Read the book: «Развод. Сын, которого ты скрывал»

Пролог

– Ты уже вернулась со смены? – Владимир ловит мой взгляд в зеркале и улыбается одними глазами.

– Как видишь...

Прислоняюсь плечом к прохладному косяку двери, скрещиваю руки на груди. Раньше я любила вот так стоять и смотреть, как он бреется.

Есть особая, пугающая интимность в том, как мужчина добровольно подносит бритвенное лезвие к собственной шее. Одно неверное движение – и уютная семейная жизнь окрасится в красный.

Смотрю в спину мужа и думаю: знает ли он, как близко сейчас ходит по краю?

Ноги гудят после суток дежурства, в голове ещё звучит писк датчиков из реанимации, но я не ухожу спать. Я смотрю на него.

В ванной пахнет влажной горячей духотой и ментолом. Муж стоит перед зеркалом, накинув полотенце на бедра. На его лице – пышная шапка пены, из-за которой он похож на доброго домашнего Санту.

Станок уверенно и ритмично скользит по щеке. После бритвы остаётся розовая гладкая кожа, такая беззащитная и нежная, что на секунду мне становится стыдно за свои подозрения.

– Тяжёлая ночка? – добавляет он, споласкивая бритву под струей воды. – Видно, что устала.

– Всё как обычно, Влад. Роды, истерики, отказ от ребенка...

Я не отвожу взгляд от мочки его уха. Там, у самого хрящика, крошечная впадинка. Словно след от укола. Свекровь смеялась, что его «пометили» в роддоме, чтобы не украли. А я, целуя мужа в висок, всегда шептала, что это его «точка счастья».

– Даже так? – Темная бровь в деланом негодовании взлетает вверх.

Ему явно неинтересно. Он уже мыслями на совещании, ворочает миллионами. Мои «больничные страшилки» для него просто белый шум.

– Если честно, смена – кошмар... – задумчиво отвожу с лица выбившуюся прядь. – В три ночи малыш с патологией родился, еле выжил, а папаша даже не приехал. Роженица в панике бьется.

Владимир точным хирургическим движением ведет лезвием по скуле.

– Главное, что ребенок жив, правильно? Ты у меня молодец! – игриво подмигивает моему отражению.

– Да, я молодец, – усмехаюсь. – Мать сама дура, даже на учет не вставала. И мужа у неё нет, мозги некому вправить.

Делаю глубокий вдох и будто случайно бросаю замечание:

– Кстати, мозгов нет, но девушка красивая. Вроде, модель, Снежаной зовут. Не слышал о такой?

Муж мычит что-то нечленораздельное, а бритва на секунду замирает на коже. Едва заметно. Если бы не смотрела так пристально, то пропустила бы. Но Владимир тут же продолжает уверенное движение вниз, к подбородку.

– Не жалей её, другого папика найдёт, – бросает он ровно.

Я отлипаю от косяка и делаю шаг в ванную. Встаю у него за спиной.

– И самое смешное, – шепчу я, глядя в зеркало прямо в его карие глаза. – Отца ребёнка зовут как тебя. Владимир. И группа крови четвертая отрицательная, как у тебя. И точка на ушке тоже... Удивительно, правда?

Лезвие соскальзывает и с грохотом падает в раковину. На шее Влада расцветает красная полоса. Выглядит жутко. Будто на него в подворотне напал маньяк.

– Чёрт... Ты чего несешь-то? – Сипит недовольно.

– Ты порезался, кажется? – хладнокровно срываю полотенце и протягиваю ему.

Я вижу своё отражение рядом с ним. Уставшая женщина с темными кругами под глазами. Внешне я спокойна, но внутри бушует буря. Сейчас в пыль рассыпается последняя надежда на ошибку, на глупое совпадение.

Я слишком хорошо знаю своего мужа, чтобы понять: его реакция – это чистосердечное признание.

Я сую руку в карман джинсов. Пальцы нащупывают жесткий пластик.

Достаю белый идентификационный браслет – ту самую «бирочку». На фоне дизайнерского мрамора дешёвая клеенчатая полоска с кривыми синими буквами выглядит чужеродной.

Кладу браслет на край раковины. Сухой, тихий стук пластика о фаянс кажется оглушительным.

Владимир тяжело, всей массой, наваливается на края раковины, словно у него вдруг отказали ноги. В белую пену капают редкие пятна крови, окрашивая её в розовый цвет. Он даже не смотрит на браслет. Он медленно, очень медленно поднимает взгляд на меня в зеркале.

И ледяной ужас струйкой струится между лопаток.

Я прожила с этим человеком двенадцать лет. Я видела его в ярости, когда срывались сделки. Видела в горе, когда он хоронил отца. Но таких глаз я не видела никогда.

Вместо зрачков у него – две чёрные дыры. Абсолютная, засасывающая пустота. Там нет ни раскаяния, ни паники, ни мольбы. Там – боль зверя, который попал в капкан и понимает, что единственный способ вырваться – это отгрызть себе лапу. Меня затягивает в эту черноту, и мне сейчас страшно стоять с ним рядом.

– Снежана сказала, отец ребёнка дал денег, чтобы его не было, – продолжаю я, усилием воли не сводя с него взгляд. – Он думал, что проблема решена. А он выжил, Влад. Твой сын выжил. И он копия ты.

Тихо капает вода из крана, медленно унося в канализацию розовую пену.

– Нет... – хрипло выдавливает он.

– Мальчик, 2800, – гулко произношу я. – Недоношенный, но стабильный. Поздравляю, Влад. Ты снова стал отцом.

Я разворачиваюсь, чтобы выйти. Мне нечем дышать в этой комнате, пропитанной запахом ментола. Но он хватает меня за запястье железной хваткой.

У него ладонь влажная и скользкая от пены. Я оборачиваюсь.

Влад сглатывает, кадык на его горле дергается.

– Оль, скажи честно, как врач... У него ведь тоже, наверное, патологии, несовместимые с жизнью? Он... – голос дрогнул, – он умрёт?

У меня темнеет в глазах. Я смотрю в его красивое, окровавленное лицо и вижу не мужчину, а чудовище.

Резко дергаю рукой, вырываясь из захвата.

– Он здоровее тебя, Влад, – выплевываю я ему в лицо. – У него только грыжа. А у тебя – гниль вместо сердца. И это не оперируется.

Я разворачиваюсь на пятках и выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. Оставляю его одного, наедине с холодным кафелем, кровью на руках и нежданной радостью отцовства.

1. Кукла без документов

6 часов назад. 03:15 ночи

Кофе в ординаторской всегда на вкус как жжёная покрышка, но в три часа ночи выбирать не приходится. Делаю глоток, морщусь и чувствую короткую вибрацию на столе.

Бросаю взгляд на экран смартфона. Красный значок уведомления из приемного покоя.

«Срочно. Необследованная. Полное раскрытие. Срок ок.32 нед.»

В эту же секунду в дверях появляется взлохмаченная акушерка Лена.

– Ольга Александровна! – она тяжело дышит, видимо, бежала. – Там «сюрприз» с улицы. Воды зеленые, карты нет. Срок маленький, а рожает вовсю!

Я швыряю недопитый стаканчик в урну, хватаю фонендоскоп и застегиваю халат на бегу.

– Кто вез? Скорая? – спрашиваю уже у лифта.

– Какая там скорая... На такси приехала. Водитель её чуть ли не выкинул у дверей, боялся, салон испортит.

Сердце привычно ускоряет ритм. «Необследованная» на нашем сленге – это всегда лотерея. Там может быть всё: от сифилиса до наркотиков. Или просто глупость. Человеческая глупость – самый частый и неизлечимый диагноз, который мы тут ставим.

В смотровой приемного покоя пахнет не септиками, а... дорогими духами. Сладкий, пудровый дорогой запах. Это странно. Обычно наши «необследованные» – это маргиналы, пахнущие перегаром.

А здесь...

На кушетке мечется девушка.

Первая мысль: ей нечего делать в роддоме. Ей место на обложке глянца или в клубе на Патриках.

Даже сейчас, корчась от схваток, она выглядит эффектно: наращенные ресницы-веера, идеальные пухлые губы, спутанные, но явно дорогие локоны цвета платиновый блонд. На ней легкомысленный шелковый халатик с перьями, теперь безнадежно испорченный грязными водами.

Над ней уже склонился дежурный акушер-гинеколог, Дмитрий Сергеевич. Он, как и я, злой и сонный.

– Девушка, раздвиньте ноги! – командует он, натягивая перчатки. – Мне нужно головку посмотреть!

– Не трогайте меня! – визжит блондинка, пытаясь лягнуть врача ногой с идеальным педикюром. – Мне больно! Вы обещали, что обезболите! Где мой телефон?!

Я подхожу с другой стороны. Моя задача как неонатолога – понять, кого мы сейчас получим, и нужно ли мне вызывать реанимационную бригаду еще до рождения.

– Посмотрите на меня! – я перехватываю её руку, унизанную золотыми браслетами Cartier. – Я детский врач. Ваш ребёнок шевелится? Когда воды отошли?

Она смотрит на меня безумными, расширенными от ужаса глазами.

– Он не должен шевелиться! – истерично рыдает она, размазывая помаду по щекам. – Мне сказали, он умрет! В клинике сказали – там уродство! Кишки наружу!

Мы с Дмитрием Сергеевичем переглядываемся поверх её живота. В его глазах я читаю ту же мысль, что мелькнула у меня.

– Кишки наружу? – переспрашивает Дима, нахмурившись. – Гастрошизис? Омфалоцеле?

– Я не знаю! – воет она. – У него живот огромный был на УЗИ! Сказали – не жилец! Я не хочу на это смотреть!

У меня внутри всё сжимается. Если у малыша выпадение органов брюшной полости, пускать её в естественные роды – преступление. Ребенок погибнет в муках еще до того, как попадет в реанимацию.

Дмитрий уже смотрит раскрытие.

– Полное, – бросает он коротко, выпрямляясь. – Головка прижата. Оля?

Он ждет моего вердикта. Я здесь отвечаю за жизнь ребенка, он – за мать.

– Дима, если там грыжа пуповины, мы её порвем в родах, – говорю я жестко, глядя на монитор КТГ, где сердцебиение плода уже начинает сбоить. – Кишечник инфицируется мгновенно. Кесари экстренно. Спасем малыша.

Дмитрий кивает. Он опытный мужик, понимает без лишних слов.

– Операционную! – орет он в коридор так, что стекла в дверях дребезжат. – Живо! Экстренное кесарево! Показания со стороны плода! Каталку сюда!

Блондинка вдруг перестает выть и вцепляется мне в рукав халата ледяными пальцами.

– Кесарево? – в её голосе ужас не за ребенка, а за себя. – Вы меня резать будете? У меня же шрам останется! Я модель! Мне нельзя шрам, у меня съемки в белье!

Я смотрю на эту ухоженную, красивую куклу, и меня накрывает волна брезгливости.

– Послушай меня, милая, – я наклоняюсь к её лицу, глядя прямо в расширенные зрачки. – У тебя там человек задыхается. Если родишь сама – покалечишь. Выбирай: или аккуратный шов под линией бикини. Или труп ребенка, возможный сепсис и уголовное дело. Решай. Сейчас.

Она всхлипывает, откидываясь на подушку и прикрывая лицо руками:

– Режьте... Только аккуратно... – и добавляет с приглушённым воем. – Доста-а-аньте его!

– Кладите её на каталку, живее! – гаркает Дмитрий.

– Я таблетки пила... Думала, выкидыш будет... – всхлипывает она, когда санитары берут её под мышки. – Подруга дала... Сказала, всё само выйдет, как при месячных. Я еще на пятом месяце пила! Я думала, он там умер давно! Почему он до сих пор внутри?!

У меня мороз по коже. Я переглядываюсь с Димой. В его глазах – смесь ярости и шока.

– На пятом месяце? – переспрашивает он ледяным тоном. – Ты понимаешь, что ты ему устроила внутриутробную гипоксию? Ты его травила, а он выжил. Живучий малыш.

– Я не знала, что он выжил! – она закрывает лицо руками. – Я думала, просто живот остался... Я боялась в клинику идти, вдруг кто узнает...

Колеса каталки грохочут по кафелю. Я бегу рядом, придерживая на ходу оторвавшийся датчик КТГ.

Смотрю на её идеальный профиль и думаю о том, какой идиот сделал ей этого ребенка?

Наверняка такой же «упакованный» циник. Купил ей браслеты, а на нормальное ведение беременности, видимо, денег пожалел. И теперь я, Ольга Власова, должна разгребать последствия их красивой жизни в три часа ночи.

Если бы я знала, кто этот отец, я бы, наверное, остановилась прямо здесь, в коридоре.

Но я не знаю. Я просто врач. И моя работа – спасать даже тех, кто, по мнению родителей, должен был умереть.

Лифт закрывается. Мы едем на пятый этаж. В операционную, где очень скоро мой мир перевернется.

2. Герои

Ольга Александровна Власова

* Возраст: 33 года.

* Профессия: Врач-неонатолог, реаниматолог.

Её работа – встречать новую жизнь, и вытаскивать с того света тех, кто весит меньше пакета молока. Она привыкла бороться за каждый вздох вопреки прогнозам. В семье Ольга такая же: будет защищать своих до последнего. Но если поймет, что брак мёртв – отключит его от аппаратов жизнеобеспечения сама. Ведь для неё страшен не смертельный диагноз. Страшна ложь.

Владимир Сергеевич Власов

* Возраст: 35 лет

* Профессия: Владелец фонда прямых инвестиций

Успешный, харизматичный, он построил жизнь, похожую на красивую картинку из журнала. Души не чает в десятилетней дочери Алисе, для которой он лучший папа на свете. С Ольгой он нежен, заботлив и надежен. Кажется, что такой человек просто не способен на подлость. Но появление внебрачного ребенка ставит под сомнение всё, что Ольга знала о муже. Кто он на самом деле: жертва обстоятельств, совершившая одну роковую ошибку, или искусный лжец, живущий двойной жизнью? Это уравнение нам только предстоит решить.

Снежана

* Возраст: 23 года

* Профессия: модель (возможно эскортница, но это не точно ))

Снежана решила поставить на кон всё. Рискнула идеальной фигурой и забеременела от богатого мужчины, веря, что этот ребенок станет её ракетой в безбедное будущее. Но реальность ударила наотмашь. Когда выяснилось, что с беременностью «не всё так гладко», сказка превратилась в кошмар. Больше всего Снежана боится, что ребенок поставит крест на её карьере модели, испортит тело, и, что ещё страшнее – станет обузой, которую не на что содержать.

3. Боец

– Не надо... – Снежана бьется на столе, пытаясь сорвать с себя датчики. – Не колите в спину! Это страшно! Усыпите меня! Полностью! Я не хочу чувствовать, как вы меня режете!

Дима вопросительно смотрит на анестезиолога. Тот лишь тяжело вздыхает.

– Давай общий, – кивает он хирургу. – Она же сейчас дернется под ножом, кишки себе выпустит. Истерика неуправляемая.

Снежана закатывает глаза, когда в вену идет пропофол.

– Смотри на меня, – анестезиолог гипнотизирует её взглядом. – Считай до десяти.

– Никто не должен знать... – шепчет пациентка, уже проваливаясь в сон, но всё ещё держась за свою глянцевую жизнь мертвой хваткой. – Сделайте красиво... чтоб без шрама... и пониже...

– Считать, что ли, не умеет? – Дима берет в руки скальпель.

Анастезиолог фыркает и переглядывается с операционной медсестрой. Проверяет на мониторе успокаивающийся пульс Снежаны и легко кивает.

– Дима, пять минут до того, как препарат дойдет до ребенка.

Через минуту в операционной остаётся только лязг инструментов и писк мониторов.

Дима работает собранно. Когда пациентка под спинальной анестезией и в сознании, операции проходят веселее, особо отважные даже шутят. А здесь всё на грани.

– Вскрываю! – коротко бросает Дима. – Оля, готовься. Воды действительно густые, зеленые. Как болото.

Я напрягаюсь. Если ребенок наглотался мекония, это хуже любой грыжи.

Дима запускает руки в разрез. Секунда. Другая.

– Идет ножкой! – комментирует он сквозь маску. – Аккуратно... Вывожу головку... Есть! Готовься, Оля.

Дима через мгновение приподнимает маленькое, безвольное тельце.

Мальчик.

Он висит на пуповине, синюшный, крошечный, но... живой.

– Забирай! – На пуповине щелкает зажим.

Я подхватываю горячий, скользкий комочек в пеленку. Совсем пушинка, меньше двух килограммов. Но в этой пушинке отчаянно бьется жизнь.

Бегу к реанимационному столику.

Он не кричит. Не дышит. А на животике тот самый «шар», который так напугал горе-мать. Огромная грыжа, в которой светятся петли кишечника. Выглядит страшно для обывателя, но для меня... Для меня это просто задача. Сложная, опасная, но решаемая. Это не самая опасная патология из всех, что я видела.

– Ну же, парень, – шепчу я, аккуратно укладывая его под лампу. – Не смей мне тут сдаваться. Твоя мама уже списала тебя со счетов, но я пока здесь главная. А я своих не бросаю.

Быстро очищаю ротик от слизи, надеваю крошечную маску.

Вдох. Выдох.

Я качаю воздух в его легкие. Сердце всё ещё бьется редко, как у раненой птицы.

Вдох. Выдох.

– Давай! – почти кричу я мысленно, нагнетая кислород. – Ты же мужик! Дыши!

И вдруг, словно в ответ на мою злость, он делает судорожный вздох. Грудная клетка вздрагивает. А потом раздается писк.

Тихий, жалобный, похожий на мяуканье испуганного котенка. Но это крик жизни.

– Живой! – выдыхаю я, чувствуя, как по спине течет пот. Адреналин отпускает, в ногах появляется предательская дрожь.

Смотрю на его лицо. Сморщенное, недовольное, с закрытыми глазками.

Красивый мальчишка будет. Нос курносый, губы бантиком. Главное, чтобы интеллект от матери не передался.

Вытираю малыша теплой пеленкой. Кожа у него тонкая, почти прозрачная, сквозь неё видна сетка вен.

Нужно надеть шапочку. Голова у недоношенных – главный источник потери тепла. Аккуратно приподнимаю его крошечную головку, пальцами касаясь мягких, как лепестки, ушных раковин.

И тут мой взгляд цепляется за деталь. Справа, у самого основания козелка, крошечная, едва заметная впадинка. Маленькая точка, будто след от иголки.

В сердце разливается тёплая волна. У Владимира точно такая же. Один в один.

Я помню, как в первую брачную ночь целовала эту ямочку, а он смеялся, что это его «заводской брак».

Надо же! У ребенка, которого хотели убить, такая же метка, как у моего любимого человека.

– Ну надо же... – шепчу я, проводя пальцем в перчатке по его ушку. – У тебя "точка счастья", малыш. Прямо как у моего мужа. Значит, точно будешь счастливым. И сильным будешь. Как он!

Конечно, это глупое совпадение. Генетика часто выкидывает такие шутки. Я не придаю этому значения – мало ли у кого бывают свищи?

Я надеваю на мальчика фланелевую шапочку, скрывая метку.

– В кювез его, быстро! – командую я медсестре.

Дима уже зашивает свою «модель», насвистывая под нос. Для него всё закончилось. А для меня и этого парня всё только начинается.

Двери операционной распахиваются. Я качу реанимационный стол по коридору, и мне кажется, что я везу не просто пациента. Я везу что-то очень личное. Что-то своё.

– С днем рождения, малыш, – шепчу я, толкая его по коридору. – Прости за такой прием, но для тебя всё только начинается.

4. Кукушка

Рассвет за окнами палаты интенсивной терапии серый и мутный. А это значит, что моя бесконечная смена скоро заканчивается.

Мальчик, опутанный трубками, тихо сопит в открытой реанимационной системе, его крошечные пальчики на руках слегка подрагивают во сне.

Стоя над столиком, я в сотый раз перечитываю бланк из лаборатории.

Группа крови: IV (AB) Rh (-).

Четвертая отрицательная. Редкая, как единорог. Элитарная, как любил шутить мой муж, гордый обладатель такой же "голубой крови".

Я улыбаюсь забавному совпадению. Если бы я верила в знаки, я бы уже пила корвалол. Но я врач, я верю в статистику и доказательную медицину.

Чтобы назначить терапию ребёнку, нужен анамнез. Особенно анамнез отца, потому что мать, судя по всему, здорова как лошадь, только мозгов ей не доложили.

Беру планшет и иду в послеродовое отделение, в палату к "звезде подиумов".

Снежана уже отошла от наркоза. Лежит поверх одеяла, уткнувшись в телефон. Выглядит она как побитая Барби: тушь размазана, губы искусаны, блонд спутался в гнездо. Увидев меня, морщится.

– Живой? – сипит вместо приветствия.

– Живее всех живых, – отвечаю я бодро, придвигая стул к её кровати. – Операцию перенёс. Грыжу вправили. Пластику сделаем позже. Парень – боец, в рубашке родился.

– Ольга Александровна, а как моя? – с соседней койки подает голос Киреева, бодрая толстушка в халате. Она уже спустила ноги на пол, готовая бежать, куда ей скажут.

Я устало потираю лоб.

– Лежите, Киреева. С вашей девочкой всё хорошо, я же говорила.

– Почему её не приносят? – она смотрит на меня большими влажными глазами и молитвенно складывает руки на груди. – Ведь обещали сегодня...

– Киреева, – я строга, но терпелива. – Ваш ребёнок пока под лампой, билирубин снижаем. Потерпите ещё пару часов.

– Но как же... – она вот-вот заплачет.

– Господи, только не это! – Снежана закатывает глаза так, что они вот-вот укатятся на обратную сторону головы. – Сейчас принесут младенца, вопли начнутся. Я, между прочим, после полостной операции. Мне отдых нужен, тишина!

– Заткнись, дура, – беззлобно, но весомо цедит Киреева.

– Сама заткнись, деревня! – шипит модель. – Если бы папик знал, что я в этом гадюшнике, он бы мне отдельную палату люкс оплатил!

– Вот и звони своему папику!

– Я сама решу, что мне делать, ясно?!

– Цыц! Успокоились обе! – Рявкаю громко, и в палате мгновенно воцаряется тишина. – Киреева, девочку принесут после обхода. Понятно? Отдыхайте.

Та, насупившись, откидывается на подушки, а Снежана издаёт стон умирающего лебедя.

– Теперь с тобой, красавица. – Я разворачиваю стул к Снежане. – Твой мальчишка сейчас стабилен. Сейчас он в реанимации, как стабилизируется, можно к нему сходить.

Снежана молча отворачивается к стене, остервенело грызёт ноготь с дорогим маникюром.

– Я не хочу смотреть. – Еле слышно бурчит она в стену, потом резко поворачивается ко мне и решительно продолжает. – Доктор, я отказную писать буду. Прямо сейчас. Дайте бумагу!

Киреева громко охает, а я вздыхаю. Почему-то я совсем не удивлена. Но вот то, что Снежана умеет писать, для меня сюрприз.

– Послушай, Снежана, – мягко, по-матерински начинаю я. – Подумай хорошенько. Ты же сама говорила, что ты модель. Просто представь, через несколько лет, какой-нибудь ушлый санитар сольет инфу жёлтой прессе. И на тебя в разгар славы обрушится волна хейта.

Снежана закусывает губу, в глазах мелькает испуг.

– Я не бросаю... Просто... Ну куда мне его? Я сама еще ребенок! Мне жить хочется!

Я смотрю на неё и думаю: «Не ребенок ты, а дрянь инфантильная».

Кажется, Киреева за моей спиной думает то же самое, судя по сердитому сопению.

– Снежана, – продолжаю вкрадчивым голосом, – Сейчас твоему ребёнку нужна мама. Даже такая... неопытная. Он пока слабенький, в доме малютки ему будет непросто.

– Я не умею! – в панике пищит она.

– Научишься, – ласково улыбаюсь. – Любая женщина тебе подтвердит, что сначала всем страшно.

Киреева одобрительно покряхтывает, но не вмешивается.

– У тебя обязательно проснётся инстинкт. Ты покормишь малыша, подержишь на руках – он теплый, пахнет молоком...

– Нет, я не хочу!.. – Она отрицательно машет головой и взвизгивает. – Не хочу я! Нет!

Я вздыхаю, понимая, что взываю к пустоте.

Не хотела я ставить неизвестного мне «папика» под удар, но придется бить по больному!

5. Дорогая проблема

– Твой "папик" богат? – спрашиваю Снежану, уже зная, чем её добить.

– При чём здесь это? Он мне денег дал, чтоб проблему решила! – она боязливо натягивает простынь до подбородка и всхлипывает.

– А ты куда деньги дела? Потратила на сумочку? – не могу удержаться от яда.

Снежана опускает глаза.

– Чего это на сумочку? На машину... Мне на УЗИ сказали, что всё равно ребёнок нежилец. Я и подумала, что само рассосется...

Киреева испускает протяжный вздох, характеризующий уровень интеллекта её соседки. Я цыкаю на неё через плечо.

Нечего мне здесь портить профилактическую беседу.

– А оно, блин, выросло! – Продолжает Снежана. – И теперь что? Если он узнает, что я его обманула и родила... Он меня в асфальт закатает!

Я смотрю на неё и чувствую странную жалость. Не к ней – к мужику. Попал он с этой идиоткой.

– Ребёнок уже есть, Снежана. Включи калькулятор.

Я наклоняюсь ближе, понижая голос до заговорщического шепота:

– Отдашь ребенка в дом малютки, потеряешь алименты и пожизненное содержание. Если отец богат, он никогда не допустит, чтобы его наследник гнил в казенном доме.

Снежана быстро моргает. В голубых глазах, как вспышка молнии, мелькает алчный блеск. Кулачки, судорожно сжимающие край простыни, расслабляются.

– Ты же хочешь квартиру, дачу, няню? – Продолжаю напирать мягко и настойчиво. – Можно нанять персонал, который будет менять памперсы и купать. А ещё ты можешь вести блог, как красивая молодая мама ребёнка, которого вытащили с того света. Подписчики любят такое...

– Да-да, я подписана на одну такую, – снова подаёт голос Киреева, шурша какой-то обёрткой, – так жалко, там мальчик с ДЦП, но зато миллион подписчиков.

Снежана заинтересованно смотрит в сторону кушетки Киреевой, и я сейчас даже благодарна за этот дурацкий комментарий. Я, если честно, предложила наугад. И не думала, что эта идея ляжет в благодатную почву.

Я сама не понимаю, зачем я это делаю. Зачем учу эту кукушку, как потрошить чужой кошелек?

Наверное, потому что я врач. Я знаю систему. Лучше богатый отец-кошелек и такая мать, но дома, в тепле, с личной няней и массажистом, чем казенные стены и одиночество. У Снежаны мозгов нет, но есть ресурс – деньги отца. А мальчику этот ресурс жизненно необходим.

– Вот видишь, – продолжаю проникновенно, – а у тебя мальчишка красавчик будет. И ты останешься в шоколаде.

Киреева снова шуршит чем-то подозрительным, и я оборачиваюсь. Как раз в тот момент, когда она засовывает в рот очередную конфету.

Ахаю от такой наглости.

– Да что же ты делаешь! – Подбегаю к ней, и забираю конфету. – Ты дочь сама хочешь кормить или на смеси оставишь?

Киреева обиженно хлопает ресницами. А я брезгливо заворачиваю коричневый липкий комок в фольгу и прячу в карман.

– Вроде не первый ребёнок, должна понимать. Её обсыпет, а мне гадать потом – то ли печень, то ли твоя конфетка...

– Я не буду кормить его, – подаёт голос Снежана и я, забыв про конфету, поворачиваюсь к ней.

Ладно, кормить не будет, но это уже что-то.

Снежана лежит, уставившись в потолок.

– Кормить не буду, но... – Смотрит на меня цепким осознанным взглядом. – Думаете... он заплатит?

– Он обязательно откупится, – усмехаюсь. – Мужики должны платить за свои ошибки.

– Даже завидно! – снова подает голос Киреева. – У меня дома трое по лавкам, муж вахтовик, ипотека. Я бы тоже лучше от твоего «папика» родила, чем копейки считать!

Снежана хватает подушку, собираясь запустить в соседку, но тут же охает и хватается за живот – швы дают о себе знать.

– Ай! Больно!

– С жиру бесишься, коза драная, – ворчит Киреева, отворачиваясь к стене.

Я не хочу ждать продолжения концерта.

– В общем, отказ ты писать не будешь. Так? – спрашиваю, ставя точку.

Снежана, морщась от боли, пытается лечь удобнее.

– Я подумаю... – сипит она. – Вова, конечно, жмот, но скандалов боится...

Меня словно током бьет.

Вова.

Ну, конечно. Я зову мужа Влад, но для многих он Вова. Впрочем, у нас каждый десятый – Владимир. Не повод для паники.

Только сердце почему-то пропускает удар, спотыкается.

– Так, – мой голос звучит ровно, профессионально. – Чтобы мне подобрать лечение, нужно знать, что у отца со здоровьем. Он не аллергик? Хронические заболевания есть?

Снежана машет рукой:

– Здоров он как лось. В качалку ходит, на ПП сидит. Группа крови... какая-то редкая. Он как-то хвастался, что у него "голубая кровь", типа аристократ. Четвертая, что ли...

– Наследственность? – продолжаю я, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие планшет. – У ребенка есть небольшая особенность строения ушной раковины. Преаурикулярный свищ. Дырочка возле уха. Это чистая генетика. У отца есть такое?

Снежана закатывает глаза, вспоминая.

– А, эта фигня? Есть. У него на правом ухе такая точка. Он говорит, его в роддоме пометили, чтоб не украли. Шутит так.

Мир вокруг меня сворачивается в точку. Звуки палаты – возня Киреевой на матрасе, шум с улицы – исчезают. Остается только гул крови в ушах.

«Пометили в роддоме».

Это фраза Владимира. Моего Владимира.

Я слышала её сотни раз. Я целовала эту "метку", когда он, уставший, клал голову мне на колени. "Точка счастья", так я её называла.

И в голове, как на ускоренной перемотке, начинают щелкать кадры нашей "счастливой" жизни, складываясь в одну уродливую картину.

Где-то полгода назад Влад был сам не свой. Ходил чернее тучи, огрызался по мелочам, даже спать перебрался в гостевую. Всё твердил: «Оль, на работе завал, сложный актив, инвесторы прессуют, риски огромные...»

Я верила. Жалела его. Варила кофе по утрам, ходила на цыпочках, старалась лишний раз не трогать. Мой бедный, несчастный муж так устаёт ради семьи!

А потом он вдруг выдохнул. Резко, в один день. Расцвел, снова стал прежним внимательным Владом.

Теперь понятно почему!

Потому что отстегнул Снежане круглую сумму на аборт. Решил, что "закрыл проблему". И на радостях повез меня и дочь Алису в отпуск.

Я помню тот отпуск до мелочей. Мы сидели на веранде, пили вино, Алиса строила замки на песке, а он смотрел на меня влюбленными глазами и говорил, что я и дочь – лучшее, что у него есть.

Господи, как же мерзко...

Медленно поднимаюсь со стула, хватаясь за спинку, потому что ноги ватные. Земля уходит из-под ног.

– Мне нужно документы заполнить. Как... фамилия отца? – спрашиваю одними губами, хотя уже знаю ответ. Мне просто нужно услышать это вслух.

Пусть прямо сейчас прозвучит контрольный выстрел.

Снежана, приободрённая новостями о возможном обогащении, беспечно пожимает плечами. Она даже не подозревает, что подписывает смертный приговор моему браку.

– Власов. У него жена, кажется тоже врачиха. Клуша какая-то, на работе вечно. Ему с ней скучно.

– Спасибо, – произношу ледяным, механическим голосом. – Этой информации... достаточно.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Спина прямая, как струна. И только я знаю, чего мне стоит каждый шаг.

– Ольга Александровна! – кричит мне в спину неугомонная Киреева. – А когда обход будет? Мне бы скорее дочку увидеть!

– Скоро, Киреева. Скоро... – отмахиваюсь от неё, как от комара.

И уже вываливаясь в коридор слышу, как Киреева громким шёпотом добавляет.

– Ольга Александровна с твоим «папиком» однофамилица что ли, я не поняла?

Захлопываю дверь и прижимаюсь спиной к холодной стене, выкрашенной зелёной эмульсионкой.

Мне нужно вдохнуть. Мне нужно смыть с себя эту грязь. А ещё мне нужно посмотреть в глаза "счастливому отцу".

6. Снежинка

9:45

Я выхожу из ванной и медленно иду на кухню. Включаю кофе машину и, пока она гудит и фыркает, тяжело облокачиваюсь руками на стол.

В голове – звенящая пустота. На стене часы равнодушно отсчитывают секунды моей новой жизни.

Механически насыпаю зёрна. Когда будем разводиться, кофе машину я ему не отдам, пусть варит кофе в турке и давится осадком.

Машина, наконец, выдает порцию кофе, и я удовольствием вдыхаю запах. Делаю глоток чёрного, как дёготь, эспрессо.

– Тебе бы поспать сейчас, пока Алиса в школе. Не пей кофе, отдохни.

Голос Влада бьет по нервам. Он стоит в дверях – аккуратно выбритый, в свежей рубашке, на шее белеет маленький квадрат лейкопластыря. Выглядит так, будто ничего не случилось.

Какой заботливый у меня супруг! Золото, просто!

Игнорирую его ценное замечание и отворачиваюсь к окну, не хочу, чтобы его рожа портила мой личный маленький дзен.

Я хочу в тишине и покое выпить кофе на руинах своего мира. Я думала, что у меня есть семья, любимая работа, надёжный мужчина. Но мой мир сегодня ночью рухнул, как старая обветшалая постройка. И под ним оказалась выгребная яма, где я ношу статус «клуши», а молодая идиотка пытается убить ребенка моего супруга.

За спиной слышатся шаги. Я делаю ещё один глоток и загадываю мысленно. Если он сейчас положит мне руку на плечо, я просто вылью остатки эспрессо в его холёную морду.

Жену остановила бы жалость к испорченной дорогой рубашке. Но я ему больше не жена. Я клуша, с которой скучно!

Влад меня не касается. Но я спиной чувствую его присутствие – плотное и тяжёлое.

– Оля... Это вышло случайно.

Я усмехаюсь в чашку. Господи, какая банальность. Я была уверена, что мой умный, циничный Влад придумает что-то пооригинальнее.

– Случайно? – я медленно поворачиваюсь, глядя ему в переносицу. – Снежана шла по улице, поскользнулась и случайно упала на твои первичные половые признаки? Сначала ртом, а потом другими органами? И так несколько месяцев подряд?

– Оля, я не снимаю с себя вину. Но она мне не нужна. Мне нужны только вы с Алисой.

– А ты меня спросил, нужен ли ты мне?

Снизу вверх смотрю на чётко очерченные губы, лихорадочно поблескивающие глаза. Родное лицо, которое сегодня стало для меня чужим.

Между нами чашка с горячим кофе, она слегка подрагивает в мои пальцах. И когда Влад надвигается на меня, кажется, он вдавит мне её в солнечное сплетение.

– Оля эта была случайность и ошибка. И я не отказываюсь от семьи. Мне не нужна другая женщина, и не нужен другой ребёнок. Я вас люблю!

Ехидно приподнимаю уголок губ.

– А вот твоему ребёнку ты нужен сейчас. Счастливая мать ещё не звонила? Не требовала памперсы и Бентли?

– Она давно заблокирована. Я вычеркнул её из своей жизни.

Влад продолжает нависать надо мной, от него пахнет ментоловой пеной для бриться и одеколоном. А мне душно рядом. И неуютно стоять так близко к чужому мужчине, отцу чужого ребёнка.

Я пытаюсь вывернуться, юркнуть в сторону, но он хватает меня за локоть.

– Стой!

Я дергаюсь, чувствуя, как кипяток обжигает кожу через тонкую ткань блузки. Резко отшатываюсь.

Влад, на рубашку которого попало куда больше, стоит, даже не шелохнувшись. Ему плевать на боль. Он смотрит на меня безумными глазами.

Этот ожог становится последней каплей. Ледяная броня, которой я сковала сердце с утра, лопается с оглушительным треском. Меня накрывает. Жжет не кожу, жжет внутри – адской смесью обиды, унижения и злости.

– Идиот! – с грохотом швыряю пустую чашку на стол. Керамика чудом не бьется. Хватаю полотенце, судорожно стряхиваю коричневые капли. – Ты ни предохраняться не умеешь, ни разговаривать! Ты меня обжег!

– Прости... Я не хотел...

– У тебя всё «случайно»! Любовницы, дети, ожоги жены! – меня трясет, слезы гнева подступают к горлу. – То есть, не жены, а скучной клуши! Влад, уйди. Просто уйди сейчас.

– Оля, она тебя накрутила! Всё не так!

– Разблокируй эту дуру! Твой сын в реанимации, ты нужен ему! – ору ему в лицо, срывая голос.

– Да помнишь ты, у меня клиенты были, испанцы?! – у Влада лицо идет красными пятнами. – Мы в ресторан ходили, я звал тебя, ты на дежурстве была! Снежана с ними сидела, я думал, она эскортница, для них заказана! Может, так и есть, я не знаю... Я думаю, они специально её подсунули! Чтобы меня на крючок взять, компромат получить! Я почти не пил тогда... Но меня так развезло, я сам не понял, как это случилось...

– Заткнись! – я закрываю уши руками. – Я не хочу слушать эту грязь!

– Я когда очнулся в отеле и увидел её рядом... я её чуть не убил! А потом она позвонила, спустя три месяца...

– Вы все такие бедные и несчастные! Жертвы обстоятельств! – кричу я, чувствуя тошноту от отвращения.

– Она просто тупой кусок мяса... Она ничего не значит!

– А сын – тоже мясо?! – хлещу его полотенцем по рукаву. – Мясо весом два восемьсот, которое цепляется за жизнь, пока папочка придумывает сказки про злых испанцев?

– Он больной! – орет Влад, багровея, и вены на его шее вздуваются. – Снежана говорила, там уродство! Я ей денег дал, чтобы она всё решила, аборт сделала, Оль! Мы ведь счастливы были... У нас Алиса, у нас планы... Я всё улажу. Я отправлю их куда подальше. В Германию, в Израиль... Купим им дом, пусть живут там и не отсвечивают. Только давай забудем! Как страшный сон!

Мир замирает, полотенце безжизненно повисает в моей руке. Я смотрю на Влада и вижу не мужа, а чудовище.

– Пошел вон, – шепчу я. – Вон из моего дома. Сейчас же.

– Оля, не дури. Она специально залетела...

– Вон! – мой крик, кажется, заставляет дрожать стекла в рамах. – Испанцы решили продолжить твой великолепный генофонд?! Не пори чушь! Собирай шмотки и вали к своей модели! В отель! В ад! Мне плевать! Чтобы через пять минут твоего духа здесь не было! Или уйду я!

Влад стоит, тяжело и хрипло дыша. В его глазах – адская смесь злости, страха и растерянности. Он не привык, что ему говорят «нет». Он привык, что его целуют в задницу.

– Ты пожалеешь, – цедит он сквозь зубы, меняясь в лице. – Ты сейчас на эмоциях рушишь всё, что мы строили десять лет.

– Ты разрушил всё сам. Ключи на тумбочку.

Он медлит, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Воздух в кухне наэлектризован до предела, кажется, чиркни спичкой – и рванёт.

И в этой звенящей, плотной тишине вдруг раздается звук.

Веселая, легкомысленная мелодия айфона.

Влад дергается, инстинктивно хлопает по карману. Достает телефон. Экран загорается, освещая его перекошенное лицо. Я успеваю увидеть на дисплее не имя, а смайлик.

❄️ Снежинка.

Вот скотина. Она у него не заблокирована!

Врёт, всё врёт!

– Отвечай, – смотрю ему прямо в глаза. – Твоя «проблема» звонит. Видимо, хочет поздравить папочку с рождением наследника.

7. Шестерёнки

Влад бледнеет. Телефон в его руке верещит и вибрирует, требуя внимания.

– Оля, не надо так... – шепчет он.

– Ответь! – рявкаю я и швыряю полотенце ему в грудь, и он ловит его на лету,

Он смотрит на экран, потом на меня. И сбрасывает вызов. Становится так тихо, что я слышу удары своего сердца.

Смотрю на погасший экран смартфона в его руке, как на гранату с выдернутой чекой. Мне кажется, что сейчас снова высветится снежинка на экране.

– Уходи, – говорю я устало. У меня больше нет сил кричать. – Просто уходи.

Как? Как я допустила подобное?

Слишком доверяла? Не проверяла телефон, не следила, не задавала вопросы. А помогло бы это?

Я сама постоянно на дежурствах и представляю, как меня бесили бы вопросы о том, с кем я принимала роды и почему задержалась на пару часов.

Мы были партнёрами. Не просто мужем и женой – мы делили одну жизнь на двоих так, что уже не разобрать, где мое, где его. Я тащила ночные смены, он тащил утренние сборы в садик и школу. Я валилась с ног после работы, он молча забирал Алису на весь день, чтобы я выспалась.

Мы не считали, кто больше вложил, кто устал, кто должен. Мы просто были командой. Одним целым.

И вот теперь я чувствую себя так, словно мне отрубили руку. Или ногу.

Наверное, я должна с ним поговорить, понять его… Не чужой же человек. Он знает, как я люблю кофе без сахара и что боюсь гроз. Он держал мою руку, когда я рожала Алису.

Он меня никогда не обижал, любил, заботился и не отлынивал от семьи. Был идеальным мужем. До сегодняшней ночи.

Я должна с ним поговорить. Но я не могу!

Накрываю лицо ладонями:

– Я не могу тебя видеть.

А в следующую секунду я в тихой, но яростной борьбе пытаюсь вырваться из его рук. Влад прижимает меня к груди, игнорируя сопротивление.

– Не прикасайся! – бью его кулаками в грудь, в плечи, куда попаду. Он ловит мои запястья, и тогда я бью его головой. В скулу, в нос – мне всё равно. Он зажимает меня так, что я не могу пошевелить руками, и я кусаю его. Впиваюсь в плечо, ткань рубашки скрипит на зубах.

Он шипит, но не отпускает.

– Не смей! – ору раненым зверем. – Не смей ко мне прикасаться!

Глаза жгут слезы, грудь клокочет от криков, которые я не могу выпустить, и меня сотрясает в немых рыданиях.

– Прости меня, – Влад покрывает поцелуями мои волосы. – Если бы я мог всё повернуть обратно!

Он держит меня, прижимает к себе со всей силой. И я чувствую тепло его тела, но не вижу лица.

Тепло знакомое, родное. Я засыпала в нём много лет, и к этому теплу у меня нет ненависти.

И моя дурацкая спина тянется к этому теплу, вжимается в него, потому что я так привыкла.

Мне больно. Так больно, что хочется выключиться. Просто нажать кнопку и не чувствовать.

Почему при родах организм дает отключку, когда боль зашкаливает? Почему сердце не может так же – взять и временно замереть, чтобы не разрываться? Но нет. Душевная боль не имеет анестезии. Ее нужно терпеть здесь и сейчас, живьем, без наркоза.

Но в инкубаторе сейчас лежит мальчик в крошечной шапочке. И его не запихнуть обратно в утробу, откуда он вышел несколько часов назад.

И это не просто измена. Это хуже!

– Оля, у нас Алиса, - Влад жарко вздыхает, прижимая к себе мою голову и пытаясь убаюкать на груди. – Подумай о ней!

Да, именно о ней я и должна думать сейчас, не о чужом мальчике. О своей родной дочери. Как она воспримет то, что папа не отвезет её утром в школу? Как она будет ночевать одна, когда я буду пропадать на дежурстве?

Наши отношения летят под откос, и швырять Алису в клоаку, в которой мы оказались, нельзя.

Шестеренки в голове скрипят, проворачиваются, стирая зубчики.

Даже если я прощу, потому что так удобно нам с дочерью, тень предательства останется.

Эта тень будет ложится между нами в постель каждую ночь. Она будет сидеть с нами за ужином.

Я буду помнить о маленьком мальчике каждую грёбаную секунду своего существования!

И каждый раз, когда Влад будет говорить "я задержусь на работе", я буду считать, что он поехал к нему. И к тупой дуре с платиновыми локонами.

А когда у Алисы не будет хватать на секцию, потому что деньги уйдут туда – а они уйдут, потому что я сама дала Снежане готовый план действий, я буду смотреть на Влада, и молчать. Или не молчать, а кричать.

И с каждым годом во мне будет меньше от той Оли, которую он любил, и больше от озлобленной бабы, которая считает каждую копейку и проверяет его телефон, пока он в душе.

– Не надо, Влад... – хриплю, выкручиваясь из объятий.

Пятясь, как рак, отползаю к стене. Обхватываю колени руками и смотрю на когда-то любимого мужа.

– Оставь меня, – провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя напряжение и страх за будущее. – Ты на работу собирался. Я не готова сейчас к разговору, вопросам и ответам. Я… хочу побыть в тишине. Мне смотреть на тебя сейчас больно и тошно, – и добавляю, рыча. –Меня мутит от твоей рожи, Влад.

– Оля, – Влад касается моей руки, а я ее одергиваю и прижимаю к груди.

– Уйди! – верещу громко и пронзительно.

Он поднимается с таким усилием, будто на него упал потолок.

– Хорошо, – смотрит в сторону, – вечером поговорим. Попроси маму, чтобы забрала Алису.

Он подхватывает с дивана пиджак, и, не оглядываясь, выходит.

Снова слышу приглушённую трель телефона, а затем хлопает входная дверь.

Наверное, Снежана всё-таки дозвонилась до «папика».

8. Выбор

Мне нужно поспать после ночного дежурства, но я не могу. Голова распухла, в ней словно гудит рой злобных пчёл.

Я возвращаюсь на кухню и беру в руки губку. Автоматически, как заведенная, начинаю оттирать столешницу.

Как Алиса воспримет новость о том, что папа с мамой больше не вместе? Влад явно надеется, что я перебешусь, выплачусь, а потом включу логику и приму "неожиданную новость".

И самое страшное – он чертовски прав в одном. Скандал и грязный развод станут огромным злом для всех. Семейными дрязгами я отравлю жизнь нашей дочери и добью своих пожилых родителей. Да и себя за компанию!

На столе вибрирует телефон.

Доча звонит.

Желудок сжимается в предчувствии чего-то плохого.

Я не хочу отвечать. Что я ей сейчас скажу?

Смахиваю зеленую трубку и прижимаю телефон к уху плечом, продолжая остервенело втирать губку в застарелое фиолетовое пятно от шариковой ручки. Алиса делала здесь уроки в младших классах и любила грызть колпачки. Помню, как обернулась от сковородки с сырниками, а у нее всё лицо в синей пасте, и прописи заляпаны...

Загадываю: если сейчас ототру пятно – всё как-нибудь обойдется.

Как именно «обойдется», я не знаю. Но как-нибудь...

– Да, доча?

– Ма, – настороженно тянет Алиска, – ты видела школьный чат?

Сердце совершает путешествие по моему организму – от пяток до горла и обратно. Я настолько не жду ничего хорошего, что мысленно представляю сообщение: «Поздравляем Алису Власову с братиком!»

Сразу после информации о сборе денег на контурные карты по географии.

– Нет, не видела, – сиплю, роняя тряпку и глядя на золотистую завитушку обоев. Она раздваивается и плывет перед глазами.

Алиса молчит, только напряженно сопит в трубку.

– Что... Что случилось? Не молчи!

Дочь вдруг звонко смеётся, и от этого озорного звука распускаются ледяные тиски, сжимающие грудь.

– Не переживай ты так! Я в областной тур олимпиады по математике прошла, прикинь?! Наша грымза в чат списки скинула!

Я тяжело оседаю на стул.

– Ты у меня молодец... – выдыхаю я, прикрывая глаза. – Умница моя.

– Может, вечером сходим куда-нибудь отметить? Пиццу поедим?

– Да, малыш, хорошо... – я потираю переносицу и тут же вспоминаю о главном. – Подожди. Я хотела попросить тебя сегодня к бабушке съездить с ночевкой.

– Мам, ну сколько раз говорить: не называй меня малышом!

– Хорошо, прости.

– И к бабушке я не хочу! Я хочу отмечать! Пиццу хочу с вами! – в её голосе прорезываются капризные нотки.

– Алиса, у меня смена очень тяжелая была. Я сегодня не смогу праздновать.

– Ну ты, как всегда! – обиженно ноет она. – У меня событие! Я, может быть, единственная из всей параллели прошла! А у тебя, как всегда, твоя долбаная работа!

Я снова хватаю губку и начинаю тереть идиотское пятно. Мне нужно что-то делать руками, иначе я расплачусь прямо сейчас, и Алиса по тону поймет: случилось непоправимое.

– Прости, – шепчу, сдерживая слезы. – Лисенок, я просто устала. Давай в выходные?

– Задрало! – оскорбленно верещит дочь. – Я папе тогда позвоню! С ним пойду!

– Как хочешь...

Звонок обрывается короткими гудками.

Смогу ли я найти в себе силы сидеть сегодня вечером напротив Влада с куском пиццы и улыбаться Алисе, словно ничего не произошло? Радоваться её олимпиаде, зная, что у её отца сегодня другое, куда более важное событие?

Не знаю. Вряд ли. Завтра – может быть. Но не сегодня.

Я в западне. Алиса – папина дочка, иногда мне кажется, что их связь более глубокая, чем у меня с ней. Не сомневаюсь, что он ей не откажет.

А теперь её эгоистичная принципиальность не дает мне ни времени, ни пространства, чтобы подобрать правильные слова о том шторме, который уже несется на нашу тихую, мирную жизнь.

Своим материнским сердцем я предчувствую беду.

Огромную, черную беду, которая уже стоит у порога нашего дома и скалит зубы. Алиса пока ничего не знает. Для неё мир всё ещё цел: мама лечит детей, папа зарабатывает деньги, а выход в областной тур по математике – главное событие года.

И я могу защитить её от этой беды. Для этого нужно просто сделать вид, что ничего не было. Улыбнуться Владу вечером за коробкой пиццы, позволить ему обнять себя за плечи. Спрятать правду в самый дальний угол подсознания, забить досками и закрасить сверху розовой краской благополучия. Ради спокойного сна дочери и её веры в надежных мужчин.

Но тогда что останется от меня?

Я превращусь в ту самую «скучную клушу», которая молча глотает предательство в обмен на комфорт и иллюзию семьи.

Если рана гноится, её нельзя закрывать пластырем. Её нужно вскрывать, вычищать гной, терпеть боль, иначе начнется сепсис, и пациент умрет.

Наш брак – это гангрена. И ампутация неизбежна, даже если Алисе будет больно.

Я опускаю взгляд на столешницу.

Вокруг чернильного следа образовался белый круг стертого до матовости лака, а мерзкое пятно так и сияет всеми гранями фиолетового, въевшись намертво.

Моя примета не сработала. Ничего не обойдется. Грязь не стирается.

Снова коротко вибрирует телефон. На какую-то жалкую долю секунды мне кажется, что это Алиска передумала и хочет попросить прощения.

Но нет. Это дежурная медсестра.

«Ольга Александровна, ребенок Снежаны стабилен. Но мать требует перевода в платную палату. И всё самое лучшее для ребенка: личную медсестру, круглосуточный мониторинг. Говорит, папик всё оплатит. Что отвечать?»

Я смотрю на экран сквозь плотную пелену слез и вдруг начинаю смеяться. Громко, до икоты.

– Скажи, что папик оплатит, – шепчу я в пустую кухню, стирая слезы тыльной стороной ладони. – Он за всё заплатит. До копейки.

9. Наша жизнь

Я всегда считала, что закалила свои нервы, как дамасскую сталь. Годами я ковала их, попеременно окунаясь то в восторг появления новой жизни, то в ледяной ужас детской реанимации.

В моей профессии иначе нельзя. Я научилась держаться, чтобы ни происходило вокруг. Мне не раз приходилось выходить к бледным родителям с абсолютно непроницаемым лицом.

Если я и рыдаю от бессилия, то делаю это глубоко внутри, где никто не видит.

Но сегодня мой внутренний стержень гнется. Моя врачебная выдержка трещит по швам и грозит разлететься в щепки.

В «Траттории» на углу шумно. Пахнет базиликом, чесночным маслом и жареным тестом. На нашем любимом столике в углу горит свеча в пузатом подсвечнике.

– А математичка такая поверх очков смотрит и говорит: «Власова, ну ты даешь!»

Алиса прерывает свой эмоциональный рассказ, чтобы откусить огромный кусок пиццы «Четыре сыра». На её щеке мазок сырного соуса, а глаза горят неподдельным, абсолютным счастьем.

Подперев щеку ладонью, я слушаю про реакцию математички уже в третий или четвертый раз. Я улыбаюсь, киваю, но мыслями я где-то бесконечно далеко.

– Ты такая умница. – Я протягиваю руку через стол, чтобы растрепать Алискину челку.

От этого невинного движения Влад, сидящий рядом с дочерью, едва заметно вздрагивает.

Он приехал в пиццерию прямо из офиса. Снял пиджак, закатал рукава дорогой рубашки. Со стороны – расслабленный отец семейства на отдыхе, если бы не этот тяжелый, загнанный взгляд.

Впрочем, любой посторонний списал бы это на усталость после трудных переговоров.

Я же объясняю это напряжение немалыми финансовыми трудностями, которые ему пришлось сегодня нести.

К Снежане он не ездил, и к сыну в ПИТ не заходил. Я знаю это точно, потому что дежурная медсестра обязательно бы мне доложила о визите «спонсора». Но деньги перевёл.

– Пап, у меня твой математический ум! – Алиска счастливо прижимается к плечу отца.

Влад обнимает её одной рукой, а другой поднимает стакан с минералкой, ловя мой взгляд.

В его серо-стальных глазах я читаю прямой, отчаянный посыл: «Смотри. Вот наша жизнь. Вот наша дочь. Я всё исправлю».

Словно мы не в ресторане, а на семейном совете директоров, и он презентует мне план по спасению своего брака.

– За мою умную дочь! – Влад подмигивает Алисе и звонко чокается с её стаканом лимонада. – Ты моя гордость, Лис. Если выиграешь область – проси что хочешь. Хоть новый айфон, хоть поездку в Дубай на каникулы.

– Пап, серьезно?! – Алиса аж подскакивает на диванчике, едва не опрокинув лимонад на скатерть.

– Слово отца, – он усмехается и целует её в макушку.

Идеальная картинка. Заботливый, щедрый папа, который любит, балует и поощряет свою дочь.

Меня физически мутит. И вовсе не от запаха расплавленного сыра, а от густой фальши, щедрым слоем размазанной по нашему семейному ужину.

– Оль, ты совсем ничего не ешь, – Влад берет лопатку и аккуратно перекладывает мне на тарелку кусок пиццы с пармской ветчиной. – Попробуй.

В его голосе звучит столько искренней, обволакивающей заботы, что хочется вскочить и закричать на весь зал.

Муж ведет себя так, словно утреннего кошмара на кухне никогда не существовало, а Снежана не звонила ему с требованием денег.

Влад, абсолютно уверен, что я подыграю ради психологического комфорта нашего ребенка.

– Я не голодна, – ровно отвечаю я и отодвигаю тарелку подальше от себя.

Алиса беззаботно болтает ногами, доедая свой кусок.

– Мам, пап, а вы пойдете со мной на награждение? Наша грымза сказала, что грамоты будут вручать торжественно, в актовом зале.

– Конечно, мы придем, солнышко, – Влад широко улыбается Алисе, но тяжелый выжидающий взгляд устремляет прямо на меня. – Мы же семья, мы всегда всё делаем вместе. Правда, Оль?

Натянуто улыбаюсь в ответ.

Это откровенный удар ниже пояса. Муж осознанно делает Алису живым щитом в нашем невидимом поединке.

Дочь радостно вскакивает с места.

– Класс! Я сбегаю к официанту, узнаю, можно ли тирамису с собой завернуть. На завтрак оставлю.

– Беги, – благосклонно кивает Влад.

Как только дочь скрывается за колонной, Влад подается вперед. Опирается предплечьями на столешницу, и доверительно шепчет:

– Оля, я всё уладил. Тебя больше никто не побеспокоит. Никаких счетов от клиники или случайных звонков. Я уже нанял человека, который оформит им переезд сразу после выписки.

Влад ждёт, что я сейчас подпрыгну и от радости захлопаю в ладоши?

Опускаю взгляд на его чистые, ухоженные руки с аккуратным маникюром, спокойно лежащие на белой накрахмаленной скатерти.

– Какая потрясающая оперативность, – брезгливо морщусь. – Решил глобальную проблему всего за один неполный день?

– Моя работа заключается в том, чтобы решать проблемы, – произносит Влад. – Оль, я знаю, что виноват перед тобой. Но посмотри на Алису. Ты действительно хочешь разрушить её мир из-за одной глупой ошибки? Я прошу тебя, давай просто забудем этот кошмар.

Я медленно поднимаю глаза. Муж напряженно ждет ответа в полной уверенности, что его железобетонная логика сработает безотказно. Что я выберу привычный комфорт, свой собственный и нашего ребенка.

– Забыть? – тихо спрашиваю я. – Влад, ты предлагаешь мне жить на помойке, просто повесив на стену красивую картину.

– Оля...

– Нет. Послушай меня теперь ты, – я чеканю каждое слово, не повышая голоса. – Я с трудом заставляю себя улыбаться тебе сейчас. И это последний раз...

Влад хмурится, не до конца понимая.

– Что значит «в последний раз»?

– То и значит. Я подаю на развод. А ты завтра собираешь вещи и съезжаешь из моего дома. Иначе картину со стены я сниму прямо сейчас, и Алиса узнает, какую именно "проблему" решал её идеальный папа.

Рядом тихие шаги Алисы, и я выпрямляюсь, снова пытаюсь мило улыбнуться.

Но дочь безошибочно улавливает плотное напряжение, повисшее над столом.

– Мам, пап... – её тревожный взгляд растерянно мечется между нами. – Что-то случилось, да?

11. Спасибо за сына!

Влад привез Алису прямо к крыльцу, я видела, как блеснули в темноте фары его машины. Но я совершенно не ожидала, что, открыв дверь на звонок, увижу на пороге не только насупившуюся дочь, но и мужа.

– Привет, – Влад упирается ладонью в Алискин рюкзачок и с явным раздражением подталкивает её вперед. – Принимай дочь.

От этого тычка Алиса делает пару неверных шагов в прихожую, резко выдирается из-под его руки и, злобно фыркнув, стягивает рюкзак. С силой швыряет его в угол. Рюкзак, как пушечный снаряд, врезается в стойку с зонтами, со звоном опрокидывая её.

– Мам, я музыку у себя послушаю, – бросает она, даже не глядя на нас.

– Конечно, милая. Иди.

Я тяжело облокачиваюсь о дверной косяк, наглухо перегораживая Владу вход. Жду, пока яростный топот дочери по лестнице стихнет на втором этаже, и только тогда медленно поворачиваю голову к мужу.

– Охамел совсем? – шиплю сквозь сцепленные зубы. – Ты зачем её толкаешь?

Влад отступает на шаг, и устало трет переносицу. Под глазами у него залегли резкие, темные тени.

– Я... случайно. На взводе был всю дорогу.

– Ах, на взводе... Надо же!

Я складываю руки на груди, чувствуя, как внутри тихо булькает злое удовлетворение. Да, наша Алиса – капризный, острый на язык подросток. Если бы не мое суточное дежурство, она бы вообще категорически отказалась ехать к Владу в городскую квартиру.

Я вообще могла бы накрутить её, наговорить гадостей про отца. Но я благородно сдержала своё уязвлённое женское эго. У меня с Владом своя история, а у дочери – своя.

– И чего ты ожидал? – я выгибаю бровь. – Что она от радости прыгать будет и рассказывать, как в школе дела?

– Не ждал, конечно, – огрызается он. – Но она со мной вообще не разговаривает. Всю дорогу пялилась в телефон и молчала.

Бедненький наш папочка. На него обиделась любимая доченька. Прямо рыдать хочется от жалости к одинокому непонятому отцу.

– Полностью разделяю чувства своей дочери, – киваю. – Даже жаль, что я взрослый человек и не могу позволить себе такую роскошную опцию, просто заткнуть уши наушниками, когда ты рядом.

– Алиса не такая, как ты. Даже не сравнивай, – Влад смотрит на меня исподлобья.

– Не такая – это какая? Черствая? Жестокая и рациональная?

Влад морщится, но молчит. Два дня назад он собрал вещи и съехал. Я полночи успокаивала Алису, для которой звук захлопнувшейся двери стал точкой невозврата к прежней жизни.

Она так и уснула со мной на кровати, свернувшись калачиком.

Я могла её понять. Когда мои собственные родители разводились, мой мир точно так же раскололся на две части.

Будь у меня тогда, в тринадцать лет, закадычные подружки, парень или хотя бы спортивные увлечения, я бы, наверное, растворилась в подростковых проблемах и мне было бы легче. А так, развод родителей украл у меня остатки детства.

Я вытаскивала из депрессии маму, которая буквально разваливалась на куски после ухода отца, который ушёл к молоденькой медсестричке. Я варила маме супы, прятала таблетки для сна и слушала бесконечные рыдания на кухне.

Может поэтому, мне было проще общаться с отцом. Он хотя бы не ныл.

Я поклялась себе: моя дочь никогда не увидит меня такой. Для Алисы я не стану жалкой жертвой обстоятельств, которую нужно утешать и жалеть. Пусть лучше у неё будет сильная мать. И моя работа, ночные дежурства – это тоже часть жизни моей дочери.

Первый год будет непросто, но потом привыкнет. Я же привыкла!

Много лет назад мир не остановился оттого, что мой отец ушел к другой. И не рухнет сейчас оттого, что Влад обрюхатил какую-то тупую модельку.

Я прислоняюсь плечом к дубовой двери, не давая ей закрыться, и насмешливо смотрю в лицо пока еще мужа. Он стоит на бетонном крыльце, поеживаясь в легком осеннем пальто.

– Не хочешь узнать, как поживает твой сын? – целенаправленно бью в самую болевую точку.

Мне нравится наблюдать, как на его лице проступает растерянность.

– Не хочу... – его голос звучит глухо, отстраненно и жутковато. Как у злодея из сериала. – Мне плевать на него. Плевать.

С моих губ срывается короткий, горький смешок.

– Ну и гад же ты, Влад. Ребенок-то твой в чем виноват?

Он молчит, уставившись куда-то поверх моего плеча.

Я прекрасно понимаю: он хочет бросить мне в лицо «в том, что вообще родился» или «это ошибка, его не должно было быть». Но даже до его циничного мозга доходит, что это уже будет откровенным, непростительным хамством. Сам-то, красавчик, вроде не мимо проходил, и что-то всё-таки сделал для его появления на свет?

Мы молча смотрим друг на друга. Между нами, как высоковольтные провода, гудит напряжение. В нем намешано столько тяжелого укора, удушающего гнева и необратимого разочарования, что на этом гремучем коктейле можно было бы взорвать весь наш поселок.

– Это всё исключительно твоя вина, – шепчу, потому что голос отказывается звучать громче. – Это ты виноват, Влад, что так всё мерзко получилось. Поэтому даже не вздумай сваливать свою вину на ребенка.

– Да, – он поднимает на меня прямой, темный, пронизывающий взгляд. – Я знаю.

Вена на его виске бьется ещё чаще, словно хочет прорвать тонкую кожу.

– С твоим сыном, кстати, всё хорошо, хотя тебе это и совершенно не интересно, правда? – я насмешливо вскидываю бровь. – Через пару дней я посмотрю контрольные анализы, и будет понятно, как идет восстановление после операции. Парень оказался крепким.

Влад стискивает челюсти так, что желваки выступают острыми углами. Ему физически больно это слушать, и меня это бесконечно радует.

– И еще одна деталь для твоего плотного графика, – наклоняю голову к плечу, растягивая губы в улыбке. – Его мать завтра выписывают. Можешь купить огромный букет роз, приехать к дверям отделения и торжественно её встретить. Или, хочешь, я сама шарики закажу на выписку? Синие такие, с надписью «Спасибо за сына!».

Влад распахивает глаза, и в его стальном взгляде покорность внезапно сменяется настоящим, темным бешенством. Он делает резкий шаг вперед, вклиниваясь плечом в дверной проем, не давая мне закрыть дверь.

– Прекрати это блядство, Оля, – рычит он прямо мне в лицо. – Прекрати надо мной издеваться. Ты прекрасно знаешь, что я туда не поеду. И ты знаешь, почему.

10. Последний семейный ужин

– Мам, пап... Что-то случилось, да?

У меня в глотке словно вырастает колючий ёж. Он растопыривает иголки, впиваясь ими в связки, и не дает ни то, что слово выговорить, я даже вдохнуть толком не могу.

Но Алиса, застывшая с десертной коробочкой в руках, не собирается ждать, пока я справлюсь с удушьем.

– Ма-ам? – жалобно тянет дочь. – Что-то с дедушкой?

Я перевожу ошарашенный взгляд на Влада. Он смотрит на меня не мигая. Негнущимися пальцами снимает салфетку со стола и зачем-то расправляет её на коленях.

– Он в больнице? Мам! Он жив вообще?! – у Алисы краснеет нос. Ещё секунда, и она либо разрыдается, либо сорвется на крик здесь.

– Дедушка? – я медленно отмираю, вышвыривая ежа из горла. – Нет... С ним всё хорошо.

– Он ещё всех нас переживет, – добавляет Влад.

Чувствую, как ему хочется добавить в конце что-то вроде «старый хрыч», но он сдерживается при дочери.

С моим отцом у Влада всегда были, мягко говоря, своеобразные отношения. Мой отец, кандидат медицинских наук, заведующий кафедрой в мединституте, был категорически против нашего брака. Папа искренне уверен, что врачу нужно искать пару среди себе подобных, и совершенно не одобрял бойкого, дерзкого выпускника финансового факультета.

И вот уж кто будет искренне рад моему разводу — так это он.

И даже не потому, что единственная дочь, освободившись от «барыги», сможет найти тихое счастье с каким-нибудь симпатичным хирургом или неврологом. О, нет.

Отец будет счастлив возможности с видом абсолютного триумфатора поучать меня: «Ну вот, Оля! А я же говорил!».

– Всё в порядке, Лисёнок. Просто мама устала, – Влад поднимает руку, подзывая официанта. Его голос звучит до тошноты гладко. – Предлагаю по пути заехать в кондитерскую и набрать тебе конфет в честь праздника. Засиделись мы здесь.

Алиса с подозрением щурится и медленно опускается обратно на стул, прижимая к себе коробку с тирамису как спасательный круг.

– Всё в порядке, правда, дочь. Всё как всегда, – продолжает муж свой омерзительный спектакль, глядя мне прямо в глаза. – Славно посидели. Мама с папой любят друг друга и всегда будут вместе. Правда, милая?

У меня в груди поднимается обжигающее цунами. В висках начинает стучать от концентрированной, чистой ненависти.

Да как он смеет?!

Я же только что сказала ему, что не собираюсь это терпеть! А он сидит и, как ни в чем ни бывало, цементирует ложь, используя ребенка как раствор!

Подлый манипулятор!

Устраивает спектакль на глазах у дочери, рассчитывая, что я пощажу её чувства и не захочу закатывать сцену в публичном месте.

Медленно пододвигаю к себе стакан с газировкой. Обхватываю ледяное стекло дрожащими пальцами и смотрю, как пузырьки, отрываясь от дна, устремляются вверх.

– Имей совесть, Влад, – произношу очень тихо, стараясь удержать клокочущую ярость внутри.

– Что? – кажется, Алиса и Влад произносят это слово одновременно.

Я перестаю гипнотизировать пузырьки газа и поднимаю взгляд на дочь. У неё глаза тусклые и обречённые.

– Прости меня, Алиса. – Голос дрожит, но я заставляю себя говорить.

– Оля, не надо! – Влад подается вперед.

– Алиса, мы с папой оба тебя очень любим... – в носу щиплет от непролитых слез. – Но в жизни иногда случается так, что...

– Нет! – умоляюще хнычет Алиса, сжимаясь на диванчике. – Пожалуйста, мам, не надо!

– Взрослые люди часто совершают ошибки, – я продолжаю твёрдо, потому что, если остановлюсь сейчас, я не смогу сказать это больше никогда. – Некоторые ошибки можно простить. Но есть вещи, которые простить невозможно.

– Оля, заткнись! – шипит Влад.

– Мы с твоим папой приняли решение, что нам лучше расстаться. Но это не значит...

– ПЕРЕСТАНЬ! – взвизгивает Алиса.

С грохотом отодвинув стул, она вскакивает на ноги. Коробка с десертом летит на пол, и ошметки крема белыми кляксами летят на паркет.

– Прекрати!

Она смотрит на меня и тяжело дышит, как затравленный дикий зверек.

Бодрый официант, спешивший к нашему столику с терминалом и кожаной папкой счета, увидев разворачивающуюся драму, вдруг притормаживает, разворачивается на сто восемьдесят градусов и тактично скрывается за колонной бара.

Тихая музыка из колонок кажется теперь оглушительной.

– Это я виноват! – Влад резко срывает салфетку с колен и швыряет её на стол. – Алиса, не кричи на маму. Это только моя вина.

Я смотрю на мужа со смешанным чувством брезгливости и удивления. Какое неслыханное благородство от таракана, которого прижали к плинтусу тапком. Взял удар на себя, когда понял, что всё равно обречён.

– Я предал твою маму, – Влад смотрит на дочь. Тонкие губы сжаты в линию. – И она мне этого не простит. Видимо, никогда.

– Как? – шепчет Алиса. – Как ты её предал? Что... что вообще произошло? – Плечи у неё вздрагивают. – Чтоб вас всех?! Ненавижу!

Последние слова она выкрикивает так громко, что из-за соседнего столика на нас недружелюбно косится солидная пожилая пара

Я молчу. Одно дело — сказать о разводе, другое — вывалить на подростка известие о брате от любовницы.

– Скажи ей, Влад, – тихо произношу я. – Удовлетвори любопытство. Раз уж ты такой смелый и честный. Или не решишься?

– У меня родился сын, – хрипло, как простуженный, выдавливает Влад, уставившись в пустую тарелку из-под пиццы. – Сегодня утром. И да, я кругом виноват. Я идиот. Но я этого не хотел. Я клянусь вам обеим... я не хотел этого ребенка.

Повисает пауза. Пара за соседним столиком склоняются друг к другу и перешептываются, видимо обсуждая особенности дурного воспитания в некоторых семьях.

– Это ложь... – Алиса делает шаг назад, мотая головой. – Это всё неправда! Вы меня разыгрываете!

– Это правда, дочь, – произношу я бесцветным голосом. Я чувствую себя так, будто меня выпотрошили. – Сегодня именно я помогла твоему брату появиться на свет.

Это контрольный выстрел. У Алисы начинается истерика.

Она закрывает лицо руками, и из её груди вырывается рыдание — громкое, уродливое, со всхлипами, от которых содрогаются плечи. Так воют от физической боли, когда ломаются кости. Только у Алисы сейчас ломается жизнь.

– Вы врете! – кричит она сквозь слезы. – У нас не может такого быть! Это у других разводятся! У нас нормальная семья!

Влад молча достает из бумажника банковскую карту. Лицо у него серое, скулы ходят ходуном. Он с размаху бросает кусок пластика на середину стола, прямо в лужу от пролитого лимонада.

– Ну что, добилась своего? – цедит сквозь зубы. – Довольна, Оля? Распилила нашу дочь пополам, чтобы свою правду доказать? Я выйду на улицу. Мне нужно воздухом подышать, пока я не задохнулся от твоей правильности.

Он резко разворачивается и тяжелым шагом идет к выходу, оставляя меня один на один с плачущей дочерью, перешептывающимся залом и размазанным по полу тирамису.

12. Решала

Делаю полшага назад и, не моргая, выдерживаю его тяжелый взгляд.

– Ути, какие мы грозные! – выше вскидываю подбородок. – А что случилось? У тебя родился наследник. Твоя, так сказать, женщина выходит из больницы. Я почти уверена, Снежана с удовольствием попрыгает у тебя на шее. И на других жизненно важных органах. Осторожно только, швы всё-таки…

– Заткнись, – Влад делает шаг в холл. Его пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. – Заткнись, я сказал!

Ничего себе. Вот это наглость. У меня просто глаза на лоб лезут от такого обращения. И я очень надеюсь, что сейчас дочь действительно сидит в наушниках и не слышит этого беспредела.

– Тебе нужно сбавить тон. И быть повежливее, – цедит он сквозь плотно сжатые зубы.

Вот это да! Кажется, мои брови от удивления сейчас улетят с лица.

– Ты ничего не перепутал? – решаюсь сказать ему прямо в лоб. – Это не я ребенка с какой-то идиоткой нагуляла. И ты вообще должен мне спасибо сказать! Если бы не моё дежурство, возможно, ты бы так и не познал во второй раз радость отцовства, а Снежана сейчас выбирала бы памятник!

– Я сказал тебе, заканчивай! Если хочешь обсудить своё геройство и моё блядство, можешь сделать это с психологом. Или подружками. Но меня избавь от своих подколок.

Смотрю на мужа и не верю своим глазам. Неужели это тот же самый человек, который тащил меня, смеющуюся и смущенную, в белом платье через литой мостик? Тот же самый, который шнуровал мне ботинки и мазал горчицей пончики во время моей беременности?

От его тяжелого взгляда хочется поёжиться. И там плещется не ненависть, нет! Ненависть – это слишком сильное, живое чувство. Такое же сильное, как и любовь, только с другой полярностью. А у Влада читается, скорее, холодное презрение. Словно я была прекрасной царевной, а тут взяла, и набросила на себя шершавую лягушачью кожу.

– Я готов к твоим истерикам и скандалам, при условии, что мы остаёмся семьей, – жестко чеканит он. – Но, кажется, этот вопрос ты для себя окончательно решила. А я не собираюсь стоять и бесконечно выслушивать от тебя упрёки. Я устал говорить о том, что совершил ошибку, и сделал всё возможное и невозможное, чтобы её исправить. Но, кажется, тебе всё равно… Тебе просто нравится упиваться своим превосходством.

От такой непробиваемой наглости я на секунду теряю дар речи. Легкие сжимаются, блокируя кислород. Мое превосходство?!

Я делаю резкий выпад вперед, сокращая дистанцию так, что мы едва не сталкиваемся грудью.

– Исправить ошибку? – мой голос срывается на змеиный шепот, потому что кричать нельзя — наверху Алиса. – Ты на полном серьезе называешь это исправлением? То, что ты перевел любовнице бабки и спал спокойно, пока она носила твоего ребенка? А потом, когда он родился ущербным, откупился еще раз, чтобы она растворилась в тумане? Это, по-твоему, «сделал всё возможное»?! Это феноменальная трусость, Влад! Ты просто трусливый кусок дерьма!

Влад дергается, словно от хлесткой пощечины. Его скулы вспыхивают нездоровым, темным румянцем гнева.

– Замолчи! – он резко, до синяков перехватывает мое запястье. Его пальцы впиваются в кожу, но я даже не пытаюсь вырваться. – Ты ни хрена не знаешь, как всё было! Я не давал денег на то, чтобы она родила и бросила его подыхать в больнице! Я дал ей денег на аборт! На пятой гребаной неделе, когда там был просто тупой сгусток клеток! Это она меня поимела, ясно тебе?! Взяла бабки, купила себе тачку и решила доносить, чтобы доить меня до его совершеннолетия!

– Боже, какая потрясающая логика, – выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. – Оказывается, ты у нас – жертва махинации. Ждешь, что я тебя пожалею? Поглажу по головке и скажу: «Ничего страшного, милый, бедненькому Вовочке не сделали обещанный аборт»?

Он с силой отбрасывает мою руку. Глаза его темнеют, вымораживая последние остатки былой близости. Из-под маски идеального семьянина на меня смотрит жесткий, беспринципный деляга.

– Я жду, что ты спустишься с небес на землю и перестанешь строить из себя святую праведницу, Оля, – обрубает он с ледяной насмешкой. – Да, я заплатил за клинику на пятой неделе. И знаешь что? Миллионы мужиков в моем кругу делают то же самое каждый день, чтобы сохранить свои нервы, свои активы и свой покой! И их жены об этом даже не догадываются, продолжая счастливо варить борщи!

– Как здорово, что я не из их числа, – чеканю я, отступая на шаг от этой грязи. – Я врач, Влад. И я каждый гребаный день вытаскиваю последствия твоих «решенных проблем» с того света.

Влад кривит губы.

– Жаль, – коротко бросает он. – Значит, нам действительно не о чем больше разговаривать на этом пороге. Я предлагал тебе всё забыть и жить дальше. Ты выбрала позу и принципы. Твое право. Наслаждайся своим одиноким геройством.

Он резко разворачивается спиной, застегивая пуговицу на легком осеннем пальто точным движением.

И только когда его дорогой ботинок уже ступает на гравийную дорожку, я не выдерживаю.

– Думаю, ты и так это знаешь. Но я всё-таки тебе напомню… – ядовито бросаю я ему в спину.

Влад замирает на гравийной дорожке, не оборачиваясь. Напряженная спина под дорогим пальто каменеет.

– Твоя Снежана никуда не уедет. - Мои губы растягиваются в злой усмешке. - Ни в какой Израиль, ни в какую Германию с твоими отступными фантиками. Твоему ребенку, Влад, предстоят месяцы тяжелейшей реабилитации. Ещё несколько дорогих операций. И, скорее всего, инвалидность. А Снежана не дура, чтобы отказываться от такой роскошной кормушки. Больной ребёнок с подтвержденным богатым папашей — это же золотая жила! Она вцепится в тебя бульдожьей хваткой и будет доить ещё долгие годы. Ты не откупился от проблемы, Вовочка. Ты оформил на неё пожизненную ипотеку со скрытыми процентами. Удачи тебе, решала.

Я вижу, как мощно вздрагивают его плечи. Как он судорожно, со свистом втягивает холодный воздух.

Но Влад молчит. Спускается к блестящему внедорожнику, хлопает дверью с такой силой, что в доме жалобно звенят стекла. А затем срывается с места с агрессивной пробуксовкой, взметая гравий в вечернюю темноту.