и момент — тот самый, когда земля останется внизу, а звёзды — сверху, и он почувствует себя свободным.

Он заснул под гул удаляющегося самолёта.

Глава 8. Небо в клеточку

Артём стал летать идеально. Как по писаному. Ни одной ошибки, ни одного замечания. Техники говорили: «Майор Сидоров железный». Полковник хвалил: «Образцовый лётчик». Подполковник Корнев, который никогда никому слова доброго не сказал, однажды буркнул: «Нормально», и это считалось высшей оценкой.

Но внутри Артёма что-то неумолимо угасало.

Он замечал это по вечерам, когда возвращался в свою комнату в офицерском общежитии. Садился на узкую кровать, смотрел на фотографию отца — и не чувствовал ничего, кроме холодной пустоты. В этой жизни у него не было врага, с которым можно бороться. Не было Бздюньского, которого можно послать. Не было дяди Васи, с которым можно спорить. Не было Лены, которая любит, и детей, ради которых хочется жить. Была только служба и небо.

Но небо, которое поначалу казалось свободой, постепенно превратилось в клетку. Красивую, бесконечную, но клетку. Каждый полёт был расписан по секундам. Каждый манёвр — подчинён приказу. Артём понял, что в этой жизни он даже не принадлежит себе. Он принадлежит государству, уставу, полковнику. Его тело — машина для пилотирования, просто сложный компьютер автопилота. Его воля — не его.

Однажды после вечерней поверки он сидел в курилке, хоть он и не курил, просто там можно было побыть одному, и смотрел на солдат, которые травили байки, смеялись, хлопали друг друга по плечам. У них было завтра. Дембель, свадьба, магазин «Рыболов» в родном городе. У него завтра не было — был только завтрашний вылет. И письма он получал служебные. Или от отца, где вместо привета стояла подпись «Полковник Сидоров». В этой жизни где он остался с отцом, он не был с отцом... Вот такой выверт судьбы на ровном месте.

— Товарищ майор, вы чё скисли? — спросил молодой сержант, затягиваясь сигаретой.

— Задумался, — ответил Артём.

— О чём?

— О том, что в этой жизни я ни разу не пожалел ни о чём, кроме одной вещи.

— О какой?

Артём помолчал, потом сказал:

— Так, сержант, свободен.

Сержант ничего не понял, но кивнул и ретировался в казарму — майору виднее.

На следующий день случился вылет, который стал последней каплей.

Плановый перехват учебной цели в сложных метеоусловиях. Облачность, видимость — два километра. Артём в паре с Сомовым поднялся в воздух. Цель нашли быстро, отработали, развернулись домой. И тут облака сгустились так, что земля исчезла полностью. Плотная вата, в которой не видно ни зги.

— Шестнадцатый, захожу на посадку по приборам, — сказал Артём диспетчеру.

— Разрешаю, — ответил диспетчер. — Семнадцатый, следуйте за ведущим.

Артём переключился на слепую посадку. Приборы показывали глиссаду, скорость, высоту. Но внутреннее чутьё, которое не обманывало его ни в автосервисе, ни в кондитерской, кричало: что-то не так. Он проверил показания — всё в норме. Но когда полоса должна была появиться на высоте двухсот метров, её не было. На ста. Ничего. Белая пелена.

— Шестнадцатый, ухожу на второй круг, — сказал он, набирая обороты.

— Понял, — диспетчер запнулся. — Но у вас топливо... осталось на один заход.

— Принял.

Он ушёл на второй круг. Облачность не рассеялась. Индикатор топлива показывал критическую отметку. Руки работали автоматически.

— Шестнадцатый, я вижу проблески! — крикнул вдруг Сомов. — Ваша левая! Там огни!

Артём довернул влево. В последний момент, на высоте пятидесяти метров, полоса вынырнула из тумана. Он жёстко, с перегрузом, но посадил машину. Шасси лязгнули о бетон. За спиной — скрежет колёс Сомова.

Он вырулил на стоянку, заглушил двигатель. Вылез из кабины — ноги подкашивались, лицо мокрое от пота, хотя в кабине было не жарко.

— Товарищ майор! — подбежал Сомов, тоже бледный как мел. — Вы... вы спасли нас. Если бы вы в первый раз пошли садиться, мы бы оба легли мимо.

— Ну на втором заходе ты сам сказал про проблески, — ответил Артём. — Это ты нас спас.

— Но я ориентировался на вас! Если бы вы ушли на катапульту, я бы последовал за вами. А так... — Сомов сглотнул. — Спасибо.

Артём похлопал его по плечу и пошёл в казарму. По пути задержался у турника, повисел минуту, глядя в серое небо. В голове было пусто.

Вечером он долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как за стеной храпит сосед по блоку — другой майор, старый холостяк, который, казалось, уже сросся с формой.

И мысли вырвались из под гнёта формы на простор: «Что у меня есть в этой жизни? Звание. Уважение сослуживцев. Десятки успешных вылетов. Полковник меня ценит, Корнев боится обидеть — потому что я лучший пилот в части. И что? Кому это нужно? Отцу, который звонит раз в неделю и спрашивает только о службе? Сослуживцам, которые видят во мне только погоны? Сомову, который смотрит на меня как на идола — но разве я идол? Я просто уставший мужик, который однажды ошибся в выборе и теперь не знает, как из этого выбраться».

Он вспомнил другие жизни. В первой — у него не было семьи, но была свобода делать глупости. Он мог уволиться, переехать, начать всё заново. Его держала только привычка и лень. Во второй — была Лена, дети, любовь. Но долги, конкуренция, страх разорения. Там он не был свободен — там его держала ответственность. В этой — нет ни любви, ни свободы. Есть только долг. И приказы, которые нельзя обсуждать.

— Я как тот самый «Фольксваген», — прошептал он в темноту. — На котором приезжал Бздюньский. Вроде бы едет, но постоянно что-то стучит. И никто не может понять, в чём дело.

Он перевернулся на бок. Взгляд упал на тумбочку. Там лежал блокнот — служебный, для записей. Артём взял его, открыл на чистой странице и начал писать. Не для кого — для себя.

Жизнь военного.

Плюсы: адреналин, уважение, стабильный доход.

Минусы: одиночество, полное отсутствие личной жизни, приказы, которые нельзя оспорить.

Мне не кого любить. И некому любить меня. Даже отец — и тот говорит со мной как с подчинённым.

Положил блокнот. Посмотрел на фотографию отца. Взял её в руки. Старик на фото улыбался — редкая улыбка, которую Артём в этой жизни видел всего пару раз. На обороте была надпись отцовским почерком: «Сыну, который стал лучше меня. Горжусь».

— А я не горжусь, — сказал Артём фотографии. — Я мать предал, семью не создал, друзей не завёл. Чем тут гордиться?

Он отложил фото. Лёг на спину, закрыл глаза. Перед мысленным взором поплыли обрывки трёх жизней. Вот он — механик, лезет под «Приору», масло капает на лицо. Вот он — кондитер, взбивает крем, а на пальце обручальное кольцо. Вот он — майор, ведёт истребитель сквозь туман, а за ним Сомов, который верит ему как богу.

И тут он вспомнил, как пахла черёмуха во дворе. И как Катя Субботина, дурацки кривя губы, пела «Кустурицу» на расстроенной гитаре, и одна струна всё время фальшивила.

«Если бы я тогда дуриком купил тоже гитару... Если бы не ушёл в кадеты...»

Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, и выдохнул:

— Я хочу обратно. В тот двор. К той фальшивой струне. Мне это надо. — И он заплакал скупо по мужски, но в то же время на взрыд.

Тишина. И щелчок — словно кто-то сорвал чеку с гранаты.

В темноте ему почудился звук: «Дзынь-нь-нь...» — глухо, как будто струну задели пальцем.

Глава 9. Рок жив

Пробуждение было мерзким.

Не потому, что пищал мерзкий будильник — нет, здесь не было будильника. И не потому, что пахло ванилью — здесь не пахло ничем приличным. Просто Артём открыл глаза и понял, что лежит лицом в чём-то липком. И это «что-то» имело запах дешёвого пива и, кажется, чипсов «с беконом».

Он приподнял голову. Под щекой оказался плюшевый коврик с изображением черепа. Коврик был мокрым, липким и, судя по всему, служил не для уюта, а для сбора биологических жидкостей.

— Фу, — сказал Артём и сел.

Голова тут же отозвалась тупой пульсирующей болью. Она гудела, как истребитель на пределе перед взлетом. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья стая, а потом решила устроить утренний... но не будем об этом.

Он огляделся.

Он находился в автобусе. Не в рейсовом, не в школьном — в гастрольном. Старом «Мерседесе», который, видимо, помнил ещё девяностые. Кожаные сиденья протёрты до дыр, в некоторых местах торчит поролон. На полу — горы пустых банок и бог знает чего ещё. Заднее сиденье превращено в лежанку для спящего человека — тот лежал на боку, накрывшись курткой, и издавал звуки, похожие на работу отбойного молотка.

Вокруг, на соседних креслах, валялись гитары. Три акустики, одна электрогитара с оторванной струной, бас-гитара с наклейкой «AC/DC». На полу — микрофонная стойка, перемотанная синей изолентой. И запах. Стойкий, сложный запах, в котором смешались перегар, пот, дешёвый табак и ещё что-то сладковато-химическое — возможно, остатки какого-то коктейля.

— Где я? — спросил Артём хриплым голосом. Свой голос он не узнал: низкий, с просевшими нотами, как у человека, который вчера орал песни на всю округу.

— В Омске, — ответил кто-то из дальнего угла.

Артём повернул голову, осторожно, чтобы не отвалилась. В кресле напротив сидел мужик лет под пятьдесят, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. На нём была футболка «Nirvana» с выцветшим лицом Курта Кобейна и джинсы, которые помнили ещё СССР. Мужик курил сигарету, не открывая окна, и задумчиво смотрел на Артёма.

— Здорово, солист, — сказал мужик. — Ну ты и хороший вчера был. Оборудование разнёс, микрофон укусил. Ты вообще помнишь чего?

— Ничего, — честно признался Артём.

— Ну, бывает. — Мужик выпустил дым в потолок. — Я Серега, басист. Ты — Артём, вокалист и гитарист. Группа «Кислотный дождь». Мы вчера отыграли в каком-то клубе, кажется, «Подвал». Слушателей было человек тридцать, но они орали как бешеные. Ты прыгал со сцены, порвал штаны и сказал, что мы лучшая группа в мире.

— И что потом?

— Потом мы грузились в автобус и ехали в Омск. Следующий концерт — завтра. Сегодня выходной. Можешь досыпать.

Артём закрыл глаза, но сон не шёл. В голову хлынули воспоминания — чужие, но от части уже свои. И постоянно вокруг всего этого крутилась назойливая мысль «Четвёртая жизнь!»

В этой жизни он был рок-музыкантом. Не звездой — нет. Группа «Кислотный дождь» играла на сценах провинциальных клубов, иногда на фестивалях третьего уровня. Их знали в узких кругах — человек двести по всей России, не больше. Записи на «Яндекс.Музыке» слушали по десять-двадцать раз в месяц. Денег не было. Совсем. Артём подрабатывал в музыкальном магазине, Серега — на стройке, ударник Коля — в такси, клавишница Ленка — в школе учителем музыки по совместительству.

Но они были культовыми. В узких кругах их называли «лучшая неизвестная группа страны». У них были фанаты, которые приезжали из других городов. У них был один единственный альбом, записанный на деньги, занятые у Серегиной матери. И у Артёма были длинные волосы до плеч, сейчас они свалялись в колтун, татуировка дракона на предплечье, очень плохая, сделанная в подвале за полторы тысячи, и вечная девушка, которая то бросала его, то возвращалась.

— Ленка где? — спросил Артём, вспомнив, что клавишница одновременно была его девушкой. В этой жизни.

— А вон, — кивнул Серега на заднее сиденье. — Спит. Ты с ней вчера поругался перед концертом. Сказал, что она не понимает твоё творчество. Она назвала тебя придурком и ушла курить. Потом вы помирились, и ты укусил микрофон, хотя это уже вроде обсудили.

— Понятно, — сказал Артём и застонал от головной боли.

Он поднялся, пошатываясь, прошёл в крошечный туалет автобуса (запах там был такой, что лучше не заходить). Посмотрел в мутное зеркало. На него смотрел незнакомец. То есть он, но не совсем. Длинные сальные волосы, серые глаза с красными прожилками, бледная кожа, под глазами — синяки не то от усталости, не то от ударов. Татуировка на шее — какой-то иероглиф, который должен означать «свобода», но скорее означал «курица».

— Я солист рок-группы, — сказал Артём своему отражению. — У меня нет денег, нет дома, есть только автобус и вечное похмелье.

Он усмехнулся. После строгой армейской дисциплины — этот хаос. После запаха ванили — запах перегара. После чистых рук — грязные ногти с остатками чёрного лака.

Он вышел из туалета, с трудом пробрался между кресел к креслу водителя. За рулём сидел Коля, ударник, — лысый здоровяк с лицом человека, который видел всё и ему всё равно.

— Хелло бродяга, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Как башка?

— Болит, — ответил Артём.

— Это пройдёт. Я тут навигатор смотрел, до Омска ещё пять часов. Можешь пока текст дописать. Ты вчера обещал новый куплет для «Стеклянных слёз».

— Какой куплет?

— Я не поэт, брат. Твоя работа.

Артём вернулся на своё место, сел. Рядом с креслом лежал блокнот в пятнах и огрызок карандаша. Он открыл блокнот — и увидел стихи. Свои стихи, написанные его почерком. Но он не помнил, чтобы их писал. Впрочем, тело должно помнить.

Он прочитал пару строк: «Стеклянные слёзы на пыльных щеках / Я падаю в пропасть на тонкой струне». Было плохо. Но в этом была какая-то подлинная боль — не выдуманная. Боль человека, который живёт так, как хочет, но страдает от этого.

— Это я написал? — спросил он Серегу.

— Ты, а кто же. Ты всегда такие депрессивные тексты пишешь. Фанатам нравится. Говорят, душевно.

Артём отложил блокнот, посмотрел в окно. За стеклом мелькали унылые пейзажи: поля, берёзы, серые деревушки. Автобус тащился по трассе, подпрыгивая на кочках. Из динамиков доносился тихий гитарный перебор — кто-то оставил включённым усилитель.

— И сколько мы так живём? — спросил он.

— В смысле? — не понял Серега.

— В автобусе. В грязи. В долгах.

— Ты чё, с дуба рухнул? — Серега затушил сигарету о подлокотник. — Мы десять лет уже так живём. Ты сам выбрал эту жизнь, когда десять лет назад, если мне не изменяет память, решил сам всего добиваться и собрал группу. Мать тебя проклинала, отец не разговаривал. А ты сказал: «Рок жив».

Артём промолчал. Десять лет кочевой жизни, грязных клубов, дешёвого виски. Ни семьи, ни дома, ни будущего. Только музыка, которая поднимает его на сцену, а потом бросает в этот автобус, как пустую банку.

— Зачем мы это делаем? — спросил он почти шёпотом.

— Потому что без этого мы никто, — ответил Серега. — Ты сам так говоришь. «Когда я на сцене, я живу. Остальное — существование».

Артём закрыл глаза. Внутри медленно, как гитарный аккорд, рождалось понимание: эта жизнь была свободой, но свободой от всего — от денег, от порядка, от любви, от дома.

— Рок жив, — повторил он слова этой жизни. — Но жив ли я сам?

Ответа не было. Только автобус трясся на ухабах, и где-то на заднем сиденье Ленка, его девушка-клавишница, застонала во сне и перевернулась на другой бок.

Артём взял гитару — ту, что лежала ближе всего. Провёл пальцами по струнам. Они зазвучали — грязно, расстроенно, но живо. Может быть, это то самое, ради чего он вообще проснулся в этой жизни.

— Ладно, — сказал он себе. — Попробуем пожить и здесь.

Он начал настраивать гитару. Пальцы помнили. Даже сквозь наслоение четырёх жизней они помнили, как крутить колки, как дёргать струну, чтобы поймать нужную ноту.

За окном проплывал очередной безымянный город. А впереди был Омск, концерт, толпа и, возможно, ещё один шанс понять, чего он на самом деле хочет.

Первая неделя в теле солиста «Кислотного дождя» стала для Артёма испытанием на прочность. Не физическую — ту, которую он уже прошёл в армии, а моральную, где-то даже аморальную. Потому что хаос, в котором он очутился, не поддавался никакой логике. Ни устава, ни техники безопасности, ни даже элементарного порядка.

Автобус — дом! Он грязный, вонючий, с отваливающейся обшивкой и вечно текущим краном в туалете. Артём, привыкший в армейской жизни к стерильному порядку в казарме, первым делом попытался навести чистоту. Нашёл веник, мусорные мешки, за полчаса собрал горы банок, окурков и обёрток. Когда он вытаскивал из-под сиденья чей-то засохший носок, Серега посмотрел на него с удивлением:

— Ты чё, заболел?

— Убраться решил, — ответил Артём.

— Зачем? Всё равно через день будет тот же срач.

— Не будет. Счас все подорвались тряпки в зубы и драить. — В Артёме восстал внутренний Майор.

— Ты чего, братан, дембельский синдром схватил?

Естественно поубиралась, чуток, только Ленка и та сдалась когда увидела, что всем кроме Артёма пофиг и тихо ретировалась в магаз. Через два дня автобус снова напоминал свалку. Артём понял, что бороться с творческим беспорядком бесполезно — группа жила в этом бардаке, он был частью их бытия, и он сдался, но внутренне скрипел зубами.

Что касается еды, он вспоминал, в армии кормили кашей, у кондитера были круассаны. Здесь же — сплошной фастфуд. На заправках они покупали доширак, чипсы, сосиски в тесте и энергетики. Артём, который в жизни кондитера привык к свежей выпечке и домашней еде, сначала пытался искать нормальную пищу — заказывал в придорожных кафе салаты, супы, но на это уходили последние деньги.

— Солист, ты чего понты кидаешь? — возмутился Коля, ударник, когда Артём отказался от очередной порции «Роллтона». — Мы не в ресторане, жрать будешь то, что есть, а есть у нас доширак и воля к победе

— Жрать это говно я больше не могу, у меня в желудке кислотность и вечная изжога, — сказал Артём. И это была правда — от постоянного фастфуда его действительно начало мутить.

— Кислотность — это наш стиль, солист. Это творческая боль. Можно сказать муки творчества.

Артём вздохнул и съел доширак. Вкус был отвратительный — химический, с привкусом бумаги. Но он вспомнил, как в жизни механика питался пирожками из ларька, и решил, что это не самый страшный вариант.

Денег не было, от слова совсем. После Омска они сыграли концерт в каком-то клубе «Рок-подвал». Народу пришло человек сорок. Вход — двести рублей. Касса — восемь тысяч. Минус аренда площадки, минус бензин, минус «технический райдер» (ящик пива для персонала клуба). На группу осталось три тысячи. Разделили на четверых — по семьсот пятьдесят рублей на брата.

— Это всё? — спросил Артём, глядя на смятые купюры.

— А ты что хотел? — усмехнулся Серега. — У нас не «Ария». Мы группа для души, а не для денег.

— Для души не поешь.

— А мы и не едим. Мы худеем, что бы быть в форме.

Артём понял, что его прошлые проблемы — кредиты кондитера, дефицит запчастей механика, приказы полковника — были роскошью по сравнению с тем, чтобы не иметь денег даже на нормальный обед.