Read the book: «Развод. Оставлю тебя в прошлом»
1. Пролог
Мой брак рухнул, когда в канун Нового года я узнала, что лучшая подруга ждёт ребёнка от моего мужа.
Под бой курантов я решила отправиться в новую жизнь без старого груза.
Я забрала сына и вычеркнула болезненное прошлое навсегда.
Только муж не собирается меня отпускать.
******
Я встаю и поднимаю бокал. Лёгкое шампанское искрится, играя с отсветом огоньков. Красиво и празднично. А внутри всё сжато в тугой колючий комок.
– Подожди, подожди, я телевизор прикручу! – Виталик щелкает пультом, заставляя утихнуть поздравительную речь. – Когда ещё Алинку послушаем?
Медленно обвожу взглядом присутствующих. Муж сидит по правую руку от меня. Его теплое, знакомое плечо совсем рядом.
С другой стороны от меня, притулилась Сонечка. Смотрит в пол, расправляя на коленях складки бордового платья. Милая и скромная, любо-дорого посмотреть!
Напротив — супружеская пара Виталик и Ленка, в двух похожих новогодних свитерах. Их светлые глаза с любопытством и легким замешательством впиваются в меня.
Обычно тосты произносит Клим, иногда Виталька. Мое внезапное желание взять слово заставляет всех притихнуть.
– В уходящем году... – Мой голос звучит подозрительно звонко в этой тишине. – Хочу поблагодарить друзей за то, что всегда были рядом.
Ленка с Виталиком одобрительно переглядываются, Ленка берет мужа под руку. Красные рукава их свитеров переплетаются.
Заставляю себя посмотреть на мужа.
Клим небрежно отбрасывает со лба тёмную прядь. И от этого знакомого жеста больно сжимается сердце.
Клим хорош, этого у него не отнять. Высокие скулы, четкая линия бровей, безупречная линия плеч под мягким свитером... Но я не вижу сейчас его спокойной мужской красоты. Я вижу только его ясные и спокойные глаза.
В них нет ни малейшей тени сожаления. Если бы я своими ушами не слышала всё, то в жизни бы не подумала, что человек с таким кристально чистым взглядом способен растоптать моё доверие.
– И хочу поблагодарить Клима. За поддержку. За то, что был моей опорой.
Муж чуть выпрямляется, уголок губ приподнимается в самоуверенной улыбке. Его пальцы нежно сжимают мою руку на мгновение. Кожа под его прикосновением будто холодеет.
Я вдыхаю. В воздухе витает запах ёлки, мандарин, жареного гуся и терпкие духи – те самые, что я подарила подруге на день рождения.
Отвожу взгляд от мужа, потому что боюсь, что не выдержу. Тресну бокалом об стол, и острой хрустальной ножкой проткну его черное лживое сердце. Пусть истекает кровью прямо здесь, за новогодним столом.
Набираю в грудь побольше воздуха. Мне тяжело, очень тяжело говорить сейчас. И никто даже представить е может, с каким скрипом выходят из меня эти слова.
– Спасибо тебе, милый, за самого лучшего в мире сына, – выдавливаю, уставившись на милого вязанного оленя на свитере Лены. И голос на миг срывается.
Прикрываю глаза, собираясь с мыслями. В глазах немилосердно щиплет, и я боюсь, что разрыдаюсь прямо сейчас. Зажав переносицу, выдыхаю, чтобы не расплакаться и поднимаю на мужа взгляд.
За столом напряжённое молчание. Наверное, думают, что блестящие в глазах слезинки – это от того, что я слишком расчувствовалась.
Натянув на лицо милую улыбку, продолжаю.
– Я уверена, Клим, что в будущем году всё будет совсем по другому, и нас ждут большие изменения.
Я запинаюсь, бокал, который я сжимаю пальцами, звякает об обручальное кольцо.
– О господи, – Ленка обхватывает руками щёки, и вязаный олень на её груди съеживается, спрятав рожки. Жаль, что я не могу также легко избавиться от своих. – Алинка, неужели ты беременна!
– Тс... – шикает на неё серьезный Виталий.
В глазах Клима напряжённое ожидание.
Он подается вперед и пальцами впивается в край скатерти, будто вот-вот встанет и перевернёт стол. Зрачки расширяются, скулы заостряются.
Чует, что-то не так.
– Нет, говорю я мягко, почти ласково. – Я не беременна. К счастью.
Намеренно выделяю это проклятое «к счастью», и оно опускается коротко и резко, как лезвие гильотины.
Ленка с Виталием в недоумении переглядываются, а я продолжаю:
– Беременным же шампанское нельзя. Внутрь желательно не употреблять. А вот наружно, почему бы и нет. Правда, Сонечка?
Одним движением переворачиваю бокал на голову рядом сидящей Сони. Слышен сдавленный крик, она инстинктивно закрывает лицо и шампанское струйками стекает по её каштановым кудряшкам.
– Алина! Ты с ума сошла?! – Лена вскакивает, стул противно скрежещет ножками. – Что ты делаешь?! Скоро Новый год!..
– А что я? – опускаю пустой бокал, звонко припечатав его ножкой к столешнице. – Как встретишь, так и проведешь!
Звук на телевизоре приглушен, но я вижу, как лицо президента сменяется изображением курантов. Сейчас вся страна слушает это «бом...»
Сонечка всхлипывает, шампанское на её лице смешивается со слезами.
Секундная стрелка скользит по экрану.
За окном взрывается первая петарда – ослепительно-белая вспышка молнией освещает исказившееся лицо мужа.
И вот уже грохочет, не умолкая. Непрерывный треск, свист, гул. Небо за окном разрывают огненные цветы салюта — кроваво-красные, ядовито-зеленые, обманчиво-золотые. Они мерцают в стеклянном потолке, в хрустальных бокалах, в луже шампанского на полу.
Я не смотрю на этот фейерверк. Я смотрю на Клима.
– С Новым годом, дорогой, — говорю я, перекрывая грохот. И мой голос снова спокоен, мертвенно-ровен. – С новым счастьем тебя, – подбородком киваю на рыдающую Сонечку, – Я подаю на развод!
Поворачиваюсь и иду в нашу комнату собирать вещи.
Ощущаю, как они взглядами сверлят мне спину. Дверь за мной закрывается, заглушая праздничный грохот и начисто отрезая меня от этой картины.
2. Псу под хвост
31 декабря. 12 часов дня
Алина
– Да, Соня, я приеду. Сейчас закончу с работой и начну собираться. Что? Хорошо, возьму салфетки... У меня есть с елочками, красивые.
– Алина Никитична, там собаку ещё одну привезли.
– Я перезвоню тебе, – сообщаю в трубку, которую прижимаю к уху плечом. Руки заняты, держу капельницу над котом. – Сегодня вал пациентов. 31 декабря хозяева решили всех питомцев угробить. Всё, целую... До встречи.
Взглядом показываю помощнице, чтобы она вытащила у меня смартфон.
– Вот чёрт, – с облегчением разминаю шею, пока помощница стоит, замерев с моим телефоном в руках. – Вызов отруби. Что там с собакой?
– Отравилась, кажется. – Она наконец соображает, что телефон можно опустить в карман моего синего халата. – Рвота, жидкий стул, нос сухой...
– Сейчас разберёмся... Держи капельницу. – Отступаю на шаг в сторону. – Ещё пару минут постереги котика. Васька хороший, не царапается. Просто дёргается, катетер выскакивает.
С треском снимаю с рук перчатки и выбрасываю их в ведро с надписью «отходы класса А» и тут же опять поступает звонок.
Звучит мелодия Шакиры, и я, как всегда, улыбаюсь. Это наша с Климом песня, под нее мы впервые поцеловались.
Пять лет я в счастливом браке. Нашему сыну Олежке два года, а до сих пор между нами искрит, как в нашей песне.
– Да, любимый...
С телефоном в руке бегу в приёмник, где меня ждёт страдающая собака.
Наверное, одна из тех бедолаг, которая опустошила хозяйское мусорное ведро и съела кожуру от сосисок. А, может, добрые хозяева скормили любимой животинке все, что не влезло на праздничный стол.
– Алина, мне нужно тебе кое-что сказать, – начинает Клим, но его обрываю.
– Отлично, мне тоже...
Из-за вороха проблем, которые сыплются на меня в последний рабочий день года, не замечаю напряжения в голосе мужа.
Забегаю в один из кабинетов, где мой коллега задумчиво водит пальцами по гребню игуаны, хватаю фонарик и тонометр с его стола.
Игуане он не нужен, а собаке понадобится.
– Прости, Антон, скоро верну, – извиняюще улыбаюсь. – В приемнике собака ждёт, а у меня в кабинете кот под капельницей.
Выскакиваю обратно и несусь к выходу. Сегодня у нас просто вал хвостатых, усатых и даже чешуйчатых пациентов.
– Климушка, прости, про капельницу – это не тебе, – несусь по длинному коридору. Манжета тонометра вылазит и хлопает меня по бедру, но остановиться, чтобы перехватить тонометр поудобнее некогда. – Тебе я хотела сказать, что Соня звонила. Она не успела салфетки купить. И ещё просила зелёный горошек и оливки. Положи, чтобы я не забыла. И ещё...
– Алина, послушай же! – неожиданно рявкает Клим. – Моя мама не приедет.
– Как? – Опешив, резко останавливаюсь. – Как не приедет? Она же обещала... И билеты купила.
В трубке сердитое сопение.
– Вот так не приедет, – сердито сообщает Клим. – У неё планы изменились. Решила отметить Новый год с подругой. А что, есть проблемы? Нам можно отмечать, а ей нельзя?
Мне ужасно обидно из-за того, что Клим так грубо со мной разговаривает. Будто это я всё испортила.
– Клим, но она же сама предложила... – Я чуть не плачу. – Хотела Новый год отметить с внуком. мы же сняли коттедж, друзья соберутся. Она же сама...
– Алина, ты взрослый человек, должна понимать, что стопроцентно на неё полагаться нельзя было, – сообщает Клим с раздражающей рассудительностью. – Она пожилая женщина. У неё могли быть проблемы со здоровьем.
– Но у нее их не было, - вырывается сдавленное, – она просто передумала...
– Попроси свою маму, чтобы она Олежку забрала.
– Ты же знаешь, она не сможет. Они тоже уезжают, – шепчу, ощущая, как комок подкатывает к горлу.
Злиться на свекровь за то, что она вдруг передумала к нам ехать глупо.
Мне надо злиться на себя! За то, что зная мою драгоценную Августу Михайловну, я не подстраховалась. И Клим теперь на меня злится.
Надо было мне договорилась с мамой, например. А сейчас, когда до Нового года осталось двенадцать часов, а до конца моей смены всего три, кого мне просить помочь?
– Алина Никитична, там у кобеля в приёмнике рвота... – мимо меня проносится наша практикантка Танечка с тазом и тряпками.
– Ага... – выдыхаю, судорожно соображая, что делать. – Сейчас иду.
Тут у меня проблемы похлеще, чем у кобеля.
Свекровь месяц назад торжественно объявила нам с Климом, что приедет на Новый год. И даже милостиво согласилась «отпустить» нас отметить праздник с друзьями за городом.
По словам свекрови, все эти поздние укладывания и нарушение режима вредят её здоровью и вызывают преждевременные морщины.
От шампанского у неё изжога, от оливье – отрыжка, на мандарины – аллергия. Она покормит Олежку и они лягут спать. А на следующий день мы уже днем, как положено, соберемся за праздничным столом.
Приедут мои родители. Ну, мама с отчимом и два брата. Просто большого Олега – маминого мужа, я, хотя и называю по имени, но воспринимаю, как отца.
Обычно, приезд родительницы моего любимого супруга вызывает у меня примерно такую же реакцию, как у бедного кобеля в приёмнике, но не в этот раз.
Воодушевленная тем, что в Новогоднюю ночь нам не придётся шёпотом петь новогоднее караоке, я тут же забронировала домик на базе отдыха. Организовала друзей, чтобы отметить с шумом, блеском, размахом и фейерверками, и теперь свекровь решила не приезжать!
Все мои планы псу под хвост!
– Алька, ну что ты молчишь? – выхожу из ступора, услышав слова мужа в трубке. – Может маме позвонишь, ещё не поздно?
В его голосе теперь неподдельная горечь и сочувствие. Видимо, чувствует себя виноватым за невольную грубость.
– Они ещё вчера уехали, ты же знаешь.
Я уже разрыдаться готова от безнадежности ситуации.
Автоматически перехватываю манжету тонометра и наматываю на нее длинный провод. Хотя сейчас мне очень хочется затянуть его на шее Августы Михайловны.
Ведь можно было заранее сказать! Зачем обещать, если не можешь исполнить?
– Прости, малыш. – сипит в трубку Клим. – Она так резко передумала...
Становится немного легче. Муж сейчас за свою маму извиняется, хотя сам ни при чём. Знаю, он тоже хотел, чтобы я поехала.
– Я придумаю что-нибудь, Климушка. Сейчас занята.
– Алинка, я Вяткиным позвоню. Попрошу их на своей машине поехать. Тогда сможем и Олежку взять.
Выдыхаю. Да, Клим всё правильно говорит. Ничего страшного ещё не случилось.
Вяткины, то есть семейная пара Лена и Виталик – наши друзья, машина у них есть.
И, хотя изначально планировалось, что всех повезет Клим, Виталька не переломится, если проведет за рулем пару часов. А Клим повезет меня, Соню и малыша.
Как-нибудь справимся.
3. Герои
Алина Волкова. 28 лет
Ветеринар по профессии.
Чуткая, открытая и общительная Алина с лёгкостью находит общий язык и с людьми, и с животными. Жизнь уже проверяла её на прочность, и она вышла из испытаний сильнее, сохранив душевное тепло и умение ценить простые радости.
Алина счастлива в браке, воспитывает сына Олега. Успешно совмещает материнство и работу. Мечтает о собственной благотворительной ветклинике.
Клим Волков, 32 года.
Основатель и генеральный директор компании «Вольфрам ВетТех», создающей инновационное медицинское оборудование для ветеринарии.
Клим сдержанный и немногословный мужчина, не привыкший демонстрировать чувства напоказ.
Предпочитает действовать, а не говорить.
Пять лет Алина считала, что ей сказочно повезло с мужем. Она считала его надёжным другом и союзником, нежным отцом и верным супругом. Но, как вы понимаете, однажды, всё изменилось!
Алина - дочь главной героини из книги "Сердце на осколки" https://litnet.com/shrt/-4qa
----
Дорогие читатели, если вы знакомы с книгой "Сердце на осколки", то догадываетесь, откуда в Алине непреклонность и железная стойкость, которые кажутся неожиданными для такой молодой и хрупкой женщины.
Мне так запала в душу семья Алины, что я не могла не дать слово и самой Алине. Пора ей выйти из тени и шагнуть навтречу собственной судьбе. И шагнуть именно под бой курантов, когда даже скептики загадывают желания.
Пусть эта новогодняя история согреет вас, как глинтвейн, заставит поверить в любовь, и напомнит, что самые искренние чудеса случаются не с нами, а внутри нас.
"Сердце на осколки" и "Оставлю тебя в прошлом" можно читать отдельно, это независимые истории.
4. Сила обстоятельств
Взгляд скользит по полупустым магазинным полкам. Такое ощущение, что скупили товары не для того, чтобы отпраздновать Новый год, а чтобы его пережить.
Сонечка просила купить кукурузу или горошек?
Ничего не помню, голова уже кругом! Овчарки, коты, хомяки, нетрезвые хозяева, постоянные звонки...
Что за чокнутый день? Впрочем, так всегда бывает перед праздником.
После того, как ветлечебница всё-таки закрылась, коллеги ещё собрались, чтобы наскоро отметить наступающее «новогодье».
На том же столе, где пару часов назад осматривали игуану, организовали небольшой фуршет, разложили колбасную нарезку и разлили шампанское в одноразовые стаканчики. Но я, извинившись, убежала.
И так опаздываю! Няня там, наверное, с ума сходит. Ей тоже домой нужно, к семье. А она с Олежкой сидит.
...Итак, горошек или кукуруза?
Клим точно забудет. У него голова тоже забита под завязку.
Я хотя бы не руководитель, что сказали, то и делаю. А у мужа кроме собственных проблем, еще пятьдесят сотрудников и куча партнёров. Всех нужно поздравить. Они ему сегодня, наверное, вычерпали, весь мозг десертной ложечкой. А ему ещё за руль!
Кажется, кукуруза... Нет, горошек!
Телефон вибрирует, прерывая мои жалкие муки выбора. Наверное, няня, взбешённая моим долгим отсутствием.
Суетливо хватаю обе банки и двигаюсь к кассам самообслуживания.
– Ой, Клим, это ты… – отвечаю мужу, и привычно зажимаю смартфон между плечом и щекой, чтобы освободить руки. – Я уже скоро буду дома.
– Малыш, ты только не переживай, – сообщает муж ласково, пока я подношу баночку к сканеру.
Внутри всё обрывается.
Всё самое ужасное в мире начинается после слов «Ты только не переживай».
Молнией проносятся мысли – к земле летит астероид, Клим попал под машину, что-то с Олежкой…
– О господи! – выдыхаю, и дыхание сбивается. – Не тяни, что случилось?
– У Вяткиных машина в ремонте, – полным трагизма голосом сообщает муж.
Сначала я не понимаю.
После всех нарисованных ужасных сцен сломанная машина Ленки и Виталика кажется мелочью. Даже облегчение накатывает на секунду.
– Ты только не переживай, Алинка... – снова повторяет муж. – Но мы не сможем поехать... Давай всё отменим?
Слушаю его, но не слышу. Автоматически подношу банку к сканеру второй раз, третий…
Клим что-то говорит мне, утешает. А я расстроенно пикаю этим долбанным сканером, наблюдая, как угрожающе растёт количество горошка на экране.
Я так рассчитывала на эту поездку.
Дело даже не только в том, что это впервые за много лет, когда мы встречаемся все вместе, старой компанией, без детей. Дело в простой ответственности.
Я сама это всё организовала.
Я всех собрала, уговорила, оплатила аренду и настроила на праздничный лад. Я – главный идеолог этого новогоднего побега.
И теперь, если не едем мы, то не едет никто! Потому что отвезти нас за город может только Клим!
– Не волнуйся, не так уж и плохо всё. Отметим, как всегда… – в моё сознание проникает голос мужа, – Если хочешь, давай всех к нам позовём?
Ну, конечно! Позовём друзей в новый дом, куда мы недавно переехали и где половина вещей ещё в коробках. К ребёнку, который спит чутко, как лесная косуля.
Замечательное решение. Друзья обрадуются.
Непрошенные слёзы, закипая, щиплют переносицу.
И ведь виновата по факту свекровь, но предательницей буду выглядеть я.
– Девушка, вам помочь?
Моё пиканье заинтересовывает молодого мужчину – высокого и тощего, с плохой кожей и в красной жилетке.
Он подходит, с жалостью смотрит на меня, будто я умственно отсталая.
Тяжело вздыхает:
– Один раз нужно проводить.
– Простите, – пячусь назад.
Парень прикладывает к терминалу потрёпанную карточку сотрудника, засунутую в целлофан, и я наблюдаю, как количество банок горошка на экране превращается в ноль.
– Алинка, согласись, это лучший выход, – продолжает уговаривать меня Клим по телефону. – Иногда обстоятельства бывают непреодолимой силы...
– Вы неправильно всё делаете, – парень осторожно вырывает банку из моих сведённых пальцев и медленно подносит к сканеру. – Вот так нужно. Давайте вторую... Куда вы?
Я даже не пытаюсь отвечать. Просто разворачиваюсь и ухожу, оставляя банки сиротливо стоять на кассе.
Телефон всё ещё прижат к уху, а мозг пытается осознать происходящее.
В воздухе пахнет пережаренным сахаром и бытовой химией — до странного несовместимое сочетание, от которого хочется скорее выйти на свежий воздух.
– Клим, так нельзя, – наконец произношу. Голос у меня получается спокойный, почти деловой. – Давай ты поедешь один.
5. Команда спасения
Грустно смотрю на висящее на плечиках золотистое платье. На пряжке пояса живописно вспыхивают отражения новогодней гирлянды.
Ещё утром я представляла, как в нём под бой курантов улыбнусь Климу. Бедное платье – так ждало праздник, и не дождалось... Как и я.
– Мама пачет?
Олежка подходит и тычет в меня любюимым зайцем. Уши зайца давно обтрепались, покрылись мягкими катышками.
Когда Олежка был совсем крошкой, он любил засыпать, уткнувшись лбом в плюшевый комочек, прикусив ухо беззубым ртом.
– Нет, солнышко. Всё хорошо.
Притягиваю к себе тёплое тельце своего малыша, и утыкаюсь в макушку, которая пахнет молоком и летом. А ещё чем-то неуловимо детским. Самый любимый запах на свете.
Олежка приваливается ко мне всем весом, доверчиво укладывает голову на грудь. Тихо сопит.
Так и замираем на диване, слившись в одно целое.
В углу, почти незаметная в тени, лежит белая картонная коробка с торчащим уголком упаковочной бумаги.
Наш свадебный хрусталь.
Когда Олежка уснёт, нужно будет его достать, аккуратно протереть и накрыть себе праздничный стол на одного. Не осталась бы дома, неизвестно, когда бы до бокалов дошли руки.
Сомнительный плюс, но я цепляюсь за всё, что хоть чуть-чуть тянет настроение вверх.
Клим уехал пятнадцать минут назад. Конечно, он очень расстроен. Даже уверял, что отвезёт продукты и друзей, а потом вернётся за нами. Но я знаю: когда он приедет, Олежка уже будет спать.
Да и жалко мужа гонять туда-обратно. Дорога неблизкая, а я сама на стену полезу от мысли, что Клим несётся по трассе, пытаясь успеть. Поэтому мы расстались на точке неопределенности, я сама звонко чмокнула его в щёку, и сказала с весёлой улыбкой «как будет, так будет»
Не так уж всё и плохо. У меня есть шампанское, мороженое и торт «Прага».
Я никогда не отмечала Новый год в одиночестве, но многие люди вообще сегодня работают. Пожарные. Врачи... Я хотя бы в тепле, в спокойствии и с сыном.
Я даже чувствую себя немного спасительницей. Гордой и независимой женщиной, которая благородно спасла праздник друзей. Пусть ценой собственного одиночества, зато не чувствую себя виноватой.
Это – не поражение. Это – выбор, который я сделала сама.
Звонок в дверь, резкий и неожиданный, пронзает тишину, прерывая мои жалкие попытки самоутешения.
Я не расстаюсь с телефоном, зажав его в ладони. Хоть я и готовлюсь к худшему, но крохотная надежда на лучшее всё ещё жива.
Вдруг Вяткины сами доберутся… или смогут вызвать такси. Или Клим вернётся быстрее.
Но гостей я не жду.
– Мам…
Олежка поднимает на меня круглые глаза, будто спрашивает: «Почему не открываешь?»
– Сейчас, солнышко…
Подцепляю пальцами пушистые тапочки и ныряю в них ступнёй. Поднимаюсь с неохотой, чувствую, как холодный воздух прихожей касается кожи.
Олежка семенит следом, шурша носками.
Робкий звонок превращается в уверенную, почти сердитую дробь — кто-то очень бойкий хочет меня поторопить.
Соседи пришли поздравить?
Или Клим заказал доставку цветов, чтобы мне не было одиноко. Мило, конечно… но ведь это не заменит его самого.
Распахиваю дверь — и тут же раздаются два синхронных вопля:
– Алька!
– Ба!
Мама влетает в прихожую, как вихрь, принося с собой морозную свежесть, запах лёгких духов и мандаринов.
Она бросается меня обнимать, а я стою, как замеревший столбиком суслик, не веря, что это правда. Лишь плечи вздрагивают от прикосновения её холодной дублёнки.
– Господи, девочка моя, – мама разводит мне руки в стороны, будто не верит, что я сижу здесь одна – без макияжа и в халате, и тут же поворачивается к Олежке. – Сейчас милый, я холодная. Там мороз такой, у...
Она смешно вытягивает губы трубочкой, показывая Олежке, какой там ужасный мороз. Олежка хохочет, и я вместе с ним.
За дверью громкий топот, кто-то отряхивает снег с ботинок, а потом в приоткрывшуюся дверь входит мой отчим. Большой, огромный и добрый, как Дед мороз.
– Насть, подождала бы немного, пока я машину парковал. Чего пешком неслась... – Он, ворча, помогает ей снять дубленку. – Привет Алька, здорово, мужик!
Маленький Олежка с радостным писком прижимается к ноге деда. Тоже не может поверить, что ему такое счастье привалило.
– Я к внуку бежала, – мама стаскивает с шеи шарф и, наклонившись, рискует кончиком носа прикоснуться к пухлой щечке. – Здравствуй, мой хороший... Бабушка тебе подарки привезла...
– Мам… Олег… Вы как здесь? – я оглядываю их обоих, не понимая.
– Да так, – мама отмахивается. – Подумаешь, вернулись. Дался нам этот Новый год в компании… Правда, дорогой?
– Всё нормально, Алька, не переживай, – басит большой Олег. – Мы и не хотели особо на эту гору. Молодняк один. Повод появился сбежать. Вот и сбежали.
– Там коллеги Олега. Они придумали в полночь с фейерверками на лыжах скатиться с горы, – мама фыркает. – Ну их дурацкие забавы. Мы лучше вдвоём.
– Конечно вдвоём, – Олег берёт её в охапку и целует в висок. Мама поднимает голову, трогательно заглядывая ему в глаза.
У меня по сердцу разливается тепло.
Они – мой ориентир. Мой эталон нежности, бережности, уважения.
И когда строила свою семью, я училась у них — как любить, поддерживать, помогать и верить.
Мне кажется, у меня получилось. Наверное…
Потому что, как ни стараюсь не могу представить ситуацию, чтобы Олег оставил маму в новогоднюю ночь одну.
6. Ощущение праздника
– Вот, почти готово, – мама разжимает плойку, и на плечо мягко падает завитый локон. – Ты и так у меня красотка, а сегодня будешь просто заглядение.
Она осторожно обхватывает ладонью горячую спираль локона, давая ей остыть.
Пока мама колдует над причёской, я, наклонившись к маленькому зеркальцу, аккуратно провожу кисточкой по ресницам. Руки чуть дрожат, я собираюсь второпях, почти на бегу.
– Мне там не перед кем особенно выпендриваться – все свои…
– Вот твои Вяткины, – ворчит мама, подхватывая новую прядь. – Могли бы и на такси поехать. Так подставить тебя…
– Мам, никто не виноват, кроме Августы Михайловны, – вздыхаю я, пальцем смахивая слегка осыпавшиеся с века тени. – Ну и меня. Обещали людям – значит, надо отвезти. У них же вещи, еда…
– Ох, ответственная ты у меня, – в зеркальце ловлю, как мама недовольно щурится.
– Не сердись. – улыбаюсь краешком губ. – Всё же хорошо. Может, Клим ещё и за мной приехал бы…
– Ну конечно, – в её голосе явный скепсис.
Мне не нужно поворачивать зеркало, чтобы понять, какое у неё сейчас лицо.
Я выдыхаю и прикусываю губу. Знаю – она в это не верит.
Мама никогда не лезла в наши с Климом отношения, хотя когда-то скупо высказалась по поводу моего брака. Ей казалось, что я слишком рано вышла замуж. И, как она пять лет назад мягко мне намекнула, дело не в возрасте, а то, что я пока слишком требовательна к жизни и к людям. А брак – это не про силу характера, а про умение иногда быть гибкой и слабой. И, как она тогда заметила, сглаживать острые углы я не умею.
К счастью, она ошибалась. У нас с Климом всё замечательно, и сейчас мне отчаянно хочется это доказать.
– Он бы всё равно приехал ко мне, – настойчиво повторяю. – Может, не сразу… но он бы меня не оставил одну.
Мама вздыхает, расправляя последнюю прядь, а я продолжаю – будто убеждаю не её, а себя:
– Он и сам не хотел. Я еле его уговорила…
– Ну вот видишь, – говорит мама примирительно. – Как хорошо всё получилось.
Она отходит на шаг и смотрит на мои подвитые кудряшки с лёгкой улыбкой.
И я не понимаю, что именно она сейчас имеет в виду – причёску или то, что они с отчимом приехали и буквально спасли меня от одиночества.
Бросаю взгляд на часы. Восемь вечера. Отлично. Успею.
Я уже предвкушаю, как удивится и обрадуется Клим. Как завизжат Соня и Лена, повиснут у меня на шее и расцелуют в обе щёки.
Мы с ними знакомы со школы. Когда Ленчик вышла замуж, а её серьёзный Виталька неожиданно легко сошёлся с Климом, мы стали дружить семьями.
Соня же всё ещё в поиске своего принца, как она говорит. Не хочет размениваться на мелочи, хотя вокруг неё всегда толпы ухажёров.
Леночка – полноватая брюнетка, уютная и мягкая. Соня – высокая, стройная шатенка с такой фигурой, что на неё оборачиваются.
Вместе мы почти как «ВИА Гра». И скоро будем в полном составе.
– Всё, мама, спасибо. – Встаю и запускаю пальцы локоны. – Красота!
– Беги уже, ворчит она. – Там машина под окнами. Такси, наверное.
Олежка крутится на кухне, около деда.
Я присаживаюсь перед ним, поправляю воротник пижамы, разглаживаю складку на плече – будто ищу повод задержаться ещё на пару секунд.
– Я скоро, – говорю тихо. – Ты тут слушайся бабушку и деда, ладно?
Он серьёзно кивает и тут же обнимает меня за шею.
Целую его в висок.
– Ты мой самый главный мужчина, – шепчу ему в ухо.
Большой Олег стоит рядом, с упаковкой салфеток в руке – накрывает на стол.
– Не переживай, Алька, – басит он, – пацан под присмотром.
Он подмигивает и легко треплет Олежку по макушке.
Я улыбаюсь, благодарно киваю и выхватываю салфетки у него из рук.
– Кстати... Сонечка просила прихватить. Там в ящике еще есть. Возьмете, да? А то я опаздываю.
Расцеловываю его в щеки и, бросив упаковку салфеток в сумочку, быстро натягиваю пальто, шарф цепляется за ворот – дёргаю нетерпеливо, почти нервно.
– С наступающим, – обнимаю на прощанье маму. – Спасибо вам.
– Беги уже, – шепчет она. – А то у таксиста нервы не железные.
Я выскакиваю за дверь, не оглядываясь.
Холодный воздух сразу бьёт в лицо, дыхание сбивается, сердце стучит быстрее. И даже недовольное лицо таксиста не может испортить мне настроение. Я улыбаюсь – так, будто впереди меня ждёт самый лучший вечер в году.
Уже сидя в машине достаю телефон. Задумчиво кручу его в руках и прячу обратно в сумочку. Не буду звонить Климу.
Хочу, чтобы он удивился. Представляю его лицо, быстрый взгляд, улыбку, когда он увидит меня.
Машина идёт ровно, дорога почти пустая. Фары вытягивают из темноты белые полосы снега, радио негромко бубнит что-то про уходящий год. В тёплом салоне меня ужасно клонит в сон.
Я сначала просто закрываю глаза, потом незаметно для себя проваливаюсь в дремоту.
– Девушка… – в мое обрывочное сновидение врывается голос водителя. – Приехали.
Я вздрагиваю, быстро моргаю, пытаясь понять, где я. Пальто сползло с плеч, в окне – тёмная парковка, подсвеченная редкими фонарями. Расплачиваюсь, выхожу.
Холод сразу пробирает до костей – здесь он другой, жёстче, чем в городе. Под ногами хрустит утоптанный снег. Я делаю несколько шагов вперёд – и замираю.
На парковке стоит машина Вяткиных.
Серый минивэн с наклейкой на двери. Ошибиться невозможно.
Сердце неприятно ёкает.
Я ещё ничего не понимаю, но ощущение праздника вдруг трескается, как тонкое стекло.
7. На веранде
По расчищенной от снега тропинке иду к домику с острой двускатной крышей, виднеющемуся между тёмных деревьев.
Именно на него указала мне милая девушка-администратор.
Я не тороплюсь. Мне нужно успокоиться и подумать. Как бы я ни уговаривала себя, что мне померещилось, что это вовсе не машина Вяткиных… что, может, её пригнал сюда по какой-нибудь нелепой новогодней акции автослесарь в костюме Деда Мороза или случилось чудо…
В такие иррациональные вещи я не верю. А врываться разъярённой фурией, заряженной претензиями, я не хочу.
Медленно иду, вдыхая свежий воздух и любуясь новогодним убранством загородной базы отдыха.
Не зря столько времени я потратила на выбор подходящего места для празднования. Каждый дом выглядит здесь так, будто в нём живёт счастье.
Коттеджи будто соревнуются с соседями – кто ярче мигает, кто наряднее горит. Гирлянды пульсируют, переливаются, слепят глаза.
Из некоторых домиков доносится музыка, смех, звон бокалов. Где-то на верандах слышны разговоры, и кто-то затягивает праздничные песни.
Второпях я забыла шапку в такси, и теперь мороз безжалостно прихватывает меня за мочки. Длинные нарядные сережки не дружат с холодом также, как и тонкие капроновые колготки.
Подтягиваю шарф выше, чувствую, как колючая шерсть царапает подбородок, и ускоряю шаг. За деревьями вспархивает смех – целующаяся парочка поспешно отстраняется друг от друга, будто я поймала их за чем-то запретным. Они смеются, а мне вдруг становится отчаянно завидно.
И мы с Климом так могли целоваться сейчас. Только он где-то там, в домике номер двадцать пять, а я, замерзшая, бреду по тропинке. Бросив ребенка на внезапно свалившуюся бабушку.
Новогоднее настроение вокруг немного расслабляет, но тревогу не глушит. Она сидит под рёбрами, колется, не отпускает.
Поэтому к коттеджу номер двадцать пять я подхожу с замирающим сердцем. Оно колотится, будто хочет вырваться, а внутри бурлит странная смесь разных чувств: страх, радость, надежда, предчувствие беды.
Невидимая в темноте, разглядываю мерцающие гирлянды и прислушиваюсь.
За шторами ярко освещенных окон мелькают тени. Мне кажется, я различаю смех – Ленкин? Или Сонечкин?
На веранде тихо. Я уже представляю, как войду в дом, и увижу их опешившие лица. Главное, сдержаться и не сказать сразу с порога гадким Вяткиным всё, что я о них думаю...
На веранде вспыхивает красная точка. Кто-то невидимый курит, скрывшись в тени.
Я замираю и, стараясь не скрипеть снегом, крадусь ближе, прячась за деревьями.
Тяжело вздыхают деревянные половицы. Человек подходит к перилам, облокачивается и затягивается вонючим дымом.
В ярко-красном огоньке разгорающейся сигареты я узнаю Клима.
Не могу поверить своим глазам. Он же не курит!
Я видела сигарету у Клима в пальцах лишь раз – в день смерти его отца. И с тех пор для меня это знак чего-то страшного, тяжёлого и необратимого.
Уже хочу выйти из-за деревьев, подойти, спросить, что случилось. Но на веранду падает прямоугольник света из беззвучно приоткрывшейся двери
Из домика выходит Соня с курткой в руках.
– Милый, пойдём, замёрзнешь, – обеспокоенно и нежно воркует она, набрасывая на него верхнюю одежду. Светоотражающий лейбл на рукаве вспыхивает, ослепляя.
Я помню, как мы вместе выбирали ему эту куртку.
Отшатываюсь, будто меня со всей силы ударили по щеке.
От этого узнавания. От неподобающей фамильярности.
Милый – это Соня сказала моему мужу? Отцу моего ребёнка?
Непроизвольно жмурюсь и хватаюсь за мочки, будто мои замёрзшие уши меня подвели. Обычную дружескую заботу выдали за влюблённый шёпот. Наверное, у меня галлюцинации.
Клим молчит, делает ещё одну затяжку. Соня похлопывает его по плечу – привычно и нежно.
А мою душу вместе с внутренностями будто погружают в жидкий азот. Я смотрю на них и не могу ни крикнуть, ни сделать шаг.
– Клим, нужно сказать ей. Так нельзя…
– Я сам решу, когда говорить и что говорить, – рявкает мой муж.
Соня обиженно отступает.
– Клим, нашему ребёнку нужен отец.
Из замороженного небытия меня словно резко бросают в кипящую кастрюлю обиды с гневом.
Хочется зажать уши, с диким визгом броситься в лес, захлёбываясь слезами. И уткнуться лицом в сугроб, чтобы хоть как-то остудить этот жар.
Клим молчит, ничего не отвечает. А я снимаю перчатку и обхватываю рукой колючую лапу ели.
Ледяные шершавые иголки впиваются мне в ладонь, подтверждая, что я в реальности, а не в дурном страшном кошмаре.
Клим глухо чертыхается. Огонёк сигареты, пущенной его пальцами, описывает в воздухе красивый полукруг. Падающей звездой гаснет в сугробе.
– Задрала! – грубо выдыхает он и делает шаг в сторону. Куртка падает с его плеч, но он даже не пытается её поднять.
Соня молча подходит, поднимает её и вновь набрасывает на него.
Соня топчется рядом, не уходит, но и не пытается заговорить снова. Боится попасть под горячую руку или не знает, что сказать.
Щёлкает зажигалка, и Клим снова прикуривает.
Оранжевые блики вырезают его лицо из темноты, делают его почти нереальным и жутким. Я никогда не видела Клима таким. Будто в моего мужа вселился кто-то другой – опасный, чужой и незнакомый.
Он затягивается неглубоко и усмехается.
– Соня, иди. Я хочу побыть один, – произносит безжизненно. – Мне нужно подумать.
– Я тебя жду… – отвечает она грудным, незнакомым мне голосом.
Потоптавшись, она ещё раз трогает его за рукав и проскальзывает в дом.
Клим затягивается и выпускает колечки дыма в высокое звездное небо. Мне кажется, я чувствую запах табака с вишнёвым привкусом.
Скрытая пушистыми ветками ели, смотрю на когда-то дорогое мне лицо, освещаемое то разноцветными огнями веранды, то кровавой вспышкой сигареты.
Смотрю на своего мужа. От которого, как я только что узнала, ждёт ребёнка моя подруга.
Клим совсем рядом. В нескольких шагах.
Но он так далеко. Дальше, чем звёзды, до которых не долетает дым его сигареты.
8. Незваная гостья
Я не помню, сколько стою так, слушая гулкий стук крови в висках.
Если моему сердцу суждено лопнуть от услышанных новостей, пожалуйста, пусть это произойдёт прямо сейчас!
Не хочу, чтобы и дальше было так мучительно больно.
Клим уходит, громко топая перед порогом, чтобы стряхнуть с подошв налипший снег. Дверь распахивается всего на секунду, но этого хватает, чтобы меня обдало теплом, смехом, обрывками знакомых голосов.
Голосов моей жизни, в которую я вдруг больше не вписываюсь.
А я не могу двинуться с места. Меня словно оглушили битой, я ничего не чувствую и не понимаю. Не ощущаю, что снег насыпался в ботинки, что онемели пальцы и щёки горят от мороза.
Мой мозг, заботясь о том, чтобы я не сошла с ума, просто отключился и оборвал мыслительные процессы и эмоции.
И пока я стою ледяной статуей, перед моими глазами пробегает вся наша совместная жизнь, с ее радостями и печалями.
В своей женской гордости, я считала, что меня не коснутся грязные истории об изменах. Всё это происходит в других семьях, где нет любви, понимания. А у нас всё не так...
И вот теперь я стою нежданной гостьей на пороге организованного мной праздника, и пытаюсь понять, где просчиталась и когда.
В какой момент всё это начало жить двойной жизнью – без меня?
Я, должно быть, слишком долго стою неподвижно, потому что в какой-то момент с заснеженных ветвей на меня срывается целый сугроб.
Снег обрушивается на плечи, попадает за шиворот, путается в старательно подвитых мамой локонах. Я вздрагиваю всем телом, и неловко отряхиваюсь.
Смотрю, как снег тает на ладони, превращаясь в воду. Я тёплая и живая... И это странно.
Заставляю себя сделать шаг, ещё один. К домику номер двадцать пять.
Не буду вызывать такси, не сбегу. Не подарю Климу возможность переждать, сделать вид, что ничего не произошло. Я не устрою сцен, не буду кричать. Мне нужно другое.
После жестокой казни правдой я заслуживаю того, чтобы посмотреть им в глаза. Обоим. Больше я ничего не прошу.
Просто посмотреть им в глаза, потому что сил их убить у меня уже нет.
Почти падаю, хватаясь за перила. Последние шаги сдаются с трудом. Перед грядущей встречей ноги будто наливаются свинцом, и я заставляю себя передвигать их.
Напираю плечом на дверь, и вваливаюсь в светлое пространство, где тепло и светло. Где пахнет праздником.
...И где меня не ждут.
Привалившись к дверному косяку, продолжаю автоматически отряхивать воротник пальто.
– Алинка?
– Господи, она замёрзла совсем.
– Коньяка ей принеси...
– Как хорошо, что ты здесь...
– Мы уж и не ждали.
Лица кружатся вокруг, приближаются слишком близко. Все улыбаются. Все говорят слишком заботливо, слишком громко.
Протягиваю руку к Климу. И он подхватывает меня под локоть.
– Что же ты.. Я сказал, что приеду, – шепчет мне в ухо.
Обнимаю, слабо тяну носом воздух у его шеи. Сквозь терпкий древесный парфюм улавливаю тонкие и почти незаметные нотки сладкого цветочного аромата. В другой раз я бы не выхватила это нежное амбре.
Запах Сониных духов.
– Алька, как я рада, что ты смогла выбраться.
Из объятий Клима меня перехватывает Леночка Вяткина и прижимает к пышной груди.
Мягкая уютная Леночка, в мягких объятиях которой всегда находилось место для всех страдальцев этого мира. Леночка, которая явно была заодно с моим мужем и Соней.
Неловко отстранившись, затравленно озираюсь и выхватываю взглядом лопату, стоящую у двери. Большую, широкую... Для расчистки снега.
Вдруг пугающе ясно представляю, как опускаю эту лопату на головы двух предателей и черенком выбиваю зубы Вяткиным. А потом обломком черенка выцарапываю гадкие слова на их машине.
– Мы тебе дозвониться не могли, Виталька машину из ремонта забрал, представляешь? – Радостно щебечет Леночка.
– Угу, – вырывается у меня.
Телефон был со мной всё время. Я это знаю. Но сейчас я уже не уверена ни в чём. Даже в собственной памяти.
– Девочки, дайте ей прийти в себя, — гремит Виталик и суёт мне в руку стопку. – Она замёрзла, видите же.
Я выпиваю, не морщась. Сейчас я бы проглотила что угодно. Даже если бы Виталик сцедил свой змеиный яд.
Горячий глоток медленно ползёт вниз по покрытым изморозью внутренностям. Если бы я замерзла, я бы уже улыбнулась и пошла вместе с девочками хлопотать над столом.
Но со мной всё хуже. Я выпотрошена и отравлена ненавистью.
Все они здесь, все до одного кажутся мне притворщиками и лицемерами. Чудовищами, способными на ложь и предательство.
Мир раскололся, и я больше никому не верю.
– Спасибо, Виталик, – сиплю глухо. – Я, и правда, замерзла. Печка в такси сломалась.
– А Олежка? – Обеспокоенно интересуется Клим.
Щурюсь, глядя на него.
Ага, в тебе отец проснулся? Какое тебе дело до моего сына? У тебя скоро еще один будет!
Слова жгут язык, рвутся наружу, но я удерживаю их.
– Мама и Олег приехали. Они с ним посидят, – отвечаю ровно.
Слишком ровно для женщины, у которой только что умерла прежняя жизнь.
9. Снегурочка
Меня временно оставляют в покое. Я сижу в кресле, укутанная, как детсадовец на морозе.
До Нового года всего час, и хлопоты в самом разгаре.
Девочки переговариваются, выкладывают на тарелки нарезку, перекладывают её с места на место — будто от этого что-то изменится. Мужчины с серьёзным видом нанизывают шашлык.
Зачем шашлык сейчас?
Кто вообще собирается его есть?
Все происходящее выглядит глупым и нелепым.
Я смотрю, как они суетятся и на мгновение в голову закрадывается предательская мысль о том, что мне всё почудилось.
Не может Сонечка, моя верная и хорошая Сонечка, так со мной поступить. И друзья не могут... И Клим.
С нажимом провожу пальцем по брови, чтобы стереть ненужные мысли, как грязь.
Это просто защитная реакция. Мозг цепляется за любые оправдания. Лишь бы не думать о будущем, в котором я буду засыпать одна, в холодной постели.
А ведь я сама виновата. Открыто рассказывала Сонечке обо всём. Пела в уши о том, как мне сказочно повезло. Рассказывала о том, какой Клим щедрый, добрый. А ещё, кажется, о том, что он потрясающий любовник. Между девочками ведь можно так делать?
Влюблённая дурочка, сама провела незамужней подруге рекламную кампанию своего мужа.
Я слишком доверяла ей. Не думаю, что у меня были варианты отвратить Клима от измен, но мы могли разойтись раньше. До того, как он потащил в постель мою подругу.
Сонечка ставит тарелки и неловко задевает солонку, которая летит на пол.
Звон стекла, и Ленка, как мне кажется, подозрительно бодрым голосом кричит:
– Ну все, это к счастью!
Хохлюсь, повыше натягивая плед. Да, к счастью. Не к моему, это точно.
Напряженно наблюдаю из своего укрытия за всеми. Ловлю малейшие нюансы эмоций.
Как у Сонечки вздрагивают ноздри, когда она обращается к Климу с какой-то просьбой.
Как Ленка переглядывается с Виталиком.
Как Клим демонстративно отворачивается, когда Соня, проходя мимо, задевает его локтем.
Спектакль. Красивый спектакль, который сейчас разыгрывается только для меня.
Наверное, утонув в своей паранойе, я выгляжу угрюмой и мрачной. И совсем не праздничной. Но мне сейчас не до исполнения каких-то ролей.
Клим подходит, садится рядом.
– Я так рад, что ты приехала, – голос у него низкий и тихий, но под ним я чую кипящую тревогу.
– Так не хотел за мной возвращаться? – вымучиваю жалкую улыбку.
Он переводит на меня тяжелый взгляд, от которого я задерживаю дыхание. Между лопаток бежит холодок и ныряет к копчику.
Догадался, что я слышала их разговор?
– Нет, – отвечает и добавляет поспешно, – за тобой хоть на край света. Я переживал, что ты там одна...
Лицемер! Подлый и гадкий!
С враньем у Клима всегда было сложно. Обычно он скуп на слова, но как только из него начинает лезть пафос, нужно ждать подвоха.
– Было бы странно, если бы мы с тобой Новый год отметили не вместе, — не могу сдержать в себе горького ехидства. — Это как-то неправильно. Да?
Клим, не моргая, смотрит на меня и молчит.
– У Лены с Виталькой машина в порядке, — добавляю почти шёпотом. — Мог бы и нас с Олежкой взять…
– Нечего ребёнка мучить, - он отводит глаза. – Я же говорю, собирался вернуться. Не веришь мне? Можешь у ребят спросить!
Ну, конечно. У ребят, которые подтвердят всё, что ты скажешь.
Нервно отмахиваюсь и потираю лоб холодной и дрожащей ладонью.
— Ладно, проехали... Не будем портить друг другу праздник, правда?
Молчит, крепко стиснув зубы, и смотрит на меня. Его зовёт Виталик, и одарив меня на прощание подозрительным взглядом, Клим идёт к нему.
Интересно, до него еще не дошло, что он уже меня потерял?
Сонечка словно нарочно загружает себя мелочами, порхает из угла в угол, как фея, у которой слишком много обязанностей. Только один раз подходит — протягивает мне бутерброд с красной икрой.
Я смотрю на тарелку, и перевожу взгляд на её милое личико. У неё рука не дрожит, а в глазах – голубая безоблачность.
– Спасибо, Сонь, – вытаскиваю ладонь из складок пледа и беру бутерброд. – Ты, как всегда, заботишься обо мне.
– Без тебя здесь было грустно... – она дарит мне безмятежную улыбку. – Я уж думала, весь праздник испорчен.
И в этот момент, когда я сижу с бутербродом в руке, внутри вдруг становится спокойно. Подозрительность перестаёт тянуть из меня жилы.
Раз вы испортили мне праздник — я не буду кричать.
Не буду плакать.
Не буду устраивать сцен.
Я просто сделаю так, что этот Новый год вы запомните.
– Кстати, у меня в сумке салфетки, - произношу дружелюбно. – Прости, горошек твой забыла...
Свободной рукой отбрасываю плед и встаю.
– О, Снегурочка наша отогрелась! – раздаётся радостный вопль Виталика. – Ну что, девчонки, давайте за стол?
Следующая прода планируется от Клима :)
Чтобы скрасить вам ожидание, принесла еще одну книгу литмоба "(Не)развод под Новый год"
Милана Лотос. "Развод. Я больше не твоя малышка"
https://litnet.com/shrt/iPXQ
10. Последний клапан
Клим
На какие-то спасительные минуты кажется, что мне всё померещилось. Что Алинка ничего не знает и ни о чём не догадывается.
Её отстранённость, холодность легко объяснимы. Замёрзла, перенервничала. И да, дуется на меня. Имеет право.
Из-за моей мамы она оказалась в такой ситуации. Наверное, как-то по-другому можно было решить. Но на тот момент казалось, что всё логично. Моя мама всё сорвала, значит мне и разруливать.
Мне сегодня настолько засрали мозг, что я даже думать не могу.
Кажется, ещё одна мысль — и в голове выбьет последний клапан. Тогда всё это сдерживаемое раздражение, усталость, вся новогодняя суета и накопившиеся проблемы рванут со свистом, похоронив всех под осколками.
Я даже обрадовался, когда Алина предложила простой вариант. Она не едет, я спокойно отвожу всех. Естественно, я вернулся бы к ней.
А не повез бы её друзей – тоже могла обидеться. Я ведь понимаю, она ответственная. Иногда слишком.
А так получалось как раз нормально. Возвращаюсь, Олежка уже спит, стол накрыт.
И мы с Алинкой вдвоём, уютно обнявшись у телевизора, будем смотреть какую-нибудь дурацкую новогоднюю передачу. Мне в таком состоянии уже плевать, что смотреть. Лишь бы не трогали...
Меня от всей этой праздничной шумихи уже воротит! Не понимаю я этих плясок с бубнами. Я и на эту базу не хотел ехать.
Я просто тишины хочу. Покоя. И не думать ни о чём!
Соня весь день бомбардировала меня смсками, фантазировала, как мы ночью встретимся, как у неё всё продумано, как «никто не узнает».
Задолбала! Мне это не надо. Уже давно не надо. Я просто не знал, как из этого вырулить, не устроив скандал.
Я ненавижу конфликты. Я, блин, вообще не знаю, как себя вести, когда женщины плачут, упрекают, жалуются. Чувствую себя козлом.
Хотя я и есть козёл.
Не удивлюсь, если это Соня Алине в уши нашептывала, как будет круто всем вместе отпраздновать.
Очень блин круто!
Искоса наблюдаю, как Алька помогает Лене расставлять тарелки. Тщательно ровняет салфетки по какому-то одному женщинам ведомому фэн-шую. На щеках румянец, о чём-то с Ленкой переговаривается.
Всё нормально, Клим! Выдыхай.
Точно померещилось...
– Климушка, там гирлянда мигает, посмотришь?
Голос Сони сейчас звучит для меня, как ногтем по пенопласту. Даже передёргивает. Как вообще могло случиться, что ещё недавно от её «Климушка» у меня вся кровь уходила вниз?
– Какая гирлянда? – угрюмо отвечаю, косясь на жену.
Нет, на нас не смотрит. Беседует, даже улыбается.
– Там, за дверью, – машет куда-то в коридор, – вдруг замыкание?
В голове у меня замыкание, а с гирляндой всё нормально.
Но, всматриваюсь в её хитрые глазки, и понимаю — лучше выйти. Я не знаю, чего от неё ждать.
С виду чистый ангелочек, но я до сих пор не понимаю, как она додумалась подогнать Вяткиным знакомого механика. Договорилась, он их тачку за час на колёса поставил. Сюрприз, блядь. Жест доброй воли. Чтобы поехать со мной без свидетелей и обрадовать новостью.
– Чего хотела? – прикрываю дверь. – Не из-за гирлянды ведь позвала.
– Климушка... – пытается обвить мою шею, но я сбрасываю её руки.
Она шмыгает носом, трёт его наманикюренными пальчиками.
– Ты такой мрачный, – робко начинает. – Если ты не можешь рассказать...
– Ты ничего не скажешь, поняла? – резко хватаю её за плечи, впиваюсь пальцами в ключицы.
Внутри бурлит тяжёлое варево эмоций. Смотрю в миловидное личико в обрамлении густых каштановых волос и впервые вижу в нём хищную целеустремлённость.
– Ты не скажешь ни друзьям, ни моей жене, никому! Даже маме собственной, поняла?
Встряхиваю её для острастки.
– Я уже говорила, не буду делать аборт! – попискивает.
– С этим разберёмся позже. Сейчас молчи, ясно? Хоть слово услышу...
Сонька бледнеет, сжимается, втягивает голову в плечи. Потому что последняя фраза больше похожа на рычание — настолько низким и угрожающим становится мой голос.
Отпускаю её и отворачиваюсь к стене. Со злости бью кулаком в деревянную обшивку, раздаётся глухой удар.
– Клим, помощь нужна? – в дверь просовывается Виталик с рюмкой в руке.
– Нет, уже починили, – бурчу. – Одним ударом.
– На, выпей, пока наши девочки не видят. – Он протягивает мне стопку. – А Соня им не скажет, правда?
– Не скажет, да! – выразительно смотрю на неё.
Он подхихикивает. Я залпом выпиваю, пока Соня юркает под руку и скрывается в комнате.
Как же меня это всё задолбало!
Я ведь потому и не хотел этот праздник. Потому и людей избегал. Потому и Алину в последнее время старался никуда с подругами не отпускать. Боялся, что правда всплывёт.
Один раз оступишься — и всё. Одна ложь тащит за собой другую, и так по нарастающей, пока не превратится в гигантский ком, который по тебе же и прокатывается.
– Так, я не поняла. Вы чего тут стоите? – Лена просовывает голову в приоткрытую дверь и косится на пустую стопку. – Пить, так уж за столом. Вас собрать сложнее, чем сюда вытащить.
У меня после напоминания об этом путешествии опять глаз дёргается.
Алина сидит за столом — красивая, нарядная.
– Ребята, ну чего вы разбегаетесь? – говорит с лёгким упрёком, и у меня на душе теплеет.
Точно ничего не знает. Понимаю, это глупо. Рано или поздно придётся отвечать. Но пожалуйста, не сейчас.
Хотя бы ещё один нормальный день!
11. Полночь
– Ребята, ну чего вы разбегаетесь? – произносит Алина.
Сажусь с ней рядом за стол и чувствую, как усиливается тревожное мельтешение внутри. Будто кто-то невидимый трясёт меня за грудную клетку.
Соня делает движение, чтобы занять место рядом со мной, но ловит мой взгляд и, потупившись, обходит стол, садясь по другую сторону от Алины. Никогда мы не оказывались так близко, все трое.
Никогда мы не оказывались так близко, все трое. Это уже не неловкость. Это какой-то внутренний апокалипсис. Грёбаная ловушка, которую я расставил себе сам.
Нахожу под столом руку жены и слабо её пожимаю, тестируя реальность на прочность. Алинка слабо пожимает мою ладонь в ответ и улыбается. Но почему-то на душе не теплеет.
Виталик предлагает выпить — за уходящий год, за новые высоты, достижения и прочую новогоднюю мишуру. Молча беру бокал левой рукой, а правую прижимаю к груди.
В ней уже не дыра, а бездонная брешь, и она меня засасывает.
По большой плазме на экране идут строки каких-то песен, Ленка фальшивя им подпевает. Судя по лицу Виталика, он молится о том, чтобы включили что-то менее травмирующее, типа «Иронии судьбы».
А Соня иногда выныривает из-под локтя Алины и лукаво мне улыбается.
Но пристальнее всего я слежу за Алинкой. Куда смотрит, что ест, о чем разговаривает. Отслеживаю смену эмоций на её лице, как барометр.
Когда её голова поворачивается в сторону Сони, у меня пробегает холодный мороз между лопаток.
Мне не страшно, мне тошно. В груди ноет тупо и тяжело, как перед ударом, который давно заслужил.
Я наступил в дерьмо, и теперь в грязных ботинках тащусь в Новый год. Я не хочу!
Всё внутри толкает к действию, пусть даже неправильному. А я сижу, улыбаюсь, слушаю тосты и злюсь на себя за то, что всё ещё жду. От этого ожидание становится почти физической болью.
И в тот самый момент, когда я решаю: всё!
Сейчас!
Отзову её, выведу на балкон, к морозному воздуху, к звёздам, скажу всё как есть — без оправданий, без жалости к себе, Соня встаёт.
Одергивает красное платьице, выпрямляется. И торжественно, звонко произносит короткий тост:
– За любовь!
Вяткины дружно воют и соприкасаются бокалами. Алина косится на меня и холодно чмокает в щеку.
Делаю глоток, не отрывая взгляд от застывшей в одиночестве Соньки. Она щурится и приподнимает бокал, салютуя мне. А у меня опять всё внутри покрывается чёрной плесенью бессилия.
Под окнами взрываются первые фейерверки. Какие-то морозостойкие энтузиасты решают отметить новый год на природе. Караоке на экране сменяется поздравительной речью.
И Алинка встаёт. Глаза блестят, задорно встряхивает локонами.
Господи, какая она красивая!
Говорит про уходящий год, про друзей. Она редко произносит тосты, и я невольно ловлю длинные паузы между словами. Долго готовилась? Или волнуется?
– Хочу поблагодарить Клима…
Я автоматически выпрямляюсь и напряжённо улыбаюсь.
– За поддержку. За то, что был моей опорой.
Голос у неё на секунду ломается, и у меня внутри что-то резко обрывается.
– В будущем году всё будет совсем по-другому. Нас ждут большие изменения.
Я подаюсь вперёд, вцепляясь пальцами в край стола. Это не тост.
– Алинка… ты беременна? — выпаливает Ленка.
Я даже не моргаю. Смотрю только на жену. Если сейчас она скажет «да» — мир поедет совсем в другую сторону.
Да, мы хотели второго ребенка. Может быть, не сейчас... Но чёрт возьми, если это правда...
– Нет, – произносит Алина. – Я не беременна. – И добавляет холодно. – К счастью.
Я не успеваю ни отчаяться, ни обрадоваться этой новости. Дальше всё происходит слишком быстро, я не успеваю понять смысл слов. Только вижу, как бокал переворачивается, как Соня вскрикивает.
Скрежещут стулья, Лена вскакивает. А я остаюсь сидеть, будто меня прибили к месту.
Куранты на экране начинают отсчёт, за окном рвутся фейерверки — вспышки света накрывают комнату и тут же гаснут.
Алина смотрит прямо на меня.
— С Новым годом, дорогой. С новым счастьем тебя. Я подаю на развод.
Она убегает по лестнице, а я смотрю ей вслед не в силах сделать ни шага. Будто она уже перешла черту нового года, а я остался в старом.
Сонины пальцы впиваются в рукав, Ленка что-то орёт. Я не слушаю.
Отстранённо, как от назойливой мухи, отмахиваюсь от Сони. Шагаю вперёд, к лестнице. Сейчас важна только она. С остальным разберемся после.
12. По имени-отчеству
Алина
Спотыкаясь на ступеньках, несусь в нашу комнату. Туда Клим отнёс мою верхнюю одежду, шарф и сумку. А там телефон, чтобы вызвать такси.
Хлопаю дверями, в поисках комнаты, которую выделили для меня и Клима. Вихрем проношусь по второму этажу, заглядывая в уборную, небольшую кладовку с инвентарём. На секунду притормаживаю, заглянув в комнату с большой двуспальной кроватью.
Быстро оббегаю глазами помещение, и захлопываю дверь, увидев на столе надкусанный бутерброд. Фу...
Явно комната Вяткиных. Скрежещу зубами, от желания впихнуть этот полузасохший бутерброд в предательницу Леночку.
А вот эта комната, судя по спортивной сумке Клима, стоящей у двери, должна была стать нашей.
Быстро оглядываюсь. Небольшое окно, мерцающее гирляндами, маленькая ёлочка на столе. Да, мы могли бы с Климом хорошо отдохнуть.
Жаль, что не судьба...
Рванув двери шкафа купе, хватаю с вешалки своё пальто.
– Алина, стой!
За моей спиной Клим. Скулы заострились, глаза горят тёмным, лихорадочным огнём.
Сделав шаг по направлению ко мне, прикрывает дверь. Стоит, упрямо набычившись, чуть выпятив вперед подбородок.
Разворачиваюсь и воинственно скрещиваю на груди руки.
– Я не хочу, чтобы ты обращался ко мне по имени.
– А как мне к тебе обращаться?
– По имени отчеству, потому что с этой минуты мы – чужие люди, Клим Сергеевич.
Глядя в его тёмные глаза, медленно стягиваю с пальца обручальное кольцо и бросаю ему под ноги. Оно катится с мелодичным звяканьем, но Клим даже не смотрит. Не спускает с меня остекленевшего взгляда и сводит брови до крутого излома.
Он не из тех, кто упадёт на колени, чтобы покаяться со слезами на глазах. Лишь бьётся на виске венка гнева, а кулаки сжимаются и разжимаются, будто отсчитывают пульс.
– Алина, послушай меня... – мрачно начинает, но я не даю ему закончить.
– Что мне слушать? Я уже всё слышала. Или ты будешь сейчас отрицать, что твоя любовница от тебя беременна?
Клим молчит, пока я слушаю гулкие удары сердца где-то в горле. Одно дело, когда подслушиваешь, другое – когда он сам это произносит, глядя мне в глаза.
– Не буду.
Меня чуть ведёт в сторону под волной отчаяния, но быстро беру себя в руки. Подхватив пальто и сумку, иду к выходу.
– Тогда нам не о чем говорить, - цежу ему в лицо, проходя мимо.
Клим делает резкий взмах рукой, и я инстинктивно пригибаюсь. Я сейчас не в себе, но и он явно тоже. Не представляю, что он может меня ударить, но и измену с подругой ещё пару часов назад я тоже не могла вообразить.
Но он лишь подхватывает моё пальто и механическим, лишённым всякой нежности движением набрасывает мне его на плечи.
Ухмыляюсь. Какой у меня чуткий муж, прямо прелесть! Сонечка не прогадала...
– Спасибо, я пошла. — берусь за ручку двери, но на мою ладонь тут же ложится его рука.
– Ты никуда не пойдёшь, пока мы не поговорим.
– ... Алина Никитична, - возводя глаза к потолку добавляю я. – Не забывайте. И я не вижу смысла в этом разговоре. Ты хочешь извиниться, рассказать подробности или пожаловаться на то, какой у нас был ужасный брак и я сама виновата?
Клим молчит, устало вздыхая, а я продолжаю свой наезд. После долгих часов заторможенного молчания, мне теперь хочется высказаться.
Мне не хочется орать и закатывать истерику. Зачем это всё? Доставить радость рыдающей внизу Сонечке? Наверное, её позабавит моё бешенство.
Я хочу сделать ему больно. Не физически, а морально. Втоптать его в грязь также, как он втоптал меня.
Я ещё не знаю, какой мой поступок может довести его до белого каления.
Беременеть от Виталика я точно не собираюсь. Но пока не могу придумать что-то сопоставимое по разрушительной силе, но куда более изощрённое.
– Вы не хотите общаться на предложенные мной темы, Клим Сергеевич? – едко язвлю. – Может быть желаете обсудить развод?
Всё, слово сказано. И невидимым барьером становится между нами.
Клим хмурится.
– Алина, всё можно решить. У нас сын, подумай о нём.
– Что? – Высоко поднимаю брови в изумлении. Мне и смешно, и горько одновременно. – У нас сын? А ты думал о нем, когда... – Машу на него рукой и пытаюсь протиснуться к двери. – Да о чём нам говорить? Не о чем...
– Я отвезу тебя домой, мы поговорим в машине. – Он хватает меня за руку, и я резко выдёргиваю ладонь.
– Только попробуйте меня тронуть ещё раз, Клим Сергеевич, – шиплю, широко раздувая ноздри. – И клянусь вам, я отобью вам то место, откуда вышел ваш очередной ребенок!
Приглашаю вас в очередную историю нашего литмоба "(Не) развод под Новый год",
Наталья Ван "Развод. Я (не) буду твоей" https://litnet.com/shrt/vFeH
13. Не как у людей
Бегу вниз на первый этаж. Торопливо наматываю на шею шарф. Путаюсь в нём, и пытаюсь затянуть на шее потуже, будто от этого станет легче.
Ни секунды здесь не собираюсь задерживаться. Мне нужно выбраться.
Вызову такси. Это мне кажется, что жизнь рухнула, но кто-то же должен работать сегодня?
Внизу, там, где накрыт праздничный стол, уже не пахнет салатами и мандаринами. Там смердит предательством!
Соньки нет, наверное, рыдает в уборной. Промакивает крокодильи слёзы бумажным полотенцем и довольно подмигивает своему отражению. Мне даже жаль, что её нет!
Я бы не скандалила. Просто сказала бы, что она может забирать Клима со всеми потрохами.
Бледная Ленка, при виде меня вскакивает.
– Алина, стой... Куда ты?
Виталик, не поднимая взгляд от стола, громко ухает и вливает в себя стопку водки.
Не отвечаю. Не могу. Если открою рот — либо заору, либо разрыдаюсь. Выскакиваю на веранду, будто меня выталкивают из дома насильно.
Задираю голову, прикрываю глаза и жадно вдыхаю морозный воздух. Он режет лёгкие, но от этого становится чуть легче.
За спиной хлопает дверь. Я вздрагиваю и настороженно оборачиваюсь, ожидая погони Клима.
У порога переминается Ленка с моими ботинками в руках.
– Алька, ты...
С недоумением перевожу взгляд на свои ноги и слегка приподнимаю большие пальцы на ногах.
Точно, Ленка на меня натянула свои шерстяные носки. Переживала, что я замёрзну. Вот Иудушка!
А ведь я сейчас в том состоянии, что могла и в носках по сугробам пробежаться.
Чуть покачнувшись, молча стягиваю коричневые колючие носки. Один, другой... Ступни обжигает и я зябко переступаю ногами по обледеневшим доскам, капроновые колготки – жалкая защита.
Ленка молча сопит, протягивает мне ботинки. Будто пытается загладить свою вину.
– Не беру чужого, - шиплю. – И не покрываю тех, кто это делает!
– Я не...
Свёрнутые загогулины носков швыряю в Ленку. Они ударяются в свитер с оленем, и падают ей под ноги.
Ленка замолкает и смотрит на меня подозрительно блестящими глазами. Нижняя губа слегка подрагивает.
– Не стой, замерзнешь, - бурчу, ныряя ногами в обувь.
Яростно дёргаю молнию. Не оглядываясь, иду вперед по дорожке. На какую-то секунду притормаживаю у ели, за которой пряталась во время судьбоносного разговора. ,
Ласково трогаю колючую ветку, отряхивая снег. Вот мой единственный друг здесь...
Набрасываю шарф на голову, и ускоряю шаг. Мне здесь больше нечего делать.
Около других домиков веселье и радостные крики. Иногда слышен хлопок фейерверков и над кронами расцветают искристые звезды, окрашивая снег в разные цвета.
– Вот козлы, спалят ещё что-нибудь, - ворчу, пытаясь скорее уйти от массового веселья.
Сворачиваю на освещённую аллею и торопливо шагаю к корпусу администрации. Явно там кто-то есть. Попрошу погреться и посидеть, ожидая прибытия такси.
– Алина! – оглядываюсь на зычный голос Клима.
Он бежит ко мне и, остановившись на расстоянии метра, зло вздёргивает воротник дублёнки.
Ну конечно, кто бы сомневался, что он будет меня преследовать! Я смотрю на Клима и понимаю, что я его потеряла. Да, мы можем поговорить, он скажет, что он кобелина проклятый, а я могу с этим согласиться, однако…
– Алина, я просто тебя отвезу!
– Уйди, не подходи близко! – выставив перед собой ладонь, пячусь назад. – По Олежке потом всё решим. Не сейчас. – И добавляю подумав. – Клим Сергеевич...
– Куда ты одна сейчас? – Делает шаг по направлению ко мне. – Ночь и холод собачий!
– Плевать мне на холод, – лепечу, – я домой хочу.
– Это и мой дом тоже! – рычит.
Молчу, уставившись на него. Да, он прав. Это и его дом! Точнее, полностью его! Он его купил.
Обычному ветеринару не под силу приобрести хороший крепкий двухэтажный дом недалеко от города.
– Да... – пожимаю плечами, и сглатываю горький ком в горле. – Твой. Точно, я и забыла.
Я думала, что мы будем жить в этом доме вместе с Климом до самой старости. Что в этом доме будет расти Олежка, его братья и сестры, куда к нам с Климом, когда мы станем совсем старенькими, будут приезжать внуки и правнуки. А мы будем сидеть во главе длинного дубового стола и ворчать что-то вроде «а вот в наше время...»
Не будет у нас с Климом больше общих детей. Не будет совместной старости и дубового стола... И дома этого тоже не будет.
Я сама выбирала проект, ругалась с подрядчиками... За цвет обоев билась так, будто от них зависит моя жизнь.
Это всё зря!
И почему-то именно в этот момент мне становится так себя жаль, так жаль Олежку, свои старания, свои наивные мечты, что я со всхлипом оседаю на снег.
– Алина! – бросается он ко мне, пытаясь поднять.
– Не прикасайся! – ору так, что мимо проходящая веселая компания шарахается в сторону. Наверное, я похожа на чокнутую пьяную дуру.
Мне плевать!
Поднимаюсь сама и, устыдившись своей секундной слабости, с яростью отряхиваю подол пальто от снега.
– Стой здесь! – направляю на него дрожащий указательный палец. – И ни шагу дальше!
– Просто отвезу...
– Как ты не понимаешь, - хриплю и прикрываю рот рукой. – Я не смогу с тобой рядом находиться. Меня просто... Меня просто вырвет!
Резко разворачиваюсь и шагаю вперед, поддернув на плече сумочку. Клим не догоняет меня, но чувствую, что стоит, гипнотизируя взглядом мою спину.
Около здания администрации дёргаю тяжёлую дверь, которая никак не хочет поддаваться.
Громко стучу, надеясь дозваться хотя бы охранника.
Тишина. Или отмечают или решают проблемы кого-то из постояльцев.
– Девушка, - за спиной запыхавшийся мужской голос.
Я оглядываюсь, готовая сейчас врезать по любому пьяному или веселому лицу.
И осекаюсь, увидев высокого мужчину, торопливо подбегающего ко мне. В руках держит что-то, я сначала думаю, что это рыжая шапка. Но, когда он подходит ближе – понимаю, что это коккер-спаниель.
– Девушка, вы не знаете, здесь есть врач?
– Не знаю, - сдуваю прядь, выбившуюся из-под платка. – Не могу внутрь попасть.
Собака поднимает морду, и поскуливая, пытается лизнуть хозяина в щеку. Из приоткрытой пасти вырываются облачки пара.
– Что-то случилось у вас? Петард испугалась?
Спаниель, резко взвыв, вдруг утыкается хозяину под мышку и вворачивается туда головой, будто пытается прорыть туннель.
– Не знаю, - бормочет он. – Рвота у неё. И это... Что-то бежит из под неё.
Грудь ещё ноет, в горле стоит ком, а руки уже тянутся сами к золотистой спинке. Чужая боль оказывается сильнее моей. Провожу озябшими пальцами по тёплой шерсти и будто сама оттаиваю. Машинально ощупываю раздувшиеся бока.
Нет, моя боль не исчезает, просто становится второстепенной. Есть кто-то, кому сейчас хуже, и этого хватает, чтобы я собралась.
– В смысле бежит? – профессиональным тоном спрашиваю я. – Чем кормили? Серпантин могла съесть?
– Нет, Лесси ничего не ела... Вообще ничего.
– Вязка когда была у нее?
– Чего? – округляет глаза. – Какая вязка? Она девочка.
– Я понимаю, что девочка. К кобелю когда водили?
– Эм... Не водили.
Ласково поглаживаю Лесси. Сколько я их таких видела... Почему-то мужчины, обычно, таких бедолаг приносят.
– Убегала она у вас?
– Откуда вы знаете? – ошарашено смотрит.
– Я ветеринар, я многое знаю. Когда убегала?
– Месяца, - он шевелит губами, подсчитывая, – месяца два назад.
– Поправилась, воды много пьет, подстилку скребет, малоподвижная...
– Да, да... – он охотно кивает.
– Вы пили сегодня? – строго спрашиваю и, поймав его недоумённый взгляд, поясняю. – Это не имеет отношения к самочувствию собаки. Алкоголь, имею в виду.
– Нет, я не пью, - отрицательно мотает головой.
– На машине?
Кивает, под очередное Лессино недовольное урчание.
– Тогда в город поедем. – Развернувшись, деловито иду к парковке.
У здания администрации тихо, и здесь слышно, как хрустит снег под подошвами мужчины, который торопится за мной.
– Девушка, подождите. Что с ней? Это серьёзно?
Разворачиваюсь так резко, что он чуть не врезается в меня.
– Беременна она у вас, рожает.
– О, господи!
Он с таким недоумением смотрит на свою любимицу, будто она предала его лично.
– Н-да, бывает так у сук, - бормочу. – Не ждёшь, и хоп – вам подарочек на Новый год. Всё, не как у людей.
– Это точно...
– Ну так что, рожать будем или здесь продолжаем стоять?
Он сглатывает, мелко кивает и, уже обгоняя меня, несётся к машине. На ходу что-то говоря своей беспутной собаке. То ли ругает, то ли жалеет.
The free sample has ended.
