Read the book: «Чистый лист»

Пролог

Ноябрь 2018 года

Дождь закончился около часа назад, но лес ещё шумел каплями. Они срывались с веток, глухо ударяли по крыше машины и скатывались по стёклам. Над асфальтом лежал редкий туман; в свете фар он медленно тянулся через дорогу и исчезал среди голых деревьев.

Последний фонарь остался в нескольких километрах позади — вместе с автобусной остановкой, закрытым магазином и редкими домами. Здесь дорога принадлежала только лесу.

На широкой обочине стояла тёмная машина. Двигатель работал, из выхлопной трубы поднимался белый пар. В салоне было жарко. Боковые стёкла успели запотеть, а по лобовому медленно сползали капли, оставшиеся после дождя.

Человек за рулём сидел неподвижно.

Правая рука лежала на руле, левая прикрывала глаза. Пальцы массировали переносицу, но головная боль не отступала. Стоило закрыть глаза, как снова появлялись обрывки сегодняшнего вечера.

Чужие голоса.

Старые фотографии.

Пыльные документы, которые рассыпались на сгибах.

И даты. Утром они казались бессмысленным набором цифр. Теперь выстраивались в последовательность, для которой он не находил безопасного объяснения.

Он открыл глаза и посмотрел на дорогу.

Нет. Где-то должна быть ошибка.

В документах. В записях. В его собственных выводах.

Тишина сначала помогала. После нескольких часов разговоров, хлопанья дверей и шороха старой бумаги хотелось только одного — чтобы вокруг наконец стало тихо. Но за четыре минуты, проведённые на обочине, тишина изменилась. Теперь в ней слишком отчётливо слышались двигатель, печка и едва заметное потрескивание пластика.

Он перевёл взгляд на пассажирское сиденье.

Там лежал старый блокнот. Тёмная обложка выцвела, края размякли от сырости, корешок был перетянут пожелтевшим скотчем. Из-под резинки торчали несколько сложенных листов и угол чёрно-белой фотографии.

На верхнем листе виднелись ровные строчки, перечёркнутые поздними пометками синей ручкой. Под ним — часть схемы. С такого расстояния надписи было не разобрать, но он и без того помнил их почти дословно.

Он слишком долго читал эти записи.

Достаточно долго, чтобы отдельные слова теперь проступали на внутренней стороне век.

Рука потянулась к блокноту и остановилась. В одиннадцатый раз там не появится ничего нового. Те же фамилии. Те же даты. Та же подпись под последней страницей.

Он отвернулся.

Совпадения можно объяснить. Ошибки в старых архивах — тоже. Документ мог оказаться черновиком, фотография — не иметь отношения к записям, чужая фамилия — принадлежать другому человеку.

Но всё сразу уже не выглядело случайностью.

Большой палец несколько раз прошёлся по стёртому участку рулевой оплётки. Привычное движение обычно помогало привести мысли в порядок. Сейчас не помогло.

Он думал не о документах и не о схеме.

О человеке.

О лице на старой фотографии, которое узнал сразу.

На снимке оно было моложе, худее, непривычно серьёзное. Но ошибиться он не мог. Именно поэтому всё остальное внезапно приобрело смысл, от которого хотелось избавиться.

Он посмотрел в боковое окно.

За стеклом стоял тёмный лес. Поверх него отражалось собственное лицо — бледное, усталое, почти чужое.

— Паранойя, — тихо произнёс он.

Слово прозвучало неубедительно.

На приборной панели горели зелёные цифры:

22:47.

Прошло всего четыре минуты с тех пор, как машина остановилась.

Всего четыре.

Он откинулся на спинку сиденья. Можно было вернуться домой, убрать блокнот в ящик и лечь спать. Утром события этого вечера наверняка покажутся менее значительными. Появится простое объяснение, которое сейчас ускользает из-за усталости.

Он почти поверил в это, пока снова не посмотрел на торчащий из блокнота угол фотографии.

Домой ехать было нельзя.

Не потому, что там его могла ждать опасность. Эта мысль была бы слишком простой и даже успокаивающей. Просто дома он останется с находкой один на один. Будет лежать с открытыми глазами, перебирать версии и ждать утра, хотя уже сейчас понимал: самостоятельно он не разберётся.

Нужно было кому-то позвонить.

Мысль пришла не сразу, но, появившись, вытеснила остальные. Разговор всё равно состоится — сегодня или завтра. Разница заключалась лишь в том, хватит ли ему смелости сделать первый шаг сейчас.

Телефон лежал на центральной консоли. Чёрный экран отражал тусклый свет приборной панели.

Он протянул руку, но не взял его.

Странно, насколько тяжёлым может оказаться самое простое действие. Нужно всего лишь разблокировать экран, выбрать имя и нажать на кнопку. Но именно выбор был опаснее всего.

Он не знал, кому теперь можно доверять.

Наконец телефон оказался в руке. Экран вспыхнул холодным светом, заставив сощуриться. Уведомления появились одно за другим, но он не стал их читать и открыл «Избранное».

На экране было четыре контакта.

Лена.

Мама.

Алексей Миронов.

Дядя Саша.

Ещё вчера выбор показался бы очевидным. За каждым именем стоял человек, которому он привык доверять, и этого всегда было достаточно. Сегодня любое из них могло оказаться ошибкой.

Палец завис над экраном.

Позвонить тому, кто выслушает и не задаст лишних вопросов?

Тому, кто приедет, если попросить?

Или тому, кто, возможно, уже знает ответы?

Он перевёл взгляд на блокнот. По размокшей обложке тянулась светлая царапина. Раньше он её не замечал. Она пересекала поверхность почти по диагонали и обрывалась у резинки, словно блокнот пытались чем-то поддеть.

Эта мелочь ничего не доказывала. И всё же именно она заставила принять решение.

Он выбрал контакт.

Телефон коротко дрогнул в руке. В салоне раздался первый гудок.

Он прозвучал неожиданно громко. Мужчина убавил звук и посмотрел в зеркало заднего вида. Позади не было ничего, кроме красноватого отсвета габаритов на мокром асфальте.

Первый гудок стих.

Второй показался длиннее.

На мгновение возникло почти детское желание сбросить вызов, завести машину и уехать, пока никто не успел ответить. Сделать вид, что звонка не было. Что блокнот всё ещё лежит там, где пролежал много лет, а сегодняшний вечер ничем не отличается от любого другого.

Он уже поднёс палец к экрану, когда в динамике раздался щелчок.

Вызов приняли.

Несколько мгновений на другом конце слышалось только дыхание.

Затем знакомый голос произнёс:

— Д-да, я слушаю...

Он открыл рот, но первые слова так и не прозвучали.

В зеркале заднего вида появились фары.

Машина вышла из-за поворота далеко позади. Белый свет заметался по мокрому асфальту, на мгновение выхватил стволы у обочины и вернулся на дорогу.

Человек за рулём машинально выпрямился.

— Ты меня слышишь? — спросили в телефоне.

— Да. Мне нужна помощь.

Он включил громкую связь и положил телефон рядом с блокнотом. Потом снял машину с ручника, ещё раз взглянул в зеркало и потянул рычаг коробки передач. Фары оставались достаточно далеко.

Машина мягко тронулась с обочины. Передние колёса выбрались из размокшей колеи на асфальт, задние на мгновение пробуксовали. Он выровнял руль и прибавил газ.

— Что случилось?

— Я нашёл кое-что. Старые записи и...

Салон залило белым светом.

На стёклах разом проступили царапины, пыль и следы высохших капель. Собственная тень метнулась по приборной панели. Он поднял глаза к зеркалу — и на мгновение ничего не увидел, кроме двух слепящих кругов.

Фары, секунду назад казавшиеся далёкими, стремительно разрастались.

Возможно, он неправильно оценил расстояние. Возможно, та машина шла намного быстрее, чем показалось.

Он вдавил педаль газа.

Двигатель взревел. Машина рванулась вперёд, но задние колёса попали на полосу мокрой земли у края асфальта и сорвались в пробуксовку. Из-под них полетели грязь и мелкие камни. Автомобиль качнуло вправо. Он выровнял руль, снова нажал на газ и услышал, как мотор захлёбывается на высоких оборотах.

Белый свет уже заполнил зеркало целиком.

Сзади не раздалось ни сигнала, ни визга тормозов.

Он успел сильнее сжать руль.

Первый удар был не похож на грохот. Скорее на короткий, чудовищно тяжёлый толчок, от которого кузов разом потерял форму. За спиной лопнул металл, заднее стекло осыпалось внутрь, и воздух наполнился мелкой холодной крошкой.

Голову швырнуло назад. Затылок ударился о подголовник, челюсти сомкнулись так резко, что во рту появился вкус крови. Руль вырвался из рук.

Машину развернуло поперёк дороги.

Мир за окнами пришёл в движение: мокрый асфальт, белые дорожные столбики, чёрные деревья, чужие фары. Всё пронеслось по кругу и смешалось в одну рваную полосу. Шины на мгновение зацепились за покрытие с протяжным визгом, затем правые колёса соскочили с асфальта.

Телефон подлетел над пассажирским сиденьем и ударился о панель. Блокнот раскрылся в воздухе. Несколько листов вырвало из-под резинки, и они разлетелись по салону, прилипая к запотевшим стёклам.

Из динамика донёсся далёкий, искажённый треском голос:

— Алло?.. Что случилось? Ты меня слышишь?

Он снова поймал руль, но тот проворачивался почти без сопротивления. Машина боком скользила по размокшей обочине. Под днищем забарабанили камни; что-то оторвалось и с металлическим скрежетом потащилось по земле.

Потом передние колёса провалились в кювет.

Автомобиль резко накренился. Плечо ударилось о дверь. Свет фар нырнул вниз, выхватил из темноты бурую воду, спутанную траву и корни. На капоте с сухим треском ломались ветки. Одна хлестнула по лобовому стеклу, оставив белую звезду прямо перед его лицом.

Он нажал на тормоз, хотя тормозить было уже поздно.

Машину подбросило на краю канавы. На короткое мгновение она словно зависла, и в этой внезапной невесомости он увидел впереди толстый сосновый ствол — мокрый, блестящий, залитый собственными фарами.

Ствол стремительно заполнил лобовое стекло.

Второй удар заглушил всё.

Глава 1. Белая палата

— Евгений. Евгений, если слышите меня, сожмите пальцы.

Чьи-то пальцы касались его правой ладони — сухие, прохладные. Он попробовал сжать их. Кисть отозвалась не сразу, как чужая, которую он слишком долго держал под собой во сне.

— Хорошо. Ещё раз.

На этот раз получилось лучше. Большой палец скользнул по гладкой коже медицинской перчатки. В ответ человек коснулся его запястья и задержался там, отсчитывая удары.

Евгений открыл глаза.

Свет был плоским и белым. Он не падал сверху, а заполнял всё пространство: потолок с квадратными панелями, стену, металлическую стойку с прозрачным пакетом. Линии расплывались, снова сходились. Пришлось зажмуриться. Под веками поплыли красные пятна.

Пахло антисептиком, нагретым пластиком и чем-то сладковатым, больничным. Под лопатками сбилась влажная простыня. Пластырь на сгибе локтя тянул кожу, а в вене холодела тонкая струйка раствора.

— Не спешите, — сказал тот же голос. — Сначала просто дышите.

Евгений вдохнул.

Слева под рёбрами натянулась тугая полоса. Боль пришла следом — резкая, точная. Она заставила оборвать вдох и прижать локоть к боку, но левая рука почти не двинулась. Плечо удерживала плотная повязка. Во рту было сухо, язык казался шершавым, горло саднило.

— Где я?

Собственный голос прозвучал низко и хрипло.

— Вы в больнице. Я Василий Иванович, ваш лечащий врач. Вы попали в аварию.

Над ним склонился мужчина лет пятидесяти в светло-синей медицинской куртке и расстёгнутом белом халате. На переносице остался красный след от очков. Василий Иванович посветил Евгению в один глаз, затем в другой. Луч резанул до затылка.

— Как вас зовут?

Вопрос показался глупым. Имя уже произнесли, но врач ждал.

— Евгений Белов.

— Сколько вам лет?

— Тридцать один.

— Какой сейчас год?

— Две тысячи восемнадцатый.

— Месяц?

— Май.

Врач не кивнул. Несколько секунд он просто смотрел на Евгения, потом погасил фонарик.

— Почему май?

— Потому что сейчас май.

Ответ прозвучал увереннее, чем он себя чувствовал. Евгений закрыл глаза и потянулся к последнему обычному дню.

Редакция. Окна открыты настежь, но в комнате всё равно душно. В щель москитной сетки набился тополиный пух. Он прилипает к чёрной раме, шевелится от сквозняка. Со стороны проспекта доносится трамвайный звон; во дворе-колодце он звучит глуше и дольше. На столе стынет кофе, рядом лежит распечатка с правками. Кто-то за спиной спорит из-за заголовка. Евгений обещает закончить текст до обеда и смотрит на календарь над принтером.

Май.

Солнечный прямоугольник лежит на столе и греет предплечье. Он двигает кружку в тень, чтобы молоко не скисло.

Дальше ничего не было.

Не темнота и не туман. Память просто заканчивалась — ровно, без обрывков, как дорога у бетонной стены.

Евгений открыл глаза.

— Сейчас конец ноября, — сказал врач.

Сначала Евгений решил, что ослышался. Гул вентиляции стал громче, хотя она работала так же. В пакете над кроватью сорвалась капля, пробежала по трубке и исчезла под пластырем.

— Какого года?

— Две тысячи восемнадцатого.

— Тогда я был без сознания полгода?

— Нет. Авария произошла три дня назад.

Врач произнёс это спокойно, оставляя между фразами достаточно места. Евгений попробовал соединить их сам.

Май. Ноябрь. Три дня.

Шесть месяцев, в течение которых он ходил по улицам, разговаривал, работал, ложился спать и просыпался, исчезли целиком. Не отдельный вечер перед аварией. Не несколько часов.

Полгода.

Он попытался подняться. Плечо дёрнуло болью, под рёбрами будто затянули проволоку. Потолок качнулся, к горлу подступила тошнота.

— Лежите.

Врач прижал ладонь к его здоровому плечу и нажал кнопку на пульте. Изголовье кровати медленно поднялось. Матрас зашуршал под спиной.

— Я должен что-то помнить.

— Сейчас вы должны дышать и не потерять сознание второй раз.

Евгений упёрся затылком в подушку. По виску под повязкой расползалось горячее давление. Он снова полез в память, теперь уже намеренно, с усилием.

Лето.

Ничего.

Июнь — пусто. Июль, август, сентябрь, октябрь. Слова обозначали месяцы, но ни за одним не возникало ни лица, ни комнаты, ни запаха. Он мог вспомнить прошлую зиму, мог увидеть, как в январе тащил по двору машину Лены, застрявшую в рыхлом снегу. Помнил отцовские похороны, школьный спортзал, первую редакционную планёрку. Чем дальше он отступал от мая, тем свободнее открывалась память.

Но последние полгода были вырезаны без остатка.

— Что со мной?

Василий Иванович взял с края кровати планшет.

— Сотрясение, ушиб грудной клетки, трещина в ребре, вывих плеча, порезы от стекла. Повреждений мозга, требующих операции, мы не видим. Провал памяти похож на ретроградную амнезию.

— Полгода — это нормально?

— После травмы память ведёт себя по-разному. Я не буду обещать, что всё вернётся завтра. И не стану утверждать, что не вернётся никогда. Наблюдаем, делаем обследования, не торопимся с выводами.

— Очень обнадёживает.

— Ложь обнадёживает быстрее. Но ненадолго.

Врач произнёс это без назидания. Он проверил повязку у Евгения на виске, попросил пошевелить стопами, поднять правую руку и назвал три слова: «лимон», «ключ», «трамвай». Велел повторить их сейчас и через несколько минут.

— Лимон, ключ, трамвай.

— Хорошо. Как зовут вашу мать?

— Татьяна Белова.

— Кем вы работаете?

— Журналистом.

Ответы приходили сразу. Евгений видел здание редакции, знал, на каком этаже заедает кнопка лифта, помнил номера рабочих телефонов и пароль от старой почты. В голове сохранились лица коллег, приёмы, привычки, разговоры. Всё было на месте — до последнего майского дня.

— Василий Иванович, сколько я здесь?

— Почти трое суток. Большую часть времени вы находились под седацией. Сейчас показатели стабильные, но вставать без медсестры запрещено. Даже если покажется, что можете.

— Лимон, ключ, трамвай.

Врач позволил себе короткую улыбку.

— Кратковременная память работает. Это хороший признак.

Он убрал фонарик в карман.

— Сейчас я впущу родственников. Ненадолго. Если усилится тошнота, поплывёт зрение или станет труднее дышать — сразу говорите. И не пытайтесь успокаивать их ценой собственного состояния.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Евгений остался один с белым потолком и шестью месяцами, которых не существовало.

За стеной прокатили тележку. Колёса мерно ударяли о стыки напольного покрытия. Где-то дальше женщина попросила принести телефон, потом повторила громче. Из коридора тянуло варёной капустой и кофе из автомата. Обычные звуки и запахи делали аварию ещё менее правдоподобной. Слово не подходило к нему, как фамилия незнакомого человека.

Он осторожно повернул голову к окну. В стекле отражалась кровать и человек на ней — бледный, небритый, с пластырем над бровью и жёлтым пятном на скуле. За отражением темнел ноябрьский Петербург: низкое небо слилось с мокрыми крышами, голые ветви пересекали трамвайные провода, жёлтый свет фонарей дрожал на асфальте. Где-то за домами вагон с металлическим скрежетом вошёл в поворот и затих. Дождевые капли на стекле вытягивали огни в длинные мутные полосы.

В мае деревья уже были зелёными.

Эта простая мысль испугала сильнее слов врача.

Дверь открылась.

Мать остановилась на пороге. На ней был серый свитер, который Евгений помнил много лет, и чужая синяя куртка поверх него. Волосы оказались короче, чем в последнем воспоминании, и неровно лежали у висков. В правой руке она держала сумку, в левой — бумажный стаканчик с давно остывшим кофе.

— Мам.

Стаканчик смялся под её пальцами.

Она поставила его на тумбочку и подошла. Наклонилась, но в последний момент не обняла, боясь задеть повязки. Только провела ладонью по его волосам там, где не было пластыря. От пальцев пахло холодным воздухом и дешёвым мылом из больничного туалета.

— Женечка… Ты меня узнал.

— Конечно.

— Сказали, ты можешь… что ты не сразу…

— Я тебя узнал.

Мать кивнула несколько раз. Глаза у неё покраснели, но она не плакала. Вместо этого принялась разглаживать край одеяла.

— Ты подстриглась, — сказал Евгений.

Она коснулась волос.

— В августе.

В комнате на секунду стало слышно только вентиляцию.

За её спиной появился высокий мужчина в тёмном свитере. В одной руке он держал пакет с водой, влажными салфетками и зарядным устройством, в другой — пальто Татьяны. На плечах свитера таяли мелкие капли. Он принёс с собой запах улицы, мокрой шерсти и крепкого кофе.

Евгений узнал его сразу.

— Дядя Саша.

Александр Павлов остановился. Лицо у него дрогнуло — быстро, почти незаметно. Он поставил пакет на стул, снял очки и потёр переносицу.

— Ну наконец-то, — сказал он. — А то твоя мать уже решила уволить всех врачей и лечить тебя сама.

— Не выдумывай, — отозвалась Татьяна, не оборачиваясь.

— Я всего лишь возвращаю человеку волю к жизни.

Павлов подошёл и осторожно положил ладонь Евгению на здоровое плечо. Не сжал и не похлопал, просто подержал несколько секунд. Ладонь была тёплой.

— Напугал ты нас, Евгешка.

Так его не называли почти двадцать лет. От короткого «Евгешка» всплыло лето на даче: стол под яблоней, полосы солнца на клеёнке, Павлов моложе, с закатанными рукавами, спорит с Виктором о том, сколько угля нужно для шашлыка. Отец стоит у мангала спиной. Евгений мысленно окликает его, и воспоминание послушно поворачивается: отец смеётся, щурясь от дыма.

С этим всё было в порядке.

— Что произошло? — спросил Евгений.

Татьяна перестала трогать одеяло.

Павлов придвинул стул для неё, себе оставил узкий подоконник.

— Машина съехала с дороги километрах в сорока от Петербурга, — сказал он. — Ударилась о дерево. Полиция пока ничего толком не знает. Дождь, мокрый асфальт. Возможно, тебя зацепила другая машина, но это ещё проверяют.

— Я был один?

— В твоей машине — да.

— Куда я ехал?

Мать посмотрела на Павлова. Тот не торопился отвечать.

— Мы не знаем, — сказал он. — Ты никому не сказал.

Евгений прикрыл глаза. Ночная дорога. Дождь. Сорок километров от города.

За этими словами не возникло ни одной картинки.

— Телефон нашли?

— Разбит. Сейчас у полиции вместе с остальными вещами. Я договорился, тебя не будут дёргать с показаниями, пока врач не разрешит. Машина на стоянке. Со страховкой тоже разберёмся, об этом не думай.

Павлов говорил без нажима, перечисляя решённые задачи. Документы. Полиция. Страховая компания. В его присутствии неприятности всегда становились списком, а список можно было пройти сверху вниз.

— Здесь не похоже на районную больницу. Это ты добился перевода? — спросил Евгений.

— Скорая сначала отвезла тебя в районную больницу. Здесь освободилось место, и нейрохирург был на смене. Ничего героического.

— Он поднял на ноги половину города, — сказала Татьяна.

— Не половину. Максимум треть.

Павлов достал бутылку, открутил крышку и налил воды в пластиковый стакан. Поднял изголовье кровати, сперва спросив взглядом разрешения, и подал стакан Евгению. Рука у того дрожала. Павлов сделал вид, что не заметил, лишь придержал снизу.

Вода пахла пластиком, но после первого глотка горло перестало царапать.

— Лена была? — спросил Евгений.

— Ночью приезжала, — ответила мать. — Тебя уже перевели, её не пустили. Сегодня тоже звонила.

В последнем воспоминании о Лене было открытое окно спальни. Майская ночь, шум машин с проспекта, её голая ступня поверх одеяла. Они собирались на выходных купить шторы, потому что утреннее солнце било прямо в лицо.

Шторы они наверняка купили. Возможно, успели выбросить, поссориться из-за них или переехать. Для него этого не произошло.

— Мы с ней всё ещё вместе?

Татьяна слишком быстро взяла смятый стаканчик с кофе и понесла к мусорному ведру.

— Сам у неё спросишь, — сказал Павлов. — Я в ваши отношения не лезу. Мне моей личной жизни хватает.

— У тебя нет личной жизни.

— Вот видишь, сколько она отнимает сил.

Евгений улыбнулся и тут же поморщился: разбитая губа лопнула, на языке появился солоноватый вкус.

Павлов поднялся с подоконника.

— Всё, хватит на сегодня. Тебе надо отдыхать.

— Подожди. Что я делал эти полгода?

Татьяна обернулась от мусорного ведра.

— Работал, наверное. Ты почти ничего не рассказывал.

— Как это — наверное?

— Сначала говорил, что занят большим материалом. Потом перестал говорить и об этом. Реже приезжал. На звонки отвечал не всегда.

— Что за материал?

— Ты не сказал.

Евгений перевёл взгляд на Павлова.

— А тебе?

— Мне особенно, — ответил тот. — Ты считал, что я задаю слишком много вопросов.

— Похоже на тебя.

— Вот и я не обиделся.

Евгений представил свой рабочий стол. Пальцы на клавиатуре, открытый документ, заголовок. Вместо текста перед глазами возникало белое поле, залитое светом экрана. Он знал, как проверять факты, как разговаривать с человеком, который не хочет отвечать, как из двух противоречивых показаний вытащить третью версию. Но не помнил ни одной строки, написанной после мая.

— За полгода я ни разу не назвал тему?

— Мне — нет, — сказала мать.

— И ты не спросила?

Татьяна отступила от кровати. Совсем немного, на половину шага, но Евгений заметил.

— Спрашивала. Ты злился.

Под рёбрами снова сдавило, теперь не только от вдоха. Полгода его жизни существовали в воспоминаниях других людей, и каждый из них, похоже, получил другого Евгения — скрытного, раздражительного, занятого чем-то, о чём он не хотел рассказывать даже матери.

— Я даже не помню, зачем оказался в том лесу.

— Разберёмся, — сказал Павлов. — Но не за один вечер.

В этих словах была уверенность. Павлов соглашался с целью и спорил только со сроками.

Татьяна вернулась к кровати, взяла Евгения за руку. Её пальцы были холодными.

— Главное, что тебя нашли.

Он посмотрел на неё.

— Кто?

Мать перевела взгляд на Павлова, теперь уже не из растерянности. Похоже, она просто не знала подробностей.

— Алексей, — сказал Павлов.

Имя сразу вызвало лицо: тёмные волосы, привычка щуриться на экран, тонкий шрам у подбородка. Алексей Миронов. Они познакомились в университете и со временем стали друг другу почти братьями. Могли не разговаривать неделями, не считая это ссорой.

— Он ехал следом?

— Говорит, нет. Позвонил в скорую и мне. Когда спасатели добрались до места, он уже стоял возле машины.

— Он здесь?

— Нет.

— Приходил, пока я спал?

Павлов покачал головой.

— После той ночи — ни разу. Я звонил ему. Отвечает через раз и разговаривать не хочет.

Это не вязалось с человеком, которого Евгений помнил. Однажды, на втором курсе, он подвернул ногу на лестнице общежития. Обычное растяжение. Алексей просидел с ним в травмпункте почти до утра, ругаясь на очередь, врачей и самого Евгения. Потом ещё неделю проверял, не пытается ли тот ходить без эластичного бинта.

Теперь он нашёл Евгения в разбитой машине и исчез.

— Как он узнал, где меня искать?

— Не объяснил, — сказал Павлов. — Я думал, ты знаешь.

Евгений повернулся к матери.

— Дай, пожалуйста, телефон.

— Женя, врач сказал…

— Я только позвоню.

Татьяна достала телефон из сумки. Чехол был липким от пролитого кофе. Евгений нашёл в контактах Алексея и нажал на вызов.

Павлов не пытался остановить. Собрал со стола пустой стакан и отошёл к окну. В стекле поверх его отражения текли дождевые дорожки.

Первый гудок.

Второй.

На третьем связь оборвалась.

Евгений посмотрел на экран. Почти сразу появилось сообщение.

«Не звоните. Я сам свяжусь».

Без приветствия. Без вопроса о его состоянии.

Евгений перечитал четыре коротких слова и снова набрал номер.

Теперь Алексей сбросил сразу.

Глава 2. Чужая квартира

На девятый день Василий Иванович разрешил ему вернуться домой.

Разрешил — слово было точным. Евгений расписался в трёх местах, выслушал наставления о таблетках, сне и внезапной тошноте, пообещал не работать, не водить машину и не пытаться вернуть память усилием воли. Последнее прозвучало так, будто память была тяжёлой дверью, которую он мог сорвать с петель, если навалится плечом.

На выходе из отделения мать остановила его, застегнула куртку до подбородка и поправила шарф.

— Мам…

— Что?

— Мне тридцать один.

— А молнию застегнуть всё равно некому.

Она отступила на шаг, осмотрела его и осталась недовольна. Синяк у виска пожелтел, порезы на щеке стянулись тонкими корочками. Левую руку он держал ближе к телу: плечо отзывалось на каждое неловкое движение. Под курткой тугая повязка сдавливала рёбра, и от этого даже неглубокий вдох казался взятым взаймы.

На улице шёл мокрый снег.

Снежинки долетали до земли тёмными каплями. У больничного крыльца блестел раскисший песок, вдоль бордюра лежала рыхлая серая каша. Евгений остановился под козырьком. После девяти дней белых стен город оказался слишком большим и подвижным: автобусы выдыхали облака пара, люди торопились, прикрывая лица воротниками, на мокром асфальте дробились фары.

Он ждал, что Петербург узнает его первым.

Город не узнал.

Мать взяла его под здоровую руку и подвела к такси.

В машине пахло сосновым ароматизатором и влажными ковриками. Водитель без спроса убавил радио, заметив больничный пакет. Они ехали медленно. Снег лип к лобовому стеклу и исчезал под дворниками, оставляя прозрачные полукружья. Евгений называл про себя улицы раньше, чем видел таблички, узнавал повороты, знал, где поток замедлится и в каком ряду лучше держаться перед мостом. Эта память работала безупречно. Она вела его через город и обрывалась там, где начинались последние полгода.

На Университетской набережной ветер качнул машину. За мокрым гранитным парапетом темнела Нева; по воде шли короткие злые волны. Автобус у остановки выпустил пассажиров и закрыл вид на другой берег. Никакой торжественности — мокрый камень, красный светофор, люди у перехода.

У матери в сумке коротко завибрировал телефон.

— Саша спрашивает, доехали ли мы.

Евгений машинально коснулся кармана. Его телефон оставался у полиции вместе с вещами из машины; в больнице он звонил с аппарата матери.

— Напиши, что почти.

Рядом мать следила за дорогой так внимательно, словно от её взгляда зависело, не попадут ли они во вторую аварию.

— Он предлагал сам нас отвезти, — сказала она.

— У него же работа.

— Вот я и сказала, что справимся.

На Четырнадцатой линии такси остановилось у знакомой арки. Над входом в булочную горела новая вывеска — белые буквы на чёрном, слишком чистые для этого фасада. В мае там ещё висел выцветший крендель. Евгений помнил, как хозяин каждое утро выставлял на тротуар меловую доску, а ветер переворачивал её к обеду.

Теперь доски не было.

В арке тянуло сыростью и дрожжами. Под ногами блестела стёртая плитка, в глубине двора-колодца горело одно окно. Евгений поднял голову. Наверху, между стенами, лежал тесный клочок неба. Снег падал туда медленно, будто во двор он попадал уже уставшим.

Код парадной вспомнился пальцам. Четыре цифры возникли сами, и замок щёлкнул.

— Вот видишь, — обрадовалась мать. — Помнишь же!

Евгений ничего не ответил.

Лестница тоже была на месте: широкие ступени, выщербленные по краям, зелёная краска на стенах, чёрные перила с холодными латунными набалдашниками. На втором этаже пахло кошачьим кормом, на третьем — жареным луком. Он заранее знал, какая половица хрустнет перед площадкой, и всё равно вздрогнул, когда она хрустнула.

Дом принимал его небольшими доказательствами.

Перед квартирой Евгений остановился.

Дверь была его. Тёмное дерево, длинная царапина у нижней петли, круглый след от снятой наклейки. Но вместо обычной замочной скважины под ручкой стояла матово-чёрная панель. Когда мать поднесла палец, панель ожила и зажглась холодным синим светом.

— Это что?

Мать посмотрела на него.

— Замок.

— Я вижу. Откуда он?

Она не успела ответить. За дверью послышались шаги, щёлкнул внутренний засов.

На пороге стояла Лена.

Лена выглядела худее, чем в майском воспоминании. Тёмно-русые волосы, обычно распущенные до ключиц, она стянула в тугой хвост. Узкое лицо казалось острее; заметнее стали небольшая горбинка на носу и родинка у левого виска. Серо-зелёные глаза она держала опущенными.

На Лене был старый серый свитер Евгения — тот самый, который она давно считала своим, — и чёрные джинсы. Она смотрела не на его лицо, а ниже: на повязку под расстёгнутой курткой, на руку, которую он берёг.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Он сделал движение к ней, почти не подумав. Лена отступила, освобождая проход.

Всего полшага. Этого хватило.

Мать заговорила сразу — громко, деловито, будто ничего не заметила:

— Я купила продукты. Суп в контейнере, только разогреть. Таблетки после еды, я всё подписала. Лена, ты посмотришь?

— Посмотрю.

Евгений вошёл.

Прихожая была знакомой и чужой одновременно. Зеркало с тёмным пятном у края, крючок, который вечно выпадал из стены, старая обувница — всё оставалось там, где он помнил. Но на крючке висел чёрный дождевик, которого он никогда не видел. Под обувницей стояли заляпанные глиной ботинки. Его размера, но не его.

Он снял куртку. Лена протянула руку, чтобы помочь, и тут же убрала её.

— Плечо? — спросила она.

— Вывих. Уже вправили.

— Я знаю.

— А как иначе-то…

Фраза прозвучала глупо. Они замолчали.

Мать прошла на кухню, зашуршала пакетами. Евгений медленно двинулся по коридору, касаясь стены здоровой рукой. Не для опоры — чтобы убедиться, что обои настоящие. Под пальцами чувствовались швы и знакомая выпуклость над выключателем. Он сам клеил эту полосу три года назад и тогда разозлился, что рисунок не сошёлся.

В комнате стало темнее.

На окне висели плотные зелёные шторы.

— Мы всё-таки купили их, — сказал он.

Лена остановилась за спиной.

— Ты купил.

— Без тебя?

— Без меня. В июне.

Он провёл пальцами по ткани. В последнем воспоминании они лежали в постели и спорили: Лена хотела серые, он говорил, что серые превратят спальню в офис. Спор закончился ничем. Теперь шторы были зелёными, выбранными человеком, который ещё носил его имя, но уже жил без него.

— Почему ты отступила? — спросил Евгений.

— Что?

— В дверях.

Лена скрестила руки на груди.

— Тебе врач не сказал, что в первый день нельзя устраивать допросы?

— Это не допрос.

— Тогда не задавай вопросы таким голосом.

— Каким?

Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Вот таким.

Из кухни донёсся стук закрываемого шкафа. Мать давала им время, делая вид, что очень занята контейнерами.

Евгений посмотрел на Лену внимательнее. Под глазами у неё легли тени. На правой щеке, почти у уха, виднелась красная полоска — след от шарфа или подушки. Хотелось подойти, коснуться, спросить, где она спала этой ночью. Тело помнило близость, которой между ними уже не было.

— Для меня мы вчера выбирали шторы, — сказал он. — Всё, что было потом, исчезло.

— Очень удобно.

— Думаешь, я притворяюсь?

— Я думаю, ты умеешь не отвечать так, что виноватым остаётся тот, кто спросил.

Евгений почувствовал, как под повязкой стянуло рёбра.

— Что я сделал?

Лена посмотрела в сторону кухни.

— Тебя только что выписали из больницы. Не сегодня.

— Мне все говорят «не сегодня». Будто завтра у меня вырастут ещё полгода памяти.

— А если я расскажу, ты поверишь?

Евгений не ответил сразу.

— Не знаю. Но я постараюсь.

— Тогда не сегодня. Я не хочу снова доказывать тебе, что всё это действительно было.

Мать появилась в дверях с пустым пакетом.

— Я пойду, — объявила она. — Вам надо отдохнуть.

— Мам, ты ведь только что пришла.

— И уже всё сделала.

Она перечислила, где лежат лекарства и что можно есть, заставила его повторить время приёма таблеток. Перед уходом поцеловала в висок, затем неожиданно обняла Лену. Лена застыла, но через секунду ответила.

Входная дверь закрылась. Чёрная панель пискнула, повернулся механизм замка.

Тишина изменилась. В ней стало слышно, как в трубе идёт вода и как за стеной ребёнок раз за разом берёт на пианино одну и ту же ноту.

— Ты здесь живёшь? — спросил Евгений.

— Сейчас нет.

— С каких пор?

— С октября.

Он кивнул, будто получил обычный ответ на обычный вопрос.

— А где?

— У сестры.

— Мы расстались?

Лена долго смотрела на него.

— Я ушла, а ты не попытался меня остановить. Расставанием ты это тоже не назвал.

Евгений сел на край дивана. Перед глазами потемнело; пришлось подождать, пока комната перестанет качаться. Лена шагнула к нему, но он поднял ладонь.

— Всё нормально.

— Ты побледнел.

— Сейчас пройдёт.

Она принесла воду. Стакан был с тонкой синей полосой по краю; Евгений помнил, что таких было четыре. Сейчас на сушилке стояло два.

— Замок, — сказал он, сделав глоток. — Когда я его поставил?

— В августе. Сначала поменял обычный, через неделю установил этот.

— Зачем?

— Сказал, что кто-то заходил в квартиру.

— Кто?

— Если бы ты ответил, я бы запомнила.

Евгений посмотрел в коридор. Отсюда синяя точка на панели казалась глазом.

— У тебя был доступ?

— До октября. Потом ты его отключил.

— Как ты вошла вчера? И сегодня?

— Твоя мама дала мне свой код. Попросила проветрить квартиру и встретить тебя.

— Почему я отключил твой?

— Ты решил, что я взяла с твоего стола флешку.

Евгений уже открыл рот, чтобы спросить, брала ли она. Взгляд сам скользнул к её сумке у двери. Он остановился.

— Что я сделал?

— Потребовал показать сумку. Потом сам вытряхнул всё на стол.

— Нашёл?

— Нет. На следующий день флешка нашлась в кармане твоего дождевика.

Лена поставила стакан на стол. Вода качнулась и выплеснулась на деревянную поверхность.

— Ты не успел спросить, — сказала она. — Но я увидела, что ты собирался.

Евгений хотел возразить, но заметил, что всё ещё смотрит на её сумку у двери.

— Я правда этого не помню.

— Может быть. Только память исчезла, а привычка подозревать меня осталась. Поэтому я не знаю, как с тобой разговаривать.

— Прости, — сказал он.

Лена опустила взгляд на пролитую воду и вытерла её ладонью. Прощения не прозвучало. Евгений подождал, затем встал и прошёл к рабочей комнате.

Раньше это была маленькая спальня, в которую едва помещались стол, стеллаж и раскладное кресло. Он помнил стопки газет на полу, провода под ногами, кружки с засохшим кофе. Теперь комната выглядела почти пустой.

Камера ноутбука была заклеена чёрной изолентой. Ещё одна полоска закрывала микрофон сбоку. На книжной полке между сборником судебных очерков и старым атласом Петербурга зиял ровный промежуток шириной в ладонь. Пыль вокруг него лежала серым слоем, внутри остался чистый прямоугольник.

Над столом светлело большое прямоугольное пятно. По углам торчали четыре дюбеля; один был вырван вместе с кусочком штукатурки, от него по обоям тянулась косая царапина.

— Что здесь было?

Лена осталась в коридоре.

— Рабочая доска.

— Моя?

— Естественно, твоя.

— Что на ней?

— Фотографии. Карта области. Какие-то фамилии, даты. Ты снимал всё, когда я входила.

— И тебя это не насторожило?

— Меня всё настораживало, Жень. Я просто не знала, чего именно бояться.

Евгений коснулся ногтем надорванного края обоев.

— Когда ты видела её в последний раз?

— За неделю до аварии. Может, чуть раньше.

— А после?

— После я была здесь всего-то один раз. Вчера, когда твоя мама попросила проветрить. Доски уже не было.

— Папки на полке?

— Четыре серые. Ты не разрешал их трогать.

Четыре папки. Доска. Карта области.

Евгений поднял крышку ноутбука. Экран загорелся, показал его фотографию: он стоял на льду Финского залива, щурился от солнца. Снимок был старый, года три назад. В углу появилось поле для пароля.

Он ввёл тот, которым пользовался в мае.

Неверно.

Попробовал старый редакционный.

Неверно.

После второй попытки система на минуту заблокировала вход.

Лена прочитала сообщение через его плечо.

— Ты сменил пароль?

— Похоже.

Она посмотрела на него с усталой насмешкой.

— Последние месяцы ты видел угрозу во всём.

Евгений закрыл ноутбук. Чёрная изолента на камере была наклеена неровно, в два слоя. На краю остался отпечаток пальца, припорошённый пылью.

На нижней полке рядом с роутером лежал планшет. Сам планшет Евгений помнил, а приложение с чёрным значком в форме ключа — нет. Экран тускло ожил, показав четыре процента заряда. Отпечаток пальца всё ещё подходил.

— Это от замка?

Лена подошла ближе.

Приложение открылось без пароля. На схеме квартиры горела зелёная надпись: «Дверь закрыта». Ниже находился журнал действий. Евгений провёл пальцем по экрану. Даты уходили назад, имена повторялись: «Е.Б.», «Т.Б.», изредка «Е.М.».

— Е.Б. — я. Т.Б. — мама. Е.М. — ты.

— Всё верно.

Он листал дальше. Последняя запись с инициалами Лены относилась к началу октября.

В ночь аварии между его уходом и рассветом в журнале стояли три отметки.

Сначала — «открытие изнутри, 21:08».

Потом — «А.М., код принят, 03:17».

Через двадцать девять минут — ещё одно «открытие изнутри».

Евгений перечитал среднюю строку. В три часа семнадцать минут он лежал без сознания — либо ещё в разбитой машине, либо уже под руками врачей. Кто-то вошёл в его квартиру и провёл здесь почти полчаса.

Кто-то с инициалами человека, нашедшего его на дороге.

— А.М., — тихо сказала Лена.

Евгений погасил экран.

— Ты знаешь другого человека с такими инициалами?

— Нет. Но подписи к кодам задавал ты сам.

За стеной ребёнок снова нажал клавишу. На этот раз нота прозвучала чуть увереннее.

— Алексей не отвечает мне с больницы, — сказал Евгений.

Лена посмотрела на пустое место на стене, но ничего не сказала.

Детали складывались без усилия: Алексей первым оказался у разбитой машины, среди ночи вошёл в квартиру, после этого исчезли доска и папки, а теперь он избегал звонков.

— Ты раньше видела Алексея здесь?

— Да. В сентябре, наверное. Вы закрылись в этой комнате. Потом кричали.

— О чём?

— Когда я вошла, вы замолчали.

Евгений снова посмотрел на светлый прямоугольник над столом. Тот, прежний Евгений знал ответы. Он выбирал пароли, раздавал коды, заклеивал камеры, не доверял Лене и кричал на Алексея. Затем сел в машину, уехал за город и разбился.

Квартира принадлежала этому человеку.

— Тебе надо лечь, — сказала Лена.

— Через минуту.

Евгений снова сел за стол и выдвинул верхний ящик.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, что ещё не забрали.

В первом ящике лежали ручки, скрепки и старые чеки. Во втором — зарядные провода, две батарейки и засохший маркер. Когда Евгений потянулся к нижнему, под рёбрами резануло болью.

Лена молча вынула ящик с направляющих, осмотрела заднюю стенку и поставила его на пол.

Ничего.

Он провёл ладонью по нижней стороне столешницы. У правого края пальцы зацепились за полосу чёрной изоленты — такой же, какой была заклеена камера ноутбука.

— Нашёл что-то? — спросила Лена.

Евгений поддел край ногтем. Изолента отошла с сухим треском, и ему на ладонь лёг небольшой плоский ключ с квадратной головкой. Без брелока, номера или надписи.

Металл оставил на ладони холодный след. Лена заглянула через плечо Евгения.

— Знаешь, от чего он? — спросила она.

Евгений сжал ключ в кулаке.

— Нет.

И впервые это слово прозвучало не как признание в беспомощности.

Ключ не забыли под столом. Его приклеили там, где можно было достать, не вставая с рабочего кресла.

Старый Евгений оставил его себе.

Вернулся за ним другой человек.

Глава 3. Редакция

Лена ушла вечером, дождавшись, пока он поест и примет таблетки. Перед дверью задержалась, будто хотела что-то сказать, но только положила связку материнских ключей на обувницу.

— Закроешь изнутри?

— Конечно…

Чёрная панель пискнула за ней. Евгений проверил замок дважды и разозлился на себя после второго раза.

Ключ пролежал ночь на краю письменного стола.

Евгений несколько раз просыпался и видел его в полосе света из коридора: плоская головка, короткий стержень, два неровных зубца. Обычный ключ. От почтового ящика, шкафчика в раздевалке, старого навесного замка — от чего угодно, что не стоило бессонной ночи.

К утру он переложил ключ в карман джинсов и сразу перестал чувствовать себя спокойно. Металл касался бедра при каждом шаге, напоминая не о том, что удалось найти, а о пустом месте над столом.

Утром квартира пахла остывшим супом и лекарствами. За окном дождь съедал остатки ночного снега; по стеклу сползали мутные дорожки. Во дворе дворник толкал к водостоку серую кашу, но вода возвращала её под лопату.

На заряженном планшете ждали сообщения матери. Три вопроса о самочувствии, напоминание про таблетки и фотография расписания, которое она оставила на холодильнике. Последним пришло: «Напиши, как проснёшься».

Евгений написал: «Проснулся. Всё нормально».

Это было не совсем ложью. Ничего нового у него не болело.

Он открыл список контактов на планшете. Рабочая синхронизация сохранилась: фамилии, внутренние номера, старые адреса почты. Напротив редакции стояла фотография, сделанная, кажется, на новогоднем корпоративе. Шесть человек теснились перед объективом, кто-то поднял над головой картонную корону. Евгений был с краю и щурился от вспышки.

Марину он узнал. Выпускающий редактор, вечная кружка с облупленным жёлтым котом, красный карандаш даже возле компьютера. Остальных тоже знал, но с некоторыми именами приходилось медлить. За полгода в редакции могли появиться новые люди, уйти старые, смениться половина тем и весь график. И всё же это было единственное место, где его отсутствие должно было оставить не пустоту, а документы.

Редакционный пропуск нашёлся в переднем кармане старого рюкзака. Рюкзак стоял в шкафу под куртками, и Евгений помнил, как сам бросил его туда в мае после командировки в Выборг. На пластике была фотография пятилетней давности: короткая стрижка, внимательный взгляд, недовольство человеком за камерой. Под снимком значилось «корреспондент». Это слово успокоило его сильнее, чем больничная выписка. Там было написано не состояние, а занятие.

Он заказал такси с планшета. В графе назначения набрал адрес по памяти и только потом сверил его с карточкой редакции.

Совпало.

На лестнице пришлось остановиться между вторым и третьим этажами. Рёбра тянуло под повязкой, левое плечо быстро налилось тупой тяжестью. Евгений сделал вид, что рассматривает окно на площадке. За мутным стеклом мокла противоположная стена двора; на подоконнике лежали три окурка и дохлая муха, которую никто не убирал с лета.

Врач запретил работать.

Евгений решил, что поездка в редакцию работой не считается.

Такси ползло по Среднему проспекту, собирая все светофоры по пути. Ветер швырял дождь поперёк дороги. Люди у остановок стояли боком, прятали лица в воротники; один мужчина держал над головой сложенную газету, и с размокшего угла на его рукав стекала типографская краска.

На набережной машину качнуло порывом. В серой воде Невы не отражалось ничего, кроме рваного белого света. Евгений смотрел на знакомые фасады и пытался определить, где кончается память и начинается привычка. Он знал, какой переулок водитель выберет, чтобы объехать затор. Знал, что у Московского вокзала придётся перестроиться заранее. Знал, где на Лиговском асфальт просел возле рельсов.

Город по-прежнему помещался в голове целиком.

Последние полгода не помещались нигде.

Редакция занимала третий этаж старого доходного дома, переделанного под офисы. Внизу работали кофейня и магазин чехлов для телефонов. Кофейня была прежней, только на окнах появились бумажные снежинки. В витрине магазина вместо рядов яркого пластика стояли электронные сигареты.

Евгений расплатился через приложение и несколько секунд сидел, собираясь выйти. Водитель посмотрел на него в зеркало, потом на больничную повязку, заметную у воротника.

— Помочь?

— Нет, спасибо.

Отказ прозвучал быстрее, чем потребовалось открыть дверь.

В тамбуре редакции пахло мокрой одеждой и кофе. За стеклянной перегородкой сидел новый охранник — молодой, широкоплечий, в рубашке с тесным воротом. Прежний, Николай Петрович, обычно разгадывал сканворды и узнавал сотрудников по шагам. Этот поднял глаза только тогда, когда Евгений приложил пластиковый пропуск к считывателю.

Турникет коротко загудел. На экране загорелось красное: «Доступ запрещён».

Евгений приложил пропуск ещё раз.

— Не сработает, — сказал охранник. — Если красный, значит заблокирован.

— Я здесь работаю.

— Документ покажите.

Пришлось доставать паспорт. Охранник долго сравнивал фотографию с его лицом, задержался на заживших порезах.

— Белов Евгений Викторович, — прочитал он. — Подождите.

Он позвонил по внутреннему номеру и отвернулся, хотя говорил достаточно громко:

— Тут к вам мужчина. Говорит, сотрудник… Да, Белов… Понял.

Чужое «мужчина» задело: охранник не видел в нём сотрудника. Евгений убрал паспорт, прошёл к стене и сел на низкий диван. Из кофейни за перегородкой доносился стук кофемолки. Что-то нарушало тишину.. Он не сразу понял, что именно. Звук? Дрожь света? Нет, дрожит не свет, а отражение гирлянды в стекле.

За ним пришла Марина.

Она появилась на лестнице быстро, придерживая одной рукой очки. Волосы стали короче, чем на фотографии в планшете, и почти полностью поседели у висков. Кружки с котом при ней не было, зато красный карандаш торчал из пучка на затылке.

Увидев Евгения, Марина остановилась на последней ступеньке.

— Господи, Женька.

Он поднялся. Она шагнула к нему, раскрыла руки и тут же опустила их, заметив, как он держит плечо.

— Можно обнять справа, — сказал Евгений.

Марина обняла осторожно. От неё тянуло смесью дешёвых духов и сигарет, хотя бросила курить ещё два года назад. Или снова начала.

— Почему ты не предупредил?

— Телефон у полиции.

— Можно было написать.

— Я не знал, кому.

Она отстранилась и посмотрела ему в лицо. Радость в её глазах успела смениться настороженностью.

— Илья Сергеевич у себя. Он знает про аварию. Все знают. Алексей звонил в ту ночь.

— Сюда?

— Мне. Потом я уже позвонила остальным.

Охранник открыл боковую калитку. Марина расписалась за гостя и повела Евгения к лестнице.

— Лифт есть, — напомнил он.

Она глянула на его бок и без комментариев нажала кнопку.

В кабине помещались двое и стойка с коробками. На стене остались царапины от прежних переездов, в углу прилип чек из кофейни. Марина стояла близко, но не касалась его.

— Алексей сказал, что ты был без сознания, — проговорила она. — Потом Илья Сергеевич ездил в больницу, его не пустили. Твоя мама сказала, посещения пока не нужны.

— Правильно сказала.

— А теперь нужны?

— Не надо. Как видишь, я выписался…

С громким скрипом дверь лифта распахнулась.

Редакция встретила его гулом голосов, телефонными звонками и старым кондиционером, который зимой дул холоднее, чем летом. На ближайшем столе лежали раскрытые коробки с пиццей; от застывшего сыра пахло чесноком. Два телевизора под потолком показывали один и тот же выпуск новостей без звука, но с разницей в несколько секунд.

Почти всё было на месте. Доска с планом номера, карта Петербурга в кнопках, шкаф с подшивками. Только между столами выросли серые перегородки, а на месте шкафа с фототехникой стоял кулер. Евгений машинально повернул к своему столу и остановился.

Там сидела незнакомая девушка в больших наушниках. На перегородке висели открытки, фотография корги и календарь на декабрь. Его настольная лампа сохранилась — зелёный металлический плафон с вмятиной, — но светила теперь на чужие руки.

Девушка заметила его и сняла наушники.

— Здравствуйте.

— Привет, — ответил Евгений.

Марина коснулась его локтя.

— Это Полина. Полин, это Женя Белов.

По лицу девушки пробежало узнавание. Она встала слишком резко и задела коленом стол.

— Я могу освободить… Мне сказали, вы не вернётесь до весны.

— Сиди, — сказал Евгений. — Я ненадолго.

Несколько человек уже смотрели в их сторону. Кирилл-фотограф поднялся из-за монитора, кивнул и снова сел. Раньше он обязательно отпустил бы шутку. У окна корректор Валя сделала вид, что ищет что-то в ящике. Молодой парень возле карты спросил у соседа шёпотом: «Это он?» — и получил локтем в бок.

Евгений прошёл между столами. Разговоры возобновились не сразу; оставшийся за спиной провал тишины двигался вместе с ним.

Кирилл всё-таки догнал его возле копировального шкафа. Камера висела у него на груди, объектив бился о пряжку ремня.

— Рад, что оклемался, — сказал он.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Мы думали… В общем, хорошо, что пришёл.

Кирилл говорил быстро и смотрел на синяк у виска. Потом сунул руки в карманы и качнулся с пятки на носок.

Евгений взглянул на Кирилла и пристально посмотрел ему в глаза.

—Вижу, ты ещё что-то хочешь сказать?

Кирилл оглянулся на Марину.

— Эм… В прошлом месяце ты запретил звонить тебе и сказал, что сам выйдешь на связь. Не вышел. Я решил, запрет всё ещё действует.

— Мы вместе над чем-то работали?

— Ты не говорил. Просил машину на вечер, потом передумал.

— Я объяснил, зачем?

— Нет. Сказал, что ошибся и не должен был меня втягивать.

— И это был весь разговор?

— Почти. На прощание ты попросил забыть, что мы вообще говорили.

— И ты забыл?

Кирилл криво усмехнулся.

— До аварии — да.

Марина позвала Евгения. Кирилл отступил с заметным облегчением, будто наконец вернул вещь, которую слишком долго держал у себя.

— Я перед тем, как перестал сюда приходить, с кем-нибудь поссорился? — спросил он у Марины.

— А ты как думаешь?

— Я ничего не думаю. Я спрашиваю.

Она поправила очки.

— Ты не разговаривал нормально ни с кем. Это не совсем то же самое, что поссориться.

— С тобой?

— Со мной ты разговаривал. Когда тебе нужно было втиснуть материал в номер вне плана.

В её голосе не было обиды. От этого ответ прозвучал хуже.

Кабинет главного редактора отделяла прозрачная стена, наполовину заклеенная старыми обложками. Илья Сергеевич сидел за столом, держа телефон возле уха, и смотрел прямо на Евгения. Он постарел меньше всех: всё тот же широкий лоб, короткая борода, синяя рубашка с закатанными рукавами. Только на столе вместо пепельницы стояла банка леденцов.

Он закончил разговор и открыл дверь.

— Заходи.

Марина осталась снаружи.

Илья Сергеевич обошёл стол, пожал Евгению правую руку и усадил его в кресло для посетителей. Сам не сел сразу — достал из шкафа чистый стакан и наполовину наполнил его водой из графина.

— Выглядишь паршиво.

— Девять дней назад было хуже.

— Верю. Врачи отпустили?

— Вчера уже отпустили.

— Я спросил не про больницу.

Евгений промолчал. Илья Сергеевич поставил стакан перед ним и наконец сел.

— Что тебе нужно?

— Понять, над чем я работал последние полгода.

Илья Сергеевич медленно откинулся на спинку. За стеклом Марина остановилась у своего стола и посмотрела в кабинет, затем опустила голову к рукописи.

— Ты приехал за этим из больницы?

— Из дома.

— Огромная разница.

— Дома была рабочая доска. Карта, фотографии, четыре папки. После аварии всё исчезло.

— Неужели всё?

— Да.

Илья Сергеевич потянулся к банке с леденцами, покрутил крышку, но открывать не стал.

— В полиции был?

— Они забрали вещи из машины. Про квартиру пока не говорил.

— Почему?

Евгений нащупал ключ через ткань кармана.

— Потому что не знаю, что пропало. И было ли оно моим.

— Сильное начало для заявления.

— Поэтому я здесь.

Илья Сергеевич смотрел на него дольше, чем требовал ответ. Потом развернул монитор и что-то быстро набрал.

— Полгода назад ты пришёл ко мне за десять минут до планёрки. Положил заявление на неоплачиваемый отпуск и сказал, что берёшься за материал, который редакция не потянет.

— Так и сказал?

— Нет. Ты сказал: «Если я притащу это под нашу крышу, нас закопают». Я запомнил.

Евгений отпил воды. От холодного свело зубы.

— Я назвал тему?

— Нет.

— Хотя бы направление? Бизнес, чиновники, медицина?

— Ты сказал: «Сначала проверю сам». И попросил не задавать вопросов до твоего возвращения.

— И ты меня отпустил?

— Ты взрослый человек, Женя. И заявление было написано так, что запретить я мог только одним способом — уволить тебя. Не захотел.

В кабинете щёлкнуло реле обогревателя. За стеклом кто-то засмеялся, слишком громко, и смех сразу оборвался.

— Когда отпуск должен был закончиться?

— Третьего декабря. В понедельник.

До понедельника оставалось пять дней.

— Я выходил на связь?

— Пару раз. Просил проверить фамилию, найти старую подшивку, дать контакт судебного репортёра. Потом перестал отвечать даже Марине. В сентябре приехал ночью за коробкой архивных дисков. Охрана утром нашла дверь в серверную открытой.

— Я что-то украл?

— Не знаю. Опись сошлась. Но после этого твой пропуск заблокировали. Я звонил — ты сказал, что больше сюда не придёшь, пока всё не закончится.

Евгений вспомнил красную надпись на турникете. Не техническая ошибка. Его не забыли внести в систему; его оттуда убрали.

— Рабочий компьютер остался здесь?

— Конечно, остался, но ты его в ноль почистил где-то в июне. Сева подтвердил полное удаление, потом поставил систему заново. Компьютер отдали Полине.

За стеклом незнакомая девушка сидела под его лампой и печатала, не глядя в сторону кабинета.

— Серверные копии?

— Так вот ради чего ты приехал…

— Ради этого.

Илья Сергеевич снял очки и прижал пальцами переносицу. Несколько секунд он молчал. За стеклом кто-то подкатил кресло к соседнему столу; колёсики сухо простучали по стыкам ламината.

— Нет.

Евгений сначала решил, что ослышался.

— Что — нет?

— Доступа не будет. Ты всё ещё в отпуске, пропуск заблокирован, полиция, скорее всего, уже занимается аварией, а я не знаю, что ты здесь ищешь. В прошлый раз после тебя осталась открытая серверная.

— Я журналист этой редакции.

— Пока да.

— Тогда дай мне посмотреть мои материалы.

— А если они не только твои? Если там источник, которому ты обещал защиту? Если ты поедешь к нему сегодня, едва выйдя из больницы и не понимая, что оставил в этих файлах?

Евгений почувствовал, как знакомое раздражение поднимается прежде мысли. Хотелось наклониться через стол и спросить, с каких пор главный редактор защищает его источники от него самого. Формулировка возникла сразу — короткая, точная, ударная. Наверное, прежний Евгений часто пользовался такими.

Он разжал пальцы на краю кресла.

— Я не собираюсь ехать к источнику. И состояние у меня стабильное.

— Ты понятия не имеешь, что собираешься делать. В этом и проблема.

Илья Сергеевич ждал. Не подгонял, не отводил взгляда. От этого молчание становилось теснее кабинета.

Сказать вслух оказалось труднее, чем врачу или Лене. Они видели его в палате, с трубками, перевязками, провалами посреди фразы. Здесь он сидел в своей одежде, в знакомом кабинете, напротив человека, с которым годами спорил о заголовках и сроках. Здесь признание превращало его не в пациента, а в журналиста, которому нельзя доверить собственные записи.

— Я помню всё до конца мая, — сказал Евгений. — Дальше ничего. Шесть месяцев выпали из головы. Врач считает, что это последствие аварии, но граница слишком ровная. В квартире стоят замки, которых я не помню. На компьютере другой пароль. Ночью после аварии туда вошёл Алексей Миронов, а потом исчезли материалы. Я не знаю, что расследовал. Не знаю, кому обещал защиту.

Илья Сергеевич не ответил сразу.

— Ты действительно не помнишь?

— Да, полгода. Целиком.

— Врачи это подтвердили?

— В выписке есть диагноз. Обещать, что память вернётся, никто не стал.

Илья Сергеевич поднялся и прошёл к стеклянной стене. Остановился спиной к Евгению, глядя на редакцию. Марина перелистывала рукопись, но слишком медленно; было ясно, что она следит за кабинетом по отражению.

— Алексей вошёл в квартиру? — спросил он, не оборачиваясь.

— В журнале замка его код.

— Он тебе об этом сказал?

— Он со мной не разговаривает.

Илья Сергеевич повернулся. Взгляд скользнул по руке Евгения, лежащей на кармане.

— Ты ещё что-то нашёл в квартире?

Евгений убрал руку.

— Ничего, что я могу объяснить.

— Удобный ответ.

— Другого нет.

Илья Сергеевич вернулся к столу, но не сел. Взялся за спинку кресла и слегка качнул его, будто проверял, прочно ли оно стоит.

— Значит, я должен поверить, что ты полгода вёл тайное расследование, сам вычистил рабочий компьютер, попал в аварию, забыл ровно эти полгода, а потом кто-то успел убрать материалы из твоей квартиры.

— Да.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Как бред.

— Как бред, с которым особенно опасно пускать тебя к чужим данным.

Евгений ничего не ответил. Илья Сергеевич постучал большим пальцем по спинке кресла — один раз, второй, третий — и остановился.

— Если я сейчас скажу «нет», что ты сделаешь?

— Уйду.

— Домой?

Евгений задержался с ответом.

— Нет.

— Вот и я так думаю.

Илья Сергеевич сел. На этот раз медленно, словно решение прибавило ему возраста.

— Это не значит, что я передумал, — сказал он. — Я тебе сейчас не доверяю. И ты, судя по всему, себе тоже. Но если я выставлю тебя за дверь, ты полезешь дальше один. Поэтому я выбираю не между «дать доступ» и «не дать». Я выбираю место, где ты успеешь натворить меньше.

Он развернул к себе клавиатуру.

— Один час. В присутствии Марины или Севы. А лучше в присутствии обоих. Ничего не копируешь без моего разрешения, ни с кем не связываешься от имени редакции и не произносишь фразу «мой главный редактор в курсе». Потому что я не в курсе.

— Хорошо.

— И ещё. Если ты снова полезешь в это дело, редакция тебя не прикроет. Ни юристами, ни удостоверением, ни моей фамилией. Пока не объяснишь, что происходит.

Получалось, он добился доступа и одновременно лишился единственного безопасного места, к которому мог привязать расследование.

— Понял.

— Не торопись соглашаться.

— Я понял, Илья Сергеевич.

Тот вздохнул, взял телефон и вызвал Севу.

Системный администратор пришёл с чашкой в руке. Евгений помнил его худым студентом в толстовке; теперь у Севы появилась борода и серебряное кольцо на большом пальце. Он не стал расспрашивать об аварии, только поставил чашку на подоконник и открыл на гостевом компьютере архив учётных записей.

— Локального профиля нет, — сказал он. — Ты его снёс сам. Вот акт переустановки. Четвёртое июня.

— А почта?

— Корпоративная очищена. Перед отпуском ты выгрузил служебное, потом удалил личные папки и корзину.

— Резервная копия?

— Хранится девяносто дней. Прошло почти полгода.

Сева говорил спокойно, без сочувствия. Наверное, привык сообщать людям о потерянных файлах.

Евгений сидел за свободным столом у окна. Отсюда был виден двор: крыши припаркованных машин, вентиляционные трубы, чёрная пожарная лестница. Дождь стучал по внешнему блоку кондиционера. Марина принесла ему стул с высокой спинкой и положила рядом жёлтый блокнот.

— Ты всегда записывал на бумаге, когда искал в архивах, — сказала она.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени.

Она осталась стоять за его плечом.

Сева открыл редакционную систему. Старые материалы Евгения появились списком: городские закупки, незаконная реконструкция дома на Петроградской, серия о закрытии районных котельных. Последняя опубликованная статья датировалась двадцать девятым мая. После неё шли две служебные заметки, затем пустота.

— Фильтр по неопубликованным, — попросил Евгений.

Сева выбрал нужный пункт. На экране осталось одиннадцать карточек. Десять были знакомы: наброски, отложенные темы, интервью, которое собеседник потом отозвал. Одиннадцатая называлась «Без названия».

— Открой.

Карточка оказалась пустой. Создана второго июня, автор — Е. Белов. Ни текста, ни вложений, ни редакторских пометок.

— История версий?

Сева щёлкнул по вкладке.

— Тоже пусто. Но активность есть. Последнее изменение — девятнадцатого ноября, двадцать сорок одна.

Вечер аварии.

Евгений записал время в блокнот. Цифры получились неровными: рука плохо слушалась после капельниц или он слишком сильно давил на ручку.

— Откуда был вход?

— Внешнее подключение. Не из редакции. Адрес динамический, провайдер городской. Точнее не скажу.

В двадцать сорок одну он работал с карточкой из дома или с чужого ноутбука. В двадцать один ноль восемь замок зафиксировал открытие двери изнутри. Двадцать семь минут между последним изменением и выходом.

Он посмотрел на пустое поле карточки.

— Если я всё удалил, почему она осталась?

— Может, забыл. Может, удалял содержимое, а не карточку. Может, хотел оставить метку. Я не психоаналитик, Жень.

— Можно увидеть, что я делал в системе четвёртого июня?

Сева открыл журнал. В тот день Евгений создал пустую карточку, выгрузил служебные файлы и оформил отпуск. Записей о печати там не было.

— Принтер хранит историю?

— За месяц. Потом перезаписывает.

Евгений откинулся на спинку. Движение отозвалось под рёбрами, пришлось прижать локоть к боку и переждать. Марина молча придвинула стакан воды.

— Бухгалтерия считает бумагу по отделам, — сказала она. — Раньше присылали таблицу каждый месяц. С именами заданий.

Сева посмотрел на неё с неудовольствием человека, которому только что добавили работу.

— Если Лариса не чистила общую папку.

Он свернул редакционную систему, открыл служебный архив и несколько минут перебирал каталоги. Июнь нашёлся внутри папки «Расходники», между актом на замену картриджа и фотографией сломанного лотка. В таблице стояли имена сотрудников, время, число страниц и названия документов.

Четвёртого июня Евгений отправил на печать три файла. Два назывались понятно: заявление и список незакрытых материалов. Третий — «R47_04-06.pdf».

— Это ещё сохранилось?

— Сам файл — нет. Только имя задания, время и количество страниц. Одна страница, шестнадцать двенадцать.

Евгений переписал название по буквам.

— «R» — это что? — спросила Марина. — Receipt? Квитанция?

— Или route, — сказал Сева. — Маршрут сорок семь.

— Номер дела, — предположила Марина. — Комнаты. Источника.

Они посмотрели на Евгения.

— Если бы я знал, зачем бы приехал?

Сева ввёл название в поиск. На экране появились расписание автобуса, инструкция к промышленному реле и несколько чужих документов с похожими номерами. Точное совпадение не нашлось.

— «04-06» — это дата? — спросила Марина.

— Файл напечатан четвёртого июня, — ответил Сева. — Либо дата, либо человек очень любит повторяться.

— А сорок семь?

— Сорок семь, — сказал Евгений.

Число не отзывалось ничем. Ни адресом, ни возрастом, ни знакомым номером. Он обвёл его в блокноте и перевернул страницу.

Марина проследила за движением его руки.

— Ты всё равно что-то недоговариваешь.

— Недоговариваю, потому что сам вижу только половину.

— Раньше ты отвечал почти так же.

Евгений поднял глаза.

— Почти?

— Раньше ты говорил: «Не лезь, пока тебя по-хорошему просят».

— Часто?

— Достаточно, чтобы я перестала спрашивать.

Евгений записал фразу под непонятным именем файла. Похоже, прежний он превратил её в правило, которым отгораживался от людей.

На экране оставалась пустая карточка. «Без названия» было её служебным именем, присвоенным при создании. Сева собирался закрыть окно, когда Евгений заметил в журнале отдельную строку: «Поле заголовка изменено».

— Подожди. Какого заголовка?

— Публичного. Он хранится отдельно от служебного имени. Сейчас.

Сева открыл техническую панель. Второго июня поле оставалось пустым. Девятнадцатого ноября, в двадцать сорок одну, в нём появилось значение.

Сева развернул строку.

Там были два слова.

Чистый лист.

— Ну хоть заголовок честный, — сказал Сева. — Чище некуда.

Марина коротко рассмеялась. Евгений тоже усмехнулся, но взгляда от экрана не отвёл.

Под заголовком не было ни строки. Только дата последнего изменения и его имя.

В дверях появился Илья Сергеевич и постучал пальцем по часам.

— Договор был на час.

Сева закрыл служебные окна и вышел из учётной записи. Пустая карточка исчезла вместе с заголовком. Марина спросила, вызвать ли Евгению такси, но он отказался: после долгого сидения под рёбрами снова тянуло, и спускаться сразу не хотелось.

В коридоре возле лифта стояла деревянная скамья. Евгений сел, вытянул левую ногу и достал планшет. Устройство само подключилось к редакционной сети.

Он снова набрал «R47_04-06». Ничего полезного. Убрал дефис, переставил цифры, добавил «Петербург» — те же автобусы, реле и страницы технических каталогов.

Из редакции вышла Марина. В руке кружка жёлтого цвета с изображением кота. Затем аккуратно прислонилась плечом к стене.

— Я думала, ты уже ушёл.

— Ещё нет.

Она отпила кофе и кивнула на планшет.

— Такси вызвать?

— Сам вызову.

— Это ты уже говорил.

Евгений закрыл поиск.

— Ладно, — сказал он. — Вызывай.

К тому времени, когда он вышел из редакции, Петербург уже темнел. Дождь стал мельче, но ветер гнал его вдоль улицы, забрасывая под козырьки и в арки. Мокрый асфальт держал в себе витрины, фары и красные сигналы светофоров; машины проезжали по этим отражениям, ломая их колёсами.

В такси Евгений сел справа и всю дорогу смотрел в окно. За стеклом проплывали серые фасады, остановки с нахохлившимися людьми, чёрная вода канала. Город был знаком до мелочей и всё же казался декорацией, из которой кто-то убрал последние полгода его жизни.

Возле дома дождь почти прекратился. Во дворе пахло мокрым кирпичом и талым снегом. Свет горел только в нескольких окнах; остальные темнели одно над другим.

В квартире было тихо. Евгений снял куртку, положил ключ на кухонный стол и принял обезболивающее, запив его остывшей кипячёной водой. Только после этого включил планшет.

На экране ждало новое сообщение. Над строкой стояло знакомое имя: «Дядя Саша».

«Жень, скинул тебе на почту контакты страховой и сотрудника, который занимается твоим случаем. Завтра заеду. С телефоном тоже решим. Дай знать, что получил».

Евгений перечитал сообщение дважды. В нём не было ни одного вопроса — только список уже решённых за него проблем. Странным образом это успокаивало.

Он открыл почту.

Вверху было письмо Павлова с темой «Страховая и контакты». Евгений уже собирался открыть его, когда взгляд зацепился за знакомое сочетание в одной из строк. Письмо пришло, когда он лежал в больнице, и затерялось между рекламой доставки и уведомлением банка.

«Северное хранение. Бокс R-47: продление аренды».

Евгений выпрямился. Боль под рёбрами отозвалась коротким уколом.

Письмо было автоматическим и безличным. Оплаченный срок аренды подходил к концу; клиенту предлагали продлить договор в личном кабинете или освободить индивидуальный бокс R-47. Ниже стояли номер договора, схема проезда и адрес на набережной Обводного канала.

К письму была приложена копия договора.

«R47_04-06.pdf».

Евгений положил планшет рядом с ключом. На экране светился адрес, на столе тускло блестела квадратная металлическая головка.

Теперь у ключа был адрес.

Глава 4. Дядя Саша

Утром адрес не изменился.

Евгений проверил его ещё до того, как встал из-за стола, словно за ночь набережная Обводного канала могла исчезнуть из письма вместе с боксом R-47 и приложенным договором. Планшет медленно загрузил страницу. Те же строки, тот же номер, та же безликая просьба продлить аренду.

Ключ лежал рядом.

Теперь эти две вещи объясняли друг друга, но больше ничего не объясняли. В договоре значилось имя, которое Евгений видел впервые. Адрес клиента совпадал не с квартирой на Четырнадцатой линии, а с абонентским ящиком. Оплата проходила за полгода вперёд. Подпись внизу напоминала его собственную — тот же длинный первый штрих, тот же завал вправо, — только фамилия была чужой.

Он увеличил изображение. Буквы рассыпались на серые квадраты.

Старый Евгений снял бокс под чужим именем, завёл для него отдельный адрес и оставил ключ под столом. Потом успел очистить рабочий компьютер, снять доску со стены и куда-то вывезти папки. Если всё это было способом защитить материалы, он неплохо справился: новый Евгений уже второй день ходил вокруг собственного тайника и не знал, что именно прятал.

На столе завибрировал планшет.

«Буду примерно через час. Тебе что-нибудь купить?»

Павлов.

Евгений посмотрел на часы. До этого ему казалось, что уже почти полдень; оказалось, не было и десяти. Ночь без сна растянула утро.

Он написал: «Ничего не надо».

Ответ пришёл сразу:

«Я всё равно куплю».

Евгений усмехнулся и положил планшет экраном вниз.

Можно было дождаться Павлова, получить телефон, а потом поехать на Обводный. Можно было вызвать такси с планшета прямо сейчас и оставить дяде Саше сообщение на двери. Можно было хотя бы позвонить на склад и спросить, что требуется для доступа к боксу.

Вместо этого Евгений пошёл в ванную.

Левая рука всё ещё плохо поднималась. Чтобы стянуть футболку, пришлось прижаться плечом к стене и вытаскивать здоровую руку первой. На середине движения рёбра свело болью; он замер с тканью на лице и несколько секунд дышал в темноте собственного ворота.

В зеркале над раковиной отражался человек, которого выписали слишком рано. Синяк на скуле пожелтел по краям, над бровью темнела корка, щетина легла неровными пятнами. Евгений провёл ладонью по подбородку и решил, что бритьё сегодня не относится к жизненно необходимым процедурам.

Он умылся, натянул чистую футболку, осторожно продевая левую руку в рукав, и вернулся на кухню.

Таблетки он принял после двух ложек вчерашнего супа. Есть не хотелось, но пустой желудок уже однажды объяснил ему, что думает о назначенном обезболивающем.

Пока грелась вода для чая, Евгений открыл кухонный ящик и положил ключ между мотком бечёвки и коробкой перегоревших лампочек. Закрыл. Тут же выдвинул снова.

Если ночью в квартиру уже входил человек с кодом, оставлять ключ в первом попавшемся ящике было глупо.

Он завернул его в бумажную салфетку и сунул в маленький карман рюкзака, где раньше носил запасную карту памяти. Молния закрылась с сухим треском.

Только после этого Евгений понял, что прячет ключ от Павлова.

Мысль была неприятной и, главное, несправедливой. Дядя Саша нашёл для него врачей, занимался полицией, каждый день звонил матери. Через час он привезёт новый телефон, потому что Евгений сам до сих пор не решил эту простую задачу. Прятать от него что-либо было похоже на мелкое предательство.

И всё же рассказывать о боксе Евгений не хотел.

Слишком многое за последние дни уже объясняли за него другие: врач — что случилось с памятью, Лена — каким он стал, Марина — как разговаривал с людьми, Илья Сергеевич — чем рисковала редакция. Адрес на Обводном был первой вещью, до которой он добрался сам. Пока он никому её не отдаст.

Домофон зазвонил, когда чайник начал щёлкать перед кипением.

Павлов поднялся через несколько минут. В одной руке он держал бумажный пакет, в другой — плоскую коробку и синюю папку с резинкой. Пальто блестело от мелкого дождя.

— Я же сказал, ничего не надо, — произнёс Евгений.

Павлов посмотрел на бумажный пакет.

— Знаю. Тут сырники.

Он прошёл на кухню, поставил вещи на стол и снял пальто.

— Ты хоть чай сделал?

— Собирался.

Павлов бросил в кружки по пакетику чая и залил кипятком. Потом выставил из пакета два творожных кольца, контейнер с сырниками и маленькую банку сметаны.

— Садись, — сказал он.

— Я и так дома.

— Тогда можешь не садиться.

Евгений всё-таки сел. Павлов придвинул ему контейнер и только после этого устроился напротив.

— Спал?

— Часа два. Наверное.

— Голова болит?

— Терпимо.

— Таблетки пил?

— Да.

— А ел?

Евгений показал на тарелку с двумя ложками недоеденного супа.

— Уже вижу.

Павлов снял очки, протёр их краем рубашки.

— Таня хочет, чтобы кто-нибудь пожил у тебя несколько дней.

— Нет.

— Я так ей и сказал.

Евгений посмотрел на него внимательнее.

— И она согласилась?

— Конечно нет.

Павлов надел очки и открыл контейнер.

— Вчера что делал?

— Ездил в редакцию.

Рука Павлова замерла над сырниками.

— Жень, тебя недавно выписали.

— Я помню.

— Хоть не зря съездил?

— Не совсем зря.

Павлов подождал, но Евгений не продолжил.

— Ладно, — сказал он. — Потом расскажешь.

Он придвинул плоскую коробку.

— Это тебе.

На крышке был изображён телефон.

— Саш, я мог купить сам.

— Мог. Но тебе сейчас и без этого есть чем заниматься.

— Деньги верну.

— Потом.

Евгений снял прозрачную наклейку, поднял крышку и положил телефон рядом с коробкой.

Павлов уже доставал из синей папки бумаги. Евгений провёл пальцем по гладкому экрану, увидел в нём собственное отражение и положил телефон обратно.

В папке лежали копия больничной выписки, справка об эвакуации машины, несколько листов из страховой компании и распечатка с контактами. Бумаги были разложены по прозрачным файлам. На каждом цветной наклейкой отмечалось, что нужно подписать, что оставить себе и куда позвонить.

— Наклейки? — спросил Евгений.

— Иначе ты половину подпишешь не там, вторую потеряешь.

На одном из листов стояла фамилия Алексея. «Миронов А. В.» значился человеком, сообщившим о происшествии. Ниже шёл номер телефона, тот самый, который Евгений помнил наизусть.

— Он давал показания?

Павлов взглянул на лист.

— Здесь только указано, что он сообщил об аварии и вызвал скорую.

— Откуда он увидел машину?

— Этого здесь нет.

Евгений снова посмотрел на фамилию.

— Почему он позвонил тебе?

— Нашёл мой номер в твоём телефоне. Экран был разбит, но вызовы проходили.

— А теперь избегает меня.

— Значит, есть причина.

— Какая?

— Спросишь у него. Я за Алексея придумывать не буду.

Ответ не оправдывал его и не обвинял. От этого фамилия на бумаге выглядела ещё темнее.

— Следователь с ним связывался?

— Сказал, что свяжется.

— И?

— И мне не докладывают, о чём они говорили.

Павлов подвинул папку ближе к Евгению.

— Забирай. Сначала восстановим номер. Остальное потом.

До салона связи было меньше десяти минут на машине. Павлов всё равно подъехал к самой арке и не позволил Евгению идти до проспекта пешком.

Дождь за ночь смыл почти весь снег. Во дворе остались только серые островки у стен и рыхлая полоса вдоль водостока. Из булочной напротив вынесли меловую доску; ветер сразу развернул её поперёк тротуара. Молодой продавец в фартуке ругнулся и придержал доску ногой.

В машине было жарко. Евгений расстегнул куртку, но Павлов уже прибавил обогрев сиденья.

— Убавь, пожалуйста, — сказал Евгений.

— Тебя вчера знобило.

— Сейчас не знобит.

Павлов выключил обогрев сиденья.

Они выехали на Средний проспект. Мокрые рельсы блестели между машинами, трамвай медленно проталкивался через перекрёсток. Когда перед ними резко перестроился фургон, Евгений упёрся правой ладонью в дверь раньше, чем успел понять, что делает.

Павлов плавно нажал на тормоз.

— Всё нормально?

— Да.

Он не ответил, только отпустил фургон вперёд и увеличил дистанцию.

— Если затошнит, скажи сразу.

— Скажу.

За окном проплывали мокрые фасады, аптечные кресты и люди под зонтами. На углу женщина пыталась закрыть вывернувшийся купол; спицы цеплялись за шарф.

Салон связи занимал первый этаж нового дома, втиснутого между двумя старыми. Внутри пахло пластиком и сладким освежителем воздуха. У входа стояли макеты телефонов на белых проводах; каждый экран показывал одно и то же солнечное побережье.

Сотрудник за стойкой попросил паспорт и назвал условия замены SIM-карты. Евгений слушал, но смысл распадался на отдельные слова. Под ярким светом сильнее заболела голова, в виске начало пульсировать.

— Здесь подпись, — сказал сотрудник.

Евгений взял ручку. Левой рукой придержать лист не получилось; Павлов прижал угол двумя пальцами.

Подпись вышла неровной.

— Ещё здесь.

Пока сотрудник возился с паспортом и старым номером, Павлов распаковал телефон и снял с экрана защитную плёнку.

— Дай, я сам, — сказал Евгений.

Павлов посмотрел на его левую руку и всё-таки вставил карту.

— Симку поставлю и отдам.

— Саш…

— Всё, уже.

Телефон включился. Павлов прошёл несколько первых экранов, подключился к сети салона и передал аппарат Евгению, когда система запросила пароль от учётной записи.

Пароль подошёл старый, майский.

На экране появилась надпись о восстановлении данных. Евгений подтвердил. Полоса загрузки медленно поползла вправо.

— Контакты вернутся? — спросил он.

— Должны. Если была резервная копия.

Павлов убрал упаковку в коробку.

Полоса дошла до трети и замерла. Павлов закрыл коробку и подвинул её ближе к Евгению.

На экране появилось предложение настроить экстренный вызов.

— Это не пропускай, — сказал Павлов. — Дай, добавлю себя и Таню.

Евгений отдал ему телефон. Сотрудник тем временем развернул к нему планшет с заявлением.

— Проверьте данные и подтвердите внизу.

Строки под ярким светом расплывались. Евгений несколько раз перечитал номер паспорта, поставил галочку и расписался пальцем. Планшет не принял подпись с первого раза; пришлось стереть и повторить.

Когда он закончил, Павлов уже положил телефон на коробку. Экран снова показывал полосу восстановления.

— Готово. Если что, пять раз нажимаешь боковую кнопку.

— Надеюсь, проверять не придётся.

— Я тоже.

Сотрудник вернул паспорт. Почти сразу новый телефон коротко завибрировал. Пришло сообщение об активации номера, следом — банковское уведомление и две рекламы. Потом на экране один за другим начали появляться контакты.

Мама.

Лена.

Марина.

Алексей Миронов.

Дядя Саша.

Павлов достал собственный телефон и набрал номер Евгения. Новый аппарат заиграл стандартной мелодией.

— Работает, — сказал он.

— Удивительно.

— Запиши где-нибудь дату. Такие события нельзя терять.

Евгений сбросил вызов. В журнале осталась первая запись: «Дядя Саша».

На улице дождь стал мельче, но ветер усилился. Павлов придержал стеклянную дверь, пропуская Евгения вперёд.

— Вечером поедем ко мне, — сказал Павлов. — Таня тоже будет.

— Вы уже решили?

— Да. Извини. Если не хочешь — скажи.

Евгений посмотрел на него.

— Хочу. Во сколько?

— В семь. Я заеду.

Обратно Павлов довёз его до самой арки.

— Подняться с тобой?

— Нет, дойду.

— Уверен?

— Да.

Павлов не стал спорить.

— Телефон держи при себе. Если станет хуже, звони мне. Таня сначала испугается, потом всё равно позвонит мне. Сэкономим один звонок.

— Хорошо.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Павлов дождался, пока Евгений войдёт под арку, и только потом отъехал.

К третьему этажу Евгений понял, что отказ от помощи был ошибкой. Сердце билось слишком быстро, под повязкой намокла спина. Он остановился у окна и ждал, пока по лестнице спустится соседка с таксой. Собака обнюхала больничный пакет, чихнула и позволила увести себя вниз.

Евгений успел закрыть за собой дверь и только тогда опустился на обувницу в прихожей. Новый телефон он положил на тумбочку. Аппарат продолжал восстанавливать данные; экран загорался каждые несколько секунд, возвращая имена, приложения и старые настройки — внешнюю оболочку жизни, которой Евгений не помнил.

Рюкзак лежал там, где он его оставил.

Евгений достал ключ и положил на ладонь. Металл успел нагреться от ткани. Можно было заказать такси, доехать до Обводного и закончить хотя бы с одной неизвестностью. Адрес сохранён. Номер договора есть. Ключ тоже.

Он поднялся и сразу сел обратно.

Тошнота пришла короткой волной. Перед глазами поплыли тёмные точки. Евгений наклонился, упёр локоть в колено и ждал, пока пол в прихожей перестанет медленно крениться.

Телефон завибрировал на тумбочке.

Сообщение от матери:

«Саша сказал, ужин в семь. Тебе помочь собраться?»

Евгений написал: «Нет».

Подумал и добавил: «Отдохну до вечера».

Ключ пришлось вернуть в рюкзак.

Он поставил будильник на половину шестого, принял таблетку и лёг поверх покрывала. В комнате было холоднее, чем на кухне. За зелёными шторами шумел дождь, по подоконнику время от времени ударялась вода из прохудившегося желоба.

Евгений закрыл глаза.

Последней мыслью перед сном оказался не бокс и не Алексей. Он пытался вспомнить, когда в последний раз ужинал у Павлова.

Память послушно вернула Новый год четырёхлетней давности. Мать резала торт, Павлов спорил с телевизором, а Лена смеялась, устроившись на подлокотнике. Шампанское он открыл раньше времени; пробка ударила в карниз, и Татьяна заставила его искать в складках шторы кусок осыпавшейся штукатурки.

После полуночи Павлов принёс из шкафа старую коробку с фотографиями. Лена нашла снимок, на котором пятилетний Евгений сидел посреди кухни с эмалированным тазом на голове, и минут десять не могла успокоиться. Мать уверяла, что таз он надел сам. Павлов клялся, что это была идея Виктора.

Так отец незаметно вернулся за стол. Вспомнили ёлку, которую он трижды выставлял по отвесу и всё равно поставил криво, сломанный приёмник, оживший после удара ладонью, и его привычку уносить отвёртки по карманам. Павлов рассказывал, Татьяна поправляла, а Евгений уже не понимал, что помнит сам, а что много раз слышал от них.

Под конец Павлов сунул ему последний мандарин и сказал: «Забирай, Евгешка, мне нельзя». Хотя через минуту доел половину Лениного торта.

За окнами над крышами рвались салюты. Отец не сидел с ними, но в тот вечер его отсутствие не казалось пустым местом.

Будильник вырвал его из сна тяжёлого и пустого.

Вечером Петербург стянуло ранней темнотой. Дождь прекратился, но на тротуарах блестела тонкая вода, в которой дробились окна и фонари. Павлов приехал без опоздания. На заднем сиденье лежала синяя папка; Евгений взял её с собой.

Они пересекли Тучков мост. Внизу Малую Неву рябил ветер, по чёрной воде тянулись жёлтые полосы от набережной. Павлов вёл медленнее обычного. Евгений заметил это, но благодарить не стал.

— Мама уже там? — спросил Евгений.

— Да. Минут двадцать.

— Значит, успела переставить у тебя половину кухни.

— Пока только спасает картошку.

Павлов жил на Петроградской стороне в доме с высоким первым этажом и двумя каменными львами у входа. Одному льву несколько лет назад отбили нос; новый кусок камня отличался цветом и делал морду слегка удивлённой.

Код парадной Евгений вспомнил раньше, чем Павлов достал ключ. На площадке четвёртого этажа пахло пылью и чужим ужином. Дверь открыла мать.

— Господи, Женя, ты почему без шапки? Замёрз?

— Здравствуй, мам. Она в кармане.

— Конечно, в кармане. А надеть?

Татьяна провела ладонью по его волосам, потом прижала пальцы ко лбу.

— Голова не кружится?

— Сейчас нет.

Она пропустила его внутрь, но ещё несколько секунд следила, как он снимает ботинки.

Квартира Павлова почти не изменилась. Тёмный паркет поскрипывал в тех же местах, в прихожей стояла узкая банкетка с продавленной серединой, на стене висело круглое зеркало в деревянной раме. Пахло запечённой курицей, розмарином и хлебом.

— Руки мойте оба, — сказала Татьяна. — Саша, духовку выключил?

Павлов остановился на полпути в ванную.

— Сейчас выключу.

— Значит, нет.

Она ушла на кухню. Павлов снял пальто Евгения с вешалки и повесил заново, расправив плечи.

— Она у тебя как дома, — сказал Евгений.

— Так и есть.

За столом Павлов посадил Евгения так, чтобы тот не задевал левым плечом стену. Татьяна положила ему небольшой кусок курицы и тут же добавила ещё картофеля.

— Я не умираю с голоду.

— Девять дней в больнице не считаются питанием.

— Там кормили.

— Я видела, чем.

Павлов разлил воду по бокалам.

— Давайте сначала поедим, пока всё горячее.

Первые несколько минут говорили о враче, таблетках и том, когда снимать повязку. Татьяна задавала вопросы, Павлов отвечал, хотя половина вопросов предназначалась Евгению. Он ел медленно. После больничной еды специи казались слишком сильными, но курица была мягкой, а картофель всё-таки не сгорел.

На подоконнике стоял новый телефон. Контакты восстановились, большинство приложений тоже. Почту Евгений пока не подключал. Он объяснил себе, что не хочет снова видеть уведомление о боксе за общим столом.

— Что в папке? — спросила Татьяна.

— Бумаги из страховой и полиции, — ответил Павлов. — Ничего срочного.

— Я уже посмотрел, — сказал Евгений.

Мать перевела взгляд с него на Павлова.

— Там Алексей указан как человек, который вызвал скорую.

— Ну да. Он же тебя нашёл.

—Он утверждает, что не ехал следом. Тогда как оказался на той дороге?

Павлов положил вилку.

— Я разговаривал с ним на следующий день после аварии.

Евгений повернулся к нему.

— И?

— Он был не в себе. Всё повторял, что не должен был отпускать тебя одного.

— Откуда отпускать?

— Не сказал.

— А ты не спросил?

— Ты лежал в реанимации, а он едва связывал слова. Мне тогда было не до допроса.

Татьяна перестала резать курицу и положила нож.

— Можно не сейчас?

— Мам…

— Я ещё не привыкла, что ты сидишь за столом, а не лежишь в больнице. Дай мне один вечер без разговоров об аварии. Пожалуйста. Просто поешь.

Евгений взял вилку, но есть уже не хотелось.

— Алексей со мной не разговаривает, — сказал он через несколько секунд.

— Значит, пока не готов, — ответил Павлов. — Не дави на него.

— И что мне делать?

— Подождать хотя бы день. А потом встретиться. Только не один и не где попало.

— Я не ребёнок.

— Я знаю. Но после аварии ты еле ходишь и не помнишь последние полгода. Это не одно и то же.

Ключ лежал в рюкзаке, оставленном в прихожей. Евгений почти физически чувствовал расстояние до него.

— Если Алексей позвонит, я скажу.

— Не обязательно мне. Лене, Илье Сергеевичу — кому-нибудь.

— Хорошо.

Павлов некоторое время смотрел на него.

— Ты уже что-то решил?

— Нет.

— Жень.

— Саша, оставь, — сказала Татьяна.

Павлов отодвинул тарелку.

— Ладно. Только помни: до аварии ты знал, куда идёшь и с кем имеешь дело. Сейчас — нет.

Евгений вспомнил пустое место над столом и строку «А.М., код принят».

— Алексей знает.

— Возможно.

Павлов не стал защищать его снова. Поднялся, собрал тарелки и понёс к кухонной мойке.

Татьяна коснулась запястья Евгения.

— Саша не пытается тобой командовать. Он просто боится за тебя.

— Знаю.

— Тогда почему ты сразу злишься?

— Потому что все говорят со мной так, будто я снова ребёнок.

Мать медленно убрала руку, но взгляда не отвела.

— Я знаю, что ты взрослый. Но сначала я не знала, очнёшься ли ты вообще. Потом смотрела, как ты не мог сам встать с кровати. А теперь ты еле стоишь и всё равно куда-то рвёшься. Я не могу просто взять и перестать бояться. Дай мне немного времени.

Евгений посмотрел на её пальцы. Она сжимала салфетку, сворачивая край в тонкую трубочку.

— Хорошо, — повторил он тише.

На этот раз слово прозвучало иначе.

Павлов вернулся с чайником и тремя чашками.

— Я всё-таки пришлю тебе номер адвоката, — сказал Павлов, разливая чай.

— Зачем?

— Он занимается дорожными делами. Посмотрит бумаги, объяснит, что делать со страховой.

— Я сначала сам посмотрю.

— Посмотри. Номер всё равно будет в телефоне.

Евгений покачал головой.

— Ты всегда так договариваешься?

— Да.

Разговор постепенно ушёл в сторону. Татьяна рассказала о соседке, которая снова затопила нижнюю квартиру. Павлов пожаловался на нового заместителя, способного превратить одну страницу отчёта в сорок. Евгений слушал и временами почти забывал, что за пределами этой кухни существуют пустые месяцы.

После чая стало душно. Он поднялся и вышел в гостиную.

У дальней стены стоял книжный шкаф. На нижних полках теснились технические справочники, альбомы и папки, на верхней — фотографии в разномастных рамках. Евгений помнил большинство: мать и Павлов на даче, он сам лет в десять с огромной щукой, которую на самом деле поймал сосед; общий снимок после университетского выпуска.

Одной фотографии он раньше не замечал.

Трое молодых мужчин стояли на широких каменных ступенях. Снимок выцвел, чёрные пиджаки отдавали зеленью. Сергей Котов смотрел в объектив, прищурив один глаз. Рядом Павлов — худой, без очков, с растрёпанными волосами. Третьего Евгений узнал по повороту головы.

Отец держал руки в карманах и улыбался кому-то за камерой.

— Это НИИкт, — сказал Павлов за спиной.

Евгений не слышал, как он вошёл.

— Я раньше не видел эту фотографию.

— Она здесь давно. Наверное, раньше не замечал.

Павлов встал рядом, но фотографию не взял.

— Это Котов?

— Серёжа. А этот лохматый — я.

— Отца я узнал.

— Только Витя смотрел так, будто фотограф оторвал его от чего-то важного.

— Когда это сняли?

Павлов наклонился ближе к рамке.

— После ночной смены. Мы почти неделю возились с одним упрямым стендом. В ту ночь два раза подряд получили то, что хотели. Серёжа вытащил кого-то из проходной с фотоаппаратом и потащил нас на крыльцо.

— А чем вы там вообще занимались?

— Витя с Серёжей собирали аппаратуру, я бегал между лабораторией и начальством.

— Что за стенд?

— Испытательный. Проверяли всё перед сдачей.

— Кому сдавали?

— Медикам, кажется. Тогда у половины заказов были названия, которые ничего не объясняли. Я всё равно больше занимался бумагами.

— А отец?

— Сказал, что двух раз мало. Мы с Серёжей уже нашли бутылку, которую кто-то прятал к празднику, а он заставил всё включать ещё раз.

— Похоже на него.

Павлов повернул голову.

— Ты был совсем маленький. Откуда тебе знать?

— Он однажды три раза разбирал мой велосипед. После ремонта оставался лишний болт.

— Нашёл, откуда болт?

— Нет. В конце концов решил, что его положили на заводе по ошибке.

Павлов тихо рассмеялся.

— Да. Это Витя.

Татьяна остановилась в дверях гостиной с блюдом нарезанного пирога.

— Велосипед потом ещё пять лет стоял у нас на балконе, — сказала она.

— Потому что был исправен, — отозвался Павлов.

— Потому что Витя не разрешал его выбросить.

На фотографии отец оставался моложе Евгения. Эта мысль приходила всякий раз, когда он видел ранние снимки, и каждый раз казалась неправильной. Виктор в памяти был старше всех: стоял у мангала, наклонялся над разобранным радиоприёмником, держал Евгения за плечо на школьной линейке. Фотография не знала этого человека. На ней он ещё только собирался им стать.

— Вы долго работали втроём? — спросил Евгений.

— Долго. Сначала и обедали вместе, и по домам уходили вместе. Потом я всё чаще сидел на совещаниях, Серёжа оставался с техникой, Витя ругался на нас обоих.

— Из-за чего?

Павлов поправил рамку, которая стояла чуть криво.

— Из-за всего. Денег не было, сроки ставили невозможные, начальство менялось. Мы тогда часто спорили. Потом остывали и снова садились за один стол.

Он ещё раз провёл пальцем по краю рамки.

— Мне его не хватает, Евгешка. До сих пор. Иногда думаю: был бы Витя, позвонил бы, обругал меня за что-нибудь и приехал чинить то, что я не просил чинить.

— Причину обругать он бы нашёл.

— В этом я не сомневаюсь.

Татьяна опустила взгляд на блюдо. Павлов снял очки и потёр переносицу.

— После той аварии долго казалось, что он просто задержался. Что сейчас откроет дверь и начнёт объяснять, почему мы все неправильно живём.

Он сказал это негромко, без улыбки.

Евгений помнил день, когда мать сказала, что отец погиб. Помнил чашку с отколотой ручкой у неё в ладонях, соседку в коридоре, Павлова, который приехал ночью и долго говорил с кем-то по телефону на кухне. Помнил похороны, мокрую землю и слишком тесный воротник школьной рубашки.

Саму аварию он знал только по словам взрослых.

— Что тогда произошло? — спросил он.

Татьяна подняла голову.

— Женя, ты знаешь.

— Я знаю только, что он разбился.

Павлов надел очки.

— На мокрой дороге машину занесло. Вынесло на встречную, там шёл грузовик. Всё произошло быстро. Врачи ничего не смогли сделать.

— Он был один?

— Один, — ответила Татьяна.

— Куда ехал?

Мать сжала блюдо крепче.

— По работе. Кажется.

— Кажется?

— Женя, мне тогда было не до маршрутов.

Павлов повернулся к нему.

— Хватит. Не сейчас.

В голосе не было угрозы, только усталость. Евгений посмотрел на мать и увидел, как побелели её пальцы на краю блюда.

— Прости, мам.

Она кивнула и первой ушла на кухню.

Павлов остался возле шкафа.

— Ты тогда помогал маме? — спросил Евгений.

— Чем мог. Бумаги, страховая, похороны. Таня почти не спала.

— Документы об аварии могли остаться?

— У неё — наверняка. Она ничего не выбрасывает.

Из кухни донёсся стук ножа о тарелку. Павлов посмотрел в ту сторону.

— Только не спрашивай её снова сегодня.

— Не буду.

Павлов взял с подоконника телефон Евгения и протянул ему.

— Собирайся. Отвезу домой.

Татьяна отказалась ехать с ними. Сказала, что вызвала такси и хочет немного пройтись до проспекта. Евгений предложил проводить, но она покачала головой.

— Я напишу, когда доеду.

Она поцеловала его в щёку и задержала ладонь у лица.

— Как приедешь, сразу ложись. И не копайся сегодня ни в чём. Пожалуйста.

— Хорошо.

Мать задержала на нём взгляд, не поверив, но спорить не стала. Потом надела пальто и вышла.

Павлов мыл посуду. Евгений принёс чашки из гостиной. Одну поставил слишком близко к краю; Павлов молча переставил.

— Ты правда думаешь, что мне надо всё бросить? — спросил Евгений.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда зачем адвокат, адреса, звонки?

Павлов закрыл воду и вытер руки полотенцем.

— Потому что ты едва ходишь и половины происходящего не помнишь. Разбирайся, если иначе не можешь. Только врачу позвони. И если куда-то поедешь, оставь кому-нибудь адрес.

— Хорошо.

— Жень.

— Позвоню. Тебе.

Павлов взял ключи от машины.

— Я не хочу ещё раз искать тебе врачей посреди ночи.

Обратно ехали почти молча. На Большом проспекте редкий мокрый снег снова появился в свете фар и тут же таял на стекле. Павлов включил радио, но сделал звук едва слышным. Ведущий говорил о ремонте моста и пробках на утро.

У арки Павлов вышел первым и достал с заднего сиденья синюю папку.

— Телефон далеко не убирай. И звук на ночь оставь.

— Хорошо.

— Я не для контроля.

— Я понял, дядя Саш.

Павлов помедлил, потом кивнул.

— Спасибо за ужин.

— Тане скажи.

— Картошка была твоя.

— Тогда можешь сказать и мне.

Павлов дождался, пока он войдёт в парадную, и только потом вернулся к машине.

Дома Евгений включил свет на кухне. Положил папку на стол, рядом — новый телефон. Из рюкзака достал ключ.

Три предмета легли в ряд: бумаги об одной аварии, средство связи, которого у него не было утром, и ключ от бокса, существование которого он скрыл от человека, решившего за день больше его проблем, чем он сам.

Телефон показал сообщение от матери:

«Доехала».

Евгений открыл переписку и нажал на значок вызова.

— Ты что-то забыл? — спросила Татьяна.

На заднем плане хлопнула дверь шкафа.

— Мам, у тебя сохранились документы по папиной аварии?

Тишина длилась недолго, но он успел услышать шорох одежды и её дыхание.

— Должны быть. Где-то в верхнем шкафу.

— Я завтра приеду.

— Зачем они тебе?

Евгений посмотрел на синюю папку.

— Хочу понять, что тогда произошло.

— Произошла авария, Женя. Мы только что тебе рассказали.

— Вы рассказали итог.

Мать вздохнула.

— Сейчас почти десять.

— Я не прошу искать сегодня.

— Тогда приезжай после обеда. Утром у меня поликлиника.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Утром сначала напиши, как себя чувствуешь. Если опять закружится голова, я сама привезу бумаги.

— Напишу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он не уточнил, что именно.

После разговора Евгений открыл на планшете письмо «Северного хранения». Адрес на Обводном оставался прежним. До бокса можно было доехать завтра, после матери. Или вместо неё.

Он закрыл письмо.

Склад подождёт.

Сначала — отец.

Глава 5. Старая авария

Утром Евгений написал матери: «Голова не кружится. После обеда приеду».

Ответ появился раньше, чем сообщение успело сменить статус на прочитанное:

«Сначала поешь».

Он сфотографировал тарелку с кашей и отправил ей. Татьяна увеличила снимок, заметила рядом чашку кофе и перезвонила.

— Жень, тебе разве можно?

— Никто не запрещал.

Евгений взял кружку и отхлебнул чуть-чуть.

— Мам, я приеду к двум.

— Лучше к половине третьего. Я после поликлиники хочу заехать на кладбище к отцу.

— Тогда я с тобой.

На том конце ненадолго стало тихо.

— Хорошо. Только на такси. И если устанешь, сразу домой.

Евгений согласился. Ему надоело каждый раз доказывать, что он способен справляться сам, но вчерашний подъём на третий этаж ещё отзывался в рёбрах. После завтрака он принял таблетки, лёг на диван и поставил будильник, хотя спать не собирался.

Телефон лежал рядом и продолжал понемногу возвращать его прежнюю жизнь. За ночь восстановились фотографии, заметки, календарь. Последние шесть месяцев оставались почти пустыми: несколько счетов и напоминаний без пояснений. Всё важное старый Евгений либо хранил в другом месте, либо успел удалить.

В календаре на вечер аварии не было ничего.

Евгений открыл синюю папку Павлова. Под цветными наклейками лежали справки, страховые бланки и копия схемы ДТП. На схеме его машина была обозначена прямоугольником с цифрой один. Второй прямоугольник касался её левого заднего угла. Дальше пунктир уходил к обочине и обрывался у условного дерева.

Рядом с дорогой инспектор записал: «Следов торможения т. с. 2 до места столкновения не обнаружено».

Евгений перечитал строку дважды. Она ничего не доказывала. Дождь, грязь, повреждённое покрытие — причин могло быть достаточно. Неизвестный водитель мог заметить его слишком поздно. Мог ударить по тормозам, не оставив следа. Мог вообще не успеть понять, что перед ним машина.

Но после удара он уехал.

Евгений взял телефон и набрал номер следователя с листа Павлова. На вызов никто не ответил. Он подождал, позвонил ещё раз и оставил короткое сообщение с просьбой связаться с ним.

Потом сделал фотографию схемы и убрал папку в рюкзак.

До приезда такси оставалось восемь минут. Ключ от R-47 лежал в маленьком кармане. Евгений нащупал его сквозь ткань, проверил молнию и только после этого надел куртку.

У матери пахло аптекой и жареным луком. На тумбочке в прихожей стоял пакет с бахилами, из кармана пальто торчал сложенный вчетверо лист назначений.

Татьяна открыла дверь и первым делом посмотрела не на него, а на лестницу.

— Сам поднялся?

— Сам.

Она потрогала его рукав у локтя, словно проверяла, на месте ли рука, и отступила.

— Проходи. Документы я достала.

На кухонном столе лежала старая картонная папка с тесёмками. Крышка выгнулась, один угол был заклеен пожелтевшим пластырем. Рядом мать поставила две кружки и тарелку с бутербродами.

— Я поел.

— Вижу, большой молодец.

Евгений сел. Татьяна развязала тесёмки, но папку не открыла.

— Там ничего нового не будет.

— Мне всё равно нужно посмотреть.

Мать посмотрела на него поверх очков.

Евгений промолчал. Вчера он обещал себе вести разговор осторожно.

Татьяна сняла крышку.

Сверху лежало свидетельство о смерти в прозрачном файле. Под ним — заключение о ДТП, лист с показаниями водителя грузовика, бумаги по страховке от института, квитанции, телеграмма и две сложенные газетные вырезки. Большинство листов были заполнены чужим почерком. На полях встречались короткие пометки синей ручкой: «копия», «забрать», «оплачено».

Евгений узнал почерк Павлова.

Та же размашистая «з», похожая на тройку, стояла вчера на цветных наклейках в синей папке. Только старые чернила выцвели до фиолетового. Двадцать лет назад Павлов уже делал для Татьяны то, что теперь делал для него: превращал чужие справки и требования в понятный порядок действий. Где расписаться. Кому позвонить. Что оставить себе.

На полях одного письма он даже нарисовал стрелку к нужной строке. Евгений провёл по ней пальцем, не касаясь бумаги.

— Саша всё оформлял?

— Почти всё.

— Почему не ты?

Татьяна поправила край скатерти.

— Потому что я в те дни не очень понимала, что происходит.

— А кто-нибудь из института помогал?

— Они прислали деньги и венок. Кажется, ещё машину давали.

— Кажется?

— Двадцать лет прошло, Жень.

Он вытащил заключение. Первый лист хрустнул на сгибе. Дата, фамилия Виктора, номер автомобиля, сухой перечень повреждений. На втором была схема дороги: две полосы, поворот, точка столкновения и длинная стрелка, которой отметили движение машины отца.

Под схемой лежало постановление об отказе в возбуждении дела. Водитель грузовика ехал по своей полосе, нарушений не обнаружили. Виктор, согласно заключению, не справился с управлением на мокрой дороге. Все остальные бумаги лишь повторяли эту фразу другими словами.

К заключению был подшит лист с показаниями водителя грузовика. Показания записывали от руки, короткими ответами. Евгений прочитал несколько строк: «Легковой автомобиль выехал на полосу моего движения внезапно, на расстоянии примерно пяти метров». Ниже: «Принял вправо, чтобы избежать столкновения». И ещё: «После удара остановился у правой обочины». О торможении в записи не было ни слова.

Отдельно лежал отказ страховой компании, через которую институт страховал сотрудников от несчастных случаев. Дальше шла переписка: претензия, ответ и повторная претензия. После неё выплату одобрили. Под последней стояла подпись Татьяны, но текст был набран на машинке и испещрён пометками Павлова.

— Ты помнишь, почему они отказали?

— Решили, что он ехал не по работе.

— А потом заплатили.

— Саша добился выплаты.

— Как?

— Привёз им справку из института. Что поездка была служебной.

— Ты видела эту справку?

— Нет. Саша сказал, что всё уладил.

Евгений отложил письма. По документам выходило, что после смерти отца Павлов не просто помог семье. Он на несколько месяцев стал человеком, через которого проходило всё: милиция, институт, страховая. Вчера эта забота казалась продолжением их общей жизни. Сегодня она занимала слишком много места на столе.

— Можно я заберу это домой?

— Нет.

Евгений поднял глаза.

— Почему?

— Потому что ты попросил посмотреть. Посмотришь и положишь обратно.

— Я аккуратно.

— Дело не в аккуратности.

— А в чём?

Татьяна закрыла папку ладонью.

— В том, что ты опять начнёшь сидеть ночами, что-то сравнивать, звонить незнакомым людям. Потом перестанешь.

Евгений медленно положил лист на стол.

— «Опять» — это про последние месяцы?

— Нет, это про тебя. Совсем себя не бережёшь.

Кухня была маленькой, и отвернуться по-настоящему здесь было некуда. Татьяна сняла очки, протёрла их салфеткой и снова надела.

— Мы едем или нет? — спросила она.

— Да, поехали.

Она вернула бумаги и газетные вырезки в папку, затянула тесёмки и оставила её на кухонном столе.

— Машина уже ждёт, — сказала мать.

Евгений поднялся из-за стола.

Татьяна первой вышла в прихожую.

Такси ждало у подъезда. Татьяна села рядом с водителем, Евгений устроился сзади. В машине пахло мокрыми ковриками и мятными леденцами. Водитель дважды спросил адрес, хотя он уже был указан в приложении, потом включил навигатор на полной громкости.

Они ехали молча. Город за стеклом выглядел вымытым и недосушенным. На обочинах чернели кучи снега, смешанного с песком, в лужах стояли голые ветви. Татьяна время от времени оборачивалась, проверяя, не побледнел ли он.

— Не смотри на меня так. Я нормально себя чувствую, — сказал Евгений после третьего раза.

— Хорошо.

Татьяна отвернулась к окну.

У ворот кладбища торговали искусственными цветами и свечами в красных стаканах. Татьяна купила две еловые ветки и долго выбирала лампадку с крышкой.

— Папа любил всё настоящее, — сказал Евгений, глядя на пластиковые листья.

— В ноябре настоящее быстро завянет.

— Он бы всё равно ворчал.

— Он всегда ворчал. Это не значит, что его надо слушать.

Дорожки раскисли. Мелкий щебень уходил под подошвами, между плитами блестела вода. Евгений шёл медленнее матери, но она нарочно не обгоняла. У одного из поворотов он остановился перевести дыхание. Татьяна ничего не сказала, только переложила пакет с еловыми ветками в другую руку и дождалась.

Могилу Евгений узнал раньше, чем вспомнил дорогу к ней.

Невысокая чёрная ограда, гранитная плита, фотография отца в пиджаке. На снимке Виктор был старше, чем на фотографии из квартиры Павлова, но всё равно моложе того человека, которого Евгений помнил. Кто-то оставил у основания два потемневших яблока. В углу лежал мокрый букет гвоздик.

Татьяна сняла перчатки и сразу занялась делом. Собрала листья, вытерла фотографию бумажной салфеткой, заменила старые ветки новыми. Евгений поставил лампадку на плиту и несколько раз чиркнул зажигалкой. Фитиль схватился, но ветер тут же загнал пламя под металлическую крышку.

— Он знал, куда ехал в тот день? — спросил Евгений.

Мать продолжала разгребать мокрые листья.

— Конечно знал.

— А ты знала?

— По работе куда-то.

— Вчера ты сказала «кажется».

— Значит, не знала.

— Он выехал из института?

— Наверное.

— Днём или вечером?

Татьяна выпрямилась.

— Поздно. Нет, подожди. Мне поздно сообщили. Уехать он мог раньше.

— Кто сообщил?

— Из милиции.

— Ты уверена?

— Женя.

— Я просто спрашиваю.

— Сначала позвонил Саша. Или он приехал уже после. Я не помню.

Евгений посмотрел на фотографию отца. В чёрном камне отражались голые ветви и светлое пятно его собственного лица.

— Павлов знал об аварии раньше тебя?

— Я этого не сказала.

— Ты сказала, что он мог позвонить первым.

— Я сказала, что не помню.

Татьяна скомкала мокрые салфетки и бросила их в пакет.

— Мне дали телефон, я разговаривала с врачом. Потом с каким-то следователем. Потом приехал Саша. Или он уже был рядом. На следующий день в квартире сидело столько людей, что я не могла пройти из комнаты на кухню. Ты хочешь, чтобы я расставила их по минутам?

— Нет. Хочу понять, почему отец оказался на той дороге.

— Из-за дождя его занесло. Тебе вчера объяснили.

— Это не отвечает на вопрос, куда он ехал.

— А какая теперь разница?

— Может быть, большая.

Мать завязала пакет слишком резко; тонкие ручки растянулись.

— Он поехал по работе. Дорога была мокрая. Машину вынесло на встречную, и она попала под грузовик. Вот что произошло.

— Откуда ты это знаешь?

— Из заключения.

— Ты его читала?

Татьяна посмотрела на него.

— Конечно читала.

— Сама?

— Что значит «сама»?

— Или Саша рассказал?

Её лицо изменилось не сразу. Сначала исчезла растерянность, потом усталость. Осталось что-то закрытое и очень знакомое — выражение, которое Евгений видел у Лены, когда та стояла в прихожей его квартиры.

— Не смей, — сказала мать.

Он понял, как прозвучал вопрос, но отступить уже не смог.

— Я не обвиняю тебя. Мне нужно знать, что ты прочитала сама, а что знаешь только со слов Павлова.

— Ты допрашиваешь меня на могиле отца.

— Я задаю вопросы.

— Ты всегда теперь так это называешь?

— Теперь?

— Последние месяцы. Вопрос, ещё вопрос, потом тот же самый другими словами. Пока человек не скажет то, что тебе нужно.

Ветер качнул еловые ветки. Одна соскользнула с плиты; Евгений поднял её и положил обратно.

— Что мне нужно, мам?

— Чтобы всё оказалось неслучайно.

— Почему?

— Потому что тогда ты не зря разрушил свою жизнь.

Он почувствовал, как внутри поднимается готовый ответ — точный, злой, способный заставить её продолжить. Надо было только указать, что разговор не о нём. Что она уходит от темы. Что её память избирательна именно там, где появляется Павлов.

Те же слова можно было расставить так, что любой ответ прозвучал бы признанием.

Евгений закрыл рот.

Мать смотрела на него, ожидая следующего вопроса.

— Прости, — сказал он.

Татьяна отвела взгляд.

— Поехали домой.

— Давай ещё немного постоим.

— Я замёрзла.

Она взяла пакет и вышла за ограду. Евгений задержался перед плитой. С фотографии отец смотрел чуть в сторону, словно и здесь его отвлекли от работы.

— Я не знаю, что делаю, — сказал Евгений негромко.

От ветра в лампадке дрогнуло пламя. Другого ответа не было.

Он вспомнил похороны не как последовательность, а несколькими отдельными кадрами. Мокрый воротник школьной рубашки. Чужую ладонь у себя на затылке. Мать, которая ни разу не заплакала при людях и сорвалась уже дома из-за незакрытого крана.

Павлов тогда сидел с Евгением на кухне до утра. Не говорил, что время лечит, не обещал, что станет легче. Разбирал принесённые бумаги на две стопки и иногда спрашивал, не хочет ли Евгений спать. Под утро он снял очки, прижал пальцы к глазам и сказал: «Теперь за мать надо держаться. Вдвоём проще».

Евгений держался. Потом привык, что дядя Саша приезжает, когда ломается кран, когда мать болеет, когда Евгения вызывают к директору школы. Если в старых документах и была ошибка, Павлов мог просто двадцать лет повторять то, что тогда сказали всем.

Эта мысль показалась подлой. Евгений поднял пакет с мокрыми салфетками и догнал мать.

На обратном пути Татьяна села сзади, рядом с ним. Она смотрела в окно и отвечала односложно, пока Евгений не перестал пытаться.

Дома мать сразу ушла переодеваться. Евгений остался на кухне. На столе всё ещё стояли нетронутые бутерброды; масло на них успело заветриться. Он налил воду в чайник и включил, потому что не знал, что ещё можно сделать.

Татьяна вернулась в старом домашнем свитере.

— Я вызову тебе машину, — сказала она.

— Давай сначала чай.

— Не хочу.

— Мам.

Она остановилась у двери.

— Жень, я правда не помню, кто позвонил первым. Не помню, во сколько Витя уехал и куда собирался. Я помню, что утром он искал второй носок и злился, потому что ты опять взял его отвёртку. Помню, что вечером не могла открыть банку с помидорами. Потом пришли люди, и у каждого были бумаги. Саша разговаривал с ними, потому что я не могла. Если ты хочешь сделать из этого тайну, сделаешь. Только без меня.

— Я не думаю, что ты что-то скрываешь.

— В прошлый раз тоже сначала не думал.

Евгений опустил взгляд.

— Я приходил к тебе с этими вопросами?

— И не один раз.

— Что ты мне рассказывала?

— То же самое.

— А потом?

Татьяна коротко усмехнулась.

— Вот видишь.

Он снова услышал собственный голос со стороны: спокойный, терпеливый, уже приготовивший следующий шаг. Не разговор — узкий коридор, в котором мать могла идти только туда, куда он её подталкивал.

Евгений выключил чайник до закипания.

— Всё. Больше не спрашиваю.

— Сегодня?

— Пока ты сама не захочешь.

Татьяна не ответила. Села напротив и придвинула к себе папку.

Несколько минут они молчали. Чайник щёлкнул, остывая. На стене ровно шли часы, подаренные Павловым на какой-то Новый год; Евгений помнил, как отец высмеивал пластиковый маятник, хотя сам потом повесил их над холодильником.

— После похорон остались долги, — сказала она наконец. — Не наши. Витя занял деньги у кого-то на аппаратуру. Или подписал поручительство. Я так и не поняла. Саша всё закрыл.

Евгений не перебивал.

— Со страховой института тоже он ездил. Они сначала не хотели платить: требовали подтверждение, что Витя ехал по работе. Потом выплатили. Не сразу.

— Понял.

— И в институте у Вити были неприятности. Проект закрыли, людей разогнали по отделам. Он требовал уничтожить какие-то материалы. Говорил, что нельзя оставлять. Я думала, обычная рабочая ругань.

— Это было незадолго до аварии?

Мать посмотрела на него, и Евгений уже пожалел, что спросил.

— Незадолго. Насколько — не знаю. Всё.

— Всё.

Татьяна развязала папку и достала газетные вырезки.

— Забери их, если хочешь. Остальные бумаги останутся у меня.

— Спасибо.

— Не благодари.

Он расправил первую вырезку на столе. Небольшая заметка занимала нижний угол полосы. Заголовок сообщал о смертельном столкновении на мокрой дороге. Фамилию Виктора напечатали с ошибкой — «Бялов», а второй инициал тоже указали неверно. О водителе грузовика говорилось, что он не пострадал и не успел избежать столкновения. Ниже шла ссылка на предварительную версию: легковой автомобиль потерял управление.

Вторая вырезка была старше. В ней упоминался НИИКТ и закрытие экспериментального направления. Несколько строк были обрезаны по краю, но фамилия Виктора уцелела. Он назвал решение руководства поспешным и потребовал уничтожить результаты незавершённых исследований, если институт не может гарантировать их сохранность.

Евгений сравнил даты публикаций. Между ними было меньше месяца.

— Почему ты сохранила это вместе?

— В обеих про него.

— Саша видел вторую?

— Наверняка. Они тогда ещё работали вместе.

— Отец говорил, какие материалы хотел уничтожить?

Татьяна устало посмотрела на него.

— Ты обещал.

— Больше не спрашиваю.

Татьяна достала из папки два листа заключения и лист с показаниями водителя грузовика, затем положила их рядом с вырезками.

— Это можешь сфотографировать. С обеих сторон. Только оригинал останется здесь.

Евгений открыл камеру. Пришлось дважды переснять нижнюю часть листа: на глянцевом файле отражалась лампа, закрывая примечания. Татьяна молча придержала край, пока он наводил резкость.

Она встала.

— Машина подъехала.

Евгений сложил вырезки и убрал во внутренний карман куртки. У двери мать подала ему шарф. Он обмотал шею, не споря.

— Напиши, когда доедешь.

— Хорошо, мам.

— И сегодня больше ничего не ищи.

Евгений не ответил.

Татьяна поправила ему воротник.

— Вот за это я и боюсь.

Он хотел сказать, что не может обещать. Вместо этого накрыл её руку своей.

— Я понял.

Она убрала ладонь и открыла дверь.

Дома Евгений первым делом написал матери: «Доехал».

Потом достал из рюкзака синюю папку, а из кармана — газетные вырезки. Положил современную схему на стол, а фотографию старой открыл на телефоне.

На старой схеме автомобиль Виктора пересекал осевую под углом. Грузовик шёл навстречу. До точки столкновения возле колёс грузовика не было ни одной отметки; короткий след начинался уже после удара.

В примечании стояло: «Тормозной путь до столкновения не зафиксирован».

Евгений положил рядом современную схему.

«Следов торможения т. с. 2 до места столкновения не обнаружено».

Формулировки отличались, но обе относились к одному факту: до столкновения следы торможения не были зафиксированы.

Он повернул телефон, совместил направление движения, затем выругался и вернул как было. Так сходство становилось слишком удобным: два прямоугольника, две стрелки, две короткие фразы. Схема не показывала, видел ли водитель опасность, нажимал ли на педаль, позволяла ли дорога оставить след.

На следующей фотографии был лист с показаниями водителя грузовика. Тот утверждал, что легковая машина появилась перед ним внезапно, примерно в пяти метрах, и что он принял вправо, пытаясь избежать столкновения. О торможении водитель не говорил. Следователь либо не уточнил этого, либо не записал ответ.

В современных документах показаний второго водителя не было. Только частицы тёмной краски на кузове и запись об отсутствии следов торможения до удара.

Улика была не в том, что оба водителя наверняка не тормозили. Документы этого не доказывали. Совпадало другое: в материалах обеих аварий следов торможения второго автомобиля до столкновения не зафиксировали.

Он взял чистый лист и написал две строки:

«Виктор Белов. Мокрая дорога. Следов торможения грузовика до столкновения не зафиксировано».

«Евгений Белов. Мокрая дорога. Следов торможения второго автомобиля до столкновения не зафиксировано».

Сходство выглядело слишком аккуратным, поэтому Евгений заставил себя перечислить различия. Отца вынесло на встречную. Его самого ударили сзади при выезде с обочины. В первом случае водитель остался на месте, во втором — скрылся. Между авариями прошло почти двадцать лет. Ни одна схема не доказывала умысла.

Он записал и это.

Получилось шесть причин не делать выводов и одна причина продолжить: незадолго до смерти Виктор требовал уничтожить материалы закрытого проекта НИИКТ. Перед своей аварией Евгений тоже прятал материалы, очищал компьютер и снял бокс под чужим именем.

Телефон завибрировал.

Павлов написал: «Как там Таня?»

Евгений посмотрел на две схемы.

«Нормально. Устала», — ответил он.

Почти сразу появились три точки, затем новое сообщение:

«А ты?»

Евгений напечатал: «Тоже нормально».

Отправлять не стал. Стёр.

Снимки старой схемы оставались в галерее. Евгений мог прикрепить их к сообщению и получить ответ через минуту: вчера дядя Саша сам показал фотографию, сам заговорил об отце, сам сказал, где искать документы. Но Евгений не хотел отдавать ему и эту версию, пока сам не понял, куда она ведёт.

Он положил телефон экраном вниз.

На планшете оставалось открытым письмо «Северного хранения».

Евгений перечитал условия доступа, проверил часы работы и записал номер договора на отдельный лист. Затем достал ключ R-47 и положил рядом со схемами.

Старый Евгений оставил ему адрес, ключ и название файла. Если ответы существовали, искать их следовало там, где он сам решил их спрятать.

Евгений снова взял телефон и открыл переписку с матерью. Звать её после сегодняшнего разговора он не хотел. Павлов предложил бы поехать вместе, а потом снова взял бы всё на себя. Лене он не мог написать после нескольких месяцев молчания только затем, чтобы позвать её с собой. Илья Сергеевич ясно дал понять: частное расследование к редакции не относится.

Павлов предупреждал его не встречаться с Алексеем в одиночку. Но поездку на Обводный Евгений встречей не считал: обычный склад в рабочее время. Открыть бокс, посмотреть и уйти. Опасностью это не выглядело.

Евгений закрыл переписки. Сначала он сам увидит, что спрятал в R-47. Если там действительно окажется нечто важное, тогда и расскажет.

Завтра он поедет на Обводный один.

Глава 6. Отголоски прошлого

Утром Евгений проснулся за несколько минут до будильника. Лежал неподвижно, пока не понял, что разбудило его не головокружение и не боль, а вибрация телефона на полу.

Мать написала: «Как спал?»

Он сел, подождал, пока комната перестанет медленно наклоняться вправо, и ответил: «Нормально. Сегодня останусь дома».

Сообщение ушло сразу. Ложь получилась короткой и правдоподобной.

На столе со вчерашнего вечера лежали две схемы аварий. Евгений сложил их, убрал в синюю папку Павлова и задвинул её под стопку журналов. Газетные вырезки он положил отдельно, в верхний ящик. Ключ R-47 оставил перед собой.

За ночь металл остыл. Квадратная головка казалась слишком маленькой для вещи, ради которой прежний Евгений снял бокс под чужим именем, завёл отдельную почту и очистил компьютер.

Он открыл письмо «Северного хранения» ещё раз. До окончания аренды оставалось четыре дня. После этого компания оставляла за собой право вскрыть бокс, описать содержимое и перенести его на общий склад. Ниже находились номер договора, шестизначный код входа и инструкция для клиентов: код открывал наружную дверь и турникет, ключ — только индивидуальный бокс.

Паспорт требовался при заключении договора. Для посещений — нет.

Евгений переписал код на обратную сторону листка с номером договора, хотя оба уже сохранил в телефоне. Потом сфотографировал листок, проверил фотографию и только тогда сложил его в бумажник. Старый он поступил бы так же или эта привычка появилась за последние дни — понять было невозможно.

В рюкзак легли бутылка воды, зарядное устройство, таблетки, паспорт и пустая папка. Евгений добавил планшет, подумал и вытащил обратно. Если в боксе окажется несколько квитанций и зимняя резина, лишний вес только отзовётся в рёбрах.

Перед выходом он задержался у двери. На крючке висела куртка Лены, которую она так и не забрала. В кармане лежал сложенный чек из аптеки и две заколки. Евгений отвернулся, застегнул свою куртку и вызвал такси.

На набережной Обводного канала было ветрено. Вода под мостом казалась почти чёрной, по поверхности бежала мелкая рябь. Такси высадило его у длинного здания, обшитого серыми панелями. Над входом висела синяя вывеска «Северное хранение». Рядом стояли два грузовых фургона, мужчина в рабочей куртке заталкивал внутрь тележку с коробками из-под бытовой техники.

Евгений не сразу вышел из машины.

Он ожидал чего-то другого. Подвала без окон, ржавых ворот, хотя бы неприметной двери во дворе. Место перед ним больше напоминало магазин строительных материалов. Через стекло было видно стойку, автомат с кофе и стенд с упаковочной плёнкой.

Водитель посмотрел на него в зеркало.

— Приехали.

— Спасибо, вижу.

Евгений расплатился и выбрался наружу. Ветер сразу полез под шарф. До входа было не больше двадцати метров, но к стеклянной двери он подошёл уже запыхавшись.

Справа от ручки находилась цифровая панель. Евгений ввёл код. После последней цифры замок щёлкнул, над панелью на секунду вспыхнула зелёная лампа.

Дверь подалась.

Внутри пахло картоном и дешёвым кофе. За стойкой сидела женщина лет сорока в синей жилетке с логотипом компании. Она подняла глаза от журнала.

— В первый раз?

Евгений остановился.

— Давно не был.

Она взглянула на Женю.

— Номер бокса?

— R-47.

Девушка отвернулась к экрану монитора и сделала пару кликов мышкой. Через пару мгновений посмотрела на Женю.

— Боксы с R — через турникет и направо. Лифт в конце коридора. Первая цифра номера — подземный этаж. Тележки можно брать, залог не нужен.

— Спасибо.

Она вновь вернулась к журналу. На стене за её спиной висел монитор с изображениями камер: вход, погрузочная зона, длинные пустые коридоры. Евгений увидел себя в одном из квадратов — бледное лицо, тёмная куртка, рюкзак на одном плече — и прошёл к турникету.

Код сработал со второго раза. Евгений прошёл через турникет; створки сомкнулись за ним.

Телефон завибрировал в кармане. «Северное хранение»: доступ к боксу R-47 зафиксирован. Евгений перечитал сообщение и убрал телефон.

В конце коридора виднелись двери грузового лифта. Он не спеша направился к ним, минуя закрытые служебные помещения. Шаги гулко раздавались под низким потолком.

Евгений нажал кнопку вызова. Где-то за стеной загудел механизм, затем двери с металлическим скрежетом разошлись.

Лифт оказался грузовым, с обитыми фанерой стенами. Над кнопками была схема: все этажи хранилища располагались под землёй. Евгений нажал кнопку с цифрой «4». Кабина дёрнулась и медленно поползла вниз. Через несколько секунд двери открылись.

Он вышел в ярко освещённый коридор четвёртого подземного этажа. По обе стороны тянулись серые металлические двери. На каждой белой краской были нанесены буква и номер. Нечётные шли справа

Евгений двинулся дальше, ведя пальцами по лямке рюкзака. Под потолком гудела вентиляция. Свет включался секциями: впереди лампы загорались, позади через несколько секунд гасли. Каждый раз, когда коридор за спиной темнел, Евгений слышал собственные шаги отчётливее.

У двери R-47 стояла пустая тележка. На нижней полке лежал обрывок прозрачной плёнки. Евгений отодвинул тележку к стене и достал ключ.

Замок был утоплен в прямоугольную металлическую пластину. Ключ вошёл до конца, но не повернулся. Евгений попробовал ещё раз, прижал дверь плечом и почувствовал, как под курткой отозвались рёбра.

— Ну давай, — тихо сказал он.

На третий раз механизм поддался. Внутри что-то тяжело щёлкнуло.

Евгений опустил ручку и потянул дверь на себя.

Бокс оказался небольшим — чуть шире кладовой в его квартире. Слева стоял металлический стеллаж, справа к стене был прислонён складной стул. На средней полке лежал серый пластиковый контейнер с защёлками. Больше ничего.

Он включил свет. Лампа под потолком мигнула и осветила голые стены, потёртый линолеум и прямоугольник пыли под контейнером.

Евгений не заходил несколько секунд.

После ключа под столом, пустой карточки в редакционной системе и договора под чужим именем он всё равно ожидал подвоха. Ждал, что прежний он успел забрать содержимое или Алексей вынес и отсюда всё так же, как вынес папки из квартиры.

Евгений вошёл и прикрыл дверь, не запирая. Снял рюкзак, поставил у стула и открыл обе защёлки.

Сверху лежала прозрачная папка. Под ней — пять плотных крафтовых конвертов, сложенная вчетверо схема, дешёвый чёрный телефон и небольшой тканевый мешочек. Всё было уложено аккуратно и организованно..

Евгений достал прозрачную папку.

Первым шёл договор с «Северным хранением». Номер совпадал с письмом. Арендатором значился некий Антон Сергеевич Воронцов.

Евгений перелистнул страницу.

К договору была подшита копия паспорта. С фотографии смотрел он сам: коротко подстриженный, без щетины, в тёмной рубашке. Снимок был сделан не в профессиональной студии, а будто бы на коленке — фон за головой убрали неаккуратно, над правым ухом осталась светлая полоса. Имя, дата рождения и место регистрации принадлежали Антону Воронцову. Серия и номер не совпадали с его паспортом.

Совпадали только черты лица.

Евгений достал свой паспорт и положил рядом. На настоящей фотографии он был моложе и смотрел чуть выше камеры. Разница не мешала узнать одного человека.

Он проверил оборот копии. Внизу мелко стояла дата оформления — четвёртое июня. В тот же день он напечатал в редакции файл «R47_04-06.pdf» и написал заявление на отпуск.

В папке лежал ещё один лист с данными для входа. Отдельная почта, пароль, контрольный вопрос. В строке «переадресация» был указан его настоящий ящик.

Не спонтанная ложь. Готовая личность, которой можно было воспользоваться ещё раз.

Евгений вернул свой паспорт в рюкзак, а копию Воронцова оставил на стуле. Потом развернул сложенную схему.

Это была не карта города, как он решил сначала, а несколько склеенных листов формата А4. В центре прежний Евгений провёл вертикальную линию и отметил на ней шесть дат.

2001.

2005.

2008.

2011.

2014.

2017.

Рядом с первой стояло: «В. Белов — ДТП». От неё линия уходила к имени Вячеслава Стрельникова. Ниже были вписаны ещё четыре фамилии: Румянцева, Кузнецова, Макаров, Филатова. Между ними тянулись стрелки, вопросительные знаки и короткие пометки. Некоторые слова прежний Евгений обвёл несколько раз, другие зачеркнул так, что бумага истончилась.

В правом углу крупно было написано:

«Какая между ними связь?».

Евгений перечитал фразу. Потом посмотрел на конверты.

На каждом стояла одна из фамилий со схемы.

Первым он открыл конверт Стрельникова. Внутри лежала фотография худого светловолосого парня у торгового прилавка, распечатка старой ориентировки и несколько листов с пометками на полях.

«Вячеслав Стрельников, 1986 г. р. Исчез 18 мая 2005 года».

На момент исчезновения ему не было двадцати. Он учился в радиотехническом колледже и ремонтировал электронику. Последний свидетель видел, как после закрытия рынка Стрельников сел в тёмный автомобиль. За два дня до этого снял деньги и сказал знакомому, что уезжает на работу в другой город.

Сверху прежний Евгений написал: «Слишком готовая и убедительная версия».

Дальше шли копии показаний, фотография комнаты и список вещей. Несколько строк были подчёркнуты, но объяснения рядом не оказалось. Последний лист обрывался на половине фразы: «Отец работал по временному договору…»

Продолжения в конверте не было.

Евгений перевернул его и проверил дно контейнера. Пусто.

Второй конверт принадлежал Анастасии Румянцевой. На фотографии женщина лет тридцати сидела за столом в белом халате и закрывала ладонью нижнюю часть лица, словно не хотела попадать в кадр.

«Клинический нейропсихолог. Исчезла 3 октября 2008 года».

После дежурства она вышла через служебный вход частного центра вместе с мужчиной, которого в журнале приёма не было. Машина, сумка и ключи остались у клиники. Последний файл на рабочем диктофоне удалили.

На полях несколько раз встречались инициалы А. М. Рядом с одним из них прежний Евгений поставил восклицательный знак, а ниже написал: «Доступ подтвердил. Имя новое».

Евгений задержал палец над строчкой. Инициалы могли принадлежать кому угодно. Но после записи в умном замке и сентябрьской ссоры первое имя появилось само.

Алексей Миронов.

В конверте Марии Кузнецовой лежала фотография с университетского пропуска. Девушка с тёмной чёлкой смотрела прямо в камеру и едва заметно улыбалась.

«Студентка факультета журналистики. Исчезла 21 ноября 2011 года».

Её телефон последний раз зарегистрировали у автовокзала. По паспорту купили билет в другой город, но на записи с камеры лицо пассажирки закрывал капюшон. Ноутбук Марии нашли в общежитии сброшенным до заводских настроек.

На отдельном листе прежний Евгений написал: «Искала Румянцеву».

У Максима Макарова страниц оказалось меньше всего. Специалист по восстановлению данных, небольшая мастерская, исчезновение шестого июля 2014 года. На столе осталась включённая паяльная станция, подключённый диск был очищен. Паспорт и деньги из кассы пропали.

Внизу стоял вопрос: «Что успел восстановить?»

Последний конверт, с фамилией Филатовой, был заметно толще остальных. Дарья Филатова работала в отделе страховых расследований и раньше служила дознавателем. Исчезла четырнадцатого сентября 2017 года после встречи в кафе у пригородной станции. Её машину нашли на парковке. Телефон остался внутри, ноутбук очистили удалённо.

К распечаткам была прикреплена мутная фотография мужчины в профиль. Лицо распадалось на крупные квадраты. Под снимком прежний Евгений написал:

«Похож на Стрельникова. Возраст совпадает. Проверить нельзя».

Евгений положил фотографию рядом с ориентировкой 2005 года. На одной был девятнадцатилетний парень, на другой — мужчина за тридцать. Линия носа и высокий лоб действительно совпадали. Этого хватало, чтобы увидеть сходство, и не хватало, чтобы доказать хоть что-нибудь.

Он разложил конверты на полу по порядку.

2005.

2008.

2011.

2014.

2017.

Между исчезновениями проходило примерно три года. Разные месяцы, разные районы, разные люди. Студент, врач, журналистка, мастер по ремонту техники, страховой специалист. Ни общей работы, ни общего возраста, ни одного повторяющегося адреса.

Но каждый следующий, судя по пометкам, связан с предыдущем.

Стрельников получил что-то от отца. Румянцева изучала человека, обозначенного кодом. Кузнецова искала Румянцеву. Макаров восстанавливал данные. Филатова сравнивала фотографию с материалами старого дела.

Это была не группа.

Это была цепочка, в которой одно незавершённое расследование переходило к другому человеку.

Евгений вернулся к схеме. От фамилии Филатовой линия уходила вправо и заканчивалась датой без имени:

«2018».

Он сел на складной стул.

Свет в коридоре погас. Бокс остался единственным освещённым прямоугольником среди тёмных дверей. Евгений слышал вентиляцию и отдалённый грохот тележки с нижнего уровня.

Ещё вчера у него было две похожие аварии и несколько причин не верить сходству. Теперь между смертью отца и собственной машиной стояли пять исчезнувших людей. Прежний Евгений не просто работал над большим материалом. Он вписал себя в его продолжение.

Он взял дешёвый смартфон из контейнера.

Задняя крышка была стянута полоской чёрной изоленты. Разъём для SIM-карты пустовал. Рядом лежали короткий кабель и внешний аккумулятор. Евгений нажал кнопку питания.

Экран загорелся не сразу. Через несколько секунд появилась заставка блокировки с тёмными обоями. Евгений приложил большой палец к сканеру — телефон коротко завибрировал и открыл главный экран.

На главном экране находились четыре папки: «Звонки», «Источники», «Фото» и «Алексею». В первой были выгрузки с незнакомыми номерами, во второй — переписки под инициалами, в третьей — сотни снимков документов, вывесок и автомобилей.

Евгений открыл последнюю.

Внутри лежал один видеофайл.

Дата совпадала с днём аварии.

Он нажал на воспроизведение.

Несколько секунд камера снимала серую стену. Потом в кадре появился прежний Евгений, поставил телефон на полку и сел на тот же стул, на котором сейчас сидел он.

На нём была тёмная куртка с мокрыми плечами. Волосы слиплись от дождя, под глазами легли серые тени. Он посмотрел в сторону коридора и только потом — в камеру.

— Лёш, я не знаю, отправлю ли это.

Голос оказался знакомым и чужим одновременно. Евгений слышал собственные интонации, но не узнавал пауз. Прежний он говорил быстро, то и дело поглядывая в сторону двери.

— Ты был прав. Я всё-таки нашёл Румянцеву. Поехал к ней один и привёз всё, что накопал. Она сначала не поняла, кто я. Потом увидела фотографии.

Он замолчал и потёр ладонью рот.

— Я должен был уйти. Видел, что ей становится хуже, и всё равно включил диктофон. Мне нужен был ответ — вот и всё, что я тогда себе сказал.

Несколько секунд он смотрел в пол.

— И тебя я подставил. Полез через твою учётку, хотя обещал проверить одно имя. А когда ты потребовал закончить, напомнил, на ком останутся запросы. Я не сорвался, Лёш. Я хотел, чтобы ты не вышел из дела.

За пределами кадра что-то прокатилось по полу. Прежний Евгений повернул голову, дождался тишины и продолжил:

— Теперь главное. Румянцева — не отдельная история. Их пятеро: Стрельников, Румянцева, Кузнецова, Макаров и Филатова. У Стрельникова была запись первого запуска. Румянцева работала с человеком, у которого исчезла биографическая память. Кузнецова нашла её уже под другим именем. Макаров восстанавливал файлы Кузнецовой. Филатова вышла на одного из пропавших, живущего с новыми документами.

Он наклонился ближе к камере.

— Все они исчезали с промежутком примерно в три года. После каждого кто-то подчищал документы, записи, историю запросов. Я пока не могу доказать, что за ними стоял один человек. Но каждый каким-то образом, оказался втянут в эту историю.

— И ещё. Сегодня я дважды видел одну и ту же тёмную машину: у дома и рядом с редакцией. Может, просто похожую. Я сменил маршрут, прошёл несколько кварталов пешком и больше её не видел.

Евгений невольно посмотрел на открытую дверь бокса. Коридор оставался пустым.

— Не знаю, был ли это хвост. Может, я уже в каждой машине вижу угрозу.

Прежний Евгений провёл ладонью по лицу.

— Сейчас поеду проверить ещё одну зацепку. Там могут быть старые документы. Если найду то, что ищу, позвоню тебе и расскажу всё. Без условий.

Он помолчал.

— Если ты конечно же захочешь меня слушать.

Он потянулся к камере. Изображение качнулось, на секунду показало разложенные на полу конверты и оборвалось.

Евгений остался сидеть с телефоном в руке.

Он перемотал запись к началу и посмотрел ещё раз. Потом открыл сведения о файле.

Судя по времени файла, запись закончилась за три с небольшим часа до аварии.

Тёмная машина могла оказаться совпадением. Сам прежний Евгений в этом сомневался. Но до столкновения он собирался проверить ещё одну зацепку и после неё позвонить Алексею.

Запись так и осталась на старом телефоне.

Евгений вернулся к словам о Румянцевой. Прежний он ни разу не попросил прощения. Только назвал то, что сделал, и не попытался выдать это за необходимость.

Лена говорила, что он обыскивал её сумку из-за флешки. Алексей перестал отвечать после аварии и ночью вошёл в квартиру. Папки исчезли. Теперь было ясно, с чего началась их ссора: Евгений воспользовался его рабочей учётной записью, а затем заставил остаться, пригрозив теми же запросами.

Павлов назвал Алексея человеком, с которым не следует встречаться одному.

А на старом телефоне лежало обращение именно к нему.

Евгений выключил видео и открыл журнал звонков. Большая часть номеров была записана инициалами. «А. М.» встречалось чаще остальных: короткие разговоры в июне, несколько длинных в августе, затем пропущенные и сброшенные вызовы в сентябре. Последний исходящий — за два дня до аварии. Ответа не было.

В переписках с Алексеем ничего не сохранилось.

Он вернул телефон в контейнер и взял тканевый мешочек. Внутри лежала обычная чёрная флешка без надписей. Корпус был потёрт возле разъёма, будто её часто носили вместе с ключами.

Евгений повертел её в пальцах. В боксе всё равно было не на чем проверить содержимое, а подключать неизвестный накопитель к телефону не имело смысла. Дома он попробует открыть флешку на ноутбуке, отключив сеть. Если, конечно, сначала подберёт пароль к самому ноутбуку — после аварии тот так и остался заблокирован.

Пока Женя рассматривал флешку, телефон в кармане коротко завибрировал. Он достал его, собираясь включить камеру. На заблокированном экране снова появилось уведомление: «Доступ к боксу R-47 зафиксирован». Женя решил, что система продублировала сообщение о его входе, смахнул его и положил флешку рядом со схемой. Затем открыл камеру и принялся переснимать документы.

.

Евгений снимал каждый лист отдельно, проверяя, чтобы в кадр попадали края и пометки карандашом. Потом сложил конверты обратно по годам и ещё раз развернул схему на коленях.

Из коридора донёсся скрип колёс. Евгений не поднял головы: тележки проезжали мимо и раньше.

— Женя.

Голос он узнал сразу.

Евгений посмотрел в сторону двери. Алексей стоял у отодвинутой тележки, вцепившись одной рукой в металлическую перекладину. Сначала он смотрел только на Евгения, словно раскрытого контейнера, конвертов и старого телефона на полу не существовало. Потом всё же опустил глаза на материалы.

Несколько секунд никто не двигался.

Евгений отложил телефон и поднялся с пола. Алексей сразу подался вперёд, вскинул руку, будто собирался помочь, но остановился на полудвижении.

— Осторожнее.

— Я не развалюсь.

— Ты и с растяжением так говорил.

Реплика вырвалась у Алексея слишком легко. На мгновение его лицо стало прежним — тем, которое Евгений помнил. Потом Алексей отвёл глаза и опустил руку.

— Значит, это ты помнишь, — сказал он.

— Общагу. Травмпункт. Как ты потом неделю проверял, ношу ли я бинт. Тебя помню.

— А остальное?

— До конца мая. Дальше ничего.

Алексей снова посмотрел на него. Пальцы на перекладине разжались, но в бокс он не вошёл.

— Совсем?

— Совсем. В больнице мог бы услышать это от меня.

— Не начинай, Жень.

— Я три раза тебе звонил.

— Я видел.

— И каждый раз ты сбрасывал. Какого хера, Лёха?

Алексей дёрнул щекой.

— Потому что ты бы сказал «Лёха» — вот так, как сейчас, — и я бы приехал.

— Это должно что-то объяснить?

— Мне — да. Я бы опять сорвался тебя вытаскивать. Как всегда. А в последний раз ты попросил помочь, соврал зачем, а потом оставил мне выбор: продолжать помогать тебе или отвечать за то, что ты сделал с моей учётной записью!

Евгений посмотрел на старый телефон.

— Я только что видел запись.

— Поздравляю. Нажал кнопку — и теперь всё знаешь.

— Нет. Я знаю, что сказал. Не знаю, что слышал ты.

Алексей коротко усмехнулся.

— Я слышал, как мой лучший друг спокойно объяснял, что все запросы были сделаны с моей учётной записи. Что, если я уйду, отвечать буду один. Я просил тебя остановиться, а ты уже смотрел на меня как на помеху.

— Я этого не помню.

— Вот только не прячься за этим.

— Я не прячусь. — Евгений выдержал его взгляд. — Это сделал я. Не кто-то другой. И оправдывать тут нечего.

Алексей ничего не ответил. В коридоре за его спиной загудел лифт, затем снова стало тихо.

— После мая у меня нет ни той женщины, ни расследования, ни нашей ссоры, — продолжил Евгений. — Я помню тебя. Но не помню, как мы дошли до того, что ты не смог даже войти в палату.

— А я помню, Жень.

Он произнёс это тише, чем всё остальное.

— И в этом вся дрянь. Ты смотришь на меня как раньше. А я смотрю на тебя и каждый раз вспоминаю, какой же сволочью ты стал.

Евгений опустил глаза на чужой паспорт и разложенные досье.

— Тогда не дели меня на старого и нового. Я сделал это. Но если ты пришёл, скажи зачем.

Алексей медленно выдохнул.

— На резервную почту пришло уведомление о входе. У меня остался доступ.

— Почему ты его не закрыл?

— Потому что после нашей ссоры я больше не верил, что ты сам расскажешь, куда полезешь дальше.

— Значит, про бокс ты знал.

— Адрес и номер. Ключ ты оставил у себя.

— А в квартиру вошёл без ключа от меня.

Алексей снова сжал перекладину тележки.

— Не сейчас.

— Ты вынес оттуда материалы?

— Я сказал: не сейчас.

— Значит, вынес.

Алексей не ответил. Он переступил порог, и его взгляд сразу остановился на чёрной флешке рядом со схемой.

— Ты её подключал?

— Нет. Собирался проверить дома.

— Не надо.

Евгений поднял флешку.

— Чего ты боишься?

— Что ты опять начнёшь с того места, где остановился.

— Что на ней?

— Не знаю. После нашей ссоры ты перестал показывать мне, что добавляешь в архив.

— Значит, там архив. Открыть её можешь?

Алексей посмотрел ему в глаза.

— Могу.

— Пароль знаешь?

— Знаю.

— Откуда?

Алексей перевёл взгляд на флешку.

— Так ты сам мне его дал. Когда мы ещё разговаривали.

Глава 7. Архив без имен

После этих слов в боксе стало тихо. Датчик в коридоре погасил дальние лампы, и металлические двери одна за другой исчезли в темноте. Свет остался только над R-47. Он падал на раскрытый контейнер, пять подписанных конвертов, схему и старый телефон. Алексей стоял в проёме, Евгений — у стеллажа. Между ними было меньше двух метров и шесть месяцев, которые один прожил, а другой — потерял.

Евгения зацепил не пароль.

«Когда мы ещё разговаривали». Алексей произнёс это без упрёка, будто между ними существовала точная граница и спорить о ней было поздно. Где-то внутри пустого полугода они перестали быть друзьями. Теперь Алексей стоял в дверях и смотрел не на найденные досье, а на флешку в руке Евгения.

Чёрный пластик успел нагреться в ладони. До появления Алексея флешка была просто последней закрытой частью архива. Теперь она стала ещё и проверкой: откроет ли Лёха её для него или снова решит, что Женя не имеет права знать собственную жизнь.

— Откроешь у меня, — сказал Евгений. — Ноутбук дома. Поехали.

Алексей покачал головой.

— Нет, Жень.

— Что — нет?

— Никуда я с тобой не поеду. И флешку открывать не стану. Дай сюда.

Евгений посмотрел на чёрный корпус у себя в пальцах. Затем убрал флешку во внутренний карман куртки и застегнул молнию.

Алексей проследил за его рукой.

— Ты чего её спрятал?

— Чтобы «дай сюда» не прозвучало как «я уже решил».

— Я пока прошу.

— А я пока вежливо отказываю.

Алексей отпустил тележку и наконец вошёл в бокс. Места сразу стало меньше. Он переступил через разложенные конверты, поднял со стула копию паспорта и несколько секунд смотрел на фотографию.

— Воронцов… — Алексей задержал взгляд на фотографии. — Всё-таки решился.

— Ты знал про паспорт?

— Ты спросил, где снять бокс, чтобы на входе не дёргали с документами. Я дал адрес. И специально не спросил, на кой хрен.

— Очень удобно.

— Охуенно удобно. Особенно потом, когда ночью едешь вытаскивать отсюда папки и гадаешь, в какой лежит причина, почему твоего друга размазало по дороге.

Алексей сказал это, не повышая голоса, но последние слова отдались в тесном боксе громче крика. Евгений посмотрел на него внимательнее. Плечи в тёмных пятнах от сырости, незастёгнутая куртка, красные пальцы — тот явно выскочил из дома сразу после уведомления. И всё же, оказавшись внутри, ни разу не огляделся по-настоящему. Не удивился ни контейнеру, ни паспорту, ни пяти подписанным конвертам. Он знал, что здесь увидит.

— Ты даже не удивился.

— Чему именно мне удивиться?

— Хотя бы сделай вид, что видишь это впервые.

Алексей скользнул взглядом по стеллажу.

— Жень, половину папок сюда привёз я.

— И всё это время не знал зачем?

— Сначала знал. Потом ты перестал объяснять. Разницу чувствуешь?

— Но таскать продолжал.

— До поры.

— Пока не решил, что теперь будешь решать за меня?

Алексей наклонился за конвертом, будто вопрос относился не к нему.

— Пока не дошло, что ты давно решаешь за всех остальных.

Евгений не ответил. Алексей вернул копию паспорта в прозрачную папку и потянулся к конвертам.

— Не лапай.

— Я убираю их обратно.

— Я с ними не закончил.

— Ты всё снял. Даже схему.

Алексей кивнул на телефон у стены. Экран ещё горел; на нём была открыта последняя фотография схемы.

— Пока я ехал, ты успел сделать копии. Бумаги тебе больше не нужны.

— А тебе понадобились зачем?

— Затем, чтобы они снова никому не испортили жизнь.

Евгений носком ботинка прижал край ближайшего конверта.

— Двенадцать лет люди числились пропавшими. Бумаги, значит, никому не мешали. Удобно устроились.

Алексей выпрямился. В руке у него остался конверт Румянцевой.

— Ты хоть что-нибудь понял из собственной записи? Не слова для камеры — сам.

— Понял. Я нашёл женщину, которую считали пропавшей, и сделал ей хуже.

— Нет. Ты понял ровно то, что смог красиво сказать в кадре.

— Тогда договори за меня.

Алексей провёл большим пальцем по загнутому углу конверта, словно решал, вернуть его на полку или всё-таки положить в контейнер.

— Она не знала никакой Румянцевой. У неё была работа, парень какой-то, планы на переезд. Обычная жизнь, понимаешь? Потом пришёл ты — с фотографиями, бумажками, старой фамилией. Она попросила уйти. Ты полез дальше.

— Это было на записи.

— На записи не было ночи после неё. — Алексей поднял глаза. — Она позвонила мне из ванной. Заперлась и не могла выйти: боялась, что квартира за дверью тоже не её. Я полтора часа сидел с ней на телефоне. Полтора, Жень. Пока она наконец не повернула ручку.

— С чего она звонила тебе?

Алексей медленно положил конверт на крышку контейнера.

— Потому что наутро я сам ей позвонил. Извинился. За тебя.

— За меня, значит.

— Да, представь себе. И пообещал, что ты больше не придёшь.

— С чего ты решил, что можешь такое обещать?

— Ни с чего. Просто ей нужна была хотя бы одна ночь, когда дверь не дёрнут из-за твоей правды.

Евгений потёр большим пальцем молнию кармана. Металл был холодным даже через ткань.

— Номер она сама попросила оставить?

— Нет. Я оставил. На случай, если её опять накроет.

— Накрыло?

— Да.

— Дальше?

— Дальше она попросила не звонить. И я, в отличие от некоторых, услышал.

— Но тебе она звонить могла.

Алексей посмотрел так, будто только сейчас понял, куда Евгений ведёт.

— Даже не думай делать из неё новую зацепку.

— Я задал вопрос.

— Нет, ты уже считаешь звонки и прикидываешь, что из неё можно вытащить. У тебя лицо другое становится.

Евгений хотел возразить, но заметил, что действительно запоминает каждое слово.

Алексей всё это время говорил о ней слишком привычно. Не как о женщине из старого дела.

Евгений убрал ногу с конверта.

— Значит, после той встречи вы ещё общались.

Алексей замер. Потом швырнул конверт в контейнер.

— Вот. Поэтому с тобой и невозможно говорить.

— Потому что я слышу ответы?

— Потому что я говорю о живом человеке, которому ты всё разломал, а ты выхватываешь одно полезное слово.

— Ты нашёл её через свою учётку. После встречи не бросил. И знаешь, где она сейчас.

— Блядь, опять…

— Как её зовут, Лёх?

— Женя, хватит!

— Ты хотел сказать: «Она больше не Румянцева». Так кто она теперь?

Алексей стиснул зубы. На щеке заходил желвак.

— Ты правда не видишь, что делаешь?

— Покажи.

— Я фразу не закончил, а ты уже выстроил из неё допрос. Раньше хотя бы притворялся, что разговариваешь.

— Раньше ты не увиливал.

— Раньше я думал, что мы ищем пропавших.

— Нашли?

— Одну. Влезли в её жизнь, разнесли всё к чертям — и заставили исчезнуть ещё раз.

Евгений почувствовал, как пальцы сами легли поверх внутреннего кармана.

— Мы заставили или всё-таки я?

— Ты сейчас серьёзно решил делить вину по долям?

— Я пытаюсь понять, зачем ты приехал. Остановить меня можно было звонком.

— Ты бы сказал «да-да, конечно» и полез сюда вдвое быстрее.

— Не исключено.

— Да чего уж там. Именно так ты всегда и делал.

Алексей снова присел над контейнером. На этот раз Евгений не мешал. Тот собрал конверты по одному, выровнял края и положил сверху прозрачную папку. Схему оставил на полу.

— Телефон тоже клади сюда.

— Обойдёшься.

— В нём старые номера.

— Поэтому он едет со мной.

— Ну конечно.

Алексей коротко кивнул, будто получил не отказ, а подтверждение чему-то, чего и так ожидал. Потянулся к старому телефону, но Евгений поднял его раньше и сунул в наружный карман рюкзака.

— Это ты вынес бумаги из квартиры?

Алексей защёлкнул контейнер.

— Сейчас ответ что-то поменяет?

— Хотя бы перестану гадать.

— Ты уже не гадаешь.

— Скажи вслух.

Алексей остался на корточках. Его ладони лежали на крышке контейнера.

— Да. Вошёл и забрал.

Алексей не отвёл глаз и не попытался смягчить ответ. От этого признание прозвучало хуже, чем если бы он начал оправдываться.

— И вот так спокойно об этом говоришь?

— А как надо?

— Можно начать со слова «стыдно».

— Мне стыдно. Полегчало? Или на колени ещё встать?

— Для начала не стоило лезть в мою квартиру.

— Не стоило. — Алексей провёл ладонью по крышке. — А потом что? Сидеть и ждать, кто придёт за папками следом?

— Кто придёт?

— Не знаю.

— Но украсть решил заранее.

— Решил.

— Вернулся бы назад — что сделал?

Алексей помолчал.

— Забрал бы ещё раз.

Евгений коротко усмехнулся. В груди дёрнуло болью.

— Вот теперь похоже на честный разговор.

Признание уже не оставляло места для догадок, но следующий вопрос от этого не стал проще.

— Куда дел папки?

— Не скажу.

— Сжёг?

— Не скажу.

— Кто ещё их видел?

— И этого не скажу.

— Красота.

— А ты чего ждал? Что я подпишу пакет «Жене после амнезии» и оставлю у консьержки?

Евгений медленно присел на складной стул. Резкое движение отдало под рёбрами; пришлось на несколько секунд прижать ладонь к боку. Алексей заметил, но ничего не сказал.

— Ты пришёл ночью, пока я валялся без сознания. Вошёл по старому коду, забрал всё и пропал. Потом сбрасывал мои звонки. А теперь хочешь, чтобы я отдал последнюю вещь, до которой ты не добрался.

— Не последнюю. Ты сейчас переснял всё, что лежало в контейнере.

— На флешке другое.

— Ты понятия не имеешь, что там.

— Как и ты.

— Я помню, как мы собирали архив до ссоры. — Алексей присел, оставив между ними меньше метра. — Старые фамилии были только входом. Дальше шли новые документы, адреса, семьи, работа. Люди, которых под прежними именами больше нет. Ты хотел каждому исчезновению подобрать новую жизнь.

— И ты мне помогал.

— Помогал.

— Зачем?

Алексей потёр ладонью лицо.

— Потому что сначала всё было правильно. Пятеро пропали, полиции стало неинтересно. Ты нашёл след и сказал: если они живы, значит, у них украли прошлое. Я тогда тебе поверил.

— А перестал когда?

— Когда ты решил: раз прошлое у них уже отняли, можно ради доказательств раскурочить настоящее.

Несколько секунд Евгений слышал только гул вентиляции. Свет в коридоре за дверью погас, но внутри бокса лампа продолжала гореть.

Он наклонился и поднял схему. В центре проходила линия дат. Слева от первой прежний он написал имя отца.

— Вот. Мой отец.

— Вижу, Жень.

— Его смерть открывает цепочку. Моя авария её закрывает. За два часа до наезда я куда-то собирался — проверить зацепку. Потом машина, больница и пустые полгода в голове. И ты всерьёз предлагаешь мне захлопнуть контейнер и пойти спать?

— Я предлагаю искать ответ, не залезая людям под кожу.

— Поздно. Ответ уже у них.

— Нет. У тебя там имена, которыми ты будешь давить, пока кто-нибудь не сдастся и не скажет нужное.

— Ты не знаешь, что я сделаю.

Алексей посмотрел на него почти с жалостью.

— Да только что показал. Признал, что натворил с Румянцевой, — и в следующую секунду потребовал её новое имя.

Евгений отвёл взгляд к схеме. Возразить было нечем. Это разозлило сильнее, чем обвинение.

— Хорошо. Компромисс. — Евгений поднял ладонь. — Ты сам открываешь флешку. Удаляешь адреса, телефоны, новые документы — всё, что выводит на людей. Остальное отдаёшь мне.

— Нет.

— Почему ещё?

— Потому что ты не поверишь, что я стёр только это.

— Покажешь до и после.

— И через минуту спросишь, не спрятал ли я копию.

— А спрятал?

Алексей усмехнулся без улыбки.

— Вот! Минута не прошла, Жень.

Евгений перебрал в голове все варианты и каждый упирался в одно и то же: ему предлагали довериться человеку, который только что признался в краже.

— Тогда чужой ноутбук без интернета. Пароль вводишь сам, смотрим рядом. До просмотра я ничего не копирую.

— Снимешь экран на телефон.

— Телефоны останутся за дверью.

— Имена запомнишь.

— Мне ещё глаза завязать? Так надёжнее.

— Не передёргивай. Я не хочу платить чужими адресами за твоё расследование.

— Ладно. При свидетеле. Свидетеля выбираешь ты.

— И что скажем? «Добрый вечер, тут архив людей, которые исчезли, а теперь живут под чужими именами, постойте рядом»?

— Ничего не скажем. Введёт пароль и выйдет.

— А перед выходом успеет сделать копию. Просто на всякий случай.

— Возьми кого-то, кому доверяешь.

— Нет.

— Из моих знакомых?

— Смешно.

Евгений развёл руками.

— То есть любой вариант, где флешка хоть минуту не только у тебя, ты отметаешь.

— Наконец дошло.

— Тогда твой вариант.

— Отдаёшь флешку. Я смотрю один. Если там есть хоть слово про отца или аварию — присылаю.

— Если сам решишь, что мне это не повредит.

— Мы сейчас вообще не о тебе.

— А обо мне когда? Полгода все решают, сколько правды мне выдержать. Мать молчит про отца. Дядя Саша выбирает, с кем мне можно встречаться. Ты крадёшь бумаги и обещаешь выдавать их по чайной ложке. Может, уже хватит меня беречь?

При имени Павлова Алексей едва заметно нахмурился.

— Павлов запретил тебе встречаться со мной один на один?

— Сказал, ты изменился.

— Ну да. Он-то прежний.

— Что ты сейчас имеешь в виду?

— Ничего. — Алексей поднялся. — Просто из всех людей ты выбрал верить именно дяде Саше. Забавный выбор.

— Я не сказал, что ему верю.

— Но послушался.

— Ты Павлова не просто так задел.

— А ты не переведёшь разговор на Павлова, чтобы я забыл, что у тебя в кармане.

Алексей протянул руку ладонью вверх.

— Жень. Отдай.

В первый раз в его голосе не было ни злости, ни приказа. Только усталость. Именно поэтому Евгений на мгновение представил, как расстёгивает карман и кладёт флешку ему в ладонь. Раньше он делал так много раз: отдавал Лёхе ключи, когда выпивал лишнего, телефон — когда собирался написать Лене после ссоры. Не потому, что Алексей был прав, а потому, что тому можно было доверить решение до утра.

Но сейчас Алексей уже однажды вошёл в его квартиру и решил всё без него.

— Нет.

Протянутая рука опустилась.

— Тогда хотя бы пообещай: к своему ноутбуку не подключишь.

— Дай пароль — и не подключу.

— Не дам.

— Напиши на бумажке и уходи.

— Ты меня вообще слышишь, нет?

— Отлично слышу. Ты меня — нет.

Алексей выдохнул через нос и отвернулся. В коридоре снова зажёгся свет: на дальнем конце кто-то вышел из лифта. Послышался стук колёс, затем свернул в другой проход.

Евгений поднял рюкзак и закинул лямку на плечо.

— Всё?

— Нет.

— А для меня — всё.

Он шагнул к выходу. Алексей сместился в сторону и встал между ним и дверью.

— С дороги.

— Жень, прошу последний раз. Дай флешку.

— И я последний раз: нет.

Алексей посмотрел на его руку, снова лежащую поверх внутреннего кармана.

— Я сейчас полезу в карман. Ты ударишь. Я отвечу. Потом оба пожалеем. Может, не надо?

— Убери руки — и жалеть будет не о чем.

Несколько секунд они стояли почти вплотную. Евгений чувствовал запах холодного воздуха от его куртки и кофе. У Алексея под левым глазом залегла тёмная тень; похоже, он тоже не спал.

— Ты же еле стоишь, — тише сказал Алексей.

— Вот и не проверяй, сколько простою.

Алексей не убрал предплечье, но давление ослабил.

— Давай хотя бы такси вызову. Отвезу тебя домой.

— И флешку тоже?

— Флешка остаётся у меня. Ты едешь домой и до утра ничего не ищешь. Хоть одну ночь, Жень.

— Царский подарок.

— Не ерничай. Тебя ведёт уже, сам не чувствуешь?

— Чувствую, как ты торгуешься моим здоровьем.

Алексей на секунду прикрыл глаза.

— Ладно. Едем вместе. Я сяду у тебя на кухне и просижу до утра. Хоть под дверью. Только ты её не подключаешь.

— И пароль не говоришь.

— Не говорю.

— Тогда зачем мне ты на кухне?

— Чтобы заметить, если тебе станет хуже.

— И заодно вынести то, что не успел ночью.

Лицо Алексея закрылось.

— С тобой невозможно договориться. Вообще невозможно.

— Не со мной. Тебе теперь просто не верят.

Евгений попытался пройти справа. Алексей выставил предплечье, упёрся ему в грудь и мягко, почти осторожно, вернул назад.

— Убери руку, Лёх.

— Отдай флешку.

Евгений отвёл его руку и снова шагнул к двери. На этот раз Алексей схватил его за запястье, а второй рукой потянулся к молнии на куртке.

Евгений ударил первым.

Кулак пришёлся в скулу. Не так сильно, как он рассчитывал, но голова Алексея дёрнулась в сторону. Он отступил на полшага и прижал ладонь к лицу.

— Ты ебанулся?!

— Я сказал: не лезь.

— Это теперь считается предупреждением?

Алексей посмотрел на кровь у себя на пальцах. Рассечённая скула отозвалась жаром.

— Ну конечно. Во всём опять виноват тот, кто тебя не послушал.

Он снова пошёл вперёд.

Евгений успел поднять руки, но Алексей не стал бить. Врезался плечом, обхватил его поперёк корпуса и толкнул к стеллажу. Металл загрохотал. Боль прошила правый бок, воздух вышибло из лёгких.

Евгений вцепился в его воротник и ударил коленом. Алексей дёрнулся, хватка ослабла. Они вместе навалились на контейнер; тот съехал со стула и с грохотом упал на пол.

— Отпусти, блядь!

— Да перестань ты вырываться!

Алексей перехватил его руку, вывел за спину и прижал грудью к стене. Евгений мотнул головой назад, пытаясь достать затылком, но попал ему в плечо. Перед глазами поплыли белые пятна.

Чужие пальцы нащупали молнию внутреннего кармана.

Евгений резко развернулся. Ткань затрещала, молния разошлась. Флешка скользнула под курткой и упала между их ног.

Оба увидели её одновременно.

Евгений наклонился, но Алексей зацепил его лодыжку. Колено ударилось о пол. Боль из рёбер прокатилась вверх, до шеи. Он всё-таки дотянулся до флешки, сжал её в кулаке — и Алексей всем весом прижал его к линолеуму.

— Кулак разожми.

— Пошёл нахер.

— Жень, не дури. Разожми.

Евгений попытался перевернуться. Алексей надавил сильнее. В боку что-то свело, будто между рёбрами затянули проволоку. Он вдохнул и не смог. Второй вдох оборвался там же.

Алексей сразу отпустил его плечо.

— Эй… Жень?

Евгений подтянул колени и прижал ладонь к боку. Флешка осталась в другой руке, но пальцы уже не держали — она выскользнула на пол.

— Женя. Посмотри на меня.

Он слышал, но поднять голову не мог. Воздух входил короткими бесполезными глотками.

Алексей сел рядом, одной рукой придержал его за плечо, другой расстегнул ворот куртки.

— Не тяни воздух. Выдохни сначала. Медленно… вот. Ещё раз.

— Не трогай…

— Всё. Убрал руки.

Ладонь исчезла с плеча, но Алексей остался рядом. Евгений упёрся лбом в край стула и заставил себя выдохнуть. Потом ещё раз. Постепенно спазм отпустил, хотя каждый вдох продолжал царапать изнутри.

Из коридора донёсся щелчок, и под потолком ожил динамик.

— Мужчины, у вас на четвёртом этаже всё нормально?

Алексей посмотрел на открытую дверь. Потом на Евгения.

— Скажи что-нибудь.

Евгений показал ему средний палец, не поднимая головы.

— Контейнер уронили! — крикнул Алексей. — Всё нормально, уже подняли.

— Сотрудника прислать?

— Не надо. Разобрались.

Динамик замолчал не сразу. Где-то в глубине потолка ещё несколько секунд потрескивало.

Алексей поднял флешку. Вытер о джинсы и убрал в карман.

Евгений проследил за движением.

— Ворюга, — выдохнул Евгений.

— От человека с левым паспортом звучит особенно убедительно.

— Зато рожа в паспорте моя.

Алексей неожиданно фыркнул и тут же поморщился, коснувшись разбитой губы. На секунду они оба замолчали, будто не поняли, как среди крови, боли и валяющихся бумаг нашлось место для старой привычки смеяться над хернёй.

Смех исчез почти сразу, но после него стало только хуже. На долю секунды тело вспомнило Алексея раньше головы: как можно было сидеть рядом, ругаться, передавать друг другу воду и не следить за каждым движением рук. Воспоминания не вернулись — осталось лишь ощущение привычного порядка, из которого выдернули несколько месяцев и почему-то всю причину доверять.

Евгений поймал взгляд Алексея. Тот, кажется, почувствовал то же самое: уже потянулся помочь ему сесть и остановил руку на полпути.

— Даже не думай, — сказал Евгений.

— Я ещё ничего не сделал.

— Вот и не порть момент.

Алексей поджал разбитую губу. На этот раз не спорил.

Первым отвернулся Алексей.

Он достал из рюкзака Евгения бутылку воды, открутил крышку и поставил рядом.

— Понемногу пей.

— Спасибо, доктор Лёха.

— Не паясничай. Тебе в больницу обратно надо.

— А тебе — отучиться лазить по чужим карманам.

— Я серьёзно, Жень.

— И я, Лёх.

Алексей поднял контейнер и вернул на стул. Одна защёлка от удара раскрылась, но внутри всё осталось на месте. Он закрыл крышку, подобрал прозрачную папку и конверт Филатовой.

— Я Татьяне позвоню, — сказал Алексей, не глядя.

— Позвони. А я расскажу ей, кто ночью вошёл в квартиру.

Алексей медленно выпрямился.

— Вот это в тебе не стёрлось.

— Что именно?

— На полу лежишь, дышать не можешь — и всё равно ищешь, чем прижать.

— Нашёл же.

— Пока находишь.

Алексей застегнул контейнер и направился к двери.

— Лёх.

Он остановился, но не обернулся.

— Как её теперь зовут?

— Оставь её в покое.

— Это не имя.

— Другого ответа не будет. Ни сегодня, ни потом.

— Зачем тогда телефон оставил?

Алексей всё-таки посмотрел через плечо. Взгляд на мгновение метнулся к рюкзаку.

— Потому что сотрудница уже идёт. И потому что хоть один из нас должен уметь вовремя остановиться.

Он вышел в коридор. Через несколько секунд скрипнула тележка. Алексей оттолкнул её с дороги, но к лифту не пошёл.

Евгений остался на полу.

Сначала он дождался, пока дыхание выровняется. Потом выпил воды, поднялся, держась за стеллаж, и закрыл дверь бокса. Колено ныло, на ладони выступила кровь от содранной кожи. Молния внутреннего кармана разошлась и больше не застёгивалась.

В коридоре приближались быстрые шаги. Женский голос спросил, нужна ли помощь. Евгений ответил, что поскользнулся, отказался от аптечки и не открыл дверь, пока сотрудница не ушла. Она напомнила про камеры и предложила вызвать охрану.

Он снова отказался. За дверью ещё несколько секунд было тихо. Потом шаги Алексея наконец удалились к лифту.

На записи будет видно, как Алексей полез к нему в карман. И как он сам ударил первым. Потом придётся объяснять чужой паспорт, бокс, досье и почему пропажу чёрной флешки он считает кражей. Алексей это понимал. Именно поэтому не торопился.

Если бы он сейчас позвал сотрудницу, флешку, возможно, вернули бы. Но вместе с ней в бокс вошли бы охрана и полиция, а история перестала бы принадлежать только им. Пришлось бы назвать настоящее имя, объяснить паспорт Воронцова, показать досье и старый телефон. Хуже всего — Алексей мог спокойно повторить всё, что говорил последние полчаса: что защищал людей, которым Евгений уже однажды навредил.

Со стороны это звучало бы убедительно.

Евгений ненавидел, что и изнутри звучало не намного хуже.

Он посмотрел на дверь и только тогда понял: Лёха ушёл не потому, что был уверен в безнаказанности. Он просто знал, что Женя не отдаст расследование чужим людям даже ради флешки. Снова знал его лучше, чем он сам.

Евгений снова открыл контейнер. Переложил в пустую папку пять конвертов, копию паспорта и схему, затем убрал её в рюкзак. Оригиналы могли понадобиться позже; доверять им ещё одну ночь в боксе он не собирался.

Старый телефон лежал в наружном кармане. Экран не пострадал. Евгений сел на пол у стены и открыл папку «Источники».

Внутри было девять переписок. Вместо имён — инициалы. У некоторых сохранилось по несколько сообщений, у других только снимки экрана. Евгений пролистал список и остановился на диалоге «А. Р.».

Последнее сообщение пришло за неделю до аварии.

«Я не Анастасия. Не звоните мне и не приходите в центр. Алексею я сказала то же самое».

Ниже стоял номер без имени.

Евгений перечитал сообщение, затем открыл сведения о контакте. Адреса не было. Только номер, фотография серого моря и дата последнего изменения — за неделю до аварии.

Он достал новый телефон и сохранил номер.

Звонить сразу не стал. Вместо этого открыл поисковик, вставил номер в строку и нажал «Найти».

Предупреждать Алексея он больше не собирался.

Глава 8. Шестой

Поиск по номеру Румянцевой дал три старых объявления, пустую страницу в социальной сети и фотографию серого моря, которую Евгений уже видел в контактах. Имени не было ни в одном результате. В такси он повторил поиск с кодом города, потом без него, добавил слово «центр» и дважды получил предложение купить зимние шины.

К тому времени, когда машина остановилась у арки, он уже понимал: либо Алексей успел предупредить её, либо прежний Евгений за неделю до аварии нашёл номер, за которым не оставалось ничего, кроме самого номера.

Из машины он выбрался боком. После тепла в салоне холод сразу стиснул рёбра. Водитель спросил, не помочь ли с рюкзаком; Евгений ответил резче, чем собирался, и захлопнул дверь здоровой рукой.

До квартиры он поднимался без света. На втором пролёте пришлось остановиться. Он прижался лбом к прохладной стене и дождался, пока дыхание снова станет ровным. На ладони засохла кровь, колено распухло под джинсами, а каждый шаг отзывался в боку тупым толчком. Вернуться в больницу было бы разумно. Позвонить матери — ещё разумнее.

Евгений открыл дверь и вошёл один.

В рабочей комнате всё осталось таким же, как в первый день после выписки: пустое место над столом, чистый прямоугольник на полке, заклеенные изолентой камера и микрофон. Только теперь в рюкзаке лежало то, что когда-то отсюда вынесли: пять бумажных досье, схема и старый телефон. Не хватало одной вещи.

Он поставил рюкзак на пол, снял куртку и увидел, что подкладка у внутреннего кармана разорвана почти до шва. Несколько секунд Евгений рассматривал торчащие нитки. Потом скомкал куртку и бросил на раскладное кресло.

Ноутбук стоял на том же месте.

Евгений поднял крышку. На экране появилась старая фотография с Финского залива и то же поле для пароля, на котором он остановился несколько дней назад.

В прошлый раз он начал перебирать знакомые комбинации. Сейчас руки легли на клавиатуру, но он не нажал ни одной клавиши.

Пароль был где-то рядом. Не слово и не дата — последовательность движений. Мизинец к левому краю, два быстрых нажатия, затем такие же два нажатия правой рукой, цифра. Евгений закрыл глаза, и пальцы начали печатать раньше, чем он понял, что именно вводит.

На последнем символе память дёрнулась.

Ночное окно отражало комнату. На столе стояла кружка с тёмным ободком засохшего кофе. В углу экрана было открыто сообщение от Алексея: «Я в этом больше не участвую». Прежний Евгений вызвал окно смены пароля, стёр старую строку и набрал новую дважды. Второй раз медленнее. Потом задержал палец над клавишей ввода, словно ещё ждал, что сообщение изменится.

Евгений нажал Enter.

Воспоминание исчезло. Не потускнело и не рассыпалось — просто оборвалось, оставив после себя вкус холодного кофе и точное знание, где на клавиатуре лежали его пальцы.

Экран разблокировался.

Он не двигался, пока не появилось рабочее поле. В ушах шумело сильнее, чем после подъёма по лестнице.

Шесть месяцев считались пустыми. Врач говорил о ровной границе, Павлов — о последствиях травмы, а он сам до этой минуты представлял память как отрезанную часть плёнки: до конца мая изображение есть, после — чёрный кадр. Но сейчас из чёрного кадра на секунду выпали стол, кружка и сообщение Алексея.

Значит, что-то в памяти осталось.

Евгений попытался удержать комнату из воспоминания, рассмотреть дату сообщения, вспомнить сам пароль, хотя только что его набрал. Чем сильнее он давил, тем меньше оставалось. Кружка превратилась в размытое пятно. Фраза Алексея ещё держалась, но уже могла оказаться не воспоминанием, а догадкой, которую мозг дорисовал поверх движения пальцев.

Он открыл текстовый файл и напечатал всё, что успел увидеть. Сохранил под названием «Пароль» на рабочем столе. Потом подумал и переименовал в «Кофе».

Только после этого отключил беспроводную сеть.

Рабочий стол оказался почти пустым. Корзина, браузер, папка с редакционными материалами и несколько ярлыков программ. Никакого архива. Евгений проверил корзину, последние загрузки, документы. В редакционной папке лежали тексты, которые он помнил. Всё созданное после конца мая отсутствовало.

Он уже собирался закрыть проводник, когда заметил раздел «Недавние».

Список начинался со старой статьи о котельных. Ниже стояли фотографии страхового заключения, схема отцовской аварии и несколько файлов, рядом с которыми система показывала серые значки вместо миниатюр. Евгений щёлкнул по первому.

«Расположение недоступно».

Под сообщением был указан путь к съёмному диску.

Он открыл свойства ярлыка. В строке назначения сохранились названия папок:

«Архив / 05 Филатова / новые документы».

Следующий файл вёл туда же, только номер папки отличался.

«06 Белов».

Евгений перечитал строку. Закрыл окно и открыл снова, будто за это время фамилия могла стать точнее.

Не стала.

Пять папок на флешке были подписаны фамилиями людей, исчезавших один за другим. В шестой стояла его фамилия — но не имя.

Беловых было двое.

Один погиб семнадцать лет назад, оставив после себя фотографию у стены НИИКТ, страховую схему и слишком много вопросов. Второй сидел перед ноутбуком, побитый и не помнивший последние шесть месяцев.

Евгений открыл свойства ярлыка. Система не показывала ни размера папки, ни даты её создания: всё осталось на отсутствующем диске. Сохранилось только время последнего обращения. Папку открывали в день аварии.

Внутрь вели два недавних файла.

«передача_2001».

«корпус_3».

Больше ничего не было. Ни пояснений, ни имён, ни даты создания. Только два следа.

Он щёлкнул по обоим ярлыкам и дважды получил одно и то же:

«Расположение недоступно».

Ответ находился у Алексея.

Евгений достал свой телефон. В переписке с Лёхой не было ни одного сообщения. Он набрал:

«Ты открывал флешку?»

Ответ не пришёл. Через несколько секунд телефон зазвонил.

— Нет. Не открыл, — сказал Алексей вместо приветствия.

— Не стал или не смог?

— Не смог. Старый пароль не подошёл.

Евгений посмотрел на свои руки. Воспоминание уже исчезло, но пальцы всё ещё казались чужими, будто движение осталось в них отдельно от него.

— Больше не трогай. Кажется, я вспомнил новый.

На том конце ненадолго стало тихо.

— С чего вдруг?

— Ноутбук открыл.

— Как?

— Руками, Лёх. Пальцы сами набрали. Не радуйся: полгода в голову не вернулись, только одна секунда.

— Какая секунда? Что ты видел?

Евгений задержал взгляд на файле «Кофе».

— Твоё сообщение: «Я в этом больше не участвую». Прочитал — и сменил пароль.

— На ноутбуке?

— На нём — точно.

— Тогда при чём тут флешка?

— До ссоры пароль был один на всё?

Алексей ответил не сразу:

— Был.

— Значит, мог поменять оба.

— Мог. А мог придумать для флешки отдельный. Ещё одна ошибка — и останется последняя попытка. Я не буду тыкать наугад.

В его голосе не было прежней злости. Только усталость и страх испортить единственную вещь, ради которой они час назад били друг друга.

Евгений открыл журнал программы шифрования. Последняя запись стояла тем же вечером, через минуту после смены пароля учётной записи:

«Пароль внешнего носителя изменён».

— Я менял и флешку. Здесь запись — та же минута.

— Запись не доказывает, что пароль тот же.

— Не доказывает. Но ты позвонил не для того, чтобы сказать очевидное.

Алексей шумно выдохнул.

— Позвонил, потому что один я её не открою.

— А я без неё вижу только хвосты файлов.

— Какие ещё хвосты?

Евгений помолчал.

— Там шестая папка.

— Нет там шестой.

— У меня перед глазами «06 Белов». Открывали в день аварии.

Гудение на заднем плане прекратилось.

— Точно?

— Лёх, я на путь смотрю.

— Какой Белов?

— Инициалов нет.

Алексей выругался вполголоса.

— Я этой папки не видел. Значит, ты добавил её уже без меня.

— Не значит. Видно только, что два файла из неё открывали в день аварии. Когда папку создали — неизвестно.

Теперь становилось понятно только одно: Алексей о шестой папке не знал. Когда она появилась — до их ссоры или после, — по списку недавних определить было нельзя. Новый пароль Евгений поставил уже после сообщения «Я в этом больше не участвую».

— Что за файлы?

— Два названия читаются: «Передача имущества за 2001 год» и «Третий корпус».

— Передача чьего имущества?

— Без флешки не разглядеть.

— А третий корпус — чей?

— Понятия не имею.

Несколько секунд они молчали. Впервые после драки между ними не было предмета для спора. Был только тупик, одинаковый для обоих.

— Сразу предупреждаю: флешку я тебе не отдам.

— Это я уже выучил.

— И в остальные пять папок не полезешь.

— Ты всё ещё не можешь решать за меня.

— Зато могу пока не отдавать флешку.

Евгений стиснул зубы. Ответ уже поднимался к горлу — привычный, злой, бесполезный. Он проглотил его.

— До встречи никому из пятерых не звоню. Ты приносишь флешку. Открываем только «Белова», остальные папки не трогаем. Это мой предел.

— А потом?

— Потом я хотя бы пойму, почему сам засунул туда свою фамилию.

— Или фамилию отца.

— Спасибо. Именно поэтому папку и откроем.

Алексей снова замолчал. Евгений слышал, как тот ходит по комнате. Несколько шагов, разворот, ещё несколько.

— Где встречаемся?

— Не у меня и не у тебя. Где люди и камеры.

— В редакции. Завтра, семь вечера. Охрана там есть.

— Флешку подключаешь ты. Я ввожу пароль. Если подходит — копируем только «Белова».

— За ноутбуком сижу я. Ввёл пароль — отходишь от стола.

— Когда увижу, что открыта нужная папка.

— Увидишь.

— И ничего не удаляешь.

— Если бы хотел удалить, я бы сейчас не звонил. Сам подумай.

Это прозвучало не как оправдание, а как граница. Евгений посмотрел на разорванный карман куртки.

— Если бы хотел договориться, не пришлось бы вырывать флешку.

— Если бы ты хотел договориться, не бил бы первым.

Оба замолчали. Продолжать означало снова вернуться в бокс и повторить всё, только словами.

— Ладно. Завтра в семь.

— До семи никому из пятерых не звонишь. Скажи.

— До семи — никому.

— Хорошо. Тогда договорились.

Алексей отключился.

Через несколько секунд пришло сообщение: «Еще раз напомню. Завтра в семь.»

Затем ещё одно короткое сообщение: «Желательно одному.».

Евгений ещё некоторое время смотрел на экран. Разговор не сделал их снова друзьями и не отменил того, что произошло в R-47. Но впервые после драки один из них уступил не потому, что проиграл.

У Алексея оставалась флешка. У Евгения — вероятный пароль.

А между ними появилась шестая папка, о которой Алексей ничего не знал.

Он записал договорённость в файл «Кофе», ниже обрывка воспоминания. Потом вернулся к ноутбуку.

Евгений снова включил беспроводную сеть. Браузер предложил восстановить прежний сеанс. Открылись семь вкладок. Две уже не существовали, одна вела на карту, остальные — на архивные копии реестров и поисковые страницы.

Последние запросы были сделаны в вечер аварии:

«передача имущества корпус 3»;

«старое шоссе ведомственное здание»;

«комиссия закрытие лаборатории архив».

Он открыл историю браузера. В интернете провели меньше получаса. Сначала несколько раз вбивали адреса шоссе, потом искали корпус, затем построили маршрут. Последней открывали карту — за несколько минут до выхода из квартиры.

Начальная точка была его домом. Конечная — территория бывшего ведомственного объекта у старого шоссе. Карта показывала только номер строения и предупреждала, что последний участок дороги перекрыт.

Сорок два километра.

Евгений нашёл в телефоне фотографию схемы аварии, которую принёс Павлов. Увеличил до зернистых линий. На копии были отмечены направление движения, обочина и дерево; в углу мелко стояло название шоссе.

То же самое.

Место аварии находилось на этом же шоссе, не доезжая до конечной точки маршрута.

Это ещё не доказывало, что он ехал именно туда. Маршрут можно было построить и закрыть. Можно было передумать, свернуть, договориться о встрече в другом месте. Но между ноутбуком и разбитой машиной пока не находилось ничего другого.

Евгений набрал номер дяди Саши.

Тот ответил после второго гудка.

— Евгешка? Я сам тебе набирал уже. Ты как там?

— С Лёхой подрался.

На том конце зашуршало. Павлов, кажется, сразу поднялся.

— Ё-моё… Ты где сейчас?

— Дома.

— Алексей рядом?

— Ушёл.

— Кровь есть?

Евгений провёл языком по разбитой губе.

— Уже подсохла.

— Я выезжаю.

— Дядь Саш, стой. Не надо. Мы договорились, он не вернётся.

— Вы сперва морды друг другу набили, а потом договорились?

— Да. Именно в таком порядке.

Павлов тихо выругался.

— Что болит?

— Рёбра сильнее обычного. Колено. Голова вроде целая.

— Слово «вроде» убери. Тошнит? Двоится? Сознание хоть на секунду терял?

Евгений ответил на вопросы по одному. Павлов выслушал, но успокаиваться не собирался.

— Теперь с самого начала. Ты же собирался сидеть дома. Куда тебя понесло?

Евгений посмотрел на пять конвертов в рюкзаке. Если промолчать о R-47 сейчас, звонок потерял бы смысл. Он рассказал про договор на имя Воронцова, бумаги, старый телефон и флешку. Не стал пересказывать весь разговор с Алексеем, но не спрятал главное: Лёха полез за носителем, а ударил первым сам Женя.

— Я просил не оставаться с ним один на один, — сказал Павлов.

— Я не знал, что он будет в боксе.

— Увидел — почему не ушёл?

— Не захотел.

— Тогда не прячься за «не знал». Ты решил остаться. А потом решил драться через две недели после больницы.

Евгений промолчал. Возражать было нечем.

— Флешка у Алексея?

— Да. Говорит, защищает людей из досье.

— От тебя?

Вопрос прозвучал без обвинения, и от этого ответить оказалось труднее.

— Он так считает.

— А ты как считаешь?

— Что он опять решил, сколько мне можно знать.

— Это ты сейчас ушёл от ответа.

Евгений потёр ладонью лоб.

— Наверное… от меня тоже.

Павлов выдержал короткую паузу.

— В полицию пойдёшь?

— И начну с чего? «Я ударил человека за флешку из бокса, снятого по чужому паспорту»? Отличное заявление.

— Начнёшь с правды.

— Так это и есть правда. Она просто не обрывается там, где удобно.

— Камеры были?

— В коридоре. Что именно попало — не знаю.

— Побои всё равно зафиксируй.

— Чтобы Лёха потом принёс свои? Я первым ударил.

Павлов шумно выдохнул. Евгений почти видел, как тот снимает очки и зажимает пальцами переносицу — движение, которое успел заметить ещё в больнице.

— Я не предлагаю врать про нападение. Я пытаюсь понять другое: почему после драки вы назначили вторую встречу, будто первая прошла удачно?

— Потому что у него флешка. У меня пароль.

— Значит, теперь вы друг без друга никуда.

— До завтра.

— Не обманывай себя. Такое по часам не заканчивается.

Евгений посмотрел на сообщение с адресом. Алексей выбрал место с камерами и охраной не только ради безопасности. Если встреча сорвётся, у каждого останется свидетельство, что второй пришёл.

— Знаю. Поэтому тебе и позвонил.

Это было не совсем признание, но Павлов услышал его именно так. Голос у него стал тише.

— Что на флешке такого, ради чего вы решили проверить друг другу челюсти?

— Пять старых досье. И шестая папка, о которой Лёха не знал.

— На кого?

— «Белов». Инициалов нет.

Павлов замолчал.

— Это может быть Виктор.

— Может. Когда создали папку, неизвестно. Но два файла из неё открывали в день аварии: «передача_2001» и «корпус_3».

— Погоди. Второй как называется?

— «Корпус_3».

— Просто? Без всего?

— Просто так.

Павлов медленно выдохнул.

— У НИИКТ был третий корпус. Не по документам — мы его так называли. Загородное здание: склады, старые лаборатории, всё, что не помещалось в основных корпусах.

Евгений посмотрел на безымянную точку карты.

— После смерти отца туда что-то вывозили?

— После закрытия лаборатории — да. Стенды, архив, оборудование, которое другие отделы не забрали.

— В две тысячи первом?

— Тогда как раз начали передачу.

— Кто отвечал?

Пауза получилась длиннее предыдущей.

— Комиссия. Я был в составе.

Евгений перевёл взгляд на строку «передача_2001».

— Значит, в файле может стоять твоя подпись.

— Может. И ещё несколько. Но подпись под актом сама по себе ничего не доказывает.

— Я пока ничего и не доказываю.

Но два названия уже складывались в последовательность: сначала передача, затем корпус. Прежний Евгений увидел её в день аварии — и после этого построил маршрут за город.

— Сейчас отправлю точку.

— Какую?

— Последний маршрут на ноутбуке.

Он переслал ссылку. Несколько секунд Павлов молчал.

— Да… это он.

— Третий корпус?

— Он. Въезд перекрыли ещё тогда, потом землю хотели продать. Я там лет семнадцать не был.

— Машину нашли на том же шоссе.

— Далеко от корпуса?

— Меньше десяти километров, если верить схеме.

Павлов снова выругался, теперь совсем тихо.

— Завтра туда не суёмся.

— С чего вдруг?

— С того, что сначала выясним хозяина земли. Потом врач посмотрит твои рёбра. И уже потом поедем. Именно в таком порядке.

— Вечером Лёха принесёт флешку.

— Куда?

— В редакцию. К семи. Откроем папку там.

— Одного я тебя туда не отпущу.

— Он согласился только потому, что мы будем вдвоём.

— После сегодняшнего ваше «вдвоём» звучит как диагноз.

Евгений прикрыл глаза. Спорить второй раз за вечер не хотелось.

— Ладно. Будешь рядом, но внутрь не заходишь. Охрана не пустит.

— Договорились. Утром подниму акты и проверю, на ком сейчас земля.

— И состав комиссии.

— Если архив не сгнил — узнаем.

— Дядь Саш.

— Да?

Евгений снова посмотрел на папку со своей фамилией.

— Ты уверен, что в третий корпус увезли только старое железо?

Павлов ответил не сразу.

— Нет, Жень. Через семнадцать лет я уже ни в чём не уверен. Сначала документы, потом место. И если придётся ехать — один ты не поедешь.

В его голосе не было ни оправдания, ни приказа. Только усталость человека, который слишком долго считал часть прошлого закрытой и внезапно увидел к ней маршрут.

— Я через десять минут перезвоню. Не возьмёшь трубку — всё равно приеду.

— Возьму.

Вызов закончился.

Евгений положил телефон рядом с ноутбуком. Утром Павлов должен был поднять акты передачи и выяснить, кому теперь принадлежит территория. Вечером Алексей обещал принести флешку. У следующего дня появились две точки, и обе вели к папке с одной фамилией.

На экране оставалась строка:

«06 Белов».

Одной фамилии хватало на двоих, а два названия внутри связывали отца с местом, куда сын ехал перед аварией.

Пять конвертов лежали в рюкзаке. Их владельцы исчезли после того, как приблизились к одной и той же тайне.

У шестого пока была только фамилия.

До завтрашней встречи он оставался просто Белов.

Глава 9. Служебный въезд

Утром Евгений проснулся от звонка и несколько секунд не мог понять, почему телефон лежит под щекой.

Комната была серой. За окном ещё не рассвело до конца, на экране ноутбука застыла карта с дорогой за город, а в боку при каждом вдохе будто поворачивали тупой ключ. За ночь колено стало больше и жёстче. Разбитая губа стянулась коркой.

Телефон продолжал дрожать у самого уха.

— М-м?

— Дверь открой.

Евгений посмотрел на время. Девять семнадцать.

— Ты уже приехал?

— Нет, из кровати командую. Открывай давай.

В прихожей Павлов стоял с бумажным пакетом в одной руке и тонкой синей папкой в другой. Поверх рубашки на нём был тот же тёмный плащ, в котором он приезжал в больницу. Капли на плечах ещё не успели высохнуть.

Он окинул Евгения взглядом, задержался на губе, потом опустил глаза к колену.

— Ну ты красавец.

— Сам любуюсь.

— Лёха, смотрю, тоже не скучал.

Павлов прошёл на кухню, поставил пакет на стол и начал доставать контейнеры. Каша, два варёных яйца, бутылка воды. Последним появился эластичный бинт.

— Ешь. Потом едем в травмпункт.

— Вечером встреча.

— Вот вечером и покажешься на встрече со справкой, что рёбра целы. Или снова окажешься в палате. Тут уж как повезёт.

Евгений сел осторожно, придерживая бок. Спорить не хотелось не потому, что Павлов был прав, а потому, что на это пришлось бы тратить воздух.

Синяя папка осталась у края стола.

— Акты поднял?

— Не все.

— За одну ночь?

— Представь себе. У стариков бывают полезные знакомства. Иногда даже полезнее твоего интернета.

Павлов подвинул папку к себе, но не открыл.

— Смотри. Землю с третьим корпусом передали в две тысячи четвёртом. Потом объект дважды перепродали. Сейчас им управляет контора, которая сдаёт промышленные помещения. По бумагам корпус законсервирован.

— Контора живая?

— Формально — вполне. Отчётность сдаёт, долгов почти нет. Сайт умер три года назад, телефон либо отключён, либо виртуозно притворяется.

— Охрана?

— В бумагах не значится.

— А за забором?

Павлов посмотрел на него поверх очков.

— Вот поэтому сперва бумаги, потом забор. И никак не лбом.

Он раскрыл папку. Внутри лежали четыре распечатанных листа. На первом Евгений сразу увидел эмблему НИИКТ, потускневшую даже на копии, и заголовок: «Акт приёма-передачи имущества ликвидируемого подразделения».

Внизу стояли пять фамилий. Павлов был третьим.

Евгений провёл пальцем по строке.

— Ты председатель?

— Заместитель.

— Вчера была просто «комиссия».

— Вчера я лежал в постели и вытаскивал из головы бумагу семнадцатилетней давности. Сегодня она перед тобой. Не придирайся к порядку слов.

— Удобная просьба.

— Женя, не начинай.

Павлов сказал это без раздражения, но папку не отпустил. Евгений перевернул страницу. За общей формулировкой шёл короткий перечень: вычислительные блоки, измерительные стенды, архивные шкафы, лабораторная мебель. Напротив каждой строки стояло количество. Ни одного названия, которое объясняло бы, чем занималась лаборатория Виктора.

— Это всё?

— В этой копии — да.

— Тут ссылка на приложение. Девять листов.

— А приложения нет.

Евгений поднял глаза.

— Девять листов потеряли?

— Могли.

— Все девять сразу?

— Архив после закрытия таскали с места на место. Там и не такое исчезало.

— Или исчезло ровно то, где перечислено настоящее оборудование.

Павлов снял очки и протёр переносицу. Движение было знакомым, почти домашним, но теперь Евгений замечал, как часто оно появлялось перед ответом.

— Могло быть и так. — Павлов вернул очки на место. — Поэтому вечером смотрим твою папку, а потом уже строим версии.

— Мою?

— На папке написано «Белов». Пока не откроешь — она и твоя, и Виктора.

Евгений снова посмотрел на подписи. Фамилии отца среди них не было.

— Отца в комиссии не было?

— Нет.

— Почему?

— Потому что комиссия закрывала его лабораторию. Его туда, мягко говоря, не приглашали.

— Но он тогда был жив.

— В начале передачи — да.

Ответ прозвучал слишком ровно.

— Акт он видел?

— Не знаю.

— Ты с ним работал. Сам в комиссии. И не знаешь?

— Знаю другое: Виктор был против вывоза части материалов. Писал жалобы, требовал уничтожить результаты. Видел ли он именно эти четыре листа — не помню, Жень. Не буду придумывать.

Евгений хотел спросить, какую часть материалов отец не хотел отдавать. Но Павлов уже закрыл папку.

— Теперь выполняем мою часть плана. Вставай.

— Я даже яйца не доел.

— Доешь в машине.

— Минуту назад ты велел есть здесь.

— Обстоятельства изменились. Вставай.

Евгений поднялся, опираясь ладонью о стол. Боль прострелила колено и отдала в рёбра. Павлов молча убрал контейнеры обратно в пакет.

— Изверг, — пробормотал Евгений.

— Знаю, Жень.

В травмпункте они провели почти три часа. Новых трещин и смещения заживающего ребра не нашли. Врач назвал ушиб рёбер повторным, проверил левое плечо, а колено — поводом хотя бы неделю не бегать и не драться. Губу оставил без комментариев. Павлов выслушал рекомендации внимательнее пациента и на выходе забрал снимки себе.

— Это вообще-то мои снимки.

— Потому и забираю. Чужие мне без надобности.

До вечера Павлов остался у него. Сидел на кухне с ноутбуком, звонил кому-то по поводу владельца территории и каждый раз уходил в коридор, будто рабочие разговоры становились секретными уже от одного присутствия Евгения. Тот несколько раз открывал карту, приближал дорогу и закрывал её. Место аварии не становилось от этого понятнее.

В половине шестого Павлов собрал бумаги.

— Собирайся. Подвезу.

— К самой редакции не едь.

— Помню. Встану через дорогу.

— Лёха узнает машину.

— Спрячу за углом. Серых седанов в Петербурге, поверь, больше одного.

Евгений оставил рваную куртку на кресле и достал из шкафа старую отцовскую — тяжёлую, непривычно широкую в плечах. Пять досье, копию паспорта, схему и старый телефон он выложил из рюкзака и спрятал в квартире. Только после этого убрал туда ноутбук.

— Не выйду к семи двадцати — звони.

— В семь десять.

— В двадцать.

— В пятнадцать. Дальше спорь с часами.

Они остановились на семи пятнадцати.

К редакции Евгений пришёл без десяти семь. В рабочем зале горел только дальний ряд ламп. За стеклянной перегородкой Сева возился с серверным шкафом; увидев Евгения, поднял руку, но подходить не стал. Марина оставила на столе записку: «Ключ от переговорной у охраны. Не разнеси её».

Под первой фразой было приписано: «И себя».

Евгений смял лист, потом расправил и убрал в карман.

Переговорная находилась напротив поста охраны. Стеклянные стены были затянуты матовой плёнкой до уровня плеч, выше оставались прозрачными. В углу под потолком смотрела камера. Алексей выбрал место хорошо: спрятать флешку можно было, происходящее за столом — нет.

В семь ноль две охранник открыл турникет.

Алексей вошёл с чёрным рюкзаком на одном плече. На скуле темнел синяк, костяшки правой руки были сбиты. Он заметил Евгения за стеклом и остановился на секунду, словно проверял, один ли тот. Потом прошёл в переговорную.

— Один пришёл?

— Пока никого под столом.

— Павлов привёз?

— Он. Стоит снаружи. Не дёргайся, внутрь не войдёт — охрана не пустит.

— Мы договаривались: только ты и я.

— Здесь только ты и я.

Алексей поставил рюкзак на стул, но не сел.

— Давай уже закончим.

Евгений посмотрел на его костяшки.

— С удовольствием.

Несколько секунд они стояли по разные стороны стола. Потом Алексей достал старый служебный ноутбук без личных файлов, блок питания и короткий переходник. Беспроводные модули были отключены, система загружалась с чистого внешнего носителя. Флешку он вынул последней. Она лежала в маленьком прозрачном пакете с застёжкой.

— Ещё раз пробовал? — спросил Евгений.

— Нет.

— Две попытки на месте?

— Если счётчик не врёт — две.

— Обнадёжил.

Алексей подключил ноутбук к розетке, загрузил систему и только потом вскрыл пакет. Флешку вставил через переходник. На экране появилось окно программы и предупреждение о двух оставшихся попытках.

Он повернул ноутбук к Евгению, но придержал ладонью за край.

— Вводишь и сразу отходишь.

— Помню условия.

Евгений сел. Клавиатура была другой: короткий ход клавиш, отсутствие цифровой панели сбоку, непривычный пробел. Но раскладка и расположение букв совпадали. Он положил пальцы так, как они легли ночью на его ноутбуке.

Мизинец к левому краю. Два быстрых нажатия левой рукой. Затем два справа. Цифра.

На мгновение в голове снова возникла кружка с тёмным ободком. Сообщение Алексея на экране. Палец над Enter.

Воспоминание не продолжилось.

— Жень, ну?

Евгений нажал клавишу.

Окно исчезло. Несколько секунд система ничего не показывала, затем в проводнике появился новый диск.

Алексей быстро развернул ноутбук к себе.

— Принял, — выдохнул Евгений.

— Вижу.

В голосе Алексея не было облегчения. Он открыл накопитель и замер над списком.

Внутри было шесть папок. Первые пять Евгений уже видел в бумажных досье. Шестая стояла внизу:

«06 Белов».

Отдельно от папок лежал единственный файл:

«Чистый лист».

Евгений узнал название пустой карточки из редакционной системы. Совпадение было слишком точным, но договор позволял открыть только одну папку, и Алексей уже выделил «06 Белов».

— Только «Белова».

— От стола отойди.

— Сначала открой папку.

Алексей открыл папку. Внутри действительно лежали два файла: «передача_2001.pdf» и «корпус_3.pdf».

— Открыл. Теперь отойди.

Евгений поднялся и сделал два шага к стеклу. Алексей подключил чистый накопитель, скопировал папку, затем сверил размер и контрольные суммы обоих файлов. Только после этого отключил флешку с архивом и снова убрал её в пакет.

— Копия остаётся у меня.

— Сначала смотрим. Потом решу.

— Этого в договоре не было.

— Было открыть и скопировать только «Белова». Открыли. Скопировали. Не выдумывай новые пункты.

Евгений шагнул к столу.

Алексей не отодвинулся. Только положил ладонь поверх пакета.

Боль в колене напомнила, чем закончился их прошлый разговор. Евгений остановился.

— Ладно. Открывай.

Первым был акт.

На экране появилась та же эмблема НИИКТ и тот же заголовок, который утром принёс Павлов. Копия была хуже архивной: край листа уходил в тень, под подписью председателя расплылось чернильное пятно. Фамилия Павлова стояла на прежнем месте.

— Ты уже видел этот акт?

— Павлов утром принёс копию.

— С приложением?

— Без него.

Алексей пролистал четыре страницы. На пятой вместо конца документа начиналась таблица.

«Приложение 2. Имущество, не принятое подразделениями института».

Дальше шёл перечень из двадцати трёх строк. Стойки, блоки питания, магнитные накопители, осциллографы. Часть наименований была зачёркнута от руки, возле других стояли номера новых помещений.

В восемнадцатой строке значилось:

«Комплекс МК-4, комплектность согласно паспорту, 1 ед.»

В графе «место временного хранения» было напечатано: «корпус 3».

Графа о дальнейшей передаче оставалась пустой.

— МК-4… Это вообще что?

Алексей приблизил строку.

— Из этой бумаги не понять.

— Павлов перечислял блоки, стенды, шкафы. Про отдельный комплекс — ни слова.

— Семнадцать лет прошло. Мог забыть.

— Ты ему веришь?

— Я его почти не знаю.

Алексей пролистал дальше. Последняя страница приложения была подписана двумя членами комиссии. Павлова среди них не было. Внизу стояла рукописная пометка: «До решения А. С. не перемещать».

Евгений наклонился к экрану.

— «А. С.». Есть мысли, кто это?

— Александр Сергеевич Пушкин.

— Лёх, серьёзно.

— А что? Инициалов мало.

— Павлов. Он тоже Александр Сергеевич.

— Точно Сергеевич?

— Точно. Но на Пушкина похож меньше.

Евгений рассмеялся и из-за боли в рёбрах выпрямился.

— Дата?

— Второе июля две тысячи первого.

Отец тогда был жив. Через несколько месяцев его машина вылетела на встречную полосу.

Алексей задержал курсор над рукописной строкой.

— Кто-то отдельно сохранил приложение, которое исчезло из архивной копии.

— И сунул его в папку «Белов».

— Ты сунул.

— Тот я, которого не помню.

Алексей посмотрел на него.

— Другого тебя нет, Жень. Нравится или нет — это всё ты.

Фраза прозвучала негромко. Не как обвинение — хуже. Как напоминание, с которым нельзя было спорить ссылкой на больницу.

Евгений отвёл взгляд к камере.

— Давай второй файл.

«Корпус_3.pdf» начинался со спутникового снимка. Территория вытянулась вдоль леса: основное здание, две хозяйственные постройки, заросшая площадка и дорога, которая обрывалась у ворот. Красной линией был отмечен путь от шоссе. Синими точками — три места у забора.

На следующей странице стояли фотографии.

Снимки были сделаны днём, под низким ноябрьским небом. Бетонный забор, ржавая табличка без надписи, двухэтажное здание с выбитыми окнами на фасаде. На первой фотографии корпус действительно выглядел заброшенным.

На второй — уже нет.

За воротами виднелась полоса чистого асфальта. С обеих сторон её завалило мокрыми листьями, но середина оставалась тёмной, будто по ней регулярно проезжали машины.

На третьей фотографии был служебный вход. Новая металлическая дверь стояла в старом кирпичном проёме. Над ней висел белый прямоугольник камеры.

— Павлов говорил, что въезд перекрыт.

— Для заброшенного корпуса дверь слишком свежая.

— И камера новая.

— Может, муляж. Или давно не работает.

— А дверь тоже для красоты повесили?

Алексей промолчал и пролистал дальше. На следующей странице прежний Евгений свёл свойства исходных снимков. Три цветных кадра были сделаны за четыре дня до аварии. Геометки отсутствовали, но время шло последовательно: с четырнадцати двенадцати до четырнадцати тридцати одной.

После фотографий в PDF была вставлена квитанция копировального центра. Заказ выдали в день аварии, ближе к вечеру. В перечне услуг значились сканирование восемнадцати листов и печать четырёх фотографий.

— Значит, ты был у корпуса заранее. А в день аварии уже копался в бумажном архиве. Маршрут — не начало, а возвращение.

Евгений посмотрел на снимки, пытаясь вспомнить хотя бы запах мокрых листьев или холод от забора. Ничего.

— Похоже.

— Я там был один?

— В файле этого нет.

На следующей странице прежний Евгений оставил короткие пометки:

«Основные ворота закрыты. Следы легкового транспорта».

«Камера над служебным входом».

«Электрический щит новый. Линия заведена в здание».

«После 14:26 шум вентиляции».

Ниже стояла одна фраза без пояснений:

«Внутрь не входил».

— Вот зачем я строил маршрут. Хотел вернуться.

— Пока это только версия.

— Опять начинаешь?

— А ты опять торопишься. Маршрут говорит, что ты открыл карту. Фотографии — что был у забора четырьмя днями раньше. Между ними пока дыра.

Алексей пролистал страницу.

Последней была вставлена фотография экрана телефона. Чёрный фон, неизвестный номер и два сообщения.

Первое пришло девятнадцатого ноября в 20:51:

«У вас не весь акт».

Второе — через минуту:

«Если хотите увидеть, что осталось после Белова: сегодня, 23:00. Корпус 3. Служебный въезд. Один».

Под сообщениями прежний Евгений записал номер. Тот не совпадал ни с одним контактом старого телефона.

В переговорной стало слышно, как за стеной гудит вентиляция.

Алексей перечитал сообщения дважды.

— Сообщение пришло уже дома.

— Да. Сначала я открыл папку. После сообщений добавил снимок экрана, пересохранил PDF в 20:55 — и только потом построил маршрут.

— И поехал.

— Судя по всему.

Евгений открыл на новом телефоне фотографию схемы аварии и положил рядом с ноутбуком. Алексей приблизил снимок, затем вернулся к карте в файле.

— Семь километров до служебного въезда.

— Вижу.

— Меня сбили по дороге к человеку, который знал про акт и отца.

— Тебя сбили по дороге к месту встречи. Кто писал и имеет ли он отношение к машине — пока неизвестно.

— Всё ещё совпадение?

— Нет.

Алексей ответил слишком быстро. Впервые за весь вечер не добавил ни «может быть», ни «пока не доказано».

Евгений посмотрел на него внимательнее.

— Тогда что это?

— Кто-то вытащил тебя за город. Либо хотел передать информацию, либо проверить, клюнешь ли ты на неё.

— И после этого ты хочешь спрятать архив?

— Пять чужих папок — да.

— А «Белова»?

Телефон в кармане коротко завибрировал. На экране появилось имя Павлова и время — семь пятнадцать. Евгений сбросил вызов и отправил два слова: «Всё нормально».

Алексей дождался, пока экран погаснет, вынул чистый накопитель, на который скопировал «Белова», и положил перед собой.

— «Белова» заберёшь.

Евгений протянул руку.

Алексей накрыл накопитель двумя пальцами.

— После одного ответа.

— Спрашивай.

— Павлов знал, куда ты ехал?

— Не знаю.

— Сейчас он знает?

— Про маршрут и корпус — да. Сообщение ещё не видел.

— Но через минуту увидит.

— Он нашёл акт и работал с отцом. Без него мы не поймём, что такое МК-4.

— Он состоял в комиссии, из архива которой исчезло приложение.

— Тем более пусть объясняет.

— Получить ответ — не значит поверить.

Евгений усмехнулся. Губу обожгло.

— Это мне говорит человек, который вынес бумаги из моей квартиры.

— Я и не прошу доверия.

— Ты вообще редко просишь. Обычно просто решаешь, что мне выдать.

Алексей отодвинул руку от накопителя.

— Бери.

Евгений не шевельнулся.

— Просто так?

— Нет. Поедешь к корпусу — скажешь мне.

— Новое условие?

— Нет. Для условия нужен торг. А флешку ты всё равно не получишь.

— Тогда зачем мне сообщать?

Алексей посмотрел на синяк на его лице, будто ответ находился там.

— Потому что один раз ты уже поехал туда молча.

— И что?

— Второй раз можешь не доехать даже до больницы.

Ни извинения, ни примирения в этих словах не было. Только злость человека, который всё ещё считал Евгения опасным — в том числе для самого себя.

Евгений взял накопитель.

— Остальные папки остаются у меня.

— Пока.

— Пусть пока.

Алексей выключил ноутбук, запечатал флешку и убрал технику в рюкзак. У двери остановился.

— Кто ещё знает про встречу в двадцать три часа?

— Сейчас — мы двое.

— Через пять минут будет Павлов.

— Может быть.

— Женя, это не ответ.

Евгений узнал собственную вчерашнюю интонацию Павлова и раздражённо дёрнул плечом.

— Я ещё не решил.

Алексей кивнул, но по лицу было видно: не поверил.

— Тогда до следующего раунда.

— В следующий раз принесу перчатки.

Алексей вышел. Охранник поднял турникет, не отрываясь от телефона. Через стеклянную стену Евгений видел, как Лёха пересёк холл и исчез за дверью.

На столе остался маленький чёрный накопитель.

В семь тридцать восемь зазвонил телефон.

Евгений ответил.

— Вышел уже? — спросил Павлов.

— Лёха ушёл.

— Флешка у тебя?

— Только копия «Белова».

— Что нашли?

Евгений посмотрел на фотографию служебного входа. Новая дверь в старом кирпиче. Камера над козырьком. Время встречи, назначенной человеку, который до неё не доехал.

— Приложение к твоему акту. И ещё кое-что.

Павлов молчал несколько секунд.

— Иду к тебе.

— Сиди в машине.

— Женя…

— Я сам сейчас выйду.

Он отключился, скопировал папку на свой ноутбук и убрал накопитель во внутренний карман рюкзака. Потом мысли вернулись к последней странице.

Сообщение было коротким. В нём не было угрозы, имени или доказательства, что встреча вообще состоялась бы. Только место и время.

Но теперь путь к аварии начинался не с карты.

В 20:52 кто-то упомянул Белова.

Через несколько минут Евгений построил маршрут к третьему корпусу.

По дороге к служебному въезду произошла авария.

Он закрыл ноутбук и вышел из переговорной.

Павлов ждал за углом, как обещал. Серый седан стоял под фонарём, двигатель работал. Когда Евгений открыл пассажирскую дверь, Павлов сразу посмотрел на рюкзак.

— Ну, показывай.

Евгений сел, но дверь не закрыл.

— Сначала скажи: что такое МК-4?

Павлов нахмурился.

— Где ты увидел это обозначение?

— В приложении, которого нет в архивной копии. Второго июля две тысячи первого года, комплекс оставили в третьем корпусе.

На лице Павлова на мгновение появилось не узнавание, а усталость. Будто две буквы вернули ему вес, который он давно привык не замечать.

— Расшифровку не вспомню. — Павлов потёр пальцами лоб. — МК-4 работал с фиксацией и закреплением воспоминаний.

— А саму установку ты помнишь.

— В общих чертах. Это была одна из установок Виктора. В детали он почти никого не пускал. Комплекс был недоукомплектован; без него перевозить нельзя.

— Поэтому его и оставили?

— Так написали официально.

Евгений закрыл дверь.

— А что было на самом деле?

Павлов посмотрел через лобовое стекло. По мокрой дороге тянулись красные огни, на крыше машины дробно стучал дождь.

— На самом деле все ждали, что спор рассосётся. Институт закрывал направление, Виктор требовал уничтожить результаты, руководство не хотело списывать дорогую технику. МК-4 уже находился в третьем корпусе — его и оставили. Никто не хотел принимать решение.

— Потом отец погиб.

— Да.

— А установка?

— Я считал, что её разобрали.

— Видел разборку?

Павлов повернулся к нему.

— Нет.

Евгений достал телефон, открыл фотографию сообщения и протянул экран.

Павлов прочитал оба сообщения. На втором задержался дольше.

— Кто отправил?

— Номер без имени.

— Пробивали его?

— В папке только скрин.

— Ты звонил?

— Сейчас — нет. До аварии мог, не знаю.

Павлов увеличил фотографию, будто между пикселями могло спрятаться имя.

— «Что осталось после Белова»… — прочитал Павлов. — Это может быть МК-4.

— Или бумаги отца.

— Или приманка.

— Тогда место аварии очень удачно легло на третий вариант.

Павлов вернул телефон.

— Утром съездим в офис управляющей компании, — сказал Евгений.

Павлов не ответил сразу.

— Дозвонился им?

— Нет. Но офис рядом с корпусом. Сперва попробуем зайти законно.

— Хорошо. Едем вместе.

— А если нас пошлют?

Павлов посмотрел на его колено.

— Ты останешься в машине, а я ещё раз расскажу, почему через забор после сотрясения не лазают.

— Вчера сотрясения не было.

— Оно было две недели назад. Не цепляйся к словам, смысл ты понял.

Евгений застегнул ремень.

— Лёха просил сказать, если поеду к корпусу.

Павлов завёл дворники. Щётки размазали по стеклу воду и свет фонаря.

— Скажешь?

— Пока не знаю.

— Скажи.

Евгений повернулся к нему.

— Вчера ты хотел убрать его подальше.

— Вчера вы дрались из-за пяти чужих дел. Сегодня у него носитель с документами Виктора, и он знает твою систему паролей лучше нас. Мне это не нравится. Но моё «не нравится» здесь ничего не решает.

Павлов выехал от тротуара.

— Только адрес пока не отправляй. Сначала выясним, кто там сидит.

Евгений ничего не ответил. В рюкзаке лежала копия, которую Алексей всё-таки отдал. Акт Павлов убрал к себе. Оба помогали ему ровно настолько, чтобы он продолжал двигаться, и каждый оставлял себе часть дороги.

На выезде с улицы машина остановилась на красный.

Евгений снова открыл фотографию служебного входа. Дата стояла за четыре дня до аварии. Тогда он добрался до забора, увидел новую дверь, камеру и действующую вентиляцию — и уехал.

Через четыре дня кто-то предложил впустить его внутрь.

До встречи он не доехал.

Теперь третий корпус ждал его второй раз.

Глава 10. Второй журнал

До офиса управляющей компании оставалось двенадцать минут, когда Павлов спросил:

— Лёхе сообщил?

Евгений смотрел в боковое окно. За стеклом тянулись одинаковые бетонные заборы, мокрые склады и пустые остановки. Дождь закончился ещё ночью, но низкое небо продолжало давить на крыши, будто город накрыли серой крышкой.

— Написал, что еду к владельцам корпуса. Если до двух пропаду — пусть звонит.

— Точку скинул?

— Нет.

Павлов кивнул и больше к этой теме не возвращался.

На заднем сиденье лежала синяя папка с неполным актом. Рюкзак с ноутбуком Евгений держал у ног. От каждого толчка тот касался больного колена, но переставлять его назад не хотелось. После вчерашнего разговора с Алексеем копию папки «Белов» надёжнее держать рядом.

— Кто сегодня хороший, кто плохой?

— Ты говоришь. Я читаю то, что нам покажут.

Евгений повернулся к нему.

— С чего вдруг доверие?

— Тебя здесь уже видели. Если я начну отвечать вместо тебя, решат, что привезли больного под присмотром, и захлопнут дверь.

— Звучит разумно.

— Бывает. Сам каждый раз удивляюсь.

Павлов произнёс это почти прежним тоном — тем, которым объяснял, почему привёз не тот кофе или забыл купить хлеб. На несколько секунд поездка перестала быть продолжением аварии. Они просто ехали вдвоём по серой окраине города, и дядя Саша снова был человеком, способным превратить любую неприятность в список действий.

Навигатор велел свернуть с шоссе. Дорога стала уже. По обе стороны стояли бывшие цеха: новые пластиковые окна в потрескавшемся кирпиче, вывески над ржавыми воротами, спутниковые тарелки на крышах, где ещё виднелись выцветшие номера корпусов.

Управляющая компания занимала одноэтажную пристройку возле старой котельной. Над входом висела синяя табличка: «Администрация территории». Ниже на листе было напечатано название фирмы и часы работы. Последняя буква в названии отклеилась и держалась на прозрачном скотче.

Павлов припарковался напротив.

— Если поплохеет — сразу скажешь.

— Ты вроде документы собирался смотреть.

— Одно другому не мешает. И здоровье всё-таки важнее.

Евгений открыл дверь.

До входа было меньше двадцати метров. Колено успело разболеться уже на середине парковки. Павлов шёл рядом, чуть замедлив шаг, но руку не предлагал. За это Евгений был ему почти благодарен.

Внутри пахло влажной одеждой, дешёвым кофе и перегретой пылью. За стойкой сидела молодая женщина в сером свитере. На груди висел пластиковый бейдж: «Ольга». Она подняла глаза от монитора, посмотрела на Павлова, затем на Евгения.

И замерла.

— Вы? Снова?

Евгений подошёл к стойке.

— Значит, всё-таки помните.

— Вас трудно забыть. Полдня здесь просидели.

Женщина быстро оглянулась на дверь за своей спиной.

— Уходите лучше. Киреев вам всё равно ничего не даст.

— А тогда дал?

— Не он.

Павлов положил на стойку визитку.

— Нам нужен журнал доступа в третий корпус и документы, которые Евгений смотрел перед аварией.

Женщина перевела взгляд на визитку. Прочитала имя и снова посмотрела на Павлова.

— Александр Сергеевич?

Павлов не ответил сразу.

— Да.

— Так это вы звонили. На следующий день после визита Евгения.

Евгений повернул голову.

Женщина заметила это и растерялась.

— Я думала… вы знаете.

Павлов убрал визитку в карман.

— Позовите управляющего. Пожалуйста.

— Нет, подожди.

Павлов посмотрел на него.

— Ты сюда уже звонил?

Ольга отступила от стойки, будто разговор внезапно оказался слишком личным.

— Жень. Не здесь.

— Именно здесь.

Из кабинета за стойкой донёсся скрип кресла. Павлов взглянул на дверь, затем кивнул в сторону короткого коридора у входа.

— Дай две минуты.

Евгений пошёл первым.

За углом стояли пластиковые стулья и кулер с пустым стаканодержателем. На стене висела схема территории. Третий корпус был обозначен на ней маленьким серым прямоугольником у самого края.

Павлов остановился напротив.

— В полицейской описи были бумаги с печатью этой компании. Тебя перевели в Петербург — я нашёл номер и позвонил.

— Что узнал?

— Что ты сидел в архиве, взял старые документы и обещал вернуть.

— И всё?

— Всё, что мне сказали.

Евгений посмотрел через угол на приёмную. Ольга сидела неподвижно и делала вид, что читает что-то на экране.

— В больнице я спросил, куда ехал.

— После офиса — не знал.

— Но несколько часов до аварии у тебя уже были.

— Были.

Павлов не отвёл взгляд и не стал искать более удобное слово.

— Почему промолчал?

— Ты лежал с разбитой головой. А здесь мне дали один факт: был, смотрел бумаги, ушёл. Я решил, что след пустой.

— Ты решил.

— Я.

— Потом я вышел. Нашёл маршрут, корпус, акт. Ты смотрел, как я до этого дохожу, — и молчал дальше.

Павлов снял очки и сжал их за дужку.

— До вчерашнего дня я не видел связи. Увидел — согласился приехать.

— Чтобы послушать, как я заново добываю твой старый ответ.

— Я знал одну точку, Жень. Не маршрут. Не ночную встречу. Не человека, который тебя выманил.

— Точка была моей. Решать — тоже мне.

Павлов провёл большим пальцем по оправе.

— Надо было сказать.

— Вот именно. Надо было.

В приёмной открылась дверь.

Невысокий мужчина в расстёгнутом пиджаке вышел к стойке. На шее у него висели очки, хотя вторые стояли на макушке.

— Что у вас тут?

Ольга поднялась.

— Они опять по третьему корпусу.

Мужчина посмотрел в коридор.

Павлов надел очки.

— Потом договорим.

Евгений ничего не ответил.

В приёмную они вернулись рядом, но прежнего ощущения, что приехали вместе, уже не было.

— Киреев. Управляющий. Что вы хотите на этот раз?

Евгений подошёл к стойке.

— В день аварии я провёл здесь несколько часов. Мне нужны те документы, которые я смотрел.

Киреев перевёл взгляд на разбитую губу, потом на Павлова.

— Вы приходили как журналист. Вам показали открытые архивные материалы. Ничего особенного.

— Названия.

— Ведомости, схемы, старые акты обслуживания.

— И журнал входов в третий корпус.

Киреев помедлил.

— Не припоминаю такого.

— В прошлый раз я его просил?

Ольга опустила глаза.

— Просили, — тихо сказала Ольга.

Киреев медленно повернулся к ней.

— Несколько раз. У Галины Михайловны спрашивали.

— Позовите её.

— Молодой человек, вы здесь распоряжений не отдаёте.

Павлов открыл синюю папку и положил на стойку неполный акт.

— В полной версии этого акта сказано, что МК-4 оставили в третьем корпусе. Из институтского архива приложение исчезло. Копия нашлась у Евгения, а через несколько часов его машину вытолкнули с дороги. Хотите продолжить без полиции и запросов собственнику — покажите журнал.

Киреев пробежал глазами первую страницу.

— Вытолкнули с дороги?

— Следователь говорит «авария». Я это слово пока не принял.

Киреев закрыл папку.

— Ждите.

Он ушёл в кабинет и прикрыл дверь.

— Ты обещал только смотреть бумаги.

— А ты задал вопрос. Я лишь объяснил, почему лучше не врать в ответ.

Раньше эта уверенность успокоила бы. Сейчас в ней слышалось другое: Павлов по-прежнему точно знал, сколько правды нужно положить на стойку, чтобы получить нужный результат.

Через несколько минут из дальнего коридора появилась пожилая женщина с короткими седыми волосами. В одной руке она держала связку ключей, в другой — тонкую картонную папку.

Она увидела Евгения и остановилась.

— Господи… Вы всё-таки живы.

— Пока получается.

Женщина подошла ближе.

— Нам сказали, вы разбились.

— Я не помню ничего после конца мая. Вы тогда водили меня в архив?

— Я.

— Что я искал?

— Сперва передачу корпуса. Потом фамилии дежурных, старые схемы. А под конец всё спрашивали один журнал.

— Бумаги я забирал?

— Восемнадцать листов. До вечера — отсканировать. Наш сканер старую бумагу жуёт, вы пошли в копировальный центр.

Число совпало с квитанцией из папки «Белов».

— И не вернул.

— Собирались вернуть.

— Они были в машине.

Галина Михайловна посмотрела на его куртку, будто под ней всё ещё можно было увидеть ремни и больничные бинты.

— Тогда ладно.

— Не ладно. Документы ваши.

— Найдёте — принесёте. Я подожду.

Она сказала это без упрёка. Евгению стало неловко перед женщиной за обещание, которого он сам не давал и всё равно не выполнил.

Дверь кабинета открылась. Киреев вынес толстую серую папку и канцелярскую книгу в потёртой обложке.

— Смотрите только здесь. Ни снимков, ни выноса.

— В прошлый раз мне сказали то же самое?

— В прошлый раз меня не поставили в известность.

Они перешли в маленькую переговорную. Стол занимал почти всё помещение. На стене висела схема промзоны с разноцветными прямоугольниками и номерами арендаторов. Третий корпус оставался пустым серым квадратом у леса.

Павлов сел справа от Евгения. Киреев — напротив. Галина Михайловна осталась у двери.

Сначала открыли папку обслуживания. Проверка кровли. Замер сопротивления проводки. Обслуживание пожарной сигнализации. Очистка вентиляционных каналов.

Павлов перелистывал страницы, не торопясь. На одном из актов задержался.

— «Проверка вентиляции в рабочем режиме». Это в законсервированном корпусе?

— Законсервированном, не заброшенном. Не путайте.

— Электричество тоже оставили?

— Дежурную линию.

Евгений открыл на телефоне фотографию служебного входа и положил перед ним. Новый кабель уходил от щита в кирпичную стену.

— На снимке она?

Киреев едва взглянул на экран.

— Вы по фотографии определяете назначение кабеля?

— Я определяю, что он новый. Спрашиваю ещё раз: это дежурная линия?

— Кабель могли заменить по предписанию пожарной службы.

— В корпусе, куда никто не входит?

Киреев придвинул журнал доступа.

— Вы приехали смотреть журнал. Вот журнал.

Книга была прошита и пронумерована. В графах отмечались дата, время, фамилия, номер ключа или карты, причина входа и подпись охраны.

Записей было немного. Проверка крыши. Электрик. Пожарная служба. Две комиссии по оценке состояния.

Евгений листал от конца назад. Бумага становилась мягче, чернила — бледнее.

Нужный промежуток нашёлся не по записи, а по её отсутствию.

Предыдущая страница заканчивалась за неделю до аварии. Следующая начиналась уже после неё. Между ними у самого корешка оставалась узкая бахрома.

Лист вырезали ножом.

Евгений провёл пальцем над срезом, не касаясь бумаги.

— Когда я был здесь, страница ещё стояла?

Галина Михайловна посмотрела на Киреева.

— Стояла.

— Галина Михайловна, уверены?

— Я сама его открывала. Уверена.

Киреев забрал книгу.

— Старый лист мог выпасть.

— Сам? И строго по линейке?

— Я не обязан отчитываться за каждый лист старого архива.

— Кто трогал журнал после моего визита?

— Сотрудники администрации.

— Поимённо.

— Вы не следователь.

— И что?

Киреев встал.

— Всё. Хотите продолжить — оставляйте письменный запрос.

Павлов закрыл папку обслуживания.

— А корпус осмотреть?

— С письменного согласия собственника.

— Контакт дайте.

— Он есть в реестре.

— По номеру никто не отвечает.

— Тогда пишите официально.

Киреев подхватил обе папки и вышел.

Павлов подождал, пока дверь закроется.

— Страницу вырезали после твоего визита.

— Или раньше, а Галина Михайловна сейчас прикрывает кого-то.

Павлов посмотрел на него внимательнее.

— Уже держишь две версии?

— Учителя хорошие.

Улыбки не получилось.

Галина Михайловна сняла со спинки стула свою картонную папку.

— Евгений, поможете коробку достать? В архиве стоит, одной тяжело.

Павлов взглянул на женщину, затем на Евгения.

— Иди. Я здесь подожду.

Он сказал это без спора. Ещё утром Евгений принял бы такую уступку за доверие. Теперь она казалась запоздалой попыткой вернуть разговор туда, где он был до стойки.

Архив находился в конце узкого коридора. За металлической дверью стояли стеллажи, коробки и связки папок, перетянутые бечёвкой. Под потолком гудела лампа. Воздух пах сырой бумагой и старым клеем.

Галина Михайловна закрыла дверь.

— Коробки ведь нет.

— Есть. Только не для вас.

Она прошла между стеллажами, отодвинула стопку пустых бланков и достала плотный коричневый конверт. На лицевой стороне было написано: «Евгению Белову. Лично».

Почерк был его.

— Вы это оставили. Сказали отдать, если снова придёте именно за той страницей.

Евгений не взял конверт сразу.

— Почему не отдали Кирееву?

— Потому что после вашего ухода он первым делом спросил, что вы успели сфотографировать. А утром страницы уже не было.

Она протянула конверт.

Клапан был заклеен прозрачной лентой. Поперёк шва прежний Евгений поставил короткую подпись.

— Тогда я был один?

— Один.

— Александр Сергеевич приходил?

— Нет. Звонил в приёмную. Это он сейчас с вами?

— Он.

— А я кому-то звонил?

— Не знаю кому. Три раза выходили в коридор. После последнего вернулись злой и сказали: «Они там все друг друга покрывают».

Этого было недостаточно, чтобы понять, о ком говорил прежний Женя. Но после разговора у кулера фраза легла слишком близко к Павлову.

Евгений поддел ленту ногтем.

Внутри лежала фотография раскрытого журнала и сложенный пополам лист.

В квитанции из файла «корпус_3» значилась печать четырёх фотографий. В самом PDF их было только три.

Четвёртая лежала перед ним.

Снимок был сделан сверху. На левой странице стояли обычные дневные записи: электрик, проверка сигнализации, осмотр кровли. На правой — одна строка, обведённая синей ручкой:

«22:54. Служебный вход. Карта 0417. Стрельников А. Н.»

В графе причины посещения стоял прочерк. Время выхода отсутствовало.

Евгений узнал фамилию сразу.

— Стрельников…

— Аркадий Николаевич. Ещё при институте здесь электромонтёром работал.

— Его сын Вячеслав пропал много лет назад.

— А Аркадий Николаевич к ночи аварии уже умер. И карту списали, когда его договор закончился.

Мёртвый человек открыл служебный вход за шесть минут до назначенной встречи.

Евгений развернул лист. На нём было написано всего три строки:

«Карта списана по акту.

Стрельников вёл второй журнал.

Старый дом — проверить».

Ниже стоял адрес посёлка у железнодорожной ветки.

— Второй журнал — это что?

— Аркадий Николаевич охране не доверял. В отдельную тетрадь писал отключения, машины, кто открывал помещения. Когда договор закончился, забрал тетрадь домой. Адрес вы нашли в старой карточке.

— Она могла уцелеть?

— Могла. В прошлый раз вы решили проверить дом.

В коридоре хлопнула дверь.

Галина Михайловна сложила фотографию и записку обратно.

— Прячьте.

Евгений сунул конверт во внутренний карман куртки. Край упёрся в рёбра, и боль заставила задержать дыхание.

— Почему я тогда не забрал конверт?

— Потому что вы сами его сюда и принесли.

Ответ был очевидным. И всё равно на секунду показалось, что прежний Женя стоит рядом — на один шаг впереди, предусмотревший вырезанную страницу, чужой обыск и собственное возвращение без памяти.

В приёмной Киреев уже держал дверь открытой.

— Осмотр объекта — только по письменному согласованию. Ответ в течение тридцати дней.

Павлов взял бланк запроса, сложил пополам и убрал в папку.

— За месяц от корпуса можно одни кирпичи оставить.

— Таков порядок.

— Камеру над служебным входом тоже по порядку ставили?

Киреев ничего не ответил.

На улице ветер гонял по парковке мокрые листья. До машины Евгений дошёл медленнее, чем утром. Павлов держался на полшага сзади, но не торопил.

В салоне он не сразу включил двигатель.

— Про звонок надо было сказать сразу.

Евгений застегнул ремень. Конверт под курткой упёрся в рёбра.

— Надо было.

— Я правда не знал, куда ты ехал ночью.

— Понял.

— Знал бы — не отпустил.

Евгений посмотрел на него.

Павлов устало усмехнулся.

— Да, опять решил бы за тебя. Можешь не повторять.

Он завёл двигатель.

— Я не пытаюсь тобой управлять.

— Но управляешь.

— Иногда. Когда боюсь, что иначе ты не доживёшь до следующего нашего спора.

Фраза прозвучала не как оправдание. Хуже — как честность, с которой нечего было делать.

Павлов выехал с парковки.

Несколько минут они молчали. За окном проплывали склады, заборы и редкие остановки. На одном из перекрёстков Павлов спросил, не глядя:

— Галина Михайловна что-нибудь дала?

Евгений почувствовал край конверта под ремнём.

— Нет.

Ложь прозвучала ровнее, чем он ожидал.

Павлов кивнул. Если и заметил паузу, виду не подал.

Евгений достал телефон и открыл переписку с Алексеем.

«Ты спрашивал, знал ли Павлов, куда я ехал. Не знаю. Но он знал, что я был здесь, и молчал».

Он отправил сообщение и следом напечатал:

«Есть адрес. Поедем без него».

Ответ пришёл почти сразу:

«Когда?»

Евгений посмотрел на Павлова. Тот следил за дорогой, обеими руками держась за руль.

Ещё утром следующая поездка была бы общей.

Теперь — нет.

Глава 11. Станционная

На следующее утро Павлов позвонил в девять семнадцать.

Евгений уже стоял в прихожей. Старая отцовская куртка висела на нём тяжело и неловко, будто всё ещё принадлежала человеку шире в плечах. Во внутреннем кармане лежал конверт. Рюкзак он оставил дома: брать с собой ноутбук, пять досье или старый телефон не было причины.

На экране высветилось «Дядя Саша». Евгений подождал до третьего гудка и ответил.

— Не разбудил?

— Уже на ногах.

— Это ещё ничего не значит.

— Я в куртке. Достаточное доказательство?

Павлов тихо хмыкнул. В его голосе слышался привычный утренний хрип.

— Куда собрался? Сидел бы дома.

Евгений посмотрел на своё отражение в зеркале. Под глазом желтел старый синяк, разбитая губа всё ещё была темнее обычного. Если стоять ровно и не переносить вес на правую ногу, можно было сойти за человека, которому просто не повезло на лестнице.

— На пять минут в магазин.

— Дойти-то сможешь?

— Смогу.

На другом конце повисла короткая тишина. Бумаги зашуршали, потом Павлов отложил их — звук стал глуше.

— Ладно, после магазина сиди дома. Я попробую достать собственника корпуса и вечером заеду.

Евгений взял с тумбы ключи. Металл звякнул слишком громко, и он сразу сжал связку в кулаке.

— Так и сделаю.

— Хорошо. И поешь.

— Поем.

— Не обещай. Поешь.

— Дядь Саш, мне тридцать один.

— Сегодня плохо заметно.

Несмотря на себя, Евгений едва заметно улыбнулся. Улыбка тут же потянула разбитую губу, и тепло сменилось злостью — прежде всего на самого себя.

— Полный список указаний закончен?

— Нет, — ответил Павлов уже мягче. — Жень.

Евгений замер, уже держась за дверную ручку.

— Ну?

— Если Галина Михайловна всё-таки что-то дала, скажи сейчас. Потом будет хуже.

Через ткань куртки будто проступили острые края конверта. Евгений разжал пальцы на ключах и заставил себя ответить не сразу, но и не слишком поздно.

— Ничего не дала.

Пауза затянулась. Павлов больше не шуршал бумагами. Не вздыхал. Просто молчал, и от этого Евгению захотелось добавить ещё что-нибудь — объяснить, пошутить, повторить ложь увереннее. Он удержался.

— Ясно, — сказал Павлов после паузы. Слово прозвучало ровно и оттого недоверчиво. — Тогда до вечера.

— Давай.

Звонок закончился. Евгений ещё несколько секунд смотрел на погасший экран. В груди осталось неприятное давление, будто он захлопнул дверь не перед Павловым, а перед собой. Потом убрал телефон в карман напротив конверта.

Алексей ждал во дворе.

Машина стояла под голыми липами, покрытая мелкими тёмными точками от вчерашнего дождя. Алексей не вышел навстречу. Только разблокировал двери, когда Евгений подошёл.

— Четыре минуты, — встретил его Алексей.

— И тебе доброе утро.

— С твоей скоростью это все восемь.

— Значит, опоздал на восемь. Выгоняй.

Алексей посмотрел на него поверх руля, но уголок рта всё-таки дрогнул.

— Садись, придурок.

Евгений устроился на пассажирском сиденье и отодвинул его назад, чтобы не сгибать колено сильнее. В салоне пахло кофе и мятной жвачкой. На панели лежал второй бумажный стакан.

— Держи.

— Не заказывал.

— Поэтому без сахара. Меньше поводов ныть.

Евгений поднял стакан и понюхал.

— Проверял на яд?

— Хотел отравить, но ты та-ак быстро шёл, что уже всё выветрилось.

Кофе оказался едва тёплым. Евгений сделал глоток и почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает.

Алексей завёл двигатель.

— Адрес?

Евгений достал телефон и открыл навигатор. Адрес из записки он запомнил ещё вчера, но всё равно вынул конвер, прикрыв его ладонью, и сверился с последней строкой. Посёлок лежал к востоку от города, за железнодорожной веткой. Приложение обещало час двадцать без пробок.

Он ввёл адрес и поставил телефон в держатель.

— Шестьсот метров прямо, потом на набережную.

Алексей не тронулся.

— А конверт?

Евгений убрал его обратно под куртку.

— Покажу по дороге.

— Ты поднял меня с утра, тащишь за город и уже выдаёшь сведения порциями. Ничего не напоминает?

— Не начинай. Сначала выедем.

— Я не твой водитель.

— Озвучь тариф.

Несколько секунд Алексей смотрел на него молча. Раздражение в его лице постепенно сменилось настороженностью.

— Ещё ничего не показал, а уже решил, сколько мне можно знать. Быстро учишься, Жень.

Евгений почувствовал, как пальцы сами прижали конвер плотнее к груди.

— Поворотник, Лёх.

Алексей покачал головой, но всё-таки включил передачу и выехал со двора.

До Обводного они молчали. Дворы сменились мокрыми фасадами, потом серыми складами вдоль воды. Низкое солнце ненадолго проступило между облаками и тут же исчезло за трубами.

На выезде из города Алексей протянул руку к магнитоле и убавил звук, хотя музыка играла почти неслышно.

— Павлов знает про поездку?

— Нет.

Алексей коротко посмотрел на него.

— Слишком быстро.

— Нужна версия подлиннее? Я сказал, что схожу в магазин, а потом останусь дома.

— Я не спрашивал, что ты ему соврал. Я спросил, знает ли он.

Евгений повернул стакан в ладонях. Крышка прогнулась под большим пальцем, и через отверстие выступила тёмная капля.

— Вчера выяснилось: после аварии он уже звонил в управляющую компанию. Знал, что я сидел в архиве и забрал документы. Мне — ни слова.

На скулах Алексея дрогнули желваки.

— Сильно удивился?

— Меньше, чем тебе бы понравилось.

— Мне вообще не нравится быть правым в таких вещах.

— Убедительное лицо.

Алексей убавил скорость перед поворотом. Несколько секунд он молчал, выбирая слова, но выбрал самые резкие:

— Он снова всё решил за тебя. И аккуратно назвал заботой.

— Сказал, что счёл адрес тупиком.

— Объяснил. Не оправдал.

— Ты эту разницу тоже любишь забывать.

Пальцы Алексея крепче обхватили руль. Он вдохнул через нос и медленно выдохнул.

— Конверт дай.

Евгений достал из конверта фотографию и записку. На коленях разложить бумаги не получилось: больная нога стояла почти прямо. Он передал их Алексею по одной.

Тот первым взял снимок журнала. Прочитал строку с картой 0417, перевернул фотографию и несколько секунд изучал пустую обратную сторону.

— Карта Стрельникова-старшего?

— Списанная. Сам он тогда уже умер.

— А сын пропал в две тысячи пятом.

— Значит, карту держали всё это время. Или заранее сделали копию.

— Как ни крути, к входу готовились, — пробормотал Алексей.

Он вернул фотографию и развернул записку.

— «Вёл второй журнал»… Откуда ты прежний это знал?

— Галина Михайловна сказала. Она же отдала конвер.

Алексей поднял глаза от записки.

— При Павлове?

— Нет. Увела в архив.

— И после этого Павлов спросил, передала ли она что-нибудь?

Евгений помедлил.

— Да.

— Ты, конечно, сказал правду.

— Нет.

— Тогда «он не знает» — очень смелое заявление.

Евгений забрал записку из его руки чуть резче, чем собирался.

— Не вылавливай слова.

— Я вылавливаю не слова. Я считаю, сколько людей могло узнать этот адрес.

— Боишься — разворачивайся.

Алексей усмехнулся, но в глазах веселья не было.

— Полгода выпало, а манера разговаривать цела.

У Евгения на секунду сжалось горло. Он отвернулся к окну, прежде чем Алексей успел это заметить.

— Хоть что-то не стёрлось.

Дальше дорога сузилась. За окнами потянулись дачные посёлки, мокрые поля и полосы рыжего кустарника. Иногда рядом возникала железная дорога, потом снова уходила за насыпь. На переезде пришлось ждать длинный товарный состав. Вагоны медленно ползли мимо, один за другим закрывая вид на противоположную сторону.

— Если найдём тетрадь, читаем только про корпус. Фамилии людей не трогаем.

— Это уже приказ?

— Попытка договориться.

— Согласия я не давал.

Алексей постучал пальцами по рулю, сдерживая раздражение.

— Так дай сейчас.

— Нет.

— Я серьёзно, Жень.

— А я серьёзно не отдам тебе право выбирать, что мне читать.

— После Румянцевой ты всё ещё не понимаешь, почему я прошу?

Евгений отвернулся к окну.

— Не нравится — оставайся в машине.

Последний вагон прошёл. Шлагбаум поднялся, и Алексей резко включил передачу. Машина дёрнулась вперёд раньше, чем встречный ряд успел тронуться.

Дом стоял в конце короткой улицы между железнодорожной насыпью и заброшенной водонапорной башней. Номера на соседних участках шли через один. На месте двенадцатого были заросшие фундаменты; четырнадцатый оказался обшитым сайдингом коттеджем с новой крышей. Тринадцатый почти скрывался за кустами.

Деревянный забор завалился внутрь. За ним виднелся одноэтажный дом из тёмного кирпича, к которому была пристроена низкая мастерская. Стёкла в жилой части закрывали листы фанеры. Над дверью мастерской сохранился керамический изолятор, но провод к нему давно обрезали.

Алексей заглушил двигатель.

— Точно этот дом?

Евгений сверил номер на ржавой табличке с запиской.

— Если я прежний не промахнулся.

— Прекрасный источник: не помнит и переспросить нельзя.

Евгений бросил на него взгляд, но Алексей уже открыл дверь.

Они прошли через дыру в заборе. Земля под ногами размокла. Евгений старался наступать на корни и прошлогоднюю траву, однако подошва всё равно скользила. У крыльца боль прострелила колено так резко, что пришлось ухватиться за покосившийся столб.

Алексей заметил и остановился.

— Ну?

— Чего?

— До крыльца дошёл, геройство засчитано. Поехали обратно.

Забота в его голосе была спрятана под раздражением, и именно поэтому Евгений разозлился сильнее.

— Мы ещё внутрь не попали.

— Я именно об этом.

Входная дверь была заперта, зато фанеру на одном из окон оторвало снизу. Алексей присел, заглянул в щель и посветил телефоном.

— Комната пустая, стекла нет.

— Влезешь?

— Я — да. Ты ждёшь снаружи.

— Тогда и ищи один.

Алексей медленно выпрямился.

— У тебя слова вообще до головы доходят?

— Иногда. По праздникам.

Фраза Павлова вырвалась раньше, чем Евгений успел её остановить. Алексей замер, всё ещё держа телефон у окна.

— Это чья сейчас была фраза?

Евгений почувствовал неприятный холод между лопатками.

— Какая?

— «Иногда». Павлова?

— Лезь уже.

— Я спросил.

— А я сменил тему.

Через минуту входная дверь открылась изнутри. Алексей отступил, пропуская его, но Евгений всё равно задел плечом косяк. В доме пахло холодной золой, сыростью и мышами.

Жилая часть почти опустела. На кухне остался стол без ящиков, в комнате — продавленный диван и платяной шкаф с распахнутыми дверцами. Пол покрывали штукатурка, сухие листья и осколки. Кто-то уже бывал здесь после хозяев, но брать оказалось почти нечего.

Дверь в мастерскую сохранилась лучше остальных. Толстая, обитая жестью, она была закрыта на врезной замок.

Алексей подёргал ручку.

— И ключ, конечно, под ковриком.

Евгений осмотрел стену. Рядом висел пустой щиток, ниже — деревянная планка с крючками. На одном сохранилась выцветшая картонка: «подвал».

— Ищи.

Ключ нашёлся не под ковриком. Связка из шести ключей лежала в жестяной банке на верхней полке кухонного шкафа вместе с гнутыми гвоздями, предохранителями и двумя советскими монетами. К замку подошёл третий.

Мастерская оказалась почти нетронутой.

Под окном стоял верстак с тяжёлыми тисками. На стене темнели силуэты инструментов: часть крючков пустовала, на остальных висели пассатижи, ножовка и мотки провода в растрескавшейся изоляции. У дальней стены стоял серый металлический шкаф. На дверце белой краской были выведены буквы «А. Н.».

— Аркадий Николаевич.

— Или метка аварийки.

Алексей подошёл к верстаку. На нижней полке лежали тетради в клетку, технические справочники и папка с квитанциями. Евгений начал с них.

Первые записи касались домашней проводки. Номера счётчиков, сечения кабелей, схема освещения в сарае. Во второй тетради Стрельников рассчитывал нагрузку на какую-то линию и ругался на человека по фамилии Гребнев, который трижды не привёз автоматы нужного номинала.

— Не похоже, — сказал Алексей.

— Бесценное наблюдение.

Металлический шкаф оказался заперт. Ключи из кухни не подошли. Алексей нашёл в верстаке длинную отвёртку, вставил между дверцей и корпусом.

— Потише можешь?

— Дом уже давно пустует. Кого здесь будить?

Металл дважды сухо хрустнул. Замок вырвало вместе с тонкой пластиной.

Внутри лежала рабочая куртка, свёрнутая на нижней полке, каска с выцветшей наклейкой НИИКТ и четыре одинаковые канцелярские книги. На корешках стояли годы.

Евгений взял последнюю.

Записи начинались задолго до закрытия института. Стрельников отмечал часы дежурств, отключения на подстанции, номера выданных ключей. Почерк был плотным и мелким. Возле некоторых строк стояли восклицательные знаки и короткие замечания: «в журнал не внесли», «охрану не предупредили», «машина без заявки».

— Похоже, охрана была не единственной, кому он не верил.

Евгений листал дальше.

После официального закрытия записей стало меньше, но они не исчезли. Ночные проверки. Включение вентиляции в третьем корпусе. Доставка дизельного генератора. Две машины без номеров пропусков. Возле одной строки Стрельников написал: «Карта 0417. Вернули не мне».

Евгений задержал палец на цифрах.

— Карта 0417.

Алексей наклонился ближе.

На следующей странице стояла дата осени двухтысячного года. В 22:40 в третий корпус вошли четверо. В 23:15 к служебному въезду подали два фургона. Стрельников записал их номера и ниже добавил: «оборудование МК, четыре стойки, ящики — семь. По акту должно остаться на месте».

Ещё ниже шла стрелка к сокращению: «ВУ-4».

— «Вспомогательный узел»?

— Может, водоучёт. Не додумывай раньше времени.

Расшифровка нашлась через две страницы. Между актами отключения была вклеена половина транспортной накладной. В строке получателя значилось: «Вспомогательный узел 4». Адрес размыло, но название посёлка, улицу и номер здания можно было разобрать.

Евгений достал телефон.

— Станционная, восемь. Отсюда минут сорок семь.

— Сними страницы сначала.

Евгений посмотрел на него.

— Ты же был против фотографий.

— Здесь железо и машины. Не новые имена.

Он сделал снимки накладной и трёх последних разворотов. Алексей проверил, что в кадр не попали более ранние записи, затем вернул тетрадь в шкаф.

— Тетрадь заберём?

— Хочется.

— Но?

Евгений поставил остальные книги так, как они стояли.

— Кто-нибудь придёт проверить дом — пусть не сразу поймёт, что мы её нашли.

Алексей посмотрел на выломанный замок.

— Тонкая работа.

На улице снова начал моросить дождь. Пока они возвращались к машине, капли потемнили плечи отцовской куртки. Евгений сел, не снимая её, и вбил второй адрес в навигатор.

Маршрут повёл их вдоль железной дороги, потом вывел на старое шоссе. Алексей несколько раз пытался спросить, что именно Женя собирается делать на месте, но тот отвечал одинаково:

— Сперва осмотримся.

— Ты в прошлый раз тоже «сперва смотрел».

— Ты не можешь этого помнить.

— Зато последствия помню я.

За десять минут до адреса началась промзона. Между бетонными заборами тянулись ремонтные базы, склады стройматериалов и шиномонтажи. В лужах лежала радужная плёнка. Навигатор привёл к двухэтажному кирпичному зданию за сетчатым ограждением. Старая вывеска над воротами была снята; от букв остались более светлые прямоугольники.

Напротив работала автомойка. Дальше по улице стояла столовая с запотевшими окнами и очередь из трёх грузовиков.

Алексей проехал мимо здания, развернулся у следующего перекрёстка и остановился за фургоном.

— Ворота настежь.

— Машин нет.

— Мне успокоиться?

— Нет.

Они вошли во двор через калитку. Грязь у ворот пересекали широкие следы шин. Вода ещё не успела заполнить глубокие полосы, хотя дождь шёл уже несколько минут.

Главная дверь была заперта. Сбоку находились подъёмные ворота, закрытые почти до пола. Между нижним краем и бетоном оставалась щель сантиметров в двадцать. Рядом темнела обычная металлическая дверь без ручки.

Алексей толкнул её плечом. Дверь открылась.

— Уходим.

— С чего?

— Потому что пустой склад с распахнутой дверью обычно не ждёт гостей.

Евгений перешагнул порог.

Сразу за дверью находился короткий коридор. Под потолком горели две лампы. Из дальней комнаты тянуло тёплым воздухом и пластиком. Не сыростью заброшенного склада — работающей техникой, которую выключили недавно.

Алексей выругался и вошёл следом.

Первое помещение занимала мастерская. На столах остались катушки кабеля, пустые пластиковые лотки и несколько коробок одноразовых перчаток. Шкафы были открыты. Ящики выдвинуты и брошены. На полу валялись порванные упаковки и стяжки.

Дальше был большой зал без окон.

Чистые прямоугольники проступали на пыльном полу там, где недавно стояли тяжёлые стойки. От них к стене тянулись обрезанные кабели. Некоторые концы ещё блестели свежей медью. Вдоль стены шла вентиляционная труба; внутри медленно вращался вентилятор, с каждым оборотом задевая лопастью кожух.

Евгений остановился посреди зала.

— Четыре стойки.

— Не факт, что наши.

— Четыре одинаковых следа.

— Вижу.

У дальней стены лежали две деревянные платформы на колёсах. На одной отпечаталась широкая дуга от цилиндрического основания. На второй сохранилась бирка, оторванная так небрежно, что под скобой остался угол белого картона.

Евгений поддел его ногтем.

На картоне были напечатаны только последние символы: «…К-4».

— Теперь уже наши?

Алексей не ответил.

За залом находилась маленькая комната с раковиной и столом. На полу стоял чёрный мусорный пакет, заполненный наполовину. Рядом валялись смятые бланки, пустая пачка бумаги и пластиковая папка с выломанным зажимом.

Евгений присел. Колено сразу отозвалось резкой болью. Он придержался за край стола и начал разбирать мусор.

— Что ищешь?

— Что-нибудь забытое.

— Они даже кабели срезали. Думаешь, паспорт установки на столе оставили?

— Торопились — могли бросить что угодно.

В пакете были упаковки, обрывки скотча и испачканные салфетки. Ничего с названиями. Евгений уже собирался встать, когда заметил лист под колесом передвижной тумбы. Бумагу прижало металлическим ободом; наружу торчал смятый угол с синей линией таблицы.

Он потянул. Лист не поддался.

— Подними край.

Алексей взялся за край тумбы. Вместе они сдвинули её на несколько сантиметров. Бумага освободилась.

Это была ведомость для сверки пациентов. В левом столбце стояли короткие коды, дальше — даты, фамилии и инициалы. Последняя колонка называлась «актуальные данные».

Евгений прочитал первую строку, потом вторую.

В каждой было по две фамилии.

Старая и новая.

У последней строки стояла вчерашняя дата.

Возле одной из нижних строк он увидел: «Кузнецова М. А.». Напротив начиналось «Разум…», но край был замят и закрывал продолжение.

Евгений вытащил телефон.

Алексей сразу накрыл камеру ладонью.

— Телефон вниз.

— Убери ладонь.

— Сначала убери телефон, Жень.

Евгений медленно опустил его, но экран не погасил.

— Это список людей, которым дали новые личности.

— Я понял.

— Тогда чего ты лезешь?

— Потому и лезу.

Алексей говорил негромко, однако в голосе появилась хриплая напряжённость. Не злость — что-то ближе к испугу, который он слишком долго удерживал внутри.

— Это прямое доказательство.

— Для тебя всё доказательство, пока за строчкой не появляется живой человек.

— Опять?

— Да. Потому что я уже видел конец.

Евгений снова поднял телефон. Алексей перехватил лист раньше, чем камера успела навести резкость, выдернул его из-под пальцев и отступил к двери.

— Отдай лист.

— Нет.

— Лёха, не беси меня.

Алексей сложил страницу вдвое. Бумага хрустнула, и Евгений дёрнулся так, будто тот сломал что-то живое.

— Это я тебя останавливаю. До того, как ты снова заявишься к человеку домой и потребуешь вспомнить чужую жизнь, потому что тебе срочно нужна правда.

— Я ещё ни к кому не еду.

— Ты уже поднял камеру.

— Потому что другой улики нет.

— Это не только улика. Там фамилии, адреса, настоящие жизни. — Алексей сжал сложенный лист. — Ты видишь разницу только после того, как становится поздно.

— Как с Румянцевой?

Алексей отвёл взгляд. Всего на секунду, но этого хватило.

— Да. Именно так.

Евгений протянул руку.

— Последний раз: отдай.

Алексей убрал её во внутренний карман и застегнул молнию.

— Нет.

— Не тебе решать.

— Тебе тоже.

Жар поднялся от груди к лицу. Евгений шагнул вперёд, почти не чувствуя колена.

Алексей не отступил. Только чуть развернулся боком — так же, как в боксе перед ударом.

— Полезешь в карман — повторим бокс. Я не хочу. Правда не хочу. Но закончится всё так же.

На несколько секунд остался только скрежет вентилятора за стеной.

Евгений смотрел на застёгнутую молнию. Между ними было меньше шага. Можно было ударить первым — в больную скулу, пока Алексей не ждёт. Дёрнуть карман. Попытаться вырвать лист раньше, чем тот схватит его за корпус.

Колено ныло даже без движения. Под рёбрами после наклона снова затягивалась знакомая проволока. Тело уже вынесло решение, с которым голова не хотела соглашаться.

В прошлый раз он проверил, чем закончится такой расчёт.

Евгений убрал телефон.

Алексей выдохнул, но плечи не расслабились.

— Вот и правильно.

— Не обольщайся. Просто отцовскую куртку рвать жалко.

Уголок рта Алексея дрогнул и тут же застыл. Лист он не вернул.

Они осмотрели оставшиеся комнаты молча. В двух кабинетах не осталось ничего, кроме следов от мебели. В санузле капала вода. У служебного выхода на полу тянулись мокрые полосы от колёс; за дверью они продолжались до ворот.

Когда они вышли во двор, дождь усилился. Следы шин расплывались на глазах.

Евгений остановился под козырьком и дождался, пока Алексей почти дойдёт до калитки.

— Кому сообщение ушло?

Алексей обернулся. Сначала на лице мелькнуло непонимание, потом оно медленно сменилось злостью.

— Чего?

— Ты услышал.

— Нет, повтори. Хочу точно понять, насколько ты охренел.

Евгений спустился на одну ступень. Вода с края козырька падала между ними тяжёлыми каплями.

— Оборудование вынесли недавно. Адрес этой точки был только у нас.

— Его знали все, кто когда-то здесь работал.

— Они не знали, что мы едем сегодня.

Алексей вернулся к крыльцу. Теперь между ними снова было несколько шагов, но Евгению показалось, что тот подошёл вплотную.

— Ты правда решил, что слил адрес я?

— Пока я читал тетрадь, ты ходил по дому.

— Проверял комнаты.

— И дважды смотрел телефон в дороге.

— Работа писала.

— Покажи переписку.

Алексей рассмеялся один раз — резко, без веселья. Смех оборвался так же быстро, как начался.

— Да иди ты нахер.

Он развернулся и пошёл к машине. Евгений остался под козырьком.

— Ты вынес бумаги из квартиры! — крикнул Евгений. — Потом флешку. Теперь лист. После каждой твоей «помощи» у меня остаётся меньше.

Алексей остановился у водительской двери и положил ладонь на крышу машины. Плечи у него поднялись, будто он удерживал вдох.

— А после твоей помощи людям снова приходится исчезать.

— Отличная отмазка.

— Нужен неудобный ответ? Оба адреса были в твоём телефоне. Ты сам забил их в навигатор. Не я.

— И дальше что?

— Кто купил тебе телефон?

Евгений промолчал. Ответ возник сразу, и именно поэтому произносить его не хотелось.

— Кто держал его до тебя? Кто восстанавливал приложения? Ты хоть раз открыл список того, что там установлено?

— Павлов не видел конверт.

— Но спросил о нём через пять минут после того, как ты его получил.

— Спросил, дала ли она что-нибудь. Слова «конверт» не было.

— Ну да. Тогда всё безопасно.

Евгений спустился с крыльца. Холодная вода сразу попала за воротник.

— Ты уводишь разговор.

— Я говорю прямо: если за нами следили, оба адреса им принёс ты. В телефоне, который настроил человек, уже спрятавший от тебя часть маршрута.

На секунду Евгению захотелось швырнуть телефон в ближайшую лужу. Вместо этого он сжал его так сильно, что край чехла впился в ладонь.

Алексей сел за руль и захлопнул дверь.

Евгений остался под дождём. Можно было вызвать такси, но до города было больше часа, а телефон в руке после слов Алексея ощущался чужим предметом.

Он сел в машину.

Обратно ехали без навигатора. Алексей выбрал дорогу по указателям и держал телефон экраном вниз в нише возле коробки передач.

Промзона закончилась. За окнами снова появились мокрые поля, остановки и редкие дома. В салоне работала печка, но отцовская куртка промокла в плечах, и холод медленно добирался до спины.

— Всё. На этом закончили.

Евгений не повернул головы. От мокрого воротника холод уже добрался до лопаток, но шевелиться не хотелось.

— Что закончили?

— Расследование. Людей из списка не ищешь. В третий корпус не едешь. На Станционную тоже больше не суёшься.

— Слышишь себя? Ты будто дело закрыл.

— А ты будто жизнь запасную где-то спрятал.

Евгений повернулся к нему. Алексей смотрел только на дорогу, но говорил слишком быстро, словно заготовил эти слова ещё там, во дворе.

— Список уничтожишь?

— Сам решу, что с ним делать.

— Конечно. Кто бы сомневался.

Пальцы Алексея сдвинулись на руле. Костяшки побелели.

— Не ставь меня рядом с Павловым.

— Почему? Он прячет адрес, потому что спасает меня. Ты крадёшь список, потому что спасаешь других. Вы даже одинаково уверены, что мои решения опаснее ваших.

— После Румянцевой я имею право бояться.

— За неё — да. Командовать мной — нет.

Алексей коротко мотнул головой, будто отгонял не ответ, а воспоминание.

— Ты не видел, что с ней было потом.

— Я много чего не видел. Удобно этим затыкать.

— Мне, думаешь, удобно? — Голос Алексея сорвался, и следующую фразу он выговорил тише. — Ты помнишь фамилию. Я помню, что было после тебя.

Евгений провёл большим пальцем по влажному шву отцовской куртки.

— Система, возможно, снова работает. Пока мы выбираем, кому верить, появятся новые люди.

— Поэтому и надо сначала понять, кому вообще можно верить.

— Тебе, что ли?

Алексей открыл рот, но ничего не сказал. Несколько секунд в салоне слышались только печка и мокрый шорох шин.

Они въехали в город ближе к вечеру. Света не стало больше, только серые поля сменились серыми домами. На перекрёстках копились машины, дворники размазывали по стеклу мелкий дождь.

У дома Евгения Алексей остановился у арки, но двери не разблокировал.

— Скажи, что услышал.

— Услышал: список ты не отдашь.

— Не увиливай.

Евгений посмотрел на запертую кнопку двери, потом на Алексея. Тот ждал, и в этом ожидании было что-то почти болезненное: не желание победить, а потребность услышать правильные слова.

— Хорошо. Людей не ищу. В третий корпус не еду. На Станционную не возвращаюсь.

Алексей всматривался в его лицо, будто пытался заметить момент, когда ложь отделится от правды.

— И Павлову про лист ни слова.

— Ни слова.

Это было единственное обещание, которое Евгений собирался выполнить.

Замки щёлкнули.

Он открыл дверь и выбрался наружу. Колено за время дороги затекло; первые шаги пришлось делать почти не сгибая ногу. Алексей опустил стекло.

— Жень.

Евгений остановился, но не обернулся сразу.

— Если опять полезешь один, в следующий раз я могу приехать слишком поздно.

В голосе Алексея больше не было ни приказа, ни злости. От этого предупреждение прозвучало хуже.

Евгений всё-таки посмотрел на него.

— Не приезжай вообще.

Стекло поднялось. Машина выехала из арки и исчезла за мокрыми деревьями.

Евгений достал телефон, посмотрел на чёрный экран и выключил его долгим нажатием. Потом вынул из кармана конвер. Фотография страницы и записка с адресом старого дома остались у него. Единственный лист, который доказывал существование новых имён, уехал с Алексеем.

Он поднялся к квартире и не включил свет в прихожей.

Утром он сел в машину Алексея, потому что больше не доверял Павлову.

Теперь придётся обойтись и без Алексея.

Глава 12. Горячий след

Лоток для сим-карты не поддавался.

Евгений дважды промахнулся булавкой мимо отверстия, выругался и положил телефон на кухонный стол. Пальцы дрожали не от страха — так он сказал себе, хотя в квартире было тепло, а из одежды на нём оставались футболка и влажные после дождя джинсы.

Телефон всё ещё был выключен. Чёрный экран отражал лампу над столом и половину его лица: разбитую губу, жёлтый край синяка под глазом, тёмную щетину. Аппарат выглядел обычным. Павлов достал его после больницы, восстановил приложения, вставил новую сим-карту. Позаботился.

Евгений снова взял булавку.

На этот раз лоток выскочил. Он вынул маленький белый прямоугольник, завернул в обрывок бумажного полотенца и убрал в ящик с вилками. Несколько секунд смотрел на телефон, ожидая, что без сим-карты тот станет другим. Безопасным хотя бы на вид.

Ничего не изменилось.

Он включил аппарат. На экране появились дата, время и перечёркнутый значок сети. Навигатор открылся, но карта за пределами города превратилась в серые квадраты. Евгений вернулся в настройки, скачал нужный участок через домашний интернет, отключил беспроводную связь и только после этого вставил телефон в зарядку.

Павлов теперь не дозвонится. Алексей тоже.

Мысль должна была успокаивать, но вместо этого квартира стала тише.

На обороте кассового чека Евгений написал: «Станционная, 8. Автомойка». Ниже — время, когда вчера ввёл адрес в навигатор: 11:37.

Он лёг после двух ночи. Колено не позволяло устроиться удобно, бок тянуло при каждом повороте, а перед глазами снова возникал смятый край ведомости. «Кузнецова М. А.». Напротив — «Разум…».

Алексей забрал лист, но не то, что Евгений успел прочитать.

Утром он заказал машину через домашний интернет. Пока водитель ехал, Евгений убрал в карман журналистское удостоверение, паспорт, сложенный чек и телефон без сим-карты. Отцовскую куртку пришлось надеть снова: его собственная осталась слишком тонкой для сырого ветра. За ночь куртка на плечах не просохла до конца, ткань холодила шею.

Перед выходом Евгений задержался возле ящика с приборами. Белый край сим-карты виднелся между вилками.

Он задвинул ящик.

До Станционной водитель молчал. Это был крупный мужчина лет пятидесяти с вытертой оплёткой на руле и бумажным стаканом в подстаканнике. Навигатор у него говорил женским голосом, и на каждом повороте Евгений невольно смотрел на собственный телефон, лежавший экраном вниз на колене.

— Приехали, — сказал водитель, остановившись напротив знакомого кирпичного здания. — Здесь?

Через дорогу ворота вспомогательного узла были закрыты. Вчера они стояли настежь. На сетчатой калитке теперь висел новый навесной замок, слишком светлый для ржавой петли.

«На Станционную не возвращаюсь», — повторил он вчера вслед за Алексеем. После этого обещания не прошло и суток.

— Здесь. Подождать сможете?

Водитель посмотрел на автомойку, потом на промокшую куртку Евгения.

— Сколько?

— Не знаю.

— Зашибись…

— Полчаса. Если дольше — доплачу.

Мужчина пожал плечами и перевёл счётчик в ожидание.

На автомойке было пусто. В боксе шипел аппарат высокого давления, вода била по борту чёрного внедорожника. За стойкой в тесной комнате сидел парень в синей рабочей куртке и смотрел ролик на телефоне. На стене за ним висели прайс, календарь и четыре небольших экрана с камер.

Евгений положил удостоверение на стойку.

— Доброе утро. Мне нужна запись со вчерашнего дня.

Парень взглянул на корочку, не взяв её в руки.

— Полиция?

— Журналист.

— Тогда тем более нет.

Он снова опустил глаза к телефону.

— Напротив ночью украли медицинское оборудование.

— Ночью?

— Днём.

Парень поднял голову.

— Вчера двое уже лазили там. Один хромал.

Евгений почувствовал, как под рёбрами стянулось сильнее.

— Это были мы. Оборудование к тому моменту уже вывезли.

— Значит, не украли при вас. Уже легче.

— Покажите выезд на дорогу. Ничего копировать не буду.

— А я ничего показывать не буду.

Парень сказал это без злости, с усталой уверенностью человека, которому за утро уже предлагали помыть коврики отдельно, принять перевод позже и сделать скидку за хорошее отношение.

Евгений убрал удостоверение, но не отошёл.

— Если через неделю сюда придёт полиция, она заберёт регистратор целиком. Вместе с сегодняшними записями и вашей сменой. А мне нужны двадцать минут дороги.

— Это угроза?

— Прогноз.

Парень посмотрел на него внимательнее. Взгляд задержался на губе и синяке.

— Вас там так встретили?

— Это отдельно.

Из бокса крикнули, что закончилась пена. Парень ответил через плечо, полез под стойку за канистрой и поставил её у двери.

— Какое время?

Евгений назвал промежуток между тем, как они ввели адрес на Станционной, и приездом к воротам. Точное время он восстановил ночью по снимкам тетради и истории навигатора.

Парень подвинул к себе мышь.

— Один раз смотрим. Если там сосед на велосипеде — вы уходите, а я работаю.

— Если сосед вывозил четыре стойки, задержусь.

— Очень смешно.

Запись перематывалась рывками. На экране двор автомойки то пустел, то заполнялся машинами. Дождь превращался в серую сетку, исчезал, начинался снова. Через угол кадра постоянно проходили грузовики от столовой.

В 12:06 ворота напротив открылись.

Первый белый фургон выехал задним ходом, остановился поперёк улицы и выровнялся. За ним появился второй — тёмно-серый, без надписей. Его правая задняя дверь была вогнута возле петли, а фонарь заклеен прозрачной лентой. Камера поймала номер серого фургона, когда его водитель пропускал грузовик.

Евгений поднял телефон.

— Вы сказали, без копий.

— Я сказал, что не буду копировать запись.

Он сфотографировал экран. Парень поморщился, но мышь не тронул.

Людей возле фургонов было трое. Один закрыл ворота изнутри, перелез через калитку и сел в белую машину. В 12:09 оба фургона уехали в сторону старого шоссе.

Евгений посмотрел историю навигатора. Адрес Станционной он ввёл в 11:37.

Двадцать девять минут.

До узла они с Алексеем добрались почти через час. Кто-то получил маршрут достаточно быстро, чтобы поднять людей, отсоединить последние кабели и вывести машины до их приезда.

— Назад можно? Где ворота открываются.

— Мы договорились один раз.

— Я ещё не ушёл.

Парень тяжело выдохнул, отмотал несколько секунд и поставил запись на паузу. Евгений увеличил кадр. Номера на белом фургоне не читались, серый был виден почти полностью.

— Узнаёте машину? — спросил он.

— Я тут по сто машин в день вижу.

— У неё дверь вмята.

— И что? В промзоне целая «Газель» подозрительнее битой.

Евгений сфотографировал второй кадр и убрал телефон.

— Спасибо.

— Если полиция придёт, я вас не видел.

— Тогда спрячьте календарь. На камере дата правильная, на стене — прошлый месяц.

Парень посмотрел на календарь. Евгений успел выйти прежде, чем тот ответил.

Водитель ждал, опустив стекло на несколько сантиметров. В салоне пахло свежим табаком.

— Полчаса прошло.

— Вижу. Мне нужно по старому шоссе. Медленно.

— Куда именно?

Евгений показал фотографию фургона.

— Найти вот эту машину.

Водитель посмотрел сначала на экран, потом на него.

— Я такси, не розыск.

— Две тысячи сверху.

— А если она в Мурманске?

— Тогда доедем до первого перекрёстка и признаем поражение.

Мужчина докурил, выбросил окурок в лужу и разблокировал двери.

— Садитесь, сыщик.

Старое шоссе шло вдоль складов и ремонтных баз. Справа тянулся бетонный забор, слева — железнодорожная ветка и ряд низких ангаров. На первом перекрёстке дорога раздваивалась. Одна камера висела над воротами оптового склада, но охранник даже не стал смотреть удостоверение.

— Записи только по запросу полиции.

— Мне не нужна запись. Вы эту машину видели?

Евгений протянул телефон через окошко будки. Охранник прищурился.

— Вчера?

— Около двенадцати.

— Не помню.

Он уже возвращал телефон, когда из глубины проходной отозвался другой голос:

— С битой дверью которая?

Второй охранник был старше, в форменной рубашке под расстёгнутой курткой. Он подошёл, неся чай в стеклянной кружке.

— Да.

— Она мне выезд перекрыла. Белая прошла, а эта встала перед шлагбаумом. Водитель с кем-то по телефону орал.

— Куда повернули?

— Направо. К больничному проезду.

— Обе?

— Обе. Серый за белым.

Первый охранник недовольно посмотрел на напарника.

— Меньше знаешь — спокойнее смену сдаёшь.

— Я не записи отдал, — ответил тот и глотнул чай. — Дорога общественная.

Больничный проезд оказался узкой дорогой между соснами. Через два километра появились указатели: противотуберкулёзный диспансер, областное хранилище, пансионат, центр нейрореабилитации «Равновесие». Дальше дорога заканчивалась у старого комплекса с заколоченными окнами.

Евгений сфотографировал схему на щите. Связи не было, но навигатор показал загруженный участок и четыре корпуса вдоль одной дороги.

У диспансера стояли только легковые машины. Ворота хранилища охраняли двое, фургонов за ними не было. На парковке пансионата разгружали продукты из синего грузовика.

Водитель начал поглядывать на часы.

— Последний, — сказал Евгений.

— Я уже догадался.

Центр «Равновесие» занимал три светлых корпуса за зелёным металлическим забором. На вывеске были перечислены инсульты, черепно-мозговые травмы и когнитивные нарушения. Возле главного входа стояли дорогие машины, у пандуса санитар вёз мужчину в кресле. Место выглядело не тайным, а дорогим.

С дороги хозяйственный двор почти не просматривался: его закрывали край главного корпуса и высокий ряд кустов. Ни серого, ни белого фургона Евгений не увидел.

Евгений ещё раз увеличил фотографию с автомойки. Сверять её было не с чем: за забором виднелись только крыши хозяйственных построек. Проверить центр можно было лишь изнутри.

Водитель обернулся.

— Нашли?

— Похоже.

— И что теперь?

Евгений посмотрел на вывеску. «Нарушения памяти» стояли третьей строкой.

— Теперь у меня приём.

Водитель проследил за его взглядом.

— С этим я помогать не буду.

— Уже помогли.

Евгений расплатился и остался у ворот один.

В холле пахло кофе, хлоргексидином и чем-то сладким из стоявшего у стены автомата. На мягких креслах сидели пожилая женщина с дочерью и парень в спортивном костюме с левой рукой на перевязи. За стойкой регистратуры работали две девушки. Одна отвечала по телефону, вторая просматривала бумаги.

Никто не прятал лица. На стенах висели лицензии, фотографии врачей и расписание групповых занятий.

Евгений остановился перед стойкой.

— Добрый день. Мне нужна консультация.

Девушка подняла глаза.

— Вы записаны?

— Нет.

— Тогда на послезавтра. Невролог или реабилитолог?

— Тот, кто занимается памятью.

Она посмотрела на его лицо уже внимательнее.

— После травмы?

— Да, после аварии.

— Когда?

Евгений назвал дату. Девушка перестала листать бумаги.

— Вам с такими жалобами сначала нужно к лечащему врачу. Если провалы появились недавно, лучше в стационар, где вас наблюдали.

— Они не появились недавно. Они остались.

— Выписка с собой?

— Нет.

— Без документов врач всё равно не сможет оценить динамику.

— Мне не нужна динамика. Мне нужно понять, работаете ли вы с полной потерей воспоминаний.

Соседняя администратор закончила разговор и коротко взглянула на него. Евгений понял, что нажал сильнее, чем следовало.

— Простите, — сказал он. — Я ехал через полгорода. Если сегодня есть хоть одно окно, я подожду.

Девушка коснулась мыши.

— Паспорт с собой?

Он положил документ на стойку. На секунду возникло желание придержать обложку, придумать другую фамилию, уйти. Но желание быстро сошло на нет.

Администратор нашла свободное время после отменённого приёма. Евгений подписал договор и согласие на обработку данных, оплатил консультацию и получил анкету на четырёх страницах.

— Заполните всё, особенно травмы, препараты и госпитализации. И номер телефона.

Ручка остановилась над строкой.

— Телефон обязательно?

— Для связи с пациентом.

— У меня телефон сейчас без сим-карты.

— Тогда укажите контакт родственника.

Перед глазами возникло имя Павлова. Следом — Алексей.

— Оставлю электронную почту.

Администратор поджала губы, но спорить не стала.

В анкете спрашивали, забывает ли он недавние события, узнаёт ли знакомых, теряется ли в знакомых местах, менялось ли настроение после травмы. Евгений ставил галочки и всё чаще ловил себя на том, что отвечает честно. Ложью оставалась только причина, по которой он выбрал именно этот центр.

Через сорок минут его вызвала женщина в белом халате. На табличке у кабинета было написано: «Соколова Ирина Андреевна, врач-невролог».

— Белов, заходите.

Кабинет был небольшим: стол, кушетка, шкаф с тестами и окно во внутренний двор. Евгений успел снять куртку, когда из-за хозяйственного корпуса выехал тёмно-серый фургон. Он медленно проехал под окнами, объезжая тележку, и повернул к воротам. На правой задней двери темнела вмятина возле петли, фонарь был перетянут прозрачной лентой. Тот самый.

Врач заметила, куда он смотрит.

— Вас шум отвлекает?

— Нет. Машина показалась знакомой.

— Здесь постоянно ездят поставщики. Садитесь.

Она открыла его анкету на экране и несколько минут задавала вопросы о травме. Евгений отвечал коротко, стараясь не добавлять того, что можно проверить сразу. Девять дней в больнице. Ретроградная амнезия. Несколько обрывков памяти. Головные боли. Тошноты нет. Сознание не терял с момента выписки.

— Вы сказали администратору «полная потеря воспоминаний», — заметила Соколова. — Но сейчас говорите, что вспоминаете фрагменты.

— Иногда приходит фраза. Или руки сами набирают пароль, которого я не должен помнить.

— Это может быть сохранённый навык, автоматическая последовательность. Не то же самое, что полноценное воспоминание.

— Вы с таким работаете?

— Работаем с последствиями травм. Сначала нужно понять их объём, а не подгонять под удобное название.

— «Удобное» — не то слово.

— Для диагноза — иногда именно оно. Название даёт ощущение, что проблема уже объяснена.

Она говорила спокойно, не обещая помочь и не пытаясь успокоить. Евгений неожиданно подумал, что при других обстоятельствах остался бы на настоящий приём.

Соколова попросила его следить глазами за кончиком ручки, проверила реакцию зрачков и силу в руках. Когда он встал с кушетки, колено подвело, и пришлось опереться на край стола.

— С ногой тоже после аварии?

— После друга.

Врач подняла брови.

— Неудачно сформулировал. После разговора с другом.

— Разговор был на лестнице?

— Вроде того.

Она вернулась к компьютеру. Евгений снова посмотрел в окно. Фургон уже скрылся за воротами; на мокром асфальте остались две тёмные колеи.

За окном, между медицинским и хозяйственным корпусами, быстро прошёл мужчина в серой куртке с синим пропуском на шнурке. Лица Евгений не увидел — только коротко стриженный затылок и привычку придерживать дверь ладонью у самого края.

Что-то в движении показалось знакомым. Он наклонился к окну, но мужчина уже скрылся в хозяйственном корпусе.

— Евгений?

Он повернулся.

— Да.

— Я спросила, были ли после выписки эпизоды спутанности.

— Были.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Соколова посмотрела на него поверх монитора.

— Вы сейчас здесь из-за памяти или из-за той машины?

Евгений выдержал паузу.

— Из-за памяти.

— Тогда перестаньте следить за двором и попробуйте хотя бы пять минут отвечать мне, а не кому-то у себя в голове.

В дверь заглянула женщина в сером халате.

— Ирина Андреевна, вас из процедурной. Там пациенту плохо.

Соколова поднялась.

— Посидите здесь. Я скоро вернусь.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Евгений посмотрел на экран. Карточка с его именем оставалась открытой; в верхней части окна виднелась строка поиска. Из коридора доносились быстрые шаги, затем голоса стихли за поворотом.

Он пересел на место врача и набрал: «Кузнецова М. А.».

Система ответила почти сразу. На экране появилась одна строка:

«Кузнецова М. А., 1992».

Справа стояла серая отметка: «Карта закрыта. Передана в архив». Ниже — номер: «А-307».

Больше ничего. Ни второго имени, ни адреса, ни объяснения, почему фамилия из ведомости оказалась в обычном реабилитационном центре.

Евгений сфотографировал экран и положил телефон рядом с клавиатурой.

Монитор погас.

Следом потухли лампы, оборвался ровный гул вентиляции, замолчал стационарный телефон. За окном одно за другим исчезли освещённые окна соседних корпусов. Электричество пропало во всём центре.

В коридоре кто-то вскрикнул. Из холла донеслись голоса, заскрипели ножки кресел. Через несколько секунд над дверями загорелись тусклые аварийные указатели.

Напротив кабинета щёлкнул электромагнитный замок. В красноватом свете проступила табличка на двери: «Архив».

Евгений взял телефон и включил фонарь.

В коридоре сотрудники выводили пациентов из тёмных кабинетов к окнам и аварийному освещению. Все смотрели в сторону холла. Евгений шагнул в противоположную.

Дверь архива открылась от лёгкого нажима.

Внутри пахло пылью и картоном. Луч телефона выхватывал металлические шкафы и тесные ряды папок с буквенно-цифровыми наклейками. Номер «А-307» нашёлся в третьем шкафу, почти на уровне пола.

Евгений присел, едва не выругался от боли в колене и вытянул тонкую серую папку. На корешке значилось: «Кузнецова М. А., 1992».

Первые листы оказались обычными: результаты обследований, назначения, отметки о восстановлении сна. Он перевернул ещё страницу и увидел вклеенный бланк с заголовком «Изменение учётных данных».

В верхней строке стояло прежнее имя:

«Кузнецова М. А., 1992».

Ниже, в графе «Актуальные данные»:

«Разумовская Валерия Анатольевна».

Код в углу совпадал с тем, который он успел заметить в ведомости.

Евгений поднял телефон. Камера не сразу поймала резкость; свет фонаря лёг поперёк сгиба. Он коснулся экрана ещё раз.

В коридоре послышались быстрые шаги.

Евгений вернул лист, задвинул папку между соседними и поднялся, держась за дверцу шкафа. Колено прострелило до бедра. На обратном пути он уже не пытался скрыть хромоту — только успеть до того, как кто-нибудь свернёт за угол.

В кабинет он вошёл первым. Дверь оставил в том же положении и подошёл к столу, будто никуда не выходил.

Свет не появился. Евгений открыл галерею. На снимке обе фамилии читались; код тоже.

Во дворе кто-то крикнул.

Он подошёл к окну.

Из служебной двери вышел мужчина с плоским чёрным блоком в руках. На передней панели тянулся ряд узких гнёзд, одно пустовало. Синий пропуск бился о молнию серой куртки.

Алексей.

Теперь Евгений понял, кто обесточил центр. Алексей не воспользовался суматохой — он её устроил.

Он шагнул во двор, придерживая блок у груди, и посмотрел в сторону кабинетов. Их разделяли стекло, десять метров мокрого асфальта и запертая дверь между медицинским и хозяйственным корпусами.

Алексей увидел его сразу.

На лице не появилось ни удивления, ни злости. Только на секунду остановилось движение — будто он собирался повернуть обратно, но слишком поздно решил, что этого делать нельзя.

Короткие коды в ведомости, которые Евгений принял за служебный мусор, для Алексея могли быть адресом. Он занимался информационной безопасностью у подрядчика, обслуживавшего частные клиники. Лист показывал ему больше, чем несколько фамилий.

Вчера Алексей предупредил, что в следующий раз может приехать слишком поздно. Сегодня он оказался здесь раньше.

Евгений поднял телефон.

Алексей перевёл взгляд на аппарат, затем на погасший монитор за его спиной. Этого хватило, чтобы оба поняли: другой пришёл сюда не случайно.

К служебной двери выбежал охранник.

— Стоять! Положи оборудование на землю!

Алексей отступил на шаг, развернулся и быстро пошёл не к фургону, а вдоль корпуса, к боковой калитке. Припухлость на скуле уже почти сошла, но блок он прижимал к рёбрам обеими руками. У калитки Алексей ткнулся пропуском в считыватель, вышел и потянул створку на себя. Магнит щёлкнул раньше, чем охранник успел добежать. Тот ударил ладонью по металлу и сорвал рацию с клипсы.

Евгений рванул дверь кабинета.

В коридоре дорогу перекрыла администратор, которая оформляла договор.

— Вам сказали ждать в кабинете!

— Там человек вынес сервер.

— Вернитесь, пожалуйста.

— Вы его видели?

— Все вопросы потом.

Евгений попытался обойти её, но колено отозвалось болью. Он задел плечом стену. Из холла уже шёл второй охранник.

— Что происходит?

— Ваш техник сервак выносит!

— Какой техник?

— С синим пропуском.

Охранник переглянулся с администратором. На её лице мелькнуло то же выражение, что у парня на автомойке, когда Евгений назвал кражу: сначала недоверие, потом быстрый пересчёт того, что уже случилось.

— Вы откуда знаете про пропуск?

— Только что видел.

— Выходите в холл.

— Я помог вам.

— Вышел в холл, иначе дальше будешь с полицией разговаривать! — рявкнул один из охранников.

Администратор посмотрела через открытую дверь в тёмный кабинет.

— Во всём центре свет пропал.

— Щитовую уже проверяют, — ответил охранник.

Евгения проводили в холл. Пожилая женщина громко возмущалась, что оплатила занятие, парень с перевязанной рукой пытался дозвониться кому-то по внутреннему номеру. За стойкой регистратуры оба компьютера были выключены. Сотрудники говорили негромко, но слишком быстро.

Через стеклянные двери было видно, как от хозяйственного корпуса отъехал белый фургон. У пандуса осталась пустая тележка; ящики и металлическая стойка исчезли.

Алексея во дворе уже не было.

Соколова вернулась через несколько минут. Халат у неё был расстёгнут, в руках она держала папку Евгения.

— Приём сегодня продолжить не получится.

— Почему?

— Из-за технических работ.

— Человек только что вынес сервер! Он у вас работает?

Врач посмотрела на администратора. Та едва заметно качнула головой.

— Я занимаюсь пациентами, — сказала Соколова. — Не оборудованием.

— Синий пропуск был ваш.

— Вы пришли на консультацию или проводите расследование?

Вопрос прозвучал без раздражения. Это было хуже: она уже знала ответ и давала ему возможность не лгать хотя бы сейчас.

Евгений взял папку.

— Сегодня, похоже, одно не отделяется от другого.

— Тогда возвращайтесь в больницу, где вас лечили. И покажите врачу колено. Память не единственное, что вы пытаетесь не замечать.

Она протянула ему копию договора. Внизу стояли его настоящие имя, фамилия и время приёма.

Охранник открыл входную дверь.

— Не переживай, с сервером мы уж разберёмся.

— Хорошо.

Евгений вышел на улицу.

Такси возле ворот не было. До остановки оставалось около километра, но он дошёл только до первого поворота и сел на мокрую скамейку у закрытого киоска. Руки озябли. Отцовская куртка снова промокла на плечах, словно за ночь и не высыхала.

Он открыл галерею.

Два снимка с автомойки. Вывеска. Схема больничного проезда. Фотография строки на компьютере и снимок архивного листа. Несколько кадров двора, сделанных уже после того, как Алексей его заметил.

На одном Алексей стоял у служебной двери с чёрным блоком в руках. Изображение получилось смазанным, но лицо различалось. Синий пропуск тоже.

Евгений открыл фотографию архивного листа. Верхний край вышел под углом, по сгибу легла белая полоса от фонаря. Но главная строка осталась целой:

«Кузнецова М. А., 1992 — Разумовская Валерия Анатольевна».

Он достал из кармана чек с адресом Станционной. Под адресом и временем написал новое имя. Потом добавил рядом: «Разумовская В.А».

Ведомость осталась у Алексея. Серверный блок — тоже.

Евгений не знал, что Алексей собирался сделать с данными. Он видел одно: Лёха обесточил центр и ушёл с серверным блоком. Спасал он архив или уничтожал улику — понять было невозможно.

Глава 13. Два имени

До дома Евгений добрался затемно.

В автобусе он занял свободное место у окна, больную ногу удалось выпрямить и чуть расслабить. Однако когда двери открылись у метро, колено сгибалось туго.

Дома он первым делом снял отцовскую куртку. С плеч на пол накапало; от мокрой подкладки пахло сырой тканью и больничным коридором. Евгений повесил её над ванной, выпил таблетку и только потом вернулся в рабочую комнату.

Телефон без сим-карты подключился к домашней сети. На экране оставалась фотография архивного листа:

«Кузнецова М. А., 1992 — Разумовская Валерия Анатольевна».

Евгений положил рядом чек со Станционной. Под адресом его рукой было написано новое имя: «Разумовская В. А.».

Евгений открыл ноутбук и ввёл пароль. Пальцы снова справились без подсказки. На этот раз воспоминание не пришло — только клавиши мягко стукнули под руками.

Поиск по имени Марии Кузнецовой дал десятки страниц. Однокурсница с тем же именем, врач из Саратова, несколько закрытых профилей. Евгений добавил факультет, город и год исчезновения.

Старая ориентировка появилась на второй странице. Ниже нашлись три публикации городского интернет-издания: короткая заметка о закрытии студенческого общежития, репортаж из приюта для животных и текст о сносе дореволюционного дома. Под каждым стояло одно имя — Мария Кузнецова.

Авторская страница не открывалась. Евгений перешёл в сохранённую копию. Вместо фотографии остался серый квадрат, зато даты совпадали: последняя публикация вышла за одиннадцать дней до исчезновения.

Он открыл новую вкладку и взял чек.

Полное имя Разумовской пришлось заключить в кавычки. Без них поисковик предлагал Валериев, Анатолиев и десятки людей с похожими фамилиями. С кавычками результатов осталось меньше страницы. Первым шёл реестр индивидуальных предпринимателей.

Евгений убрал отчество. Появились публикация о ремонте набережной и авторская страница петербургского интернет-издания.

Евгений открыл её.

На экране появилась женщина с короткими тёмными волосами. Фотограф снял её у окна: одна половина лица вышла светлее другой, взгляд был направлен не в объектив, а на кого-то рядом. Она стала старше девушки с пропуска. Исчезла чёлка, заострились скулы, улыбки не было.

Лицо осталось тем же.

Евгений подвинул бумажную фотографию к экрану. Сначала сравнил глаза, потом линию носа и подбородок. В этом не было необходимости: соответствие уже стояло на архивном бланке. И всё же он смотрел несколько минут, будто две фотографии могли опровергнуть документ или, наоборот, сделать его окончательным.

Под именем Разумовской значилось: «корреспондент». Ниже шли материалы о муниципальных закупках, переселении из аварийного жилья и частном фонде, собиравшем деньги на реабилитацию детей.

Мария Кузнецова исчезла студенткой факультета журналистики.

Валерия Разумовская снова стала журналисткой.

Евгений открыл её последний текст. Она писала не так, как он: меньше выводов, больше коротких цитат, цифры вынесены в отдельные абзацы. Но задавала те же вопросы, которые не помещались в официальный ответ.

Внизу страницы стоял рабочий адрес почты.

Евгений нажал на него. Открылось пустое письмо.

«Валерия Анатольевна, добрый вечер».

Он остановился.

Можно было написать, что у него есть материал для совместной публикации. Назвать старое дело и не упоминать фотографию. Назначить встречу, а уже за столом положить перед ней конверт. Так прежний Евгений, вероятно, и поступил бы: сначала добился бы присутствия человека, потом лишил его возможности не знать.

Евгений удалил строку и начал заново.

«Меня зовут Евгений Белов, я журналист. Сегодня в архиве центра нейрореабилитации Равновесие“ я нашёл документ, в котором ваше имя указано как актуальное вместо имени Марии Кузнецовой, пропавшей в 2011 году. У меня есть фотография документа и материалы старого дела. Я понимаю, как это звучит. Если согласитесь встретиться, принесу всё, что у меня есть».

Он добавил ссылку на свою страницу на сайте редакции и номер телефона. Потом вспомнил про сим-карту, удалил номер и оставил только почту.

Курсор мигал после последней точки.

Алексей заставил его пообещать не искать людей из списка. Обещание Евгений дал, чтобы замки в машине наконец открылись, и нарушил ещё утром, когда набрал фамилию Кузнецовой в чужом компьютере.

Теперь за этой фамилией появилось лицо.

Он сказал себе, что Валерия имеет право знать. Мысль была правильной и слишком удобной. За ней легко прятался другой вопрос: что она подтвердит, когда увидит собственную старую фотографию?

Евгений отправил письмо.

Ответа до ночи не было.

Он перенёс фотографии с телефона на ноутбук, сделал отдельную папку и назвал её «А-307». Снимок архивного листа продублировал трижды. Затем открыл пустой документ, чтобы записать последовательность событий, но после заголовка ничего не написал. Голова болела, буквы расплывались.

В два часа он лёг. Телефон оставил на столе, хотя без сим-карты тот всё равно не мог зазвонить.

Ответ пришёл в 8:16.

«Сегодня, 14:00. Кафе на первом этаже по адресу ниже. Возьмите документы. Оригиналы отдельно от копий».

Под письмом стояла подпись:

«В. А. Разумовская».

Ни приветствия, ни вопроса, откуда он узнал про центр.

Евгений перечитал сообщение дважды. Потом посмотрел на университетскую фотографию Марии, оставленную возле ноутбука.

До встречи было меньше шести часов.

Утром дождь прекратился, но город не высох. Вода стояла в стыках тротуарной плитки, машины вытягивали за собой серые брызги. В копировальном центре Евгений распечатал фотографию из архива и сделал копии материалов Кузнецовой. Оригиналы убрал в синюю папку, копии — в прозрачный файл.

Кафе находилось на первом этаже офисного здания недалеко от «Петроградской». За стеклянной стеной сидели люди с ноутбуками, у стойки молола кофе машина. Евгений пришёл на двадцать минут раньше и выбрал стол у окна.

Стул оказался низким. Колено пришлось вытянуть в проход. Дважды его задели сумками, на третий раз Евгений поменялся местами с пустым креслом и сел боком к двери.

Он достал телефон. На экране была открыта папка «А-307». Рядом с галереей находился диктофон.

Прежний Евгений включил запись, когда Румянцевой стало плохо. Объяснил себе, что ему нужен ответ.

Евгений заблокировал экран и положил телефон на стол.

В 13:58 в кафе вошла Валерия Разумовская.

Он узнал её сразу. Не по фотографии из интернета и не по тёмным волосам. По тому, как она остановилась у входа и сперва осмотрела помещение, а уже потом людей. Взгляд прошёл по стойке, окнам, лестнице наверх и задержался на нём.

Валерия сняла перчатку, достала телефон и сверилась с экраном. Только после этого подошла.

— Евгений Белов?

— Да.

Она не протянула руку. Поставила сумку на соседний стул и села напротив, не расстёгивая пальто.

Вблизи сходство с фотографией Марии стало неудобным. Не доказательным — личным. Перед ним сидела не девушка из ориентировки, которую можно было перевернуть изображением вниз. У неё покраснели от холода пальцы, на ремне сумки разошлась строчка, в левом ухе блестела маленькая серебряная серьга.

— У меня двадцать минут, — сказала Валерия. — Что вы нашли?

Евгений вынул прозрачный файл и положил перед ней распечатку архивного листа.

Она прочитала обе строки, но бумагу не взяла.

— Это фотография документа.

— Оригинал остался в архиве.

— В каком?

— В «Равновесии». Дело А-307.

Валерия придвинула лист двумя пальцами и нашла номер дела в углу снимка.

— Когда снято?

— Вчера.

— Покажите исходник.

Евгений разблокировал телефон и открыл сведения о снимке. Валерия сверила дату, увеличила изображение, задержалась на сгибе страницы.

— Вы там работаете?

— Нет.

— Тогда откуда у вас это?

— Пришёл на консультацию. Увидел в системе знакомую фамилию. Потом в центре отключили электричество, и замок архива открылся.

— Сам?

— Замок? Нет. Кто-то обесточил здание.

— Я про вас. В архив вы сами решили войти?

— Сам.

Она вернула телефон.

— Хорошо. Дальше.

Евгений достал из синей папки ориентировку и фотографию с университетского пропуска.

Валерия взяла снимок не сразу. Когда всё-таки подняла его, край бумаги дрогнул между пальцами. Она посмотрела на фотографию, потом на Евгения.

— Кто это?

— Мария Кузнецова. Пропала в две тысячи одиннадцатом.

— Я вижу, что написано. Откуда фотография?

— Из материалов моего расследования. Я собирал их до аварии.

Её взгляд скользнул по синяку под его глазом и задержался на вытянутой ноге.

— Какой аварии?

— Две недели назад попал в ДТП.

Валерия снова посмотрела на фотографию. На этот раз дольше.

— Почему вы искали Кузнецову?

— Перед исчезновением она занималась похожей историей. Искала женщину, которую считали пропавшей. Та оказалась жива под другим именем.

— «Оказалась» — это у вас доказано?

— Не до конца. Часть материалов пропала после аварии, другую часть забрал человек, с которым я работал.

— Ваш напарник?

— Друг.

— И зачем друг забрал материалы?

— Он требовал, чтобы я не искал людей из списка. Думаю, боится за них. Но зачем забрал материалы, точно не знаю.

— Вы не спрашивали?

— Не успел. Вчера я увидел его в «Равновесии» — у служебной двери, с серверным блоком. Свет тогда как раз погас. Возможно, это тоже сделал он.

— Зачем ему сервер?

— Не знаю. Он мог пытаться сохранить архив. Мог уничтожить его.

— И всё равно продолжаете расследование?

— Да.

— Почему?

Евгений посмотрел на фотографию Марии.

— После аварии я почти ничего не помню. Ни этого расследования, ни того, зачем его начал. Но я начал его до аварии. И хочу закончить.

Валерия постучала ногтем по архивной распечатке.

— Получается, дело не только в пропавших.

— Не только.

— А написали мне.

— Здесь указано ваше имя.

— Здесь два имени. Вы уже выбрали, какое из них моё?

— На фотографии вы.

— Нет. Женщина, похожая на меня.

Она перевернула снимок изображением вниз.

— Вы были в «Равновесии»? — спросил Евгений.

Валерия посмотрела на него так, будто решала, встать сейчас или дать ему ещё минуту.

— А почему вы думаете, что можете об этом спрашивать?

— Потому что ваше имя указано в их архиве рядом с именем пропавшей девушки.

— Это объясняет ваш интерес. Но не даёт вам права на ответ.

Евгений промолчал.

За соседним столом девушка попросила зарядку для телефона. Бариста ответил, что все розетки заняты. Несколько секунд чужой разговор звучал громче кофемолки.

— Я проходила там реабилитацию после аварии, — сказала Валерия. — В конце две тысячи одиннадцатого.

Евгений подался вперёд.

— После двадцать первого ноября?

— Не торопитесь.

Он откинулся обратно.

— Моё первое нормальное воспоминание — декабрь. Палата на втором этаже. У поста стояла пластиковая ёлка, а какая-то женщина каждое утро спрашивала, узнаю ли я её. Я не узнавала. Врачи говорили, что у меня черепно-мозговая травма после ДТП за городом. Машину не нашли. Водителя тоже.

— А до больницы что-нибудь помните?

— Иногда мне кажется, что да. Но я не уверена, что это мои воспоминания.

— А та женщина?

— Не знаю, кто она. Потом перестала приходить.

Евгений потянулся к телефону и остановился, коснувшись его краем пальца.

Валерия заметила.

— Запись включена?

— Нет.

— Покажите.

Он разблокировал экран и положил телефон перед ней. Валерия проверила диктофон и панель уведомлений, затем вернула аппарат.

— Ничего из этого не публикуется.

— Не буду публиковать.

— И никаких «источников, близких к ситуации».

— Никаких.

Она ещё несколько секунд смотрела на него, затем продолжила:

— Документы якобы восстановили ещё в больнице. Я два года проверяла всё, что могла. По бумагам я была Валерией Разумовской с рождения: свидетельство, паспорт, аттестат, диплом. Номера настоящие, записи в реестрах есть. Мать умерла за три года до аварии, отец не указан. По старому адресу меня не помнили. Школу объединили с другой, колледж переехал. Личные дела мне не показали.

— И никого, кто знал вас до аварии?

— Никого.

Она потёрла большим пальцем край перчатки.

— Потом хватило. Я сняла квартиру, устроилась на работу. Появились люди, которые знали меня уже после центра. В какой-то момент я просто перестала жить в этих запросах.

— Почему журналистика?

— А вы знаете, почему сами стали журналистом?

Евгений хотел ответить и не нашёл ничего, кроме пустых месяцев.

— Нет.

— Вот и я не знаю. Начала с расшифровки чужих интервью. Осталась.

Он перевернул фотографию Марии лицом вверх.

— Она тоже училась на журналиста.

— Я прочитала ваше письмо.

— И это не кажется вам странным?

— Кажется. Но этого мало. Я не стану считать себя Марией только потому, что вам подходит эта версия.

Валерия придвинула к себе копии и выровняла края.

— Мы закончили?

Она взяла сумку со стула. Евгений чуть приподнялся.

— Ма… Валерия, подождите.

Она замерла с ремнём в руке.

— Вот видите.

— Что?

— Для вас я уже Мария.

Евгений попытался подняться, но колено прострелило болью. Он снова опустился на стул.

— Оговорился. Извините.

— Вы не оговорились. Просто вслух сказали то, что уже решили.

Она перекинула ремень сумки через плечо.

— Вы ждали, что я посмотрю на фотографию и начну вспоминать. Поэтому написали.

Он хотел сказать про её право знать. Фраза уже была готова — та же, которой он объяснил всё себе вчера вечером.

— Да, — сказал Евгений. — Ждал.

Валерия посмотрела на него без удивления.

— С этого и надо было начинать.

— Тогда вы могли не прийти.

— Могла.

Она сняла ремень с плеча и поставила сумку обратно на стул, но сама не села.

— Пришлите исходные снимки, метаданные и всё, что у вас есть по Кузнецовой. Я проверю сама.

— Хорошо.

— И название редакции, где она работала.

— Есть в материалах. Редакция до сих пор существует, только состав другой.

— Запрошу у них архив.

Валерия убрала копии в сумку. Фотографию Марии оставила на столе.

— Сколько ещё людей в списке?

— Четверо.

— С кем-нибудь уже говорили?

— До аварии — с одной женщиной.

— Что она сказала?

Евгений посмотрел на телефон.

— Попросила оставить её в покое.

— Вы оставили?

— Нет.

Валерия задержала на нём взгляд.

— Тогда слушайте внимательно. В мою редакцию не звоните. К коллегам и знакомым не лезьте. Родственников моих тоже не ищите.

— Не буду.

— Всё пришлите одним письмом.

— Снимок тоже?

Её взгляд опустился на фотографию.

— Скан. Эту оставьте себе.

Евгений убрал фотографию в синюю папку.

— Я проверю Кузнецову, — сказала Валерия. — Не себя. Понимаете разницу?

— Да.

Она подождала, словно ожидала продолжения. Евгений ничего не добавил.

— Если что-нибудь найду, свяжусь.

Валерия ушла, не оглянувшись. Через стеклянную стену он видел, как она остановилась под козырьком, достала телефон и несколько секунд читала что-то на экране. Потом убрала его и пошла к метро.

Дома он подключил телефон к ноутбуку и подготовил архив для Валерии: исходные снимки, копии материалов Кузнецовой, ссылки на старые публикации. Отправил одним письмом, без текста и без вопросов.

Евгений попытался встать. Колено охватило жуткая боль и подломилось. Он едва успел ухватиться за край стола. Таблетка больше не помогала. Утром придётся ехать в больницу.

В поиске по имени Разумовской всё ещё были открыты её авторская страница, реестр и несколько упоминаний редакции. Ниже поисковик предлагал адрес, профили коллег и старую регистрацию.

Евгений перевёл курсор на первый результат.

До встречи он открыл бы всё, но неожиданно для себя, закрыл вкладку.

На краю стола лежал чек со Станционной. Под адресом осталось имя Разумовской — единственная строка, по которой он мог пойти дальше без её разрешения.

Евгений убрал чек в папку и закрыл ноутбук.

Глава 14. Пропавшие часы

На следующее утро после встречи Евгений всё-таки доехал до травмпункта. Рентген занял меньше времени, чем очередь. Перелома не нашли, зато врач долго водил пальцами по опухшему колену, задавал вопросы о боли и в конце затянул на ноге жёсткий фиксатор.

— Две недели в фиксаторе. Нагрузку сократить.

— Совсем не наступать?

— По квартире — можно. А вот если будете бегать по городу — вернётесь уже с операцией.

Евгений забрал заключение и больше не спорил.

Первые два дня он почти не выходил из квартиры. Потом научился спускаться по лестнице боком, выставляя больную ногу на ступень ниже, и дошёл до аптеки. Дальше двора не ходил. Продукты заказывал через интернет, письма проверял с ноутбука.

Каждое утро он открывал почту раньше материалов расследования. Папка «Входящие» обновлялась, приносила редакционные рассылки, квитанции, рекламу нового тарифа — и ничего от Валерии.

Он не писал повторно.

Вместо этого разложил фотографии из «Равновесия» по отдельным папкам, подписал время и место каждого снимка, свёл в одну таблицу старые и новые имена. Напротив Кузнецовой стояла Разумовская. Остальные четыре строки оставались пустыми.

Телефон лежал на краю стола с перечёркнутым значком сети. Сим-карта по-прежнему была завёрнута в бумажное полотенце и спрятана в ящике с вилками. WiFi на телефоне Евгений тоже отключил; почту проверял только с ноутбука, в мессенджеры не заходил.

На восьмой день домофон разбудил его около десяти.

Евгений открыл глаза и несколько секунд смотрел на зелёные шторы. За окном моросило; вода с прохудившегося желоба мерно ударяла по подоконнику. Домофон позвонил снова.

Он сел, застегнул фиксатор, который на ночь ослаблял, и добрался до прихожей. На маленьком экране домофона появился Павлов. В одной руке он держал бумажный пакет, другой нажимал кнопку вызова.

Евгений посмотрел на закрытую дверь рабочей комнаты. На столе остались синяя папка и распечатка архивного листа.

Домофон зазвонил в третий раз.

Он нажал кнопку замка.

Пока Павлов поднимался, Евгений убрал распечатку в папку, закрыл ноутбук и задвинул всё в нижний ящик стола. Вернуться в прихожую до звонка не успел. Павлов ждал за дверью, когда Евгений открыл её на цепочке.

— Жень, либо открывай, либо скажи, чтобы я уходил. Пакет сейчас порвётся.

Евгений снял цепочку.

Павлов вошёл, поставил пакет на обувницу и сразу посмотрел на фиксатор.

— Так. А это ты когда успел?

— Ничего серьёзного.

— Я не это спросил.

— На лестнице подвернул.

— В травмпункте был?

— Был.

— Перелом?

— Связки. Две недели носить эту штуку.

Павлов кивнул и больше о ноге не спросил. Снял пальто и протянул Евгению.

— Повесишь? Или так и будем дверь греть?

Евгений закрыл дверь, повесил пальто и пошёл следом на кухню. Павлов уже доставал из пакета два контейнера и хлеб.

— Мама передала?

— Нет. Если бы Таня знала, что я сюда еду, рядом с контейнерами стояла бы она.

— Значит, не говори ей.

— Поздно. Она вчера позвонила и спросила, жив ли ты.

Павлов открыл холодильник. Один контейнер не поместился на верхнюю полку; он переставил его ниже, не заглядывая в остальные отделения. Всё ещё помнил, где что лежит.

— И что ты сказал?

— Что жив.

— Откуда ты знал?

— Не знал. До утра надеялся.

Павлов закрыл холодильник и посмотрел на него.

— Теперь знаю.

Евгений сел за стол, вытянув больную ногу.

— Проверил. Можешь ехать.

— Могу.

Павлов поставил чайник.

— Но сначала выпью чай.

— Конечно.

— Тебе тоже сделать?

— Всё равно сделаешь.

Он нашёл кружки, бросил в каждую по пакетику и сел напротив, пока закипала вода. Несколько секунд смотрел на Евгения, потом достал телефон.

— Что? — спросил Евгений.

Павлов нажал вызов, поднёс аппарат к уху, выслушал начало сообщения автоответчика и сбросил.

— Ничего. Всё так же.

— Симки нет.

— Потерял?

— Вынул.

Павлов медленно положил телефон на стол.

— Зачем?

— Не хотел ни с кем разговаривать.

— Можно было не отвечать.

— Вы бы продолжали звонить.

— Продолжали бы.

— Вот поэтому.

Чайник щёлкнул. Павлов разлил воду по кружкам и придвинул одну Евгению. Потом взял сахарницу, но остановился.

— Тебе класть?

— Не знаю.

Павлов посмотрел на него внимательнее.

— Раньше не клал.

— А последние полгода?

— Последние полгода ты у меня чай пил два раза. Оба раза оставил половину.

Он поставил сахарницу рядом с кружкой.

— Сам решай.

Евгений сахар не взял.

— Мне нужна была неделя без вас, — сказал он.

— Можно было так и написать.

— И дальше что? Вы бы перестали?

Павлов подул на чай.

— Нет. Но не пришлось бы гадать, ты молчишь или телефон где-то валяется.

Евгений провёл пальцем по краю стола. Возле сахарницы в маленькой вмятине застряла тёмная крошка.

— Кроме травмпункта куда-нибудь ходил? — спросил Павлов.

— В аптеку.

— Я серьёзно.

— В аптеку, — повторил Евгений уже серьёзнее.

— А бумаги Виктора?

Евгений поднял на него глаза.

— Ну наконец-то.

— Что «наконец-то»?

— Пришли к тому, ради чего ты приехал.

Павлов помолчал. Отпил чай и поморщился — заварка ещё не успела дать цвет.

— Я приехал, потому что ты не отвечал. Про бумаги спрашиваю, потому что после них ты и перестал отвечать.

— Не из-за них.

— Тогда из-за чего?

— Саш.

— Всё. Понял.

— Нет, не понял. Просто решил, что я всё равно не скажу.

— А ты скажешь?

Евгений промолчал.

— Вот и я об этом, — сказал Павлов.

Павлов покрутил кружку за ручку и посмотрел в сторону закрытой рабочей комнаты.

— Не смотри туда, — сказал Евгений.

Павлов вернул взгляд к нему.

— Ладно.

— Номер включи, — продолжил Павлов. — Не для меня. Мать переживает. Хоть одно слово отправил бы.

— Она сразу позвонит.

— Конечно позвонит.

— И какой смысл?

— Чтобы Таня не начала звонить по больницам.

Евгений посмотрел на него.

— Она звонила?

— Пока нет. Вчера спросила, не пора ли.

Павлов вытер большим пальцем мокрый след от кружки.

— Я сказал, что не пора. Сам не был уверен.

За окном по подоконнику ударила вода из желоба. Евгений взял кружку, но чай оказался слишком горячим.

— Со мной всё нормально.

— Вижу.

Взгляд Павлова опустился на фиксатор.

— Почти.

— Телефон этого не исправит.

— Нет. Зато, если ты навернёшься в ванной, сможешь позвонить, а не отправлять мне письмо.

— Интернет работает.

— Отлично. Тогда вызовешь скорую по электронной почте.

Евгений невольно усмехнулся и сразу спрятал это за кружкой.

Павлов заметил, но ничего не сказал. Допил чай, отнёс кружку в мойку и пошёл в прихожую.

В прихожей он долго попадал рукой в рукав пальто. Евгений мог помочь, но остался у стены.

— Жень... После Виктора она... — Павлов дёрнул воротник и не договорил. — Просто не делай так больше.

— Я не он.

— Знаю.

— А ты тоже решил, что я исчез?

Павлов достал из кармана телефон и показал экран с исходящими вызовами.

— Одиннадцать раз. Сам как думаешь?

Евгений посмотрел на список и отвернулся.

— Я вставлю симку.

— При мне не надо. Будет выглядеть, будто я победил.

— Не дождёшься.

— Вот и хорошо.

Павлов взялся за дверную ручку.

— И с этой ногой никуда не ходи.

— Не обещаю.

— Я так и понял.

Павлов открыл дверь.

— Позвони матери.

— Позвоню.

— Я ей так и скажу.

Он вышел на площадку. Евгений дождался, пока лифт тронется, повернул замок и снова накинул цепочку.

В квартире остался запах его одеколона и горячего хлеба.

Евгений вернулся на кухню, открыл ящик и развернул бумажное полотенце. Сим-карта лежала между вилками чуть больше недели. На белом пластике проступило жирное пятно.

Он вставил её в телефон.

Сеть появилась не сразу. Сначала исчез перечёркнутый значок, затем в углу экрана возникли две полоски. Телефон завибрировал так резко, что Евгений едва не выронил его.

Пришли сообщения о пропущенных вызовах. Павлов звонил одиннадцать раз. Мать — четыре. Ещё два номера он не узнал.

Евгений сначала набрал мать.

Она ответила после второго гудка.

— Женя?

— Привет, мам. Я дома, всё нормально.

— Саша уже написал. Про ногу тоже.

— Быстро.

— Он хотя бы написал.

Евгений посмотрел на контейнеры в холодильнике.

— В травмпункте был. Перелома нет.

— А ел?

— Сейчас буду.

— У тебя всё «сейчас». Я могу приехать.

— Не надо. Павлов еду привёз.

— Тогда поешь и напиши мне вечером.

— Напишу.

— Телефон больше не выключай.

Евгений не ответил сразу.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Хорошо, постараюсь не выключать.

Мать помолчала.

— Ладно. Главное, что ответил.

Она положила трубку первой.

Ниже висело сообщение от Лены, отправленное три дня назад.

«Жень. Моя куртка ещё у тебя? Я бы забрала. Если не хочешь встречаться, можно передать через Татьяну Николаевну».

Евгений посмотрел в прихожую. Старая куртка Лены всё ещё висела на дальнем крючке, прижатая к стене его дождевиком. Из кармана торчал угол аптечного чека.

Он набрал: «Она у меня. Напишу, когда сможешь забрать».

Перечитал и изменил вторую фразу: «Напишу, когда её можно будет забрать». Только после этого отправил.

Ответа не появилось.

Оставшиеся четыре пропущенных вызова были от Алексея. Первый поступил вечером после посещения «Равновесия», последний — сегодня утром. Между ними лежали два коротких сообщения.

«Ты зачем туда записался?»

И вчерашнее:

«Нашёл твою консультацию в базе. Позвони».

Евгений перечитал первую строку. Алексей видел его в окне кабинета, но о консультации мог узнать только из вынесенного блока.

Значит, данные Алексей не уничтожил.

Он нажал вызов.

Алексей ответил после первого гудка.

— Наконец-то.

— Сервер у тебя?

Несколько секунд в трубке было слышно только улицу: шорох машин и чей-то далёкий сигнал.

— Ты неделю молчал, а начинаешь с сервера?

— Так ты сам неделю звонил из-за него.

— Я звонил, потому что увидел твою карточку.

— И что в ней?

— Давай не по телефону.

— Тогда зачем позвонил?

— Это ты позвонил.

Евгений прикрыл глаза. За неделю тишины голос Алексея успел стать непривычным, хотя раздражение в нём осталось прежним.

— Где встретимся?

— Ты дома?

— Дома.

— Нога как?

Евгений посмотрел на фиксатор.

— Откуда ты знаешь?

— Ещё на Станционной видел.

— Так где встретимся?

— Сегодня не смогу. До ночи на работе. Завтра к десяти приеду.

— Я тебя не приглашал.

— Тогда поговорим в подъезде.

Алексей отключился.

Евгений переложил еду из одного контейнера на тарелку и поставил в микроволновку. Пока она гудела, снял дождевик с куртки Лены и перевесил его на соседний крючок. Куртка осталась висеть отдельно.

Он поел у окна, принял таблетку и снова открыл таблицу с пятью именами. Напротив четырёх по-прежнему ничего не было. Через несколько минут Евгений закрыл её и проверил почту.

От Валерии — ничего.

Оставшуюся часть дня он провёл дома. Поправил ремни на фиксаторе, вымыл тарелку, дважды принимался читать материалы Кузнецовой и оба раза ловил себя на том, что смотрит в одну строку.

Вечером он написал матери: «Не переживай, я поел».

Ответ пришёл сразу:

«Хорошо, я рада».

Перед сном Евгений достал синюю папку из рабочего стола. Фотографию архивного листа перенёс в отдельный зашифрованный архив на ноутбуке. Бумажные копии убрал в нижний ящик и запер его маленьким ключом.

На следующее утро он проснулся раньше будильника. К приходу Алексея на столе остались только заключение из травмпункта, чашка с кофе и закрытый ноутбук.

Алексей приехал без десяти десять. В домофон не позвонил — набрал с улицы.

Евгений открыл подъезд и ждал у двери.

Алексей поднялся пешком. На площадке остановился, посмотрел на Евгения, потом на его ногу.

— Что с ногой?

— Пока что со мной.

— Переломы есть?

— Удивительно, но нет.

— Это радует.

Евгений не отступил от двери.

— Говори.

На этаж ниже хлопнула дверь. По лестнице послышались шаги. Алексей посмотрел через перила.

— Здесь будем?

Евгений снял цепочку и пропустил его внутрь.

Алексей разулся, не спрашивая, и поставил ботинки рядом с обувницей. Куртку оставил на себе. В кухне сел на тот же стул, на котором недавно сидел Павлов, но развернул его боком к столу.

Алексей посмотрел на чашку, затем на Евгения.

— Давно не спишь?

— Не твоё дело.

Алексей поднял ладони.

— Хорошо, как скажешь.

Евгений сел напротив. Фиксатор упёрся в ножку стола, пришлось отодвинуться.

— Где сервер?

— Цел.

— Лёха, где он?

— Место я не назову.

— Тогда зачем приехал?

Алексей расстегнул куртку, но снимать не стал.

— Я снял образы с дисков. Копия у меня, сами накопители очищены. Блок можно искать сколько угодно — рабочих данных на нём больше нет.

— Ты их удалил?

— С самого блока. После копирования.

— Очень успокаивает.

— Меня — да.

Евгений наклонился вперёд.

— А документы из квартиры тоже где-то целы? Или там ты решил обойтись без копии?

— Целы.

Ответ прозвучал сразу. Евгений ожидал привычного «не скажу» и несколько секунд не нашёл следующего вопроса.

— Все?

— Всё, что я забрал.

— Почему раньше не сказал?

— Потому что тогда ты слышал только «отдай».

— А сейчас что изменилось?

— Сейчас ты сначала спросил.

Евгений посмотрел на его руки. На большом пальце темнел неглубокий порез, заклеенный узкой полоской пластыря. На рукаве возле локтя осталась серая пыль.

— Ты продолжаешь их разбирать.

— Продолжаю.

— После того как запретил мне.

— Ты не путай, я запретил тебе искать людей.

— Слова «пожалуйста» не помню.

— Потому что его не было.

Алексей потянулся к телефону, но остановился, не достав его из кармана.

— На сервере была рабочая база центра. Записи, договоры, анкеты, внутренняя почта. Большая часть зашифрована. То, что открылось, я разбираю вручную.

— Один?

— Да.

— И первое, что нашёл, — меня.

— Не первое. Первое, что понял.

— Что там написано?

— То, что ты сам им сообщил. Авария, потеря памяти, больница. Настоящие паспортные данные. Рабочая почта. Телефон не оставил — хоть на это ума хватило.

— Я пришёл на консультацию.

— Да, я и это там увидел.

— Тогда в чём вопрос?

Алексей несколько секунд смотрел на него, будто ждал, что продолжение появится само.

— Ты сейчас серьёзно?

— Вполне.

— Ты нашёл место, куда привозили людей после того, как им стирали память. Зашёл туда со своим паспортом, рассказал про амнезию и сел перед врачом. Мне интересно, что именно из этого показалось тебе нормальным.

— Я не знал, что там было на сервере.

— Ты вообще не знал, что у них есть.

— Зато теперь ты знаешь.

— Не переводи.

Алексей всё-таки достал телефон, открыл фотографию и положил аппарат на стол. На экране была карточка с фамилией Евгения. Виднелись время приёма, номер договора и первые строки анкеты.

Евгений взял телефон, увеличил снимок. В нижней части страницы стояло имя Соколовой и пометка: «Первичная консультация. Осмотр не завершён».

— Ты документы подписывал? — спросил Алексей.

— Договор и согласие.

— Анализы брали?

— Нет.

— Что-нибудь давали? Таблетки, воду?

— Нет.

— К оборудованию подключали?

— Фонариком в глаза посветили.

— Жень.

— Ничего со мной не делали.

Алексей забрал телефон.

— Тогда зачем консультация?

— Я уже сказал.

— Нет. Ты сказал, что пришёл на неё. Зачем?

Евгений посмотрел на дверь рабочей комнаты. Из кухни она была видна целиком; нижний ящик находился за стеной, но ключ лежал в кармане домашних брюк.

— Хотел попасть внутрь.

— Куда?

— В центр.

— И для этого отдал им паспорт?

— Без него не оформляли.

Алексей откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу.

— Господи.

— Я нашёл фургоны, которые ушли со Станционной. Один приехал в «Равновесие». С улицы хозяйственный двор не видно. Другого способа пройти внутрь не было.

— Можно было позвонить мне.

— Ты уехал с единственным листом и приказал больше ничего не искать.

— Поэтому ты поехал в одиночку.

— Поэтому я не позвонил.

Алексей открыл рот, но ответил не сразу.

— Ты хотя бы не лечиться туда пришёл.

В голосе осталось раздражение, но что-то в лице изменилось. Складка между бровями разгладилась, плечи опустились. Евгений впервые понял: Алексей приехал не за сведениями.

— Нет, — сказал Евгений. — Не лечиться.

Алексей кивнул и посмотрел на стол.

Несколько секунд они молчали. В холодильнике включился компрессор. На подоконнике коротко завибрировал телефон Евгения. Он не посмотрел на экран; Алексей тоже не отвлёкся.

— Свет ты выключил? — спросил Евгений.

— Да.

— Чтобы вынести сервер?

— Да.

— Фургоны тоже ты вызвал?

Алексей резко поднял глаза.

— Какие фургоны?

— Со Станционной.

— Нет.

Этот ответ прозвучал слишком быстро.

— Тогда откуда ты узнал про центр?

— Из того листа, который ты пытался сфотографировать. Там были внутренние коды подрядчика. Я проверил их по работе.

— И мне сказать не мог.

— Ты обещал не возвращаться на Станционную и через сутки поехал туда.

— А ты следил за адресом сам.

— За оборудованием. Не за людьми.

— На сервере нет людей?

Алексей поморщился.

— Есть. Поэтому он и не остался там.

— И поэтому ты не отдашь его мне.

— Не отдам.

Короткая передышка закончилась. Евгений почувствовал это ещё до того, как голос снова стал жёстче.

— Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось. Теперь ты знаешь, что я его не уничтожил.

— На слово.

— Другого пока не будет.

— Тогда зачем вообще объясняешь?

Алексей посмотрел на него устало.

— Потому что неделю назад я увидел тебя в окне. Потом за мной побежал охранник. Я ушёл через калитку, спрятал блок в машине и вернулся.

Евгений молчал.

— Тебя уже не было, — продолжил Алексей. — Я обошёл главный корпус, дошёл до остановки. Звонил. Номер был недоступен.

Евгений вспомнил мокрую скамейку у закрытого киоска. До остановки он тогда не дошёл — сел за поворотом, скрытый от дороги кустами и стеной старого корпуса.

— Я был рядом.

— Откуда мне было знать?

— Мог прийти сюда.

Алексей коротко усмехнулся.

— Последнее, что ты мне сказал: «Не приезжай вообще».

Евгений помнил. Арка, поднявшееся стекло, мокрые деревья за машиной.

— Звонить это не помешало.

— Я и звонил.

— А потом неделю ждал.

— Я приехал сразу же, как смог.

— И ты всё равно ничего мне не покажешь?

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты опять начал сначала.

Алексей поднялся. Ножки стула скрипнули по полу.

— Я увидел твою карточку и приехал проверить, что ты не дал им сделать с собой какую-нибудь хрень. Проверил. Всё.

— А я должен поблагодарить?

— Можешь хотя бы не превращать это в допрос.

— Ты пришёл ко мне домой с вопросами.

— Потому что, блять, ты не отвечал!

Голос ударился о стены кухни. Алексей осёкся и посмотрел в сторону прихожей, будто только сейчас вспомнил про соседей.

Евгений тоже встал, опираясь ладонью о стол. Колено сразу потянуло под фиксатором.

— Тише, — сказал он.

— Да, прости.

Алексей застегнул куртку. У двери рабочей комнаты задержал взгляд на замочной скважине нижнего ящика, но ничего не спросил.

— Жень, если опять куда-нибудь полезешь, сообщи, — сказал он уже в прихожей.

— Чтобы ты успел всё вынести первым?

Алексей взялся за ручку двери.

— Чтобы я знал, где тебя искать.

— Ты тоже мог сказать про центр.

Рука на ручке остановилась.

— Мог.

Это было не извинение. Алексей не повернулся и ничего не добавил.

Евгений посмотрел на его спину.

— Консультация была только прикрытием.

— Я понял.

— Больше со мной там ничего не делали.

Алексей кивнул.

— Хорошо.

Он открыл дверь.

— Лёх.

Алексей обернулся.

Евгений собирался спросить, где сервер. Вопрос уже стоял на языке и снова никуда бы их не привёл.

— Материалы не уничтожай.

— Я их и не собирался уничтожать.

Дверь закрылась без хлопка.

Евгений остался в прихожей. Куртка Лены висела напротив.

За дверью затихли шаги Алексея. Лифт не приехал — где-то наверху продолжал гудеть мотор, потом хлопнула дверь на лестницу. Евгений подождал, пока и этот звук исчезнет, и только тогда вернулся на кухню.

На столе осталась чашка, из которой Алексей так и не допил чай. На поверхности плавала тонкая сероватая плёнка. Евгений отодвинул чашку, взял с подоконника телефон и открыл пропущенное уведомление.

От Валерии Разумовской.

Тема состояла из двух слов: «Мария Кузнецова».

Внутри было два коротких предложения:

«Я проверила документы и с датами что-то не сходится. Когда мы сможем встретиться?»

Евгений начал писать: «Что именно не сходится?» — но остановился. В прошлый раз Валерия сама определила, что готова рассказать и в каком порядке. Сейчас она предложила встречу, а не переписку.

Евгений удалил вопрос.

«Завтра после двенадцати. Могу подъехать куда скажете».

Ответ пришёл через несколько минут. Валерия прислала адрес библиотеки на Малом проспекте и время. Следом появилось ещё одно письмо:

«Возьмите выписку после вашей аварии. Если она у вас есть».

Евгений посмотрел на закрытую дверь рабочей комнаты.

Синяя папка лежала в нижнем ящике вместе с материалами расследования. Павлов принёс её в первый день после больницы: выписка, справки из страховой, бумаги об эвакуации машины. На каждом файле оставались цветные наклейки с короткими указаниями — подписать, позвонить, сохранить.

Он вытащил папку и отнёс на кухню.

Выписка занимала четыре страницы. Диагнозы, результаты обследований, назначения. На первой странице значилось, что Евгений поступил переводом из районной больницы. Название он уже видел, но само место не помнил. Внизу стояло время приёма в частную клинику.

За выпиской нашлась копия транспортного листа. В графе «состояние при передаче» было написано: «стабильное, медикаментозный сон». Ниже — время убытия из районной больницы.

Евгений сопоставил две строки. Между ними проходило почти семь часов.

Он открыл карту на ноутбуке. Даже с вечерними пробками дорога занимала чуть больше часа.

Телефон снова завибрировал.

«И оригиналы не приносите. Достаточно копий».

Евгений посмотрел на время в документах ещё раз, затем закрыл папку.

Утром дождя не было. Ветер разогнал низкие облака, и в просветах над крышами появлялось бледное небо. Евгений вызвал такси. До остановки он уже мог дойти без боли, но лестница метро с фиксатором превращалась в отдельный маршрут, а возвращаться в травмпункт с объяснением про библиотеку не хотелось.

Водитель высадил его у арки. Оттуда пришлось пройти половину квартала мимо продуктового и закрытой мастерской. На ступенях библиотеки лежали мокрые листья, хотя дождь закончился ещё ночью.

Валерия ждала в читальном зале. Она выбрала стол у дальней стены, за стеллажом со старыми подшивками газет. Перед ней лежала зелёная пластиковая папка, потёртая по краям, и тонкий ноутбук. Пальто она повесила на спинку стула, шарф оставила на шее.

Евгений положил синюю папку на стол.

— Вы всё-таки сходили в больницу, — сказала Валерия, посмотрев на фиксатор.

— Пришлось.

— Настолько всё плохо?

— Настолько, врач не верит, что я могу спокойно посидеть дома.

— Правильно не верит.

Она закрыла ноутбук. На соседнем столе мужчина поднял голову от газеты, и Валерия понизила голос:

— В мою редакцию не звонили?

— Нет.

— Коллегам?

— Нет.

— По адресу регистрации ходили?

— Даже не открывал.

— Почему?

— Вы просили.

Валерия несколько секунд смотрела на него, словно проверяла не ответ, а то, насколько быстро он прозвучал.

— Обычно вас это останавливает?

— Как выяснилось, не всегда.

— Хоть не врёте.

— Иногда вру.

— Я заметила.

Она придвинула зелёную папку, но открывать не стала.

— Я проверила и со своей стороны. В редакцию никто не звонил. Секретарь у нас запоминает всех, кто представляется журналистом и начинает спрашивать сотрудников по фамилии.

— Вы следили?

— Проверяла. Это разные вещи.

Евгений не стал спорить. Валерия расстегнула папку и достала два прозрачных файла.

— Этим бумагам семь лет. Я собирала их после «Равновесия», когда пыталась понять, кем была до больницы. Потом убрала и почти не открывала.

В первом файле лежала копия заявления на выдачу паспорта. Чёрно-белая фотография была зернистой, лицо на ней казалось шире, чем у сидевшей напротив женщины, но узнать Валерию было можно. Под снимком стояла подпись, ниже — машинописные строки.

— Заявление зарегистрировано за четыре дня до исчезновения Кузнецовой, — сказала Валерия. — Паспорт выдали уже после того, как я оказалась в центре.

Евгений наклонился к бумаге.

— Подпись ваша?

— Нет.

— Уверены?

— Я два года расписывалась рядом и сравнивала. Иногда получалось похоже. Иногда — нет. Это ничего не доказывает.

Она вынула из второго файла справку о выдаче временного полиса.

— Полис оформили ещё на день раньше. По документам Валерия Разумовская уже существовала, когда Мария Кузнецова продолжала ходить на работу.

— Значит, имя подготовили заранее.

— Или Валерия Разумовская действительно существовала.

— С вашим лицом?

— Здесь копия. Фотографию могли вклеить позже, форму могли переделать, дату — поставить задним числом. А могли ничего не менять. Вы опять выбираете версию, которая вам удобнее.

Евгений отодвинул заявление.

— Хорошо. На бумаге две женщины существовали одновременно. Пока только это.

— Уже лучше.

Она достала ещё один лист. Это была выписка из журнала входящей электронной корреспонденции деканата: адрес отправителя, время, тема и регистрационный номер. Самого текста письма в ответе не было.

— Я направила запрос в институт, где училась Кузнецова. В журнале осталось письмо с её редакционного адреса. Отправлено вечером накануне исчезновения.

— О чём?

— Судя по теме, она просила подтвердить, что проходила практику в редакции.

— Вы разговаривали с её бывшими коллегами?

— Нет. Запрос был в институт. Без фотографии и без истории про себя.

Евгений посмотрел на время отправки. Если письмо действительно написала Мария, новая биография Валерии начала оформляться ещё до того, как прежняя жизнь оборвалась.

— Можно снять копии?

Валерия положила ладонь на файлы.

— Зачем?

— Сопоставить с остальными делами.

— С какими именно?

— С четырьмя пропавшими. Если новые документы им готовили заранее, там могут остаться такие же даты.

— У вас есть их новые документы?

— Нет.

— Тогда пока сопоставлять не с чем.

— Можно начать искать.

— Где?

Евгений уже собирался назвать прежние адреса, родственников и места работы. Цепочка складывалась быстро: взять четыре досье, найти новые имена, поднять реестры. Так же быстро он дошёл до Валерии.

Она ждала ответа.

— Пока нигде, — сказал Евгений.

Валерия убрала руку с файлов.

— Вот это запомните.

— Что именно?

— Момент, когда можно не бежать впереди фактов.

Она достала из папки заранее сделанные копии заявления и полиса и положила перед ним.

— Эти можете забрать. Письмо я пришлю без служебных адресов.

Евгений не сразу взял листы.

В прошлый раз Валерия оставила фотографию Марии на столе и попросила только скан. Сейчас сама принесла часть собственной жизни и разрешила унести её в синей папке.

— Спасибо.

— Не делайте из этого событие.

— Не буду.

Она кивнула на синюю папку.

— Теперь ваша выписка.

Евгений вынул копии. Валерия начала с последней страницы, проверила название клиники, даты, подписи врачей. Читала быстро, но не пролистывала: возвращалась к сокращениям, один раз открыла ноутбук и сверила медицинский термин.

— Вы говорили, что не помните полгода до аварии.

— Да.

— Сразу после удара память была такой же?

— Не знаю. Очнулся через три дня уже в клинике.

— В этой?

Она развернула к нему первую страницу.

— В этой.

— А сюда вас перевели из районной больницы.

— Павлов перевёл.

— Это кто?

— Александр Сергеевич Павлов. Друг отца. После его смерти помогал нам с матерью.

— Он врач?

— Нет.

— Тогда как он организовал перевод?

— У него есть связи.

Валерия посмотрела на него поверх листа.

— Это ответ Павлова или ваш?

— Его. Но я никогда не спрашивал, какие именно связи.

Она ничего не записала. Отложила выписку и взяла транспортный лист.

— Вы время видели?

— Вчера.

— И?

— Больше семи часов между больницами.

Валерия положила рядом обе страницы и провела ногтем от одной строки к другой.

— Машина выбыла из районной больницы утром. В клинике вас зарегистрировали вечером. Семь часов и одиннадцать минут.

— Могли ждать по дороге. Оформлять документы.

— В транспортном листе написано, что документы переданы бригаде. Состояние стабильное. Если по дороге стало хуже, должна быть запись.

— Её могли не вложить.

— Могли. Поэтому нам нужны полные копии из обеих больниц и журнал выезда бригады.

Евгений посмотрел на неё.

— Нам?

— Вы принесли свои документы. Я — свои. Пока это быстрее делать вместе.

Она сразу вернулась к листу.

— У вас между больницей и «Равновесием» тоже есть такой провал? — спросил Евгений.

— Не знаю. В моих бумагах нет времени отправления. Только дата поступления в центр. Я раньше искала родственников и старые адреса, а не машину, которая меня привезла.

Валерия потянулась к зелёной папке и перебрала оставшиеся файлы. Один лист пришлось вытаскивать вместе с прозрачным карманом: бумага внутри загнулась и цеплялась за шов.

— Время не указано, — сказала она. — Зато есть перевозчик.

Она положила перед Евгением копию акта приёма пациента. Внизу, под подписью дежурного врача «Равновесия», стоял прямоугольный штамп: «Медтранс-Север». Ни фамилии водителя, ни номера машины.

Евгений развернул свой транспортный лист. Такой же штамп прятался на обороте, почти сливаясь с таблицей. Название он видел впервые — раньше не переворачивал страницу.

— Семь лет, — сказал он.

— Что?

— Вас привезли через них семь лет назад. Меня — сейчас.

— Это может быть обычный подрядчик.

— Который возит пациентов во все частные клиники города.

— Может быть.

— Вы сами в это верите?

— Я верю в выписку из реестра. Остальное проверяют.

Они вернулись к столу. Валерия открыла ноутбук, но библиотечная сеть потребовала повторной регистрации и отправила код на телефон. Пока она ждала сообщение, Евгений набрал название компании на своём аппарате.

Сайт не открылся. Поисковик сохранил только старую карточку с адресом на окраине города и номером диспетчерской. В государственном реестре компания числилась действующей. Основной вид деятельности был указан широко: перевозка больных и медицинское сопровождение. Руководитель менялся дважды, юридический адрес — трижды.

— Ничего, — сказал Евгений.

— Ничего быстрого.

Валерия записала регистрационный номер компании и прежние адреса.

— У перевозчика должны остаться журналы рейсов, договоры с клиниками и путевые листы.

— За семь лет?

— Обязаны хранить не всё. Но запросить можно всё.

— А если прийти по адресу?

Валерия перестала писать.

— Вот вы опять.

— Я только спросил.

— Нет. Вы уже решили, что письменный запрос слишком медленный, и начали искать дверь.

Евгений посмотрел на старый адрес компании. До него было сорок минут на машине.

— Хорошо. Сначала запрос.

— Не «сначала». До ответа никуда не едете.

— А если не ответят?

— Тогда обсудим.

Она дописала номер и закрыла реестр.

— От своего имени я запрошу историю госпитализации и копию транспортного листа. Вы сделаете то же самое по обеим больницам.

— Они могут не ответить.

— Тогда потребуем письменный отказ.

— Быстро это не будет.

— Семь лет ждала. Несколько дней переживу.

Евгений взял ручку и на обороте рекламной закладки записал названия учреждений. Рядом поставил фамилию Павлова.

Валерия заметила.

— Не начинайте с него.

— Почему?

— Потому что сейчас у вас один факт: Павлов организовал перевод. Всё остальное — пустые семь часов.

— Он уже скрывал от меня документы отца.

— Это второй факт. Запишите отдельно.

— Вы мне не верите?

— Верю, что он что-то скрывал. Не знаю, связано ли это с вашей памятью.

Евгений добавил под фамилией: «Перевод. Документы Виктора». Потом вспомнил новый телефон, который Павлов распаковал и настраивал в салоне, звонок в управляющую компанию после аварии, пропавшее приложение к акту.

Ручка задержалась над бумагой.

— Что ещё? — спросила Валерия.

— Он первым получил мой телефон после аварии. Новый тоже покупал и настраивал сам. Разбирался с полицией, страховкой, больницей.

— Записывайте.

— Вы сказали не начинать с него.

— Не начинать с обвинения. Список действий обвинением не является.

Евгений записал. Получилось пять коротких строк. На бумаге забота Павлова выглядела иначе: не как множество решённых проблем, а как доступ к каждому месту, где оставался след последних дней Жени.

Он перечитал список и перевернул закладку чистой стороной вверх.

— Вы поэтому попросили выписку? — спросил он.

— Из-за трёх дней. Вы очнулись не сразу, я — тоже. Хотела посмотреть, есть ли у вас такое же пустое место после аварии.

— И нашли семь часов.

— Нашли время, которого нет в документах. Что в нём было, пока не знаем.

К их столу подошла библиотекарь и попросила говорить тише. Валерия извинилась. Евгений только теперь заметил, что последние несколько реплик они произнесли громче.

Они пересели в пустой коридор возле гардероба. Там стояли два деревянных кресла и автомат с напитками. Валерия купила воду; бутылка застряла между витками. Евгений ударил ладонью по боковой стенке, автомат загудел и всё-таки сбросил её вниз.

— В технике вы разбираетесь лучше, чем в людях, — сказала Валерия.

— Я его просто ударил.

— Я об этом и говорю.

Она открыла бутылку, сделала несколько глотков и убрала её в сумку.

— Запросы отправим сегодня, — сказала она. — Копии ответов пересылаем друг другу. До этого Павлову о времени не говорите.

— Вы мне теперь ещё и запрещаете?

— Нет. Объясняю, что человек, который организовал перевод, может заранее подготовить ответ. Решать вам.

Евгений посмотрел на синюю папку. На верхнем файле оставалась жёлтая наклейка Павлова: «Хранить».

— Не скажу.

— Хорошо.

— А если он сам спросит?

— Не врите. Скажите, что разбираете медицинские документы. Только не показывайте, что именно нашли.

— Это и называется соврать.

— Нет. Сказать, что разбираете бумаги, — правда. Остальное пока не его дело.

Евгений убрал её копии в отдельный файл.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, с которыми соглашаетесь работать?

— Мы ещё не работаем вместе.

— Конечно.

— Пока обмениваемся документами.

— Огромная разница.

— Для меня — да.

Он застегнул папку.

— Тогда что должно случиться, чтобы мы начали работать вместе?

Валерия надела пальто и поправила шарф.

— Для начала отправьте запрос. И больше никого не ищите без согласия.

— Хорошо.

— Что именно?

— Отправлю запрос. И никого не буду искать.

Валерия несколько секунд смотрела на него.

— Тогда посмотрим.

У гардероба образовалась очередь. Они подождали, пока библиотекарь найдёт куртку Евгения среди одинаковых тёмных плечиков. Валерия первой вышла на улицу, но у ступеней остановилась.

— Телефон дайте.

— Зачем?

— Номер запишу. Почта для документов, телефон — если ответят внезапно или вам снова придёт в голову ехать в архив во время отключения света.

Евгений протянул аппарат. Валерия набрала номер, сохранила контакт и вернула телефон.

На экране появилось: «Валерия Разумовская».

Евгений убрал телефон в карман.

— После полуночи лучше не звоните, — сказала Валерия.

— А если срочно?

— Тогда звоните.

Валерия пошла к Большому проспекту. Евгений остался у ступеней ждать такси. Ветер трепал край синей папки под его рукой; внутри лежали первые документы, которые Валерия отдала ему сама.

Телефон завибрировал раньше, чем подъехала машина.

«Это Валерия. Свой запрос отправила. Ваш — сегодня».

Евгений открыл на телефоне сайт клиники и нашёл раздел для обращений пациентов.

Такси приехало через пять минут. Всю дорогу он держал синюю папку на коленях, придерживая пальцем клапан. На экране телефона оставалась форма запроса. В ней было всего три поля и кнопка для прикрепления документов. Слишком просто для семи часов, которых ни один документ не объяснял.

Дома Евгений первым делом расстегнул фиксатор. Под пластиком вспотела кожа, край ремня натёр красную полосу. Он сел в рабочей комнате, положил рядом заявление Валерии и заново открыл форму.

«Прошу предоставить полную копию медицинской документации».

Он дописал: историю поступления, результаты первичного осмотра, сведения о переводе, транспортировке и лицах, сопровождавших пациента. Перечитал и добавил журнал приёма дежурной смены. Потом приложил скан паспорта и больничной выписки.

Перед кнопкой «Отправить» стояла галочка: «Согласен на обработку персональных данных».

Евгений усмехнулся. За последние несколько недель его паспорт успели подержать Павлов, сотрудник салона связи, врач «Равновесия» и администратор центра. Отказываться от обработки было поздно.

Он поставил галочку и отправил запрос.

На адрес районной больницы пришлось писать обычное письмо. Евгений нашёл в справке номер отделения, указал время выбытия и попросил копию журнала передачи пациента бригаде. В конце добавил: «Ответ прошу направить только на мою электронную почту».

Эту строку он перечитал дважды.

Павлов занимался его лечением, страховкой и документами. Если в клинике у него остались знакомые, о запросе могли сообщить ему раньше, чем ответят Евгению. Он вернулся к первой форме, но изменить отправленный запрос уже было нельзя.

Он взял телефон и открыл контакт «Дядя Саша».

Можно было спросить прямо: где они находились эти семь часов? Павлов ответил бы сразу. Назвал бы ожидание машины, обследование по дороге, ошибку в бумагах. Какое-нибудь объяснение обязательно нашлось бы — правдивое или нет.

Евгений закрыл контакт, не нажимая вызов.

Он переслал Валерии копии запросов. Через несколько минут возле сообщения появилась отметка о прочтении.

«Получила. Я отправила в Равновесие“ и перевозчику», — ответила она.

Следом пришло ещё одно:

«Если вам позвонят вместо письменного ответа, ничего не уточняйте. Запишите имя и должность».

Евгений набрал: «Я умею разговаривать с источниками».

Посмотрел на фразу и стёр.

«Понял».

Он отправил сообщение и вернулся к транспортному листу. Обвёл оба времени карандашом, соединил их линией и написал на полях: «Семь часов одиннадцать минут».

Рядом лежала копия заявления Валерии. Между датой под её чужой подписью и последним письмом Марии оставалось три дня.

Евгений выписал обе даты рядом с пометкой о семи часах. Подводить их под один вывод не стал. Поставил между записями знак вопроса.

Глава 15. Общее дело

Ответ из частной клиники пришёл на шестой день.

Евгений увидел письмо утром, когда застёгивал фиксатор. Колено уже не будило его по ночам, но стоило сильнее согнуть ногу, под чашечкой начинало тянуть. Врач велел носить пластик ещё неделю и не проверять связки прогулками.

В теме письма стоял номер обращения. Внутри — короткое сообщение о том, что запрошенные документы подготовлены, и ссылка на архив.

Евгений перенёс ноутбук на кухню и скачал файл.

Девятнадцать страниц. Выписка, анализы, назначения, записи дежурных врачей. Первые четыре листа почти полностью совпадали с бумагами из синей папки. На пятом начиналась история наблюдения.

Первый осмотр провели в 18:41. Затем шли анализ крови, томография и назначения. Никаких записей за промежуток между районной больницей и клиникой не было.

Журнал приёма дежурной смены в архив не вложили.

Евгений перечитал собственный запрос. Журнал он указывал отдельно.

В самом конце файла оказалась копия заявки на медицинскую перевозку. «Медтранс-Север». Время регистрации — 17:52. Пациент передан клинике в 18:29.

В графе «Адрес подачи» стояло: «Место нахождения заказчика».

Евгений достал транспортный лист. Районная больница передала его бригаде в 11:18. На обороте — штамп той же компании.

Семь часов одиннадцать минут никуда не исчезли. Теперь внутри них появилась ещё одна граница: до 17:52 и после.

Он сфотографировал заявку и переслал Валерии. Затем добавил:

«Журнал приёма не прислали».

Ответ пришёл почти сразу:

«Бумажная копия транспортного листа у вас?»

«Да».

«Та, которую передал Павлов?»

Евгений посмотрел на жёлтую наклейку с надписью «Хранить».

«Да».

Телефон зазвонил.

— Вы дома? — спросила Валерия вместо приветствия.

— Пока что да.

— Отлично. Дайте свой домашний адрес.

— Зачем?

— Хочу лично посмотреть бумагу.

— Я могу привезти.

— С вашей ногой проще мне приехать. К тому же вы уже один раз не заметили штамп на обороте.

— Убедили.

— Даже не пыталась.

В её голосе впервые послышалась улыбка, и она отключилась.

Евгений отправил адрес и оглядел кухню. Со стола пришлось убрать вскрытую упаковку таблеток, кружку со вчерашним чаем и контейнер, который принёс Павлов. Куртка Лены по-прежнему висела в прихожей. Он взял её за плечико, собираясь переложить в шкаф, но оставил на месте.

Валерия приехала через пятьдесят минут. Вместо зелёной папки у неё была чёрная сумка для ноутбука и сложенный вдвое прозрачный файл. Пальто она повесила рядом с курткой Лены. На вторую вещь посмотрела, но ничего не спросила.

— Где документы?

— На кухне.

Валерия села у окна и достала очки. Евгений положил перед ней транспортный лист, выписку и распечатанную заявку.

Она начала с новой заявки и положила рядом транспортный лист.

— Теперь у нас есть второй рейс в день вашей аварии.

Евгений сел напротив.

Валерия сопоставила отметки времени в трёх документах. Потом открыла присланный клиникой архив и пролистала его до первой записи врача.

— Они не объяснили, где вы находились, — сказала она. — Только подтвердили, что в клинику вы попали вечером.

— И что заявку оформили за тридцать семь минут до этого.

— Да.

— Хотя из больницы меня увезли утром.

— Если время передачи верное.

— Почему вы всё время добавляете «если»?

— Потому что пока у нас бумага больницы и бумага клиники. Они описывают разные части дня. Между ними пусто.

— И одна компания на обеих.

— Вот это уже интересно.

Валерия развернула к нему копию заявки.

— Кто заказчик?

— Не указано.

— А должен быть?

— Должен быть адрес подачи. Вместо него написали «место нахождения заказчика».

— Значит, меня забрали откуда-то ещё.

— Возможно. Или тот, кто заполнял карточку, просто не внёс адрес. Поэтому и нужен ответ перевозчика.

Евгений откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Что у нас есть?

— Вас передали бригаде в 11:18. В 17:52 кто-то оформил заявку «Медтранс-Север». В 18:29 вас приняли в клинике. Где вы были между первым и вторым временем, документы не объясняют.

— Почти семь часов.

— Шесть часов тридцать четыре минуты до заявки. Остальное — официальный рейс.

Она вынула из прозрачного файла ответ перевозчика на свой запрос. Компания сообщала, что журналы за нужный год уничтожены после истечения срока хранения. Сведения о бригаде и заказчике не сохранились.

— По мне у них ничего, — сказала Валерия. — Только штамп в акте «Равновесия».

— Удобно.

— Прошло семь лет. Они действительно могли всё уничтожить.

— Но мои документы есть.

— Поэтому запросите их у перевозчика напрямую.

— Я уже получил заявку.

— Из клиники. Мне нужен их ответ. С номером рейса, составом бригады, адресом подачи и тем, кто оплатил поездку.

— Добровольно они это не пришлют.

— Пусть откажут письменно.

— И что даст отказ?

— Смотря как откажут.

Евгений посмотрел на неё поверх бумаг.

— Вы всегда так работаете? Собираете отказы?

— Иногда в отказе больше информации, чем в ответе. Особенно когда человек начинает объяснять, почему не может назвать вещь, о которой его не спрашивали.

— Сейчас вы разговариваете как журналист.

— А до этого как кто?

— Как человек, которому я сильно не нравлюсь.

Валерия сняла очки.

— Одно другому не мешает.

Евгений открыл форму обращения на сайте перевозчика. В первом поле потребовался номер договора, которого у него не было. Он попробовал оставить строку пустой, но сайт подсветил её красным.

— Уже началось, — сказал он.

— Позвоните.

— Вы же велели ничего не уточнять по телефону.

— В клинике. Сейчас нам нужен номер договора, чтобы отправить письменный запрос.

— Могли сказать сразу.

— Тогда вы бы не попробовали сами.

Евгений набрал диспетчерскую и включил громкую связь. После третьего гудка ответила женщина.

— «Медтранс-Север», слушаю.

— Добрый день. Мне нужно запросить документы по собственной перевозке. Форма требует номер договора, но в заявке его нет.

— Когда перевозили?

Евгений назвал дату и свою фамилию.

На другом конце застучали клавиши.

— Заказ от юридического лица?

— В документе не указано.

— Тогда нужен номер рейса.

— Его тоже нет.

— Без номера я не найду.

Валерия написала на полях: «17:52 — 18:29» и подвинула лист Евгению.

— Заявка зарегистрирована в 17:52, передача пациента в 18:29, — сказал он. — Везли в клинику на Петроградской стороне.

Клавиши замолчали.

— Подождите.

В трубке заиграла музыка. Евгений накрыл микрофон ладонью.

— Она нашла.

— Может быть.

— Вы и сейчас скажете «может быть»?

— Сейчас — да.

Музыка оборвалась.

— Нашла рейс, — сказала диспетчер. — Но сведения архивные. Запрос направляйте через канцелярию.

— Какой номер договора указать?

— Поле можно заполнить нулями.

— А номер рейса?

Женщина назвала шесть цифр. Валерия записала.

— Кто оформлял заказ? — спросил Евгений.

— В ответе укажут всё, что можем предоставить.

— Хотя бы физическое или юридическое лицо?

— Молодой человек, я диспетчер. Я не уполномочена.

— В карточке это видно?

Валерия постучала ручкой по столу.

— Спасибо, — сказал Евгений и завершил вызов.

— Зачем остановили? — спросила Валерия.

— Она уже сослалась на канцелярию. Дальше по телефону ничего не скажет.

— Могла проговориться.

— А могли проговориться мы. Ей незачем знать, почему нам важен заказчик.

Евгений заполнил поле договора нулями, внёс номер рейса и начал печатать. Запрос составил коротко: копия путевого листа, сведения о месте подачи, данные заказчика и плательщика. Валерия придвинула стул ближе.

— Добавьте документ, на основании которого компания получила ваши медицинские данные.

— Чтобы найти того, кто передал им заявку?

— Да.

Он дописал строку.

— Паспорт опять прикладывать?

— Да.

— За месяц его увидело больше людей, чем меня.

— Отправите — удалите копию с рабочего стола.

— Умеете успокаивать.

— Не моя работа.

— Отправляйте.

Евгений нажал кнопку. Сайт сообщил, что обращение зарегистрировано, и выдал номер.

Валерия переписала его в блокнот.

— Теперь районная больница, — сказала она. — Они ответили?

— Только подтвердили получение.

— Тогда ждём.

— Мы опять пришли к ожиданию.

— Нет. Теперь у нас есть номер рейса.

Евгений закрыл сайт. На рабочем столе осталась папка «06 Белов».

Валерия заметила название.

— Это что?

Он не ответил сразу.

— Ещё одна часть расследования.

— Шестой человек?

— Нет.

— Почему тогда «ноль шесть»?

— Первые пять папок — пропавшие люди. Эта — про моего отца и меня.

— Кто её собрал?

— Я. До аварии.

— Вы это помните?

— Нет. Но папка была на моей флешке. Внутри мои фотографии и документы, которые я искал.

— Флешка у вас?

— У Алексея. Он разрешил скопировать только эту папку.

— Почему только её?

— Считал, что остальные материалы я снова использую против людей из списка.

Валерия отодвинулась от ноутбука.

— А он ошибался?

Евгений посмотрел на синюю папку.

— Не полностью.

— Это ответ про Алексея или про вас?

— Про меня.

Она подождала продолжения.

— До аварии я нашёл одну женщину из списка, — сказал Евгений. — Анастасию Румянцеву. Показал ей материалы прежней жизни. Записывал без её ведома. Ей стало плохо, а я всё равно не остановился.

— Зачем?

— Хотел подтверждение.

— Получили?

— Нет. Ей стало плохо. Потом она снова исчезла.

Валерия закрыла свой блокнот.

— Вы мне этого не рассказывали.

— Алексей рассказывал. Я сначала ему не верил.

— А сейчас?

— Нашёл запись.

— И прослушали?

— Начал. Потом выключил.

— Почему?

Евгений провёл пальцем по краю транспортного листа.

— Потому что там человек просил меня остановиться. Я не остановился.

Валерия несколько секунд молчала.

— Поэтому Алексей забрал материалы?

— Думаю, да. Он всё ещё ничего толком не объясняет.

— А вы?

— Что я?

— Вы объясняете?

Евгений уже открыл рот, чтобы сказать, что рассказал достаточно, и остановился. Павлов тоже решал за него, сколько правды ему хватит.

— Не всегда, — сказал он.

— Покажите папку.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому сначала объясните, что внутри.

Евгений открыл каталог. Два документа, фотографии третьего корпуса и копия старого акта передачи имущества.

— Это связано с институтом, где работал отец. После закрытия часть оборудования оставили в третьем корпусе. По документам.

— А на самом деле?

— До аварии я ездил туда. Остались фотографии и маршрут. Здание охраняли; внутри были свет и работающая вентиляция. В день аварии я должен был встретиться у служебного входа с неизвестным. Не доехал семь километров.

— Откуда знаете про встречу?

— Осталось сообщение.

— От кого?

— Номер не определился.

Валерия открыла копию акта, но не стала листать дальше первой страницы.

— Павлов здесь есть?

— Заместитель председателя комиссии.

— Тот же Павлов, который организовал перевод?

— Да.

— И скрывал от вас документы отца?

— Часть. Говорил, что больше ничего нет. Потом из архива исчезло приложение к этому акту.

— До или после вашего запроса?

— Не знаю.

— Тогда записываем: приложение отсутствует. Остальное — версия.

Евгений подвинул к ней рекламную закладку, на которой уже стояла фамилия Павлова и пять коротких строк.

— Я учёл.

Валерия прочитала записи.

— Новый телефон тоже он настраивал?

— Купил и настроил.

— Старый получил после аварии?

— Да.

— В больницы звонил?

— Он занимался переводом и оплатой клиники.

— В архив управляющей компании?

— Звонил на следующий день после аварии. Потом скрыл, что знал о моём визите.

Валерия положила закладку рядом с заявкой на перевозку.

— Слишком много доступа.

— Я об этом и говорю.

— Это не доказательство, что он устроил аварию или что-то сделал с вашей памятью.

— Но уже не просто забота.

— Нет. Уже не просто.

Евгений впервые услышал от неё это без оговорки.

Телефон на столе завибрировал. На экране появилось: «Дядя Саша».

Валерия увидела имя.

— Ответите?

— Он может спросить, чем я занимаюсь.

— Скажите правду.

— Всю?

— Вы сами каждый раз понимаете это как крайность?

Евгений принял вызов.

— Да.

— Жень, привет. Не отвлекаю? — спросил Павлов.

— Немного.

— Тогда коротко. Как нога?

— Лучше.

— На контроль когда?

— В понедельник.

— Мать просила напомнить. Она тебе звонила.

Евгений посмотрел на экран ноутбука. На нём оставались открыты заявка «Медтранс-Север» и папка «06 Белов».

— Перезвоню ей вечером.

— Хорошо. Ты дома?

— Дома.

— Один?

Вопрос прозвучал буднично. Павлов мог услышать чужое дыхание, скрип стула или просто спросить.

Валерия перестала писать.

— Нет, — ответил Евгений.

Пауза длилась меньше секунды.

— Понял. Тогда не мешаю. На контроль старую выписку не забудь. Если не найдёшь — скажи, у меня остались копии.

— Какие именно?

— Выписка, страховая, перевозка. Всё, что тебе отдавал.

— Хорошо.

— Жень.

— Что?

— Ничего. Позвони матери.

Павлов отключился.

Евгений положил телефон экраном вниз.

— Он спросил, один ли вы, — сказала Валерия.

— Спросил.

— Всегда спрашивает?

— Не знаю. Я не помню последние полгода наших разговоров.

— А раньше?

— Мог спросить.

— Вы сейчас опять хотите, чтобы я сказала, что он следит за вами?

— Нет.

— Хотите.

— Немного.

Валерия дописала на закладке: «Хранит копии перевозки».

— Зачем это?

— Потому что он сам сказал.

Она перечитала строку и зачеркнула.

— Нет. Это уже входит в «организовал перевод». Не будем превращать один факт в два.

— Но он знает про перевозку.

— Он её организовал. Это мы уже записали.

Евгений снова посмотрел на синюю папку. Фраза Павлова — «всё, что тебе отдавал» — застряла неприятнее вопроса, один ли он дома.

— Не всё, — сказал он.

— Что?

— В его папке нет второй заявки на перевозку. Я увидел её только сегодня в архиве клиники.

Валерия протянула руку.

— Давайте обе версии.

Евгений высыпал содержимое синей папки на свободный край стола. Раньше он просматривал бумаги по одной и каждый раз искал в них ответ на конкретный вопрос. Сейчас Валерия разложила их в ряд: выписка, результаты томографии, назначения, страховые документы, транспортный лист районной больницы. Рядом открыла на ноутбуке девятнадцатистраничный архив клиники.

— Кто собирал бумажную папку? — спросила она.

— Павлов передал её после выписки.

— Сам собирал?

— Не знаю.

— Говорил, откуда получил?

Евгений попытался вспомнить разговор, которого в его памяти не было. Осталось только более позднее объяснение Павлова: документы из больниц, всё важное сохранил, остальное можно запросить.

— Нет. Или я не помню.

— Тогда пока источник такой: «передано Павловым». Не «собрано Павловым».

— Удобная разница.

— Неудобная. Поэтому и важная.

Она открыла первый лист цифровой выписки и попросила Евгения читать заголовки бумажных документов. Совпадения отмечала короткими штрихами на чистом листе. Первые страницы различались только датой печати и фамилией сотрудника, заверившего копию. Затем порядок разошёлся: в бумажной папке сразу шли назначения, в электронном архиве между ними находились два лабораторных бланка.

— Они что-то меняют? — спросил Евгений.

— Пока только число страниц.

— Анализы одинаковые.

— Значит, запишем, что содержание дублируется. Не будем делать тайну из каждой лишней бумажки.

Евгений переложил два бланка в сторону. На следующей странице цифрового архива стояла отметка о томографии, и её бумажная копия нашлась. Дальше — назначения, согласие на лечение и выписной эпикриз. В синей папке эпикриз был последним медицинским документом.

— А заявка лежит отдельным приложением, — сказала Валерия.

Она прокрутила файл до конца. На экране появилась карточка второго рейса: название перевозчика, 17:52, адрес подачи без адреса. Евгений ещё раз перебрал бумажный ряд, хотя уже знал, что листа там нет.

— Павлов его убрал.

— Мы этого не знаем.

— Он отдал мне папку и только что сказал, что хранит копии перевозки.

— Первую перевозку вы в папке нашли. Возможно, ему выдали тот же комплект без второй заявки.

— А клинике через семь лет выдали с ней.

— Это разные запросы и разные даты формирования. Архив могли дополнить, оцифровать или собрать из нескольких источников.

Евгений взял транспортный лист районной больницы. На лицевой стороне — передача пациента в 11:18, на обороте — штамп «Медтранс-Север». Лист объяснял, кто увёз его утром. Вторая заявка объясняла, кто привёз вечером, но между ними оставляла пустое место.

— Если убирать что-то специально, — сказал он, — логично оставить именно первый лист.

Валерия не стала спорить.

— Почему?

— Потому что он подтверждает версию Павлова. После аварии меня перевезли в клинику. Всё нормально. А второй показывает, что перевозок было две.

— И что вторая началась не в районной больнице.

— Вот.

— Это объясняет возможный мотив убрать документ. Но не доказывает, что его убрали и что это сделал Павлов.

— Вы можете просто один раз дать мне закончить вывод?

— Я дала. Теперь отделяю его от фактов.

Евгений отложил лист. Валерия придвинула чистую страницу и разделила её вертикальной чертой.

— Слева пишем, что было в папке. Справа — что пришло напрямую из клиники.

— Ещё одна таблица?

— Нет. Сейчас бумага быстрее.

Он стал перечислять документы. Валерия записывала без сокращений, иногда останавливала и просила прочитать точное название. Когда дошли до перевозки, слева появилось: «Транспортный лист районной больницы, передача в 11:18». Справа: «Копия заявки Медтранс-Север“, регистрация в 17:52, передача клинике в 18:29».

Ниже она добавила: «В бумажном комплекте отсутствует».

Евгений взял ручку и дописал: «Комплект передал Павлов».

— Так оставляем? — спросил он.

Валерия прочитала обе строки.

— Да. Здесь нет обвинения, но видно, в каком комплекте документа нет.

— В том, который принёс Павлов.

— Именно. Не из архива, не из больницы и не из всей системы. Из конкретного комплекта, который оказался у вас.

Она сфотографировала разложенные бумаги одним кадром, затем каждый документ отдельно. Перед съёмкой клала рядом маленький листок с номером, чтобы потом не перепутать порядок.

— Вы всегда так делаете? — спросил Евгений.

— После одного суда — всегда.

— Что было?

— Источник принёс копию договора. Через неделю заявил, что второй страницы не существовало и я добавила её сама. На фотографии документы лежали стопкой. Доказать порядок было невозможно.

— Проиграли?

— Редакция сняла материал до суда.

Валерия перевернула последний лист и сняла оборот со штампом перевозчика.

— Хуже, — добавила она. — Мы не узнали, говорил источник правду или испугался.

Она кивнула на телефон Евгения, по-прежнему лежавший экраном вниз.

— Теперь вы.

— Что я?

— Сфотографируйте цифровой архив так, чтобы в кадре были имя файла, номер страницы и заявка. Потом сохраните исходное письмо целиком, вместе с техническими заголовками.

Евгений открыл исходный текст письма, сохранил его рядом со снимками и только после этого закрыл почту. Валерия проверила файл и молча кивнула.

— И бумажную папку больше не перекладывайте, — сказала она.

— Она лежала у меня дома семь лет. Если кто-то хотел её заменить, уже успел.

— Тем более не помогайте ему после этого.

Евгений вернул листы в прежнем порядке. Сверху снова оказался файл с жёлтой наклейкой «Хранить». Евгений считал надпись сделанной Павловым. Он провёл ногтем по высохшему краю, но снимать не стал.

— Его почерк? — спросила Валерия.

— Да.

— Тогда тоже сфотографируйте.

— Думаете, это улика?

— Думаю, через месяц вы можете забыть, где именно она была приклеена.

Он сделал снимок и закрыл папку.

В общей таблице появилась новая строка: «Бумажный комплект медицинских документов». В графе источника Евгений написал: «Передан Павловым после выписки». В графе расхождений — отсутствие заявки на вечерний рейс. В последнем столбце он начал писать фамилию Павлова, остановился и стёр. Ячейка осталась пустой.

— Когда именно он передал папку? — спросила Валерия.

— После выписки. В первые дни.

— Вы помните сам момент?

Евгений попробовал восстановить прихожую, Павлова с папкой в руках, хотя бы его куртку или первые слова. Вместо этого всплыл уже знакомый образ: синяя обложка на кухонном столе и жёлтая наклейка внутри. Он не знал, видел это или достроил из сотни последующих просмотров.

— Нет.

— Тогда не ставим даже приблизительную дату. Пишем: «находилась у Белова после выписки; по словам Белова, передана Павловым».

— Я уверен, что её принёс он.

— Верю. Но вы сами только что не смогли вспомнить, как это произошло.

— Отлично. Теперь моя память тоже ненадёжный источник.

— Она и раньше им была. Просто до сегодняшнего дня вы использовали её как запасной документ.

Евгений хотел возразить, но посмотрел на фотографию папки. Даже наклейку он сначала считал надписью Павлова, а подтвердить мог только почерк, знакомый с детства.

— Как тогда вообще что-то доказывать? — спросил он.

— Несколькими независимыми источниками. Бумага, письмо, свидетель. Если совпадают — появляется опора. Если нет — появляется вопрос.

— А если свидетель — я?

— Тогда к вам те же требования.

Она сказала это без сочувствия, но и без прежней настороженности. Евгений добавил уточнение об источнике папки и прикрепил фотографии. Пустую ячейку вывода не тронул.

Евгений перевернул лежавший рядом с папкой телефон. Пропущенных сообщений не было.

— Что дальше? — спросил он.

Валерия посмотрела на папку «06 Белов», затем на свой ответ из «Равновесия».

— До встречи с вами я искала Валерию Разумовскую до больницы. Школу, колледж, соседей, мать. Пыталась доказать, что человек с таким именем существовал.

— И не нашли.

— Документы нашла. Человека — нет.

Она открыла новый файл.

— Теперь проверим не где она жила, а когда появились записи. Не даты на справках. Даты внесения в реестры, номера выдачи, кто подписывал запросы на восстановление.

Она открыла почту, но тут же свернула окно.

— По одному запросу мне уже ответили. Сначала хочу сопоставить его с вашими материалами.

— Хотите доказать, что документы сделали заранее?

— Хочу проверить.

— А если докажем?

Валерия задержала пальцы над клавиатурой.

— Тогда придётся признать, что биографию Разумовской кто-то подготовил до исчезновения Кузнецовой.

Не «что я Мария». Евгений заметил границу, но не стал её пересекать.

— Чем я могу помочь?

— Вы поднимаете всё по своей аварии: больницы, перевозчика, страховую и людей, которые занимались документами вместо вас. Я — всё по Разумовской. Потом сравним.

— А пять папок?

— Только то, что уже есть. Никого не ищем и никому не звоним.

— Если в них найдётся такой же перевозчик?

— Запишем.

— А если новое имя?

— Не лезем.

— Даже если человек живёт рядом?

Валерия закрыла ноутбук.

— Тогда я ухожу, а вы продолжаете один.

— Я просто поинтересовался.

— А я ответила.

Евгений принёс из рабочей комнаты пять конвертов и положил их на край стола.

— Хорошо. Только документы.

Валерия открыла ноутбук снова.

— И ещё. По Павлову отдельно выписываем доступ, действия и то, чем каждое подтверждается. Без «мог», «наверное» и «я чувствую».

— Вы уже говорили об этом.

— Просто напоминаю.

— У меня все хорошо с памятью, даже справка есть.

Она посмотрела на него поверх очков.

— Неудачная шутка.

— Согласен.

Евгений сел рядом, а не напротив. Валерия развернула экран так, чтобы им обоим было видно таблицу.

В первой строке она написала: «Перевозка Белова».

Во второй: «Документы Разумовской».

В третьей остановилась.

— Как назвать папку отца?

— «06 Белов».

Она внесла название без изменений.

— С чего начинаем? — спросил Евгений.

Валерия положила рядом транспортный лист и копию заявки.

— С места, которое в документах назвали заказчиком.

Для хронологии Валерия открыла отдельный лист «Перевозка» и перенесла туда три времени: 11:18, 17:52 и 18:29. Между первым и вторым поставила пустую ячейку.

— Что туда писать? — спросил Евгений.

— Пока ничего.

— Шесть с половиной часов — это не ничего.

— Это промежуток. Мы не знаем ни места, ни того, что с вами делали.

Евгений потянулся к клавиатуре, собираясь написать «Неизвестное место», но остановился.

— Мест могло быть несколько, — сказал он. — Или меня всё это время возили.

— Поэтому оставим пусто, — сказала Валерия. — Пустое поле раздражает сильнее.

Она добавила отдельную графу «Источник». Напротив 11:18 указала транспортный лист районной больницы, напротив 17:52 и 18:29 — заявку «Медтранс-Север». Получилась короткая строка, в которой почти весь день Евгения держался на двух документах и одном провале между ними.

В соседнюю строку Валерия внесла свою перевозку: дату приёма в «Равновесие», отсутствие адреса отправления и тот же штамп «Медтранс-Север». В графе «Источник» указала акт.

Для пяти дел она создала ещё один лист и открыла первый конверт.

Ориентировка Стрельникова легла рядом с таблицей. Евгений начал пересказывать, но Валерия остановила его движением руки и прочитала всё сама: радиорынок, тёмный автомобиль, снятые деньги, билет в другой город. На полях прежний Евгений подчеркнул две строки и написал, что версия слишком готовая.

— Свидетель видел, как он сел в машину, — сказал Евгений. — Добровольно или нет, мы не знаем.

Валерия коротко взглянула на него, но поправлять не стала.

В графу «Последний подтверждённый след» она внесла радиорынок. Билет и снятые деньги отправила в соседний столбец — «Версия для розыска».

Второй конверт она открывала медленнее. На фотографии Анастасия Румянцева прикрывала ладонью нижнюю часть лица. Валерия прочитала пометку о мужчине без имени в журнале приёма и удалённом файле на диктофоне.

— Это она? — спросила Валерия.

Евгений понял, о чём речь.

— Да.

— Та женщина, которую вы нашли.

— Да.

Валерия перевернула фотографию. На обороте ничего не было.

— Новое имя знаете?

— Знал до аварии. Сейчас нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что не можете мне сказать.

Она положила снимок обратно и не стала спрашивать, где жила Румянцева и что именно говорила на записи. В таблице появилась только строка: «Найдена живой после исчезновения — со слов Алексея Миронова и из записи Евгения Белова до аварии». Валерия подумала и добавила: «Запись полностью не просмотрена».

— Запись есть, — сказал Евгений.

— Я поняла.

— Вы не хотите проверить?

— Нет.

Он дождался объяснения, но Валерия уже открывала конверт Кузнецовой.

— Почему?

— Потому что она не давала согласия на запись и на то, чтобы её разговор слушали посторонние. Для нашей работы достаточно знать, что вы её нашли. Если понадобится содержание, сначала решим, имеем ли право его использовать.

— Прежнего меня это не остановило.

— Я работаю не с прежним вами.

Она произнесла это буднично и потянула к себе фотографию Марии. Евгений не сразу открыл следующий файл.

В кухне стало темнее. За окном зажглись окна дома напротив, и в стекле появилась их размытая копия: Валерия над бумагами, он рядом, пять конвертов между ними. Евгений включил свет.

Они дошли до Макарова и Филатовой, отмечая только то, что подтверждалось материалами. У Макарова — очищенный диск и пропавший паспорт. У Филатовой — оставленный в машине телефон и удалённо очищенный ноутбук. В каждом деле находилось что-то, поддерживавшее удобную версию: деньги, билет, долги, рабочий конфликт, встреча с неизвестным. И каждый раз исчезало то, что могло объяснить, чем человек занимался перед пропажей.

— Это не просто зачистка, — сказала Валерия.

— А что?

— Ещё и готовая версия. Убирают не всё — оставляют достаточно, чтобы следователь пошёл в понятную сторону.

— Стрельников уехал на заработки. Макаров сбежал из-за долгов. Филатова влезла в одно из своих дел.

— Кузнецова поссорилась с родителями и купила билет.

Валерия сказала фамилию без паузы, но на фотографию не посмотрела.

— А Румянцева стала жертвой неизвестного пациента, — закончил Евгений.

— Пять разных объяснений. Ни одно не требует искать общего заказчика.

Евгений посмотрел на транспортный лист и акт «Равновесия» — оба со штампом «Медтранс-Север».

— Думаете, один заказчик?

— Думаю, это вопрос, который стоит задать.

Она добавила новый столбец и назвала его «Кому выгодна официальная версия». Все пять ячеек оставила пустыми.

К восьми часам буквы начали сливаться. Евгений поднялся, чтобы поставить чайник, и задел фиксатором ножку стола. Валерия придержала стопку документов, но один лист всё равно съехал на пол.

— Сидите, — сказала она.

— Я только чай.

— Тогда хотя бы не сносите доказательства коленом.

В холодильнике нашлись сыр, половина батона и контейнер с гречкой. Евгений поставил контейнер обратно.

— Есть бутерброды.

— Это предложение или опись имущества?

— Предложение.

— Тогда да.

Он нарезал хлеб, пока Валерия убирала бумаги подальше от кружек. Чай она пила без сахара, сыр снимала с бутерброда и ела отдельно. Несколько минут они молчали. Валерия читала таблицу, Евгений ждал, пока загрузится снимок архивного листа А-307.

— Здесь у вас ошибка, — сказала она.

— Где?

— Вы написали, что Кузнецова искала Румянцеву.

— Это было в моих пометках.

— В пометках прежнего вас. На чём он основывался?

Евгений достал из конверта отдельный лист. На нём была только короткая запись: «Искала Румянцеву».

— Больше ничего.

— Тогда это не факт.

— Но она нашла фотографию женщины под другим именем.

— Где документ, что на снимке Румянцева?

Евгений перебрал копии. Фотография лежала в деле, рядом — распечатка из библиотечного каталога и заметка о конференции. Подтверждения личности не было.

— Нет документа.

— Значит, пишем: «Предположительно нашла». И отдельно — кто это предположил.

— Я.

— Прежний вы.

— Для таблицы есть разница?

— Огромная. У него могли быть материалы, которых у нас нет. А могло не быть.

Евгений заменил формулировку. Потом вернулся к строке Румянцевой и сам убрал слово «пациент», оставив «неизвестный мужчина». Валерия заметила, но ничего не сказала.

Через несколько минут она открыла почту.

— Теперь мой ответ.

Евгений повернулся к ней.

— Тот самый?

— Да. Пришёл вчера.

На экране открылся ответ территориального отдела по вопросам миграции. К письму была приложена расширенная выписка по заявлению Разумовской. Валерия увеличила раздел о регистрации.

— На копии заявления стоит семнадцатое ноября, — сказала она. — Четыре дня до исчезновения Кузнецовой. Я всегда смотрела на эту дату.

— А в журнале?

— В ноябрьском — нет. Этот номер появляется только в декабрьской последовательности.

Валерия указала на нижнюю строку.

— Дата создания электронной записи. Двадцать восьмое декабря.

Евгений посчитал.

— Больше чем через месяц после исчезновения.

— И уже после того, как меня приняли в «Равновесии».

— Почему этого не было в ответах, которые вы собирали два года?

— Потому что раньше я спрашивала, выдавали ли паспорт и было ли заявление. Мне подтверждали: выдавали, было. — Валерия прокрутила письмо к началу. — После нашей встречи я запросила историю создания записи и отдельно указала, что даты на копии вызывают сомнения. Первый раз задала правильный вопрос.

— И они просто прислали?

— Прислали то, что нашли по моему запросу. Исходного заявления нет, зато указали журнал регистрации и последовательность номера.

В строке основания значилось: «Восстановление утраченного документа». Дата подачи на бумажной копии осталась прежней — семнадцатое ноября.

— То есть заявление оформили задним числом, — сказал Евгений.

— Похоже на то. Но пока мы знаем только, что в ноябрьском журнале его нет, а номер появился в декабрьской последовательности.

— Пока вы лежали в центре и ничего не помнили.

Валерия сняла очки и прижала пальцы к переносице.

— Да.

Она произнесла это тихо. Евгений закрыл рот, не дав следующей фразе выйти. Ни имя Марии, ни архивный лист сейчас ничего бы не добавили.

Валерия встала и отнесла кружку к раковине. Включила воду, хотя кружка была почти чистой, сполоснула её и долго ставила на сушилку между двумя тарелками.

— Когда я очнулась, паспорт уже восстанавливали, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне объяснили, что сумку украли во время аварии. Телефон, документы, ключи — всё пропало. Я даже не знала, что должна сомневаться.

Евгений ждал.

— Потом документы выдали один за другим. Паспорт, полис, банковскую карту. В каждом месте находилась запись, которая подтверждала предыдущую. Паспорт подтверждал полис, полис — карту пациента, карта пациента — адрес. Я ходила по кругу и принимала количество бумаг за доказательство.

Она вернулась к столу и села.

— Сейчас это уже не круг, — сказал Евгений.

— Нет. Сейчас видно, где его замкнули.

Валерия открыла таблицу. В строке «Документы Разумовской» написала: «Бумажная дата заявления — 17.11.2011. Электронная запись создана — 28.12.2011; в ноябрьском журнале записи нет, регистрационный номер относится к декабрю». В графе «Вывод» сначала набрала несколько слов, стёрла и положила руки на стол.

— Если бы не А-307, что бы вы решили? — спросила она.

— Что кому-то понадобилась женщина с готовой биографией.

— Не что я Кузнецова?

— Без А-307 — нет.

— А с ним?

Евгений посмотрел на фотографию архивного листа, где одна фамилия стояла над другой.

— С ним я думаю, что Кузнецову оформили как Разумовскую. Но думать и доказать — не одно и то же.

Валерия едва заметно кивнула. В пустой графе она написала: «Копия заявления датирована раньше фактической регистрации. Связь с Кузнецовой пока указана только в А-307».

— «Только»? — переспросил Евгений.

— Пока только.

— Хорошо.

Она сохранила файл и закрыла выписку.

Оставшиеся материалы они распределили по трём папкам. Евгений отобрал из уже сделанных снимков пометки из конвертов, не добавляя адресов и телефонов родственников. Валерия проверяла каждый файл перед тем, как он попадал в общий каталог. Фотографию Румянцевой оставили, запись разговора — нет. Из дела Филатовой внесли только уменьшенный снимок мужчины, из дела Стрельникова — старую ориентировку. Новых имён не искали.

Когда очередь дошла до «06 Белов», Евгений выделил папку целиком.

— Здесь всё, что у меня есть, — сказал он.

Валерия не нажала «копировать».

— Даже фотографии корпуса?

— Даже сообщение о встрече и маршрут перед аварией.

— Почему?

— Вы спросили, объясняю ли я. Это ответ.

Она посмотрела на него, потом всё-таки перенесла папку в общий каталог.

— Если там есть что-то личное и не относящееся к делу, удалите сейчас.

— Нет.

— Вы быстро ответили.

— Я уже проверял.

— Ладно.

Валерия создала общую папку и открыла к ней доступ на адрес Евгения из переписки.

— Пароль отдельно, — сказала она.

— Вы же сами открыли доступ.

— К каталогу. Архивы будут с паролем.

— И кто его придумает?

— Не вы.

— Почему?

— Потому что папку создала я и за доступ отвечаю я.

Евгений усмехнулся.

— Аргумент.

За окном уже совсем стемнело. На столе остались транспортный лист, акт «Равновесия» и распечатка ответа миграционного отдела. Остальные бумаги вернулись в конверты.

Валерия закрыла ноутбук и потянулась за пальто.

— Ответ перевозчика перешлите сразу.

— Даже если там ничего не будет?

— Тогда посмотрим, какого именно ничего они решили нам прислать.

— А если позвонят?

— Запишите имя и должность. И не пытайтесь выжать из диспетчера признание.

— Постараюсь.

— Спасибо.

На этот раз Евгений рассмеялся. Валерия тоже улыбнулась, пока застёгивала пальто, но быстро спрятала улыбку в воротнике.

У двери она задержалась.

— И ещё. До ответа никому не показывайте выписку по моему паспорту.

— Никому.

— Алексею тоже.

— Хорошо.

— Вы не спросите почему?

— Это ваши документы.

Валерия отпустила ручку двери.

— Тогда завтра пришлю запрос по журналу регистрации. Посмотрите формулировку до отправки.

Евгений кивнул.

— Пришлите.

После её ухода он вернулся на кухню и открыл присланную ссылку на своём ноутбуке. В общей папке лежали три каталога, таблица и расширенная выписка. Валерия назвала таблицу одним словом: «Заказчик».

В правом верхнем углу стояли два кружка с инициалами.

Глава 16. Маршрут без адреса

Через два дня «Медтранс-Север» прислал ответ.

Письмо пришло в половине девятого. Евгений сидел на краю кровати и пытался застегнуть фиксатор. Нижняя лента снова ушла набок, липучка цеплялась за простыню. Он дёрнул сильнее, колено отозвалось болью, и на экране ноутбука появилось уведомление.

Он бросил фиксатор и открыл письмо.

Компания благодарила за обращение и сообщала, что предоставляет документы, непосредственно относящиеся к перевозке пациента Белова Евгения Викторовича. Ниже шёл список приложений: карточка рейса, акт передачи, согласие на обработку медицинских данных и маршрутный лист.

В архиве было три файла.

Евгений скачал его ещё раз. Открыл с телефона. Проверил папку загрузок, будто маршрутный лист мог отстать по дороге и упасть куда-то между устройствами.

Его не было.

В карточке рейса время осталось прежним: заявка принята в 17:52, машина прибыла к пациенту в 18:03, передача в частную клинику — в 18:29. В графе «Заказчик» стояло: «Павлов А. С.». Рядом — номер телефона. Последние четыре цифры совпадали с концовкой номера Александра Сергеевича.

Адрес подачи: «Место нахождения заказчика».

Евгений сделал снимок экрана и отправил Валерии.

«Маршрутный лист указан, но его нет».

Она ответила не сразу. За это время он успел натянуть фиксатор, собрать распечатки и найти адрес компании.

Телефон завибрировал, когда он застёгивал куртку.

«Я освобожусь после двух. Никуда не ездите».

Евгений написал: «Хорошо».

Потом вызвал такси.

До «Медтранс-Севера» навигатор обещал сорок минут. Через двадцать минут водитель свернул к промзоне и начал ругаться на перекрытый проезд. Машины стояли между складами, медленно пропуская грузовик с прицепом. Евгений смотрел на часы и на жёлтую линию маршрута, которая всякий раз пересчитывалась, стоило такси сдвинуться на несколько метров.

— Вам прямо срочно? — спросил водитель.

— Достаточно.

Водитель посмотрел в зеркало, решил не продолжать и прибавил музыку.

Офис перевозчика находился за бетонным забором. У ворот стояла выцветшая табличка с синим крестом, за ней — ряд белых микроавтобусов. Часть машин была готова к выезду, остальные теснились возле ремонтного бокса с поднятыми капотами. Между корпусами тянулась жёлтая полоса для посетителей.

Охранник долго изучал паспорт Евгения, потом его колено.

— В администрацию?

— Пока да.

— По линии идите. В боксы нельзя.

Он выдал пластиковый пропуск и указал через двор.

Жёлтая полоса оказалась нарисована не для людей с больными ногами. Её перегораживали шланги, каталка без матраса и тележка с баллонами. Приходилось то сходить на мокрый асфальт, то перешагивать через железо. На середине двора Евгений пожалел, что не дождался Валерию. Не потому, что она была права, а потому, что теперь не мог сказать ей об этом, не выслушав остальное.

Приёмная занимала комнату между бухгалтерией и диспетчерской. За стеклом сидела девушка с гарнитурой на одном ухе. Вторым она слушала сразу несколько голосов из соседнего помещения.

— По обращению, — сказал Евгений и положил паспорт в выдвижной лоток.

Девушка нашла его фамилию в компьютере.

— Ответ направлен сегодня утром.

— Поэтому я здесь.

— Если не получили, проверьте папку со спамом.

— Получил. Вы забыли приложение.

Он просунул распечатку под стекло. Девушка сверила список с экраном.

— Здесь три документа.

— А в письме четыре.

— Значит, опечатка.

— Где?

Она подняла глаза.

— Что где?

— Опечатка. В списке или в количестве файлов?

Девушка сняла гарнитуру.

— Подождите.

Она ушла в служебную комнату. Евгений остался перед стеклом. Из диспетчерской доносились обрывки разговоров: адрес, номер подъезда, вес пациента, свободная бригада. На стене висела доска с фамилиями водителей и номерами машин. Большинство строк было написано маркером, одна — на приклеенной бумажке.

«3 — Климов».

Евгений достал телефон и открыл карточку рейса. Внизу, рядом с подписью водителя, стояло: «Климов В. П.».

Девушка вернулась не одна. Мужчина в синем джемпере остановился у двери, прочитал имя в распечатке и только после этого подошёл к стеклу.

— Олег Борисович, транспортный отдел. В чём вопрос?

— В вашем письме маршрутный лист есть. В архиве нет.

Олег Борисович пробежал глазами список.

— Техническая ошибка. Этот документ не относится к медицинской части услуги.

— Зато относится к маршруту.

— В нём внутренние сведения компании.

— Вы сейчас сказали, что он существует.

— Я сказал, что такие документы используются в работе.

— Конкретно этот указан приложением.

— Перечень подтянулся из архивной карточки автоматически, — сказал Олег Борисович. — Сотрудник не обязан был проверять каждый пункт.

— То есть в карточке маршрутный лист есть.

Мужчина на мгновение задержался. Совсем немного, но Евгений увидел.

— В карточке есть наименование документа.

— А сам документ хранится отдельно?

— Вы опять задаёте вопрос, который нужно адресовать канцелярии.

— По номеру пациента или по машине?

Олег Борисович повернулся к девушке за стеклом.

— Марина, проверьте, почему посетителю не объяснили порядок повторного обращения.

Марина открыла рот, но Евгений ответил раньше:

— Объяснили. Вы сейчас объясняете второй раз. Просто ни разу не отвечаете.

— Путевые листы относятся к транспортной отчётности, — произнёс Олег Борисович. — Они поднимаются по автомобилю и смене, а не по фамилии пациента. Поэтому ваш запрос передадут специалисту.

— Вот. Машина и смена. Уже полезнее.

Мужчина понял, что сказал больше, чем собирался, и перестал изображать терпеливость.

Он положил распечатку в лоток и подвинул обратно.

— Подайте уточняющее обращение. Вам ответят письменно.

— Я уже подал обращение письменно. Вы ответили, что прислали лист. Потом не прислали. Теперь мне нужно письменно спросить, почему письменный ответ не совпадает с письмом?

— Если хотите сформулировать именно так — ваше право.

— А если хочу получить документ?

— Тогда юристы определят, можем ли мы его предоставить.

Олег Борисович говорил спокойно, почти без пауз. Не защищался и не оправдывался; повторял один и тот же отказ разными словами. Евгений почувствовал знакомое раздражение. За такой речью всегда был человек, уверенный, что собеседник устанет раньше инструкции.

— Хорошо, — сказал он. — Дайте бланк.

Мужчина кивнул на стойку у окна.

— Заполняйте.

— И копию с отметкой о приёме.

— После регистрации.

Евгений перенёс бумаги к стойке. Стул был слишком низким; фиксатор упёрся в край сиденья. Он встал и начал писать стоя.

В графе «Суть обращения» поместилось четыре строки. На пятой ручка перестала писать. Евгений расписал её на полях, обвёл первые слова и услышал за стеной:

— Климов, третью забирай. Через двадцать минут подача.

Кто-то ответил низким голосом. Дверь во двор хлопнула.

Евгений посмотрел на доску, затем на Олега Борисовича. Тот следил за ним.

— Водитель Климов ещё работает у вас?

— Сведения о сотрудниках не предоставляем.

— Я не просил сведений. Задал вопрос.

— Ответ тот же.

— Значит, работает.

— Значит, вы сейчас допишете заявление и покинете территорию.

Евгений улыбнулся.

— Вот теперь ответ изменился.

Олег Борисович сделал шаг к стойке. В этот момент телефон Евгения завибрировал. На экране появилось сообщение Валерии:

«Где вы?»

Он перевернул телефон экраном вниз.

— Номер рейса укажите, — сказал Олег Борисович. — Иначе обращение вернут без рассмотрения.

— Заботитесь обо мне?

— О сотруднике, который будет это разбирать.

Евгений вписал шесть цифр. Колено ныло уже не под чашечкой, а по всей ноге. Он перенёс вес на здоровую сторону и дописал просьбу предоставить маршрутный лист с закрытыми сведениями о других пациентах. Отдельно потребовал указать причину отсутствия приложения.

Телефон снова завибрировал.

«Я у проходной».

Евгений поднял голову. Через окно приёмной было видно часть двора и ворота. Валерия стояла рядом с будкой охраны, держа сложенный зонт. Даже отсюда было заметно, что она злится.

Он не успел решить, рад этому или нет. Охранник проверил её паспорт, выдал пластиковый пропуск, указал на административный корпус, и она пошла по жёлтой линии.

— Ещё один посетитель по вашему вопросу? — спросил Олег Борисович.

— Нет.

— Уверенно.

— Она пока не знает, что вопрос мой.

Валерия вошла через минуту. Мокрые волосы прилипли к воротнику пальто. Она остановилась у двери, увидела заявление, Олега Борисовича и только потом посмотрела на Евгения.

— Вы написали «хорошо».

— Я был согласен, что вы освободитесь после двух.

— Ясно.

Она не повысила голос. Сняла с плеча сумку и повернулась к сотруднику.

— Здравствуйте. Валерия Разумовская.

— Вы вместе? — спросил Олег Борисович.

— Сейчас пытаюсь понять.

Евгений подвинул к девушке за стеклом заполненный бланк.

— Зарегистрируйте, пожалуйста.

Олег Борисович взял заявление первым.

— Уточнение передадим в канцелярию. Ответ получите по электронной почте.

— На копии нужен входящий номер.

— После регистрации.

— Она происходит сейчас или в другом измерении?

Валерия закрыла глаза на секунду.

— Евгений.

— Что?

— Дайте человеку закончить.

Олег Борисович посмотрел на неё с благодарностью, которой хватило ровно до следующей фразы.

— А вы, пожалуйста, назовите должность сотрудника, который исключил маршрутный лист из отправления.

— Это внутренний вопрос компании.

— Тогда хотя бы должность того, кто подписал сопроводительное. Подпись не читается.

Мужчина перестал смотреть на Евгения.

— Каким образом это относится к вашему обращению?

— Никаким. Я задаю отдельный вопрос.

Валерия говорила мягче Евгения, но не отступала от паузы, пока собеседник не отвечал. Олег Борисович назвал фамилию начальника канцелярии. Она записала её в телефон и убрала телефон.

— Спасибо.

— Если вы журналист, официальный запрос направляется на почту пресс-службы.

— Сегодня я не за комментарием.

— Тогда кем вы приходитесь пациенту?

Валерия посмотрела на Евгения.

— Человеком, которому он соврал сорок минут назад.

Девушка за стеклом опустила голову, пряча улыбку. Олег Борисович не оценил.

— Документы мы обсуждаем только с заявителем.

— Обсуждайте.

Валерия отошла к окну. В это время во двор въехала машина, перегородила дорожку и остановилась у диспетчерской. Водитель вышел с папкой под мышкой. Седой, сутулый, в серой куртке поверх формы. Диспетчер выглянула из двери.

— Виктор Петрович, третью пока не бери. У кислорода давление смотрят.

Водитель что-то буркнул и направился к ремонтному боксу.

Валерия проводила его взглядом.

Евгений увидел это и едва заметно качнул головой. Она не ответила. Просто взяла сумку и вышла во двор.

— Куда она пошла? — спросил Олег Борисович.

— Полагаю, продолжает понимать, вместе мы или нет.

— Посетителям запрещено сходить с линии.

— Тогда вызовите охранника. Только сначала поставьте отметку.

Мужчина посмотрел на дверь, затем на заявление. Решение далось ему тяжелее, чем хотелось показать. Если он уйдёт за Валерией, Евгений останется с девушкой и штампом. Если останется, Валерия успеет дойти до водителя.

Олег Борисович забрал у девушки гарнитуру и набрал внутренний номер.

— На территории посторонняя. Женщина в чёрном пальто, идёт к третьей машине.

— Отличное описание, — сказал Евгений. — Главное, рост не называйте.

— Вам смешно?

— Уже нет.

Он видел через окно, как Валерия догнала Климова у открытого бокса. Не перекрыла дорогу, не полезла за карточкой. Встала сбоку, сказала что-то. Водитель отмахнулся и полез в кабину за бумагами.

Валерия осталась на месте.

Климов выпрямился. Она снова заговорила. На этот раз он посмотрел в сторону административного корпуса.

— Заканчивайте, — сказал Олег Борисович.

— Я закончил пять минут назад.

Девушка поставила на копии штамп, вписала номер и быстро подвинула лист Евгению.

— Спасибо, — сказал он.

— До свидания.

— Не уверен.

Он забрал документы и вышел.

Дождь почти прекратился, но ветер тянул между машинами холодную взвесь. Валерия и Климов стояли за жёлтой линией, у стены ремонтного бокса. Она держала телефон в руке экраном вниз. Водитель листал карточку рейса, которую Евгений распечатал утром.

Значит, Валерия взяла копию со стойки, пока он спорил.

Олег Борисович вышел следом.

— Разговор закончили. Виктор Петрович, у вас работа.

Климов вернул бумагу Валерии.

— Я ей и сказал: по фамилии ничего не помню.

— Этого достаточно, — ответила она. — Спасибо.

Евгений остановился рядом.

Водитель посмотрел на его лицо, затем на фиксатор.

— Это вы тот пациент?

— Белов Евгений Викторович.

— Фамилию я видел.

— А меня?

Климов помедлил.

— Не знаю.

— Посмотрите ещё раз.

— Женя, — сказала Валерия.

— Что?

— Он ответил.

Евгений не отвёл взгляда от водителя.

— В карточке заявка принята в 17:52. К пациенту вы приехали в 18:03. Отсюда за одиннадцать минут даже до ворот не доехать. Где стояла машина?

Климов нахмурился.

— Я только что ей объяснил: я каждый рейс не запоминаю.

— Время не прошло. Оно напечатано.

— Молодой человек, — вмешался Олег Борисович, — вы получили официальный ответ.

— Без маршрута.

— И подали уточнение. На этом всё.

Валерия взяла Евгения за локоть. Не потянула, просто сжала, вынуждая заметить.

— Пойдёмте.

— Подождите, — сказал Климов.

Он забрал у неё карточку ещё раз. Провёл ногтем по строке со временем, будто проверял не цифры, а качество копии.

— Одиннадцать минут, говорите?

— Да.

— Значит, не с базы ехали.

Олег Борисович выдохнул через нос.

— Виктор Петрович, вы не можете установить, о какой смене идёт речь.

— Я и не устанавливаю. Говорю: отсюда не успели бы.

— Откуда тогда? — спросил Евгений.

Климов вернул карточку.

— Если бы знал, сказал бы.

— Валерия, вы ему что показали?

— Только рейс.

— В нём адреса нет.

— Поэтому он и не придумал вам адрес.

Евгений услышал укол, но спорить не стал. Климов уже собирался уйти.

Валерия не задерживала его. Она убрала бумагу в файл и сказала:

— У вас тогда смена заканчивалась вечером?

Вопрос прозвучал почти мимоходом. Климов обернулся.

— У нас всегда что-нибудь вечером заканчивалось. Смена, бензин, терпение.

— Моё обычно первым, — сказал Евгений.

Водитель впервые усмехнулся.

— Видно.

— Если машина уже была в городе, вы могли заканчивать предыдущий заказ, — продолжила Валерия. — Или ждать следующий.

Климов посмотрел на ряд автомобилей. Третью машину всё ещё не вывели из бокса.

— Бывало и так, и так.

Она кивнула, будто разговор действительно закончился.

— Спасибо.

— Было одно ожидание, — сказал Климов.

Олег Борисович шагнул ближе.

— Не начинайте.

— Да я не им. Я сам сейчас вспомнил.

Водитель потёр ладонью бороду.

— Под конец смены нас оставили возле заправки. Фельдшер ещё ругалась: заказ в журнале не стоит, а мы торчим и домой не едем.

Евгений уже открыл рот, но Валерия сильнее сжала его локоть.

Климов продолжил сам:

— Потом диспетчер сказала держать служебный включённым. Позвонил мужик. Объяснял, куда сворачивать.

— Без адреса? — спросила Валерия.

— Адрес там не помог бы. Промзона какая-то, проезд через ворота. Он говорил: после грузовой стоянки направо, у забора налево. Сам встретил.

— Вы уверены, что это был этот рейс? — спросил Олег Борисович.

— Нет. Доволен?

— Тогда не выдавайте предположение за сведения компании.

— Я не компания. Я водитель.

Рация на его поясе ожила. Диспетчер попросила Климова принять третью машину. Он нажал кнопку.

— Слышу. Пять минут.

Евгений высвободил локоть.

— Где была заправка?

— Не помню.

— Какая сеть? Цвет вывески? Что рядом?

— Грузовики. Фонари. Мокро было.

— В городе или за кольцевой?

— Я вам не экскурсию вёл.

— Вы оттуда забрали меня.

— Может, вас. Может, другого.

— Что за ворота?

— Обычные ворота.

— Вывеска была?

— Не видел.

— Охрана?

Климов посмотрел на Валерию, словно спрашивал, всегда ли Евгений такой. Она отступила на полшага.

— Он не умеет останавливаться, — сказала она.

— Я заметил.

— А вы не обязаны отвечать.

Евгений повернулся к ней.

— Очень вовремя.

— Зато честно.

Климов переступил с ноги на ногу. Уйти он всё ещё мог, но почему-то не уходил.

— За ожидание тогда не заплатили, — сказал он. — Вот это помню. По бумаге заказ приняли перед самой подачей. Будто мы за десять минут из земли выросли. Фельдшер потом с диспетчером орала.

— Фельдшер была с вами и у ворот? — спросила Валерия.

— А куда бы она делась?

— Она видела человека, который вас встретил?

— Видела. Пациента принимала она.

— Имя помните?

— Вы своих коллег семилетней давности всех помните?

— Тех, кто орёт на диспетчера, — обычно да.

Климов снова усмехнулся, но имени не назвал.

— В полном путевом должна быть бригада. Если лист не потеряли.

Олег Борисович потянулся к карточке.

— Достаточно. Выезд через четыре минуты.

Климов отступил к машине. Евгений пошёл следом.

— Как меня передали?

Водитель остановился.

— В смысле?

— Я шёл сам? Был на каталке? Разговаривал?

— Женя, не надо, — сказала Валерия.

Он не услышал или сделал вид.

— Вы смотрите на меня и что-то вспоминаете. Что?

Климов провёл языком по губам.

— Лицо знакомое. Может, из-за фотографии в карточке.

— Там нет фотографии.

Олег Борисович шагнул между ними.

— Всё. Охрана уже идёт.

За машинами действительно появился мужчина с рацией. Климов посмотрел на него, затем снова на Евгения.

— Лежали вы, — сказал он. — Глаза закрыты. Дышали сами. Остальное не ко мне.

— Меня вынесли из больницы?

— Не видел там больницы.

Евгений замер.

— Что видели?

— Забор. Будку. Корпуса кирпичные. Машину внутрь не пустили, каталку докатили до ворот.

— Кто?

— Двое. Один в халате, другой в пальто.

Климов уже взялся за ручку кабины, но не открыл дверь.

— Там ещё колесо заело, — сказал он. — На стыке асфальта и плит. Человек в пальто полез поднимать каталку за боковину. Фельдшер на него гаркнула, чтобы руки убрал.

— Почему запомнили?

— Потому что он чуть пациента не уронил. Такие вещи запоминаешь.

— Он был не медиком?

— Не знаю. Каталку держать не умел. В халате — тот умел.

— Они спорили?

— Нет. Мужик отошёл. Всё время торопил, спрашивал, сколько до клиники. Будто от него быстрее поедем.

— Он назвал клинику?

— Название — не помню. Сказал, что нас там ждут. Адрес диспетчер уже прислала, когда пациента погрузили.

— То есть до ворот вас вели по телефону, а от ворот маршрут появился в системе?

— Может, и так. Я в систему не смотрю, мне точка на служебный приходит.

Евгений хотел спросить, с какого номера звонил мужчина, но Климов сам покачал головой.

— Не осталось его. Телефоны меняли, программа другая. И не просите вспомнить цифры.

— Я не просил.

— По лицу уже просите.

Валерия опустила глаза, пряча улыбку. Евгений сделал вид, что не заметил.

— Мужчина, который звонил?

— Может быть.

— Как выглядел?

— Темно было.

Евгений достал телефон. Фотография Павлова лежала в папке со снимками НИИКТ. Он успел открыть её, но Валерия накрыла экран ладонью.

— Нет.

— Убери руку.

— Не сейчас.

— Через минуту он уедет.

— Вот именно.

Климов смотрел то на них, то на закрытый ладонью телефон.

— Что там?

— Человек, который указан заказчиком, — сказал Евгений.

— И которого вы хотите, чтобы он узнал, — добавила Валерия.

— Я хочу понять, был ли Павлов у ворот.

— Тогда не суйте водителю единственное подходящее лицо после десяти вопросов подряд.

— А когда? После восьмого официального отказа?

— Когда у нас будет не человек, который опаздывает на выезд и хочет от нас отделаться.

Климов открыл дверцу стоявшей рядом машины и бросил папку на сиденье.

— Дама дело говорит, — сказал он и захлопнул дверь.

Евгений убрал телефон.

— Спасибо за поддержку.

Уже отходя, водитель обернулся.

— Я того мужика всё равно не разглядел. Пальто тёмное, папка под мышкой. Лет пятьдесят. Может, сорок. У ворот лампа в глаза била.

— Голос? — спросила Валерия.

— Он два раза звонил. Обычный голос.

— По имени представился?

— Мне — нет.

Из бокса выехал белый микроавтобус. Климов махнул диспетчеру и пошёл к нему. Олег Борисович указал на жёлтую линию.

— На выход. Оба.

— Заявление зарегистрировано, — сказал Евгений.

— Я видел.

— Хорошо. Значит, сегодня хоть в чём-то не разойдёмся.

Охранник проводил их до проходной. Валерия шла впереди, не оборачиваясь. Евгений старался не хромать, но после двора колено уже не позволяло притворяться. На последнем бордюре нога подломилась. Он успел схватиться за металлический столб.

Валерия остановилась.

— Не надо, — сказал он.

— Я ещё ничего не сделала.

— Вот и продолжайте.

Она молча забрала у него папку.

— Отдайте.

— Нет.

— Это мои документы.

— Тогда догоните и отнимите.

Она пошла к воротам, уже медленнее. Евгению пришлось идти рядом.

На улице Валерия открыла приложение такси. Ближайшая машина отменила заказ, следующая обещала приехать через восемнадцать минут. Через дорогу находилось маленькое кафе при складском здании.

— Сядем, — сказала она.

— Я домой.

— Сначала лёд найдём.

— В кафе при автопарке?

— Хорошо. Сначала стул. Со льдом будете язвить позже.

Евгений посмотрел на неё.

— Вы поэтому приехали? Следить, чтобы я правильно хромал?

— Я приехала, потому что вы написали «хорошо» и исчезли из сети.

— Телефон был занят.

— Враньём?

Он ничего не ответил.

Кафе оказалось почти пустым. За стойкой скучала девушка в красном фартуке, телевизор без звука показывал новости. Валерия выбрала стол у окна и поставила сумку на соседний стул. Евгений сел, вытянув больную ногу в проход.

— Лёд есть? — спросила Валерия у девушки.

— Только пищевой.

— Он тоже холодный.

Через минуту перед Евгением лежал пакет, завёрнутый в два тонких полотенца. Он приложил его к колену.

— Теперь можете ругаться, — сказал он.

Валерия сняла пальто. На рукаве осталось мокрое пятно от стены бокса.

— Зачем вы соврали?

— Чтобы не спорить сорок минут.

— Отлично сэкономили.

— Я получил входящий номер и нашёл водителя.

— Водителя нашла я.

— По фамилии, которую услышал я.

— Пока вы развлекали начальника отдела.

Евгений убрал пакет со льдом.

— То есть вы специально оставили меня там?

— Вы уже устроили представление. Было бы жалко прерывать.

— Можно было сказать.

— Можно было дождаться меня дома.

Они несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Валерия положила папку на стол, но не придвинула к нему.

— Мы оба решили за второго, — сказала она. — Мне не понравилось.

— Мне тоже.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Хоть здесь мы разные одинаково.

Евгений фыркнул и снова приложил лёд.

К ним подошла девушка. Валерия заказала чай, Евгений — кофе. Когда официантка ушла, он достал телефон.

— Климов видел Павлова.

— Климов видел тёмное пальто и папку.

— Заказчик — Павлов. Машину вёл к воротам мужчина. У ворот стоял мужчина с папкой. Сколько вам ещё нужно мужчин?

— Один. Но тот самый.

— Вы опять начинаете.

— Нет. Я как раз заканчиваю.

Она забрала у него карточку рейса и сложила пополам.

— Не трогайте оригинал.

— Это копия.

— Тогда можете страдать меньше.

Валерия достала из сумки блокнот, но не открыла таблицу и не попросила Евгения диктовать. Провела посередине страницы вертикальную линию.

— Слева напишу то, что слышала я. Справа напишете вы. Потом сравним.

— Контрольная работа?

— Нет. Климов говорил во дворе, машины шумели, начальник перебивал. Я не собираюсь через неделю помнить ваши слова вместо его.

Она оторвала вторую половину листа и подвинула Евгению.

— Только без выводов.

— Выводы где?

— У себя на салфетке.

Евгений взял ручку. Первым написал время рейса. Потом зачеркнул: оно было в документе, не в рассказе Климова. Начал заново.

«Машина не выезжала с базы после регистрации заявки».

Он посмотрел на фразу и заменил: «За одиннадцать минут с базы не успели бы — слова Климова».

Валерия не заглядывала. Она писала медленно, иногда останавливалась и смотрела в окно. Её чай принесли раньше кофе. Она не притронулась к чашке.

Евгений закончил первым.

— Всё.

— Подождите.

— Чего?

— Пока я допишу.

— Могу отвернуться, если мешаю.

— Можете помолчать. Это быстрее.

Он помолчал.

Валерия положила ручку. Они обменялись листами.

У неё было меньше пунктов. Ожидание возле заправки. Заказ появился после ожидания. Маршрут диктовал мужчина по служебному телефону. У ворот — человек в пальто и сотрудник в белом халате. Пациент на каталке. Фельдшер спорила из-за неоплаченного времени.

Евгений дважды перечитал последний пункт.

— Я не записал фельдшера.

— Потому что спрашивали про себя.

— А вы не записали, что лицо показалось ему знакомым.

— Он сказал это после того, как увидел вас рядом с карточкой. Я не поняла, вспомнил он рейс или просто пытался быть полезным.

— То есть выкинули.

— Оставила в голове.

— Надёжное хранилище.

— Моё хотя бы не подсовывает Павлова каждому встречному.

Евгений сложил её лист и вернул.

— Зачем вы не дали показать фотографию?

— Потому что вы не спрашивали. Вы уже назначили правильный ответ.

— Я хотел проверить.

— Нет. Вы хотели услышать «да» до того, как его увезут.

Он подвинул кофе, но пить не стал.

— Допустим.

— Не допускайте. Просто в следующий раз отдайте телефон мне.

— Чтобы вы решали, что показывать?

— Чтобы я показала несколько фотографий, а не одну. Или вообще не показывала, если человек не уверен.

— Вы не следователь.

— Вы тоже.

— Я хотя бы не притворяюсь.

— А я чем притворяюсь?

Евгений кивнул на её лист.

— Что для вас это чужая история.

Валерия убрала блокнот в сумку. Резко, зацепив молнией край бумаги.

— Я такого не говорила.

— Зато приехали за мной через весь город. Не из-за моего колена.

— Вы соврали. Я решила, что можете сделать что-нибудь ещё.

— И сделали сами.

Она потянулась к пальто.

— Такси подъехало.

На экране её телефона машина ещё была в семи минутах.

Евгений заметил, но не сказал. Пакет со льдом начал протекать; вода собралась на столе. Он снял полотенце и вытер край ладонью.

— Если у них сохранился мой маршрутный лист, — произнесла Валерия, — он может быть оформлен не на Разумовскую.

Она осталась сидеть.

— Поэтому вы спрашивали про фельдшера, — сказал Евгений.

— Поэтому я приехала.

— Можно было сказать.

— Можно было не врать мне утром.

— Опять сначала?

— Нет.

Валерия вернула пальто на спинку стула.

— Я не знаю, что найду. Может, ничего. Может, ещё одну бумагу, которую кто-то заполнил задним числом. Но если сейчас мы объявим Павлова человеком у ворот, дальше будем подгонять под него всё подряд. И мою перевозку тоже.

— Он заказал мою машину.

— Это факт. Этого достаточно, чтобы искать дальше.

— Для вас достаточно. Для меня семь часов закончились на каталке у каких-то ворот.

Валерия посмотрела на фиксатор, потом на его лицо.

— А у меня всё началось там же.

Евгений замолчал.

Валерия обхватила чашку ладонями. Чай давно перестал парить.

— Когда вы достали фотографию, я испугалась не за Климова, — сказала она.

— А за кого?

— За себя.

Он ждал. Она раздражённо провела пальцем по краю чашки, будто уже пожалела, что начала.

— Допустим, он посмотрел бы и сказал: «Да, это Павлов». Вы внесли бы его в таблицу. Потом показали бы мне. Через день мы оба говорили бы, что водитель опознал Павлова. Не «ему показалось», не «фотография была одна». Просто опознал.

— Я умею записывать слова.

— Вы умеете превращать их в версию, которая вам нужна.

— А вы нет?

— Я семь лет делала обратное. Каждый раз находила причину, почему очередная нестыковка ничего не значит. У меня тоже есть готовый ответ. Только другой.

— Что вы не Мария.

Валерия посмотрела на него прямо.

— Что Валерия существует. Чувствуете разницу?

Евгений хотел сказать, что это одно и то же, но не сказал. Для него имя было строкой над фотографией. Для неё — квартирой, работой, людьми, которые знали её именно так.

— Чувствую, — ответил он.

— Не уверена.

— Я тоже.

Она отпустила чашку.

— Вот поэтому мне нельзя, чтобы вы собирали доказательства в одиночку.

— А мне нельзя, чтобы вы выбрасывали всё, что вам не нравится.

— Я не выбросила его реакцию.

— Оставили в голове.

— Да. Потому что пока это только реакция Климова, а не улика.

Евгений развернул её половину листа и внизу написал: «При встрече с Беловым водитель задержал взгляд; сказал, что лицо кажется знакомым. Причина не установлена».

Подвинул лист обратно.

Валерия прочитала.

— Так можно.

— Спасибо за разрешение.

— Не начинайте.

— Я не умею останавливаться. Вы сами сказали.

— Значит, мне придётся иногда уходить первой.

— А иногда лезть во двор без предупреждения.

— Это было один раз.

— Мы знакомы меньше двух недель.

Она попыталась удержать серьёзное лицо, но не смогла. Улыбка исчезла почти сразу, зато напряжение между ними стало другим: не меньше, просто больше не требовало немедленно разойтись.

За соседним столом один из водителей засмеялся, второй попросил сделать телевизор громче. В новостях без звука показывали чиновника у микрофона. Девушка за стойкой вытирала стаканы и поглядывала на растёкшуюся воду.

Евгений собрал мокрые полотенца.

— Ладно. Фотографию пока не показываем.

— «Пока» мне подходит.

— И больше не используете меня как отвлекающий манёвр.

— Если заранее договоримся — можно?

— Нет.

— Тогда не обещаю.

Он посмотрел на неё. Валерия впервые за весь разговор улыбнулась — не примирительно, а потому, что ответ её действительно развеселил.

— Вот теперь вы похожи на человека, который полез во двор, — сказал Евгений.

— А вы — на человека, которого оттуда пришлось выводить.

— Я сам вышел.

— Конечно.

Такси приехало через пять минут. Валерия назвала водителю адрес Евгения.

— Мне в другую сторону, — сказал он.

— Сначала отвезём вас.

— Я могу заказать вторую машину.

— Можете. Но папка у меня.

— Вы её украли.

— Забрала ради защиты.

Евгений понял отсылку не сразу. Валерия уже смотрела в окно.

— Смешно, — сказал он.

— Мне тоже не очень.

В машине они не обсуждали Климова. Евгений держал ногу вытянутой, насколько позволял тесный салон, Валерия отвечала на рабочие сообщения. Один раз телефон у неё зазвонил. Она сбросила вызов и написала короткий ответ.

— Вы сегодня работаете? — спросил Евгений.

— Уже нет.

— Из-за меня?

— Из-за водителя. Вы были приложением.

— Отсутствующим?

— К сожалению, нет.

У дома Валерия отдала ему папку, но из машины не вышла.

— Пришлите свою половину листа, — сказала она.

— Вы же её читали.

— Хочу текст, а не вашу память о тексте.

— Сегодня вечером.

— И фотографию Павлова отдельно. Я соберу подборку.

— Из кого?

— Мужчины примерно того же возраста, похожая одежда, качество снимка. Без подсказки фамилией.

— А Климова как найдём вне работы?

— Никак. Сначала получим ответ на заявление.

Евгений открыл дверь.

— Вы всё-таки собираете отказы.

— А вы всё-таки их получаете.

Он выбрался из машины и наклонился к окну.

— Валерия.

Она подняла глаза.

— В следующий раз скажите, если вам нужна моя помощь. Даже если это касается вас.

— А вы не поедете один, если я прошу подождать?

— Это уже два условия.

— Тогда начните с первого.

Она закрыла окно, прежде чем он успел ответить.

Дома Евгений снял фиксатор и увидел, что колено снова распухло. Врач предупреждал именно об этом. Он положил ногу на подушку, достал из морозилки новый пакет и открыл ноутбук.

В общей папке Валерия ничего не меняла.

Евгений создал отдельный документ и переписал свой лист без исправлений задним числом. Оставил даже фразу «Климов узнал лицо», рядом добавил: «возможно, пытался вспомнить после предъявления карточки». Строка раздражала. Он несколько раз возвращался к ней, но не удалил.

Потом открыл фотографии из «06 Белов».

Третий корпус был снят с трёх сторон: кирпичная стена, сетчатый забор, въезд с будкой. На одном кадре за воротами виднелась каталка для грузов, на другом — только пустая дорога. Обычное закрытое предприятие. В городе таких мест хватило бы на отдельный район.

Климов не называл цвет кирпича. Не говорил, с какой стороны стояла будка и были ли ворота сетчатыми. Если показать ему эти снимки сейчас, он мог узнать не место, а описание, которое уже услышал.

Евгений закрыл фотографии.

Открыл карту и поставил точку у офиса «Медтранс-Севера». Одиннадцать минут от базы не объясняли ничего: машина, по словам Климова, ждала возле неизвестной заправки. Он попробовал искать грузовые стоянки у развязок, быстро получил десятки вариантов и убрал запрос.

Нужен был не адрес. Нужна была последовательность.

Бригада закончила другой рейс. Диспетчер приказала ждать, хотя заказа ещё не было в журнале. Позже в системе появилась заявка от Павлова: 17:52. Через одиннадцать минут машина уже была у пациента. В какой момент позвонил мужчина, Климов не сказал. Но он получил номер служебного телефона и по звонку довёл машину до ворот. Если Климов не смешал несколько смен, перевозку начали готовить до официальной регистрации заказа.

Евгений записал это отдельным абзацем. Без слова «значит».

В общей папке появился новый файл. Валерия загрузила фотографию своего акта из «Равновесия». На обороте стоял штамп «Медтранс-Севера», но номер рейса в оттиске расплылся. Рядом она добавила сообщение:

«Завтра возьму оригинал. На фото вижу последние две цифры, но не уверена».

Евгений увеличил штамп. Две цифры превращались то в «38», то в «88», стоило изменить контраст.

Он написал: «Не угадываем».

Ответ пришёл сразу:

«Сохраню этот день».

Евгений отправил ей свой лист. Через несколько минут Валерия вернула фотографию страницы из блокнота. Внизу она дописала вопрос: «Кто передал диспетчеру номер служебного телефона и почему бригаду поставили ждать до регистрации?»

Он прочитал и добавил под ним: «Кто оплатил время ожидания, если в рейс оно не вошло?»

Валерия поставила рядом плюс.

Ни одного из вопросов они не смогли бы задать, если бы она не заговорила с водителем. И ни одного не получили бы, если бы Евгений не удержал начальника у стойки. Мысль ему не понравилась ровно настолько, чтобы оказаться полезной.

Валерия прислала ещё одно сообщение:

«Завтра до двенадцати я в редакции. В Медтранс“ без меня не едьте».

Евгений набрал «Хорошо» и посмотрел на слово. Точно так же он ответил утром, уже застёгивая куртку. Стереть переписку было проще, чем сделать обещание правдивым.

Он удалил ответ.

«Если решу ехать, сначала позвоню».

Валерия написала:

«Это не одно и то же».

«Ладно. Без вас не поеду».

Три точки на экране появлялись и исчезали. Наконец пришло:

«Сохранила снимок экрана».

Евгений отложил телефон. Теперь соврать второй раз было бы уже не способом избежать спора, а выбором.

Телефон зазвонил, когда он закрывал ноутбук.

На экране появилось имя Алексея.

Евгений не ответил сразу. Последний разговор закончился дверью, закрывшейся без хлопка. От этого вышло только хуже. С тех пор Лёха не звонил.

Звонок оборвался. Через несколько секунд начался снова.

Евгений принял вызов.

— Да.

В трубке шумел вентилятор или вытяжка. Алексей тоже молчал, будто рассчитывал услышать другой голос.

— Ты звонил, — сказал Евгений.

— Я открыл один из зашифрованных разделов.

— Ты же говорил, большая часть закрыта.

— Была. Один контейнер удалось открыть.

Евгений убрал пакет со льдом с колена.

— Что нашёл?

— По телефону не буду. Приезжай.

— Куда?

— Адрес скину. Не сегодня. Завтра вечером.

Евгений посмотрел на два значка доступа в верхнем углу общей папки.

— Я буду не один.

На другом конце стало тихо. Даже вентилятор будто отдалился.

— С кем?

— С Валерией Разумовской.

Пауза затянулась.

— Это та женщина из списка?

— Да.

— Она знает про меня?

— Знает достаточно.

— Жень...

Алексей оборвал себя. Евгений ждал. Ещё утром он соврал Валерии, чтобы не объяснять, куда едет. Теперь мог сделать то же самое: встретиться с Лёхой один, выслушать, решить, сколько ей нужно знать.

— Я без неё не приеду, — сказал он.

— Ты вообще понимаешь, куда её тащишь?

— Нет. Поэтому расскажешь нам обоим.

Снова зашумел вентилятор.

— Тем более не по телефону, — сказал Алексей. — Адрес пришлю утром.

Связь оборвалась

Глава 17. Имя, которое осталось

Утром Алексей прислал адрес без пояснений: дом на Выборгской стороне, номер ворот в глубине двора и короткое: «После семи вечера. Позвони с улицы».

Евгений перечитал сообщение дважды. Затем переслал Валерии адрес и время.

Ответ пришёл почти сразу:

«Буду. Спасибо, что на этот раз заранее».

Он написал: «Я же обещал».

«Помню».

К вечеру колено ныло меньше. Евгений всё равно надел фиксатор. На улице моросило, и город выглядел так, будто его протёрли грязной тряпкой: мокрый асфальт, тёмные стены, отражения фар в лужах. Такси высадило его у арки раньше времени.

Валерия уже стояла под козырьком соседней аптеки. В руках — закрытая папка, на плече маленькая сумка. Увидев его, она посмотрела сначала на лицо, потом на ногу.

— Как колено?

— Получше. Сегодня почти не ходил.

— И правильно. Вчера вам хватило.

Она убрала папку под пальто, прикрывая от дождя, и шагнула с тротуара.

— В эту арку?

Евгений показал сообщение. Валерия наклонилась к экрану.

— Он точно знает, что я с вами?

— Знает. Мы вчера это обсудили.

— Судя по вашему лицу, не очень удачно.

— Для нас уже неплохо. До встречи договорились.

Она посмотрела на него, но продолжать не стала. Евгений набрал номер Алексея. Тот ответил после первого гудка.

— Подошли?

— У арки стоим.

— Оба?

— Да.

— Вижу. До конца двора идите. Там лампа над железной дверью.

— Погоди, откуда…

Алексей уже отключился.

Евгений поднял голову. Над аркой висела старая камера в пластиковом кожухе. Красный индикатор не горел.

— У вас с ним все разговоры такие? — спросила Валерия.

— Этот ещё ничего.

Они прошли во двор. Между домами стояли несколько машин, два фургона и мусорные контейнеры. У дальней стены горела одна лампа. Под ней была металлическая дверь без вывески.

Евгений заметил серый седан у выезда. Обычная машина, мокрая крыша, тёмные стёкла. Водителя не было видно. Он задержал взгляд на секунду и пошёл дальше.

Алексей открыл прежде, чем Евгений успел постучать.

На нём была тёмная футболка и спортивные штаны. Волосы торчали в разные стороны, под глазами легли тени. Он посмотрел на Евгения, затем на Валерию, потом поверх их плеч — во двор.

— Заходите.

— Добрый вечер. Валерия Разумовская.

— Алексей.

Он запер дверь на оба замка и только после этого отступил.

Помещение оказалось бывшей мастерской или маленьким офисом: две комнаты, узкий коридор, чайник на тумбе, стеллажи с коробками, проводами и старой техникой. В дальней комнате светились два монитора. На столе стоял раскрытый системный блок, рядом лежали три внешних диска.

— Давно у тебя это место? — спросил Евгений.

— Бываю здесь, когда дома не поработать.

— А меня почему сюда?

Алексей посмотрел на него.

— Жень, давай сначала к компьютеру. Я ради этого вас позвал.

Валерия расстегнула пальто, но снять его было некуда. Алексей убрал со спинки стула свитер.

— Сюда положите. Извините, не прибрался.

— Не страшно. Мы надолго к вам?

— Как пойдёт. Там… не всё я сам успел посмотреть. Если тяжело будет, скажите. Я остановлю.

— Вы сначала покажите.

Он кивнул и провёл их к компьютеру.

На основном мониторе было открыто окно с каталогами. Большая часть названий состояла из букв, цифр и дат. В левом углу шёл процесс копирования. Второй экран занимали журналы операций.

Валерия выбрала кресло, откуда было видно оба монитора, положила папку на колени. Евгений сел с другой стороны стола и потянулся к мышке.

— Жень, мышку оставь, — сказал Алексей.

— Да я окно подвинуть. Отсюда не видно.

— Сейчас открою на весь экран. Только я сам, ладно?

Евгений убрал руку. Алексей сел между ними, но открывать файлы не спешил.

— Только сразу, Жень: найдём кого-то — сам к нему не лезешь. Ни писать, ни ехать без разговора со мной. И данные отсюда пока никуда.

— Ты уже решил, что я полезу? — спросил Евгений.

— Я решил сначала с тобой договориться. В прошлый раз поздно спохватился.

Валерия перевела взгляд с одного на другого.

— Со мной договорились, — сказала она. — Давайте уже посмотрим. Я весь день об этом думаю.

— Женя про сервер вам рассказал? Откуда он у меня?

— Да. И как вы его выносили. Скажите только: если мы что-то случайно испортим, исходные файлы останутся?

Алексей немного повернулся к ней.

— Останутся. Я снял образ диска, работаю с копией. Исходник убрал отдельно. И контрольные суммы сохранил — по ним видно, менялся файл или нет.

— То есть потом сможете показать: вот что было на сервере, а вот что вы с этим сделали?

— Смогу.

— Хорошо. А то ещё нам самим придётся доказывать, что мы всё не сочинили.

Евгений посмотрел на её папку. Валерия всё ещё прижимала её локтями к животу. На столе перед ней было достаточно места, но положить папку она, кажется, забыла.

Алексей открыл каталог KR_17.

— Вот это ночью открыл. В старой конфигурации нашлись данные для ключа. Обычно такое оттуда убирают, а здесь оставили. С остальными архивами пока глухо.

— То есть нам повезло? — спросил Евгений.

— С этим — да. Только не рассчитывай, что я сейчас весь сервер так открою.

В папке лежали таблицы, сканы и несколько десятков каталогов с цифровыми обозначениями. Алексей открыл таблицу.

В первом столбце шли коды. Во втором — даты. Дальше короткие пометки: «первич.», «корр.», «контр.», «закр.». Часть строк содержала инициалы, часть — только номера.

— Сколько здесь людей? — спросил Евгений.

— Тут сто восемьдесят четыре строки. Одни и те же коды повторяются.

— Но людей-то сколько за ними? Десятки?

— Жень, я ещё не сосчитал. Вот отказ, вот перенос. Они могли три записи на одного сделать. Дай разобраться, потом цифру скажу.

Валерия указала на первый столбец.

— Соберите одинаковые коды рядом, пожалуйста. Может, тогда и станет понятно.

Алексей отсортировал таблицу. Евгений увидел знакомое сочетание раньше, чем остановились строки.

— А-307. Чуть выше.

На экране появилась запись:

А-307 / 07.11 / М. А. / корр. / контроль 6

Валерия перестала двигаться. Несколько секунд она смотрела на экран, затем положила папку на стол.

— Это про меня?

— Код ваш. Тот же, что на листе из архива. Саму папку я ещё не открывал.

— И М. А., — добавил Евгений. — В деле Кузнецовой так же.

Валерия достала акт из «Равновесия» и положила перед собой.

— А дата? Здесь седьмое ноября?

— Похоже. Только года нет. Давайте сначала откроем, что внутри.

Она провела пальцем по краю бумаги.

— Да. Что там ещё?

Алексей открыл каталог. В нём оказалось семь файлов: два скана, три текстовых отчёта, файл без расширения и ещё один архив, закрытый отдельно.

— Если хотите, я сначала сам просмотрю, — предложил он.

— Я для этого и приехала. Открывайте.

Алексей открыл первый скан. Евгений ожидал увидеть фотографию Марии Кузнецовой, как в досье. Вместо неё появился лист с таблицей. Поля «объект», «дата», «этап», «контроль». Большая часть текста была напечатана, несколько строк вписаны от руки.

— Увеличьте внизу справа. Там подпись.

Там стояла подпись, похожая на две пересекающиеся буквы, и дата. Валерия посмотрела на свой акт, потом снова на экран.

— Подпись узнаёте? — спросил Евгений.

— Нет. Просто сравниваю с актом. Чуть выше поднимите, пожалуйста.

контакт: не рекомендован

Ниже:

внешний мониторинг: 6 / 12 / 24

— Это месяцы? — спросил Евгений.

— Скорее всего. Посмотрим, дальше это должно повторяться.

Он открыл второй скан. Медицинская форма без названия учреждения: давление, пульс, препараты, несколько значений, которые Евгений не понимал. Внизу стояло: «М. А., реакция стабильная».

Валерия провела языком по внутренней стороне щеки.

— Дальше.

— Валерия, может, минуту… — начал Евгений.

Она повернулась к нему.

— Я смотрю, Жень. Не надо пока меня отвлекать.

— Хорошо.

— Если станет совсем плохо, скажу. Только без меня потом не продолжайте, ладно?

Евгений кивнул и отодвинулся, освобождая ей обзор. Алексей открыл текстовый файл — короткие строки с числовыми отметками.

+14 — без отклонений

+30 — адаптация удовлетворительная

+91 — занятость подтверждена

+184 — обращений нет

+367 — контакт не требуется

Ниже пусто.

— Триста шестьдесят семь… Больше года, если это дни, — сказал Евгений. — И всё это время они проверяли, как вы живёте.

Алексей потянул нижний край окна, но продолжения не было.

— По мне ничего такого не попадалось?

— Нет. Твою папку ещё не нашёл.

Валерия всё ещё смотрела на середину списка.

— Они знали, где я работаю.

— Знали, что работаете, — сказал Алексей. — Места здесь нет. И кто проверял — тоже.

— Я как раз тогда работу меняла. В первый год.

Евгений посмотрел на неё.

— Вам кто-нибудь помогал устроиться?

— Нет. Сама искала. По объявлениям, как все.

Она поправила лежащий перед ней акт. Верхний угол снова загнулся; Валерия разгладила его ногтем и оставила ладонь на бумаге.

— В одно место не пошла: далеко ездить. В другом денег мало предложили. Я ещё неделю жалела, что отказалась… Теперь и это проверять? Сама я отказалась или мне как-то подсказали?

Евгений не знал, что сказать. Отрицать было нечего, подтверждать — тоже. Он только придвинул к ней папку, чтобы акт не лежал на крошках возле клавиатуры.

— Подождите, — сказал Алексей. — Тут одна отметка, что вы работаете. Про то, как устроились, вообще ничего. Мы пока и с этой строкой не разобрались.

— Да я вижу, что там написано.

Он оставил файл открытым. Несколько секунд слышно было только вентиляторы.

— Воды принести?

Валерия кивнула. Алексей сходил в соседнюю комнату и поставил перед ней стакан. Она отпила, не отводя глаз от экрана.

— Можно другие записи? Мне надоело в свою смотреть. Давайте пока другие.

Алексей вернулся к таблице. Отметки «контроль 6», «контроль 12», «контроль 24» повторялись десятки раз. У некоторых кодов записи прекращались после шестёрки, у других доходили до тридцати шести. Евгений открыл блокнот.

— Только без фамилий, помнишь? — сказал Алексей.

— Я ещё заголовок не написал, Лёш.

— Всё. Пиши.

Евгений развернул блокнот, показал пустую страницу и снова положил перед собой. Валерия наклонилась посмотреть, что он записывает.

— Место ещё оставьте. Будем отмечать, где есть сканы, а то потом снова всё перелопатим.

Он разделил страницу на три части. Алексей прокручивал таблицу медленнее, дожидаясь, пока они перенесут нужные отметки.

— А вот здесь просто «Р», — сказала Валерия. — Дальше пусто. Ни коррекции, ни контроля.

— Реабилитация? — предположил Евгений.

— Не знаю. Соберу такие в отдельный список. Где-нибудь да должны были написать полностью.

Евгений поставил рядом с буквой вопросительный знак. Валерия заметила, но ничего не сказала.

Они работали почти час. Алексей объяснял, какие файлы лежали рядом на диске; Валерия отмечала повторяющиеся поля; Евгений сверял даты с уже известными событиями. Дважды он находил совпадение и сам вычёркивал его: в одной записи не было года, в другой подходило только число.

У нескольких кодов в поле контроля появлялась одинаковая аббревиатура НСИ. У части — «перенос профиля». У семнадцати — «контакт закрыт».

— Профиль — это новая личность? — спросил Евгений.

— Может быть. А может, они просто карточку в другую базу перенесли.

— Ты так спокойно это говоришь. Как будто накладные со склада.

— А как мне говорить? Я в их программе не работал.

Валерия задержала ручку над блокнотом.

— Тот, кто заполнял, мог и не знать, что делает. Получил список, перенёс. Мы даже не знаем, видел ли он этих людей.

Эта мысль зацепила сильнее, чем Евгений ожидал. Он представил человека перед таким же монитором. Кофе, телефон, окно, список фамилий. Кто-то нажимает «сохранить», идёт обедать, возвращается и отмечает, что очередной человек успешно прожил год в жизни, которую ему выдали.

— Слово «паспорт» там есть?

Алексей ввёл запрос.

— Двадцать три совпадения. Сейчас отсею паспорта оборудования, если попались.

— Давай с первого.

— Погоди ты. Мы одну папку не закончили, уже в другую лезем. Я потом это всё заново искать буду.

Валерия указала на путь к файлу.

— А эта, R_OUT? Вы её открывали?

Алексей убрал поисковое окно.

— Да. Из-за неё и позвал. Там фотографии.

— Так чего мы час по таблицам ходим?

— Хотел, чтобы ты сначала посмотрел, что с этими людьми делали. А не сразу фамилию в поиск вбивал.

Евгений хотел возразить, но посмотрел на поисковую строку и промолчал.

Алексей открыл другой каталог. Двенадцать папок, у каждой — код и год. В первой лежали фотография и несколько текстовых файлов.

На снимке мужчина лет сорока сидел, положив левую руку на колено. На нём была простая футболка; фон за спиной — светлый, без деталей. Правую бровь пересекал шрам.

Алексей открыл соседний файл.

исх.: П-114

профиль: R-41

регион: 78 47

контроль: активен

контакт: через координатора

Ниже был набор цифр.

— Значит, из Петербурга в область, — сказал Евгений.

— Тут контроль активен, — сказала Валерия. — Может, за ним до сих пор смотрят. В остальных карточках так же?

Во второй карточке была женщина лет тридцати. Другой регион, те же поля. В третьей вместо фотографии — серый квадрат. В четвёртой — мужчина с короткими светлыми волосами.

— Подождите. Первого верните.

Алексей вернулся.

— Что там?

— На руке что-то. У большого пальца. Можете увеличить?

У основания большого пальца тянулся бледный след. Евгений наклонился, заслонив Алексею половину экрана.

— Второй шрам.

— Запомните, где он. Будут другие снимки — сравним.

Алексей подвинул монитор так, чтобы было видно всем.

— П-114 в общей таблице есть?

По коду нашлись три строки:

П-114 / первич.

П-114 / корр.

П-114 / контроль 24 / профиль R-41

Евгений записал их друг под другом. В таблице связь выглядела проще, чем в разговоре: один код, несколько этапов, а в конце — новое обозначение. Он провёл между строками вертикальную черту.

В следующем файле оказалось меньше технических пометок и одна строка:

актуализация открытого профиля: Мельников Артём Сергеевич

— Мельников — это уже после? — спросил Евгений.

Алексей перечитал строку.

— Наверное. Сейчас исходный код пробью, там должна быть старая фамилия.

Поиск П-114 дал восемь совпадений. Одно было в скане старого списка:

П-114 — Савельев Кирилл Андреевич

Евгений занёс оба имени на отдельную страницу. Алексей заметил и придвинул к себе блокнот.

— Я помню, — сказал Евгений. — Но как ты предлагаешь их сверять? На слух?

— Ладно. Пусть будут. Только пока между нами.

Валерия достала телефон.

— Савельева в интернете посмотрим?

— Сейчас ноутбук дам. Этот компьютер я к сети не подключаю.

Алексей вернул Евгению блокнот, затем вынул из шкафа старый ноутбук, подключил питание и поставил перед Валерией.

— На этом можно. Только в свою почту не входите, он общий.

— Хорошо.

Евгений подвинулся к ней вместе со стулом. Алексей остался перед большим монитором, где была открыта фотография из карточки.

В открытом интернете Кирилл Савельев почти не существовал. Несколько старых упоминаний: результат любительского забега, запись в архиве местной федерации, объявление о продаже мотоцикла, судебный реестр без доступного текста.

В отчёте с соревнований нашлась фотография.

Мужчина без бороды, худой, заметно моложе того, что смотрел с соседнего экрана. Евгений поочерёдно прикрыл ладонью нижнюю часть лица на обоих снимках.

— Бровь та же.

Валерия открыла фотографию отдельно. На руке ничего не было видно. Она вернулась к поиску и нашла старый форум туристического клуба. Снимки с похода долго загружались, один так и остался пустым прямоугольником.

На другом Кирилл Савельев поднимал кружку. Левая кисть была повёрнута к камере. Качество плохое, но белый след у большого пальца различался.

— Лёша, сохраните страницы, пока они открыты. Целиком, с подписями к снимкам.

— Давайте на секунду.

Алексей сохранил обе страницы и вернул ноутбук Валерии. Она ввела второе имя.

Мельниковых Артёмов Сергеевичей оказалось много: мастер по ремонту, врач, преподаватель, два предпринимателя, профиль в спортивном клубе, старые объявления. Евгений читал заголовки быстрее, чем Валерия успевала открывать страницы.

— Логистика. Гатчина. Вот этот.

На сайте небольшой компании был раздел «Команда». Мужчина на фотографии стал старше, полнее, отрастил бороду. Евгений не узнал его сразу. Потом увидел шрам у правой брови.

Валерия увеличила снимок, посмотрела на открытые рядом фотографии Савельева и пошла по публикациям компании.

— Левую руку бы ещё увидеть, — сказал Алексей.

— Ищу. Здесь одни портреты… Вот, кажется, общая.

На общей фотографии с корпоративного турнира Мельников держал пластиковый стакан левой рукой. У основания большого пальца виднелся тот же белёсый след.

Евгений почувствовал странное облегчение, которое почти сразу сменилось отвращением к самому себе. Он ждал совпадения, хотел его. Теперь перед ними был человек, которого можно было найти по имени, работе, фотографии на сайте. Не условный объект из архивной ведомости.

— Это он, — сказал Евгений.

Алексей придвинулся к ноутбуку. Валерия оставила обе фотографии открытыми и некоторое время ничего не нажимала.

На следующем снимке Мельников стоял рядом с женщиной и мальчиком лет восьми. Все трое были в одинаковых дождевиках. Подпись поздравляла сотрудника с семейным праздником.

Евгений задержался взглядом на мальчике. Тот щурился, одной рукой держал отца за рукав. Мельников наклонился к нему, и это портило аккуратную позу для общего снимка.

Валерия перешла к старым публикациям.

Три года назад Мельникова поздравляли с повышением. Почти пять лет назад он участвовал в благотворительном забеге. На фотографии стоял в середине группы, ещё без бороды, но уже заметно тяжелее, чем мужчина из карточки R-41. В подписи его благодарили «за четыре года в команде».

— Четыре к тому моменту, — произнёс Евгений. — Почти девять лет на одной работе.

— Если дату не сбили, когда сайт переделывали. Лёша, можете глянуть?

Алексей проверил доступные сведения о публикации.

— Ничего другого не нашёл. Пока будем от этой считать.

Евгений записал срок, оставив рядом пометку об источнике. Валерия открыла страницу любительского бегового клуба: Артём Мельников участвовал в старте шесть лет назад. На фото он улыбался, прищурившись от солнца.

— Бегать не бросил, — сказал Евгений.

— Похоже, — отозвался Алексей.

— Хоть что-то у него осталось.

— Не знаешь ты, что у него осталось, Жень.

Валерия прокрутила профиль ниже и вернулась к карточке участника старого забега, где был указан Савельев.

— Смотрите: день рождения тот же. Только год другой, на один сдвинут.

— Специально сдвинули? — спросил Евгений.

— Может. Или в анкете ошиблись. Здесь и даты могли сами участники вбивать.

Евгений записал обе даты. На бумаге разница в один год выглядела мелкой опиской. По сторонам от неё стояли две фамилии, две страницы результатов, два набора фотографий.

— А последнее про Савельева когда? — спросил Алексей.

Валерия снова прошла по открытым вкладкам.

— Из того, что нашли, — примерно девять лет назад. А вот первая страница с Мельниковым… Восемь лет и десять месяцев.

— Два месяца между ними.

— Между страницами. Раньше он мог и без сайта работать.

Он хотел возразить, но перечитал собственную запись. Зачеркнул «смена имени» и написал «разрыв в найденных упоминаниях».

В публикациях компании не было ничего драматичного. Новый склад, корпоратив, снегопад, сбор денег для приюта, чей-то юбилей. Артём Мельников появлялся редко, но достаточно, чтобы жизнь складывалась в последовательность. Работа. Коллеги. Жена. Ребёнок. Поездки. Забеги.

Евгений понял, что всё это время представлял людей после «чистого листа» пустыми. Так же он представлял себе Валерию в первые дни после процедуры: человек без прошлого, вокруг которого быстро строят декорации.

На экране был мужчина, проживший под другим именем почти десятилетие. За это время у него вырос сын.

— А мальчика как зовут? — спросил Евгений.

Валерия убрала руку с тачпада.

— Не написано. Семью я искать не буду.

— Я просто спросил.

— Тогда и не будем.

Он ещё раз посмотрел на мальчика. Сам не понимал, зачем ему понадобилось имя. По фотографии никто не мог бы догадаться, что с отцом ребёнка что-то не так. Евгений убрал руку с края ноутбука.

Алексей потёр глаза ладонями.

— Ну вот, нашли, — сказал он. — И что теперь?

— Поговорить с ним.

— Прямо сейчас собрался?

— Спросить, помнит ли он хоть что-то. Фамилию, например. Чего тянуть?

— Сегодня не надо, — сказала Валерия.

Евгений повернулся к ней.

— Почему? Вежливо спросить тоже нельзя?

— Мы его три часа назад вообще не знали. Я бы пока не стала.

— А он девять лет не знает, кто он. Мы теперь тоже сделаем вид, что ничего не было?

Она развернула ноутбук так, чтобы семейная фотография оказалась между ними.

— Вот вы сейчас ему напишете. Про старую фамилию, про эту карточку. Он спросит: что мне с этим делать? Что вы ответите?

— Я не собираюсь ему всё сразу на голову вываливать.

— А сколько сразу? Я пытаюсь понять, как вы ему это скажете.

Евгений посмотрел на Алексея. Тот ждал ответа вместе с ней.

— Вам я тоже сначала написал. И вы ответили.

— Я к тому времени два года пыталась найти хоть кого-нибудь, кто меня помнил до больницы. А он, может, только ребёнка спать уложил. Мы не знаем.

— А если бы я написал вам раньше? Семь лет назад. Вы бы сказали: не надо, мне и так хорошо?

Валерия ответила не сразу.

— Не знаю.

— Серьёзно?

— Да. Я тогда работу искала. Мне бы до пятницы дожить, а не ещё раз всё о себе узнавать. Я и без того ничего не помнила.

— Но право узнать у вас всё равно было.

— Было. Я не спорю. Только вы спросили, хотела бы я. Я не знаю, Жень. Не получается у меня сейчас за ту себя ответить.

Евгений отодвинул блокнот. Ручка скатилась со сгиба и ударилась о стол.

— Они решили, кем ему быть. Теперь мы решим, что ему знать. Удобно устроился человек — пусть живёт?

— Я прошу до завтра не писать. Не всю жизнь ему врать. Мы можем хотя бы ночь подумать?

Она снова посмотрела на фотографию.

— Вы и про Марию всё так говорите: найти, вернуть… Куда вернуть? У меня нет её воспоминаний. Я вот эти семь лет помню. Работу, людей, всякую ерунду. Это мне теперь куда деть, чтобы вам было проще?

Евгений уже слышал от неё похожее. За столом в кафе он даже сказал, что понимает. Сейчас понял, как мало это слово ему стоило.

— Я ничего у вас не отнимаю.

— Я знаю. Но вы говорите так, будто всё, что с ним было потом, ненастоящее. А я семь лет так живу.

Алексей потянулся к пачке сигарет, повертел её в руке и положил обратно.

— Ты к Румянцевой тоже поговорить ехал, — сказал он.

Евгений перестал смотреть на Валерию.

— Ты думаешь, я забыл, что ты рассказал?

— Не думаю. Поэтому и не понимаю, куда ты опять торопишься.

— Я же не он, Лёш.

Алексей посмотрел на него.

— Кто — не он?

Евгений замолчал. Он не помнил ни визита к Румянцевой, ни того, как давил на Лёху. Рассказ о собственных поступках до сих пор слушал как рассказ о другом человеке. Но объяснять это Валерии, рядом с двумя фотографиями одного мужчины, оказалось труднее, чем в собственной квартире.

— Ты понял, — сказал он наконец.

— Понял. Я же с тобой сижу. Но если мы опять всё испортим, мне нечего будет Мельникову сказать.

— А если не испортим? Ты этого тоже не знаешь.

— Не знаю. Я вообще не знаю, как к нему подойти. И по фотографии не пойму, что он выдержит. Давай хоть один раз сначала подумаем.

Евгений провёл большим пальцем по сгибу блокнота. За вечер он несколько раз требовал от Алексея ответа, которого в файлах не было. Сейчас требовал ещё одного, и оба это понимали.

— То есть пока ничего не делаем?

— Проверяем, что нашли. Сохраняем. Смотрим, кто за ним следит. Это для тебя ничего? Только к нему сейчас не лезем. Я второй раз такого не хочу.

Алексей говорил негромко. Евгений узнал выражение его лица: с таким Лёха закрывал разговор, когда все доводы уже кончились. Только сейчас не встал и не ушёл.

— Ладно, — сказал Евгений. — Сегодня не звоним.

— И не пишем, — добавил Алексей.

— Лёш. Я понял.

Валерия закрыла семейную фотографию. Под ней осталась страница с результатами забега.

— Я потом ещё раз страницы посмотрю. Сохраните с адресами, пожалуйста. И отметьте, что мы сегодня их открывали: вдруг к следующему разу уже удалят.

— Сохраню.

Некоторое время никто не говорил. Евгений снял с ручки колпачок, снова надел. В блокноте по-прежнему стояли рядом два имени. Он провёл под ними черту и перевернул страницу.

— И таких карточек двенадцать? — спросила Валерия.

— Здесь двенадцать. Дальше ещё закрыто.

Евгений посмотрел на дерево каталогов.

— Один контейнер, — сказал Евгений. — Мы пока только один открыли.

На сервере оставались разделы, к которым Алексей ещё не подобрался. Отдельные зашифрованные архивы. Папки, названия которых ничего им не говорили. Никто не мог сказать, сколько было остальных.

Рядом с А-307 шли другие коды. До этого Евгений видел в них будущие дела для проверки. Теперь за каждым мог оказаться такой же человек: другая фамилия, дом, фотографии сына на чужом сайте.

— А мой код? — спросил он.

Алексей не сразу ответил.

— Жень, я искал. И по фамилии, и по дате аварии. Даже просто «06» пробовал — там куча совпадений, ничего похожего на твоё дело.

— Может, его вообще на этом сервере нет?

— Может. Но закрытые разделы я ещё не видел. Рано говорить.

Евгений кивнул. Неприятное чувство оказалось почти детским: будто всех позвали в комнату, а его оставили за дверью. Абсурд. Он должен был радоваться, что не увидел собственной фотографии под чужим именем.

Вместо этого хотелось попросить поискать ещё раз. Проверить другую дату, инициалы, фамилию отца. Он уже набрал воздуха, но Алексей посмотрел на него поверх монитора, и Евгений понял, что тот всё это пробовал.

— Павлов есть?

— Есть упоминания.

Валерия придвинула кресло. Алексей открыл результаты поиска. В одном примечании стояло «согласование: Павлов А. С.». Рядом нашлись ещё две возможные зацепки: письмо с подписью А. С. П. без расшифровки и пользователь ASP-2 в журнале доступа.

— Покажи, где фамилия, — попросил Евгений.

Алексей открыл карточку из другого каталога.

D-22 / статус: перенос

согласование: Павлов А. С.

основание: вне протокола

— Вот. Без него не переносили, — сказал Евгений.

— Здесь его фамилия, да. А что переносили, не написано. Саму карточку надо разбирать.

— Ты и сейчас скажешь: мог быть другой Павлов?

— Не скажу. Я эту строку как увидел, сразу отдельно сохранил.

Евгений подался ближе. В строке не было ни подписи, ни печати, ни объяснения. Всего несколько слов. Он вспомнил, как Павлов складывал больничные бумаги по файлам, разглаживал уголки, находил нужную справку раньше, чем Женя успевал понять, о чём спрашивает врач.

— Папку целиком оставьте, — сказала Валерия. — Не только эту строку.

— Сохранено.

— И письмо. Вдруг подпись уже где-то попадалась.

Евгений посмотрел на неё. Она не пыталась отодвинуть эту запись, но и не радовалась ей. Ждала, пока Алексей откроет следующий файл.

В журнале доступа шли даты, коды пользователей и действия. Метка ASP-2 повторялась на нескольких экранах подряд.

— Если это Павлов… — начал Евгений.

— Я тоже на него подумал, — перебил Алексей. — Но паролем могли несколько человек пользоваться. Заберу весь журнал, посмотрю, что под этой учёткой делали.

— Уже второе место с его фамилией, считая перевозку. Ещё эта учётка…

— Два документа уже есть, — сказала Валерия. — Только учётку пока отдельно запишите. С ней ещё разбираться.

Евгений записал название карточки и отдельно — метку пользователя. Между ними оставил пустое место. Очень хотелось провести линию, как между двумя именами на предыдущей странице. Он закрыл блокнот.

За стеной глухо хлопнула дверь машины.

Алексей поднял голову, прислушался. Затем встал и выключил верхний свет. Комната осталась освещена мониторами.

— Что там? — тихо спросила Валерия.

— Сейчас посмотрю.

Алексей подошёл к маленькому окну под потолком, но выглядывать не стал. Открыл на телефоне изображение с камеры над аркой. Евгений поднялся следом, не сразу разогнув затёкшую ногу.

У края кадра стоял серый седан. Почти весь автомобиль закрывал фургон; было видно крышу и часть багажника.

— Такой у выезда стоял, когда мы пришли, — сказал Евгений.

— Эту запомнил? Или просто серую?

— Я номер не запомнил.

Алексей поднёс телефон ближе к лицу.

— Чёрт, фургон закрывает.

Из-за фургона вышел мужчина в капюшоне. Не оглядываясь, прошёл к соседнему подъезду, задержался у домофона. Дверь открылась, он исчез внутри.

Евгений ждал, что Алексей отмотает запись назад, но тот включил свет.

— В подъезд пошёл. Может, вообще к соседям приехал.

— А ты его раньше видел? — спросил Евгений.

— Не помню. Я тут не каждый день бываю.

Валерия всё ещё смотрела на маленький экран.

— А запись потом можно будет посмотреть?

— Неделю хранится.

— Сохраните этот кусок отдельно. Мне так спокойнее будет.

Алексей посмотрел на неё, потом вернулся к столу.

— Сохраню. Я и сам уже на каждую машину дёргаюсь.

— Вот и я. А завтра начнём друг другу доказывать, кто что разглядел. Пусть лучше запись будет.

Он выгрузил фрагмент. Евгений остался возле стола, не садясь. Колено расходилось неохотно, под фиксатором чесалась кожа. Теперь хотелось выйти из комнаты, где гудели компьютеры и нельзя было толком вытянуть ноги.

Через десять минут седан выехал со двора. Алексей оставил телефон на столе с открытым изображением с камеры. Евгений увидел на маленьком экране, как машина на мгновение остановилась перед аркой.

Номер был заляпан грязью. Евгений разобрал только две соседние цифры — 82; к основному номеру они относились или к коду региона, на экране было не понять.

Евгений записал их в блокнот.

— Что там? — спросила Валерия.

Он развернул страницу: «Серый седан, возможно тот же. На номере 82; остального не разобрал».

— Фрагмент выезда тоже оставьте, — сказала она Алексею.

Тот кивнул, потянулся к клавиатуре и посмотрел на часы.

— Всё. На сегодня хватит.

— Письмо ещё не сравнили, — сказал Евгений.

— Завтра. Четыре часа сидим, я уже одну строку третий раз читаю и не понимаю.

Было почти одиннадцать. Евгений посмотрел на пустой стакан Валерии, на папку, которую она так и не убрала.

— Пришлёте потом, что нашли по П-114? — спросила она. — И эти страницы из интернета.

— Подготовлю. Исходные карточки пока останутся здесь.

— Тогда выпишите, где что лежало. Я дома перечитаю, а то сейчас уже путаюсь: что из карточки, что мы сами нашли.

— Сделаю. И суммы файлов приложу, чтобы потом сверить.

— И то, что открывали по А-307.

Алексей убрал руку с мышки.

— Конечно. Извините, я про вашу папку не подумал.

Валерия сложила акт, вложила в папку и только после этого поднялась. Евгений пропустил её между стулом и столом. До двери она дошла медленнее, чем от неё ожидал: наверное, ноги тоже затекли.

— Завтра встречаемся? — спросил он Алексея.

— Дай сначала остальное досмотреть. Напишу, как закончу.

— Только ты опять на два дня не пропадай.

Алексей обернулся.

— Я здесь сидел. Не в отпуск уехал.

Евгений мог напомнить про неотвеченные звонки. Вместо этого убрал блокнот во внутренний карман.

— Да хоть два слова пришли. Чтобы я не названивал.

— Напишу.

Валерия надела пальто.

— Если ещё кого-то узнаете, мне тоже напишите, ладно?

— Да. Я теперь вам обоим буду скидывать, — ответил Алексей.

— А то я уже один раз ждала, когда за меня всё выяснят.

— Мне это ещё долго вспоминать будете? — спросил Евгений.

Она посмотрела на него.

— Посмотрим, как завтра себя поведёте.

В коридоре Алексей задержал Евгения у двери.

— Телефон покажи.

— Зачем?

— Это Павлов тебе его после больницы дал?

Евгений достал аппарат, но пока не протянул.

— Да. Павлов настраивал.

— И все аккаунты он подключал?

— Не знаю, как он это сделал. Приложения уже стояли.

Алексей посмотрел на погасший экран.

— Я ведь ещё тогда про него говорил. Когда из пустого узла ехали. А сам сегодня адрес сюда прислал. Молодец.

— Думаешь, из-за него машина?

— Не знаю. Пока вы собирались, отмотал запись. За двадцать минут до вас к арке подъезжала похожая машина. Постояла, уехала. Потом во дворе появился тот седан, который мы смотрели. Номера не разобрать, сравнить толком не могу. Но телефон надо проверить. Мы пользуемся аппаратом, который настраивал Павлов, и даже не знаем, что он там оставил.

— Я адрес только Валерии переслал.

— Я не про тебя. В аккаунте мог остаться чужой вход. Или приложение какое-нибудь. Я сейчас открою настройки, ничего не увижу — и что? Скажу, что всё чисто? Тут на несколько часов работы.

Евгений протянул телефон.

— Забирай. Только я тогда совсем без связи.

Алексей взял аппарат, выключил его и вернулся к столу. Из ящика достал скрепку, вытолкнул лоток с сим-картой. Потом отсоединил от зарядки лежавший за монитором старый кнопочный телефон и протянул Евгению.

— С этим пока походишь. Я его здесь про запас держу.

Евгений повертел телефон. На стёртых кнопках ещё можно было разобрать цифры, задняя крышка чуть двигалась под пальцами.

— Работает хоть?

— Только что с зарядки снял. Давай сюда, симку переставлю.

Алексей нашёл в ящике пластиковый переходник, вставил в него Женину сим-карту и установил под аккумулятором. Закрыл крышку, включил телефон. Когда на экране появилась сеть, набрал свой номер. Рядом на столе зазвонил его мобильный.

— Всё. Номер у тебя прежний. Звонки, эсэмэски.

Он сохранил свой контакт. Валерия продиктовала ему свой номер, и Алексей добавил второй. Евгений назвал код разблокировки смартфона; Лёха записал его на клочке бумаги и положил рядом с выключенным аппаратом.

— Утром займусь. Сейчас уже глаза не смотрят. Если понадобится что-то ещё, позвоню.

Евгений забрал кнопочный. Большой палец сам прошёлся по экрану, прежде чем он вспомнил, что здесь надо нажимать клавиши.

— А про машину?

— Записи досмотрю. Будет что-то срочное — наберу. Файлы и фамилии давай завтра здесь.

Валерия дождалась его у двери. Евгений сунул телефон в карман и оглянулся на стол. Его смартфон лежал возле клавиатуры экраном вниз. Алексей вернулся в коридор и открыл дверь.

Он огляделся, придержал створку. Дождь почти закончился.

— К проспекту выходите, там такси проще остановиться. И сразу домой, ладно? На сегодня с нас хватит.

Евгений кивнул. Они попрощались без рукопожатий.

До арки дошли молча. На проспекте шумели машины; после мастерской их было непривычно много. Евгений посмотрел на припаркованные автомобили, поймал себя на этом и перевёл взгляд на Валерию.

— Ну как вам Лёха?

— Выспаться бы ему.

— Кроме этого.

— Он за вас боится. И злится. Одновременно, по-моему.

Евгений сунул руки в карманы.

— Злится точно. Есть за что.

— Но позвал ведь. И четыре часа с нами просидел.

У перекрёстка они остановились. Валерия открыла приложение такси.

— Вы правда не знаете? — спросил Евгений. — Про семь лет назад. Я думал, вы просто не хотите со мной соглашаться.

Она несколько секунд смотрела на экран, не нажимая кнопку заказа.

— Нет. Правда не знаю. Я тогда половину сил тратила, чтобы никто не заметил, как я путаюсь в простых вещах. А вы спрашиваете, хотела бы я ещё и это узнать.

— А сейчас?

— Сейчас хочу. И мне страшно. Одно другому не мешает, оказывается.

Она вызвала машину себе, затем оформила заказ для Евгения, оставив для связи его номер. Он продиктовал домашний адрес. Подачу выбрали у следующего перекрёстка: там был карман, где водитель мог остановиться, не перегораживая полосу.

— И давайте всё-таки звать его Мельниковым. Когда между собой говорим.

— Хотя он Савельев?

— Он девять лет Мельников. Сын его так знает, жена, на работе. Мы же не будем сейчас всем объяснять, что они неправильно его зовут.

Евгений посмотрел на дорогу. Ему всё ещё хотелось возразить, что имя человеку выбрали другие. Валерия стояла рядом, и собственный довод сразу становился неудобным.

Её такси подъехало первым.

— Завтра записи покажете, — сказала она. — На бумаге. Про машину тоже.

— Я там почти ничего не разглядел.

— Ну и ладно. Покажете как есть.

Прежде чем сесть, Валерия отправила ему эсэмэску с маркой и номером его такси. До приезда оставалось семь минут. Она закрыла дверь, машина тронулась. Евгений пошёл к месту подачи.

В витринах отражались редкие прохожие, автобусы, фары. В кармане коротко пискнул кнопочный телефон. Пришла ещё одна эсэмэска от Валерии.

«Водитель едет. Если что, он вам позвонит».

Евгений остановился, нашёл кнопку ответа. На третьем слове пришлось стирать лишнюю букву. Наконец отправил: «Я почти на месте».

«Хорошо. Я тоже еду. До завтра».

Он набрал «До завтра» и убрал телефон.

На другой стороне улицы загорелись фары. Белый свет скользнул по мокрому асфальту и ударил в витрину напротив. Евгений замер раньше, чем понял почему.

Чёткого воспоминания не возникло. Затылок словно снова вжало в подголовник, правая нога напряглась, будто под ней была педаль газа. В тёмном стекле витрины на мгновение проступили два слепящих круга, похожие на фары в зеркале заднего вида.

Он моргнул.

Серый седан выехал из парковочного кармана и медленно прошёл перекрёсток. Евгений автоматически посмотрел на номер. Грязь, свет, расстояние — цифры слились. Машина повернула направо и исчезла.

Он постоял ещё несколько секунд. Серых седанов в Петербурге были тысячи. На записи у Алексея хотя бы оставались две цифры. Здесь не было и этого.

Евгений достал блокнот. Под первой записью добавил:

«23:14. Серый седан у перекрёстка. Номер не разглядел. Не знаю, тот ли».

Перечитал. Закрыл блокнот, не добавив ничего.

Такси подъехало через минуту. Он сверил номер с эсэмэской Валерии, сел на заднее сиденье и назвал адрес, хотя водитель уже видел его на экране. Когда машина тронулась, Евгений посмотрел в заднее стекло. Серого седана не было.

Через два квартала телефон пискнул снова.

Алексей: «Ты ещё в дороге? Завтра с утра точно приезжай».

Евгений набрал: «Еду. Что-то нашёл?»

Ответ пришёл не сразу.

«Сравниваю оба куска записи. Лучше завтра при встрече. Твой телефон пока не трогал, с утра займусь».

«Машина та же?»

«Не уверен. Поэтому давай завтра».

Евгений поднял взгляд на заднее стекло. Фары машин растягивались по мокрой дороге.

Он хотел напомнить Лёхе его же слова про соседа. Набрал начало фразы, но стёр: если тот ошибся, перепалка ничего не исправит.

Про седан у перекрёстка он ещё никому не сказал. Евгений потянулся к блокноту.

Он открыл блокнот на коленях и машинально потянулся за телефоном, чтобы снять последнюю запись. Под пальцами оказались выпуклые клавиши. У этого аппарата камеры не было. Евгений перечитал написанное и закрыл блокнот.

Затем набрал: «У меня тоже кое-что есть. Записал, покажу».

Лёха долго не отвечал. Экран успел погаснуть. Евгений снова нажал кнопку, проверил входящие и положил телефон рядом с блокнотом.

«Хорошо. До завтра. Валерия уехала?»

«Передо мной».

Валерии он отправил короткую эсэмэску: «Я в такси. Завтра утром еду к нему». Ответ появился через минуту:

«Я уже почти дома. Спасибо, что написали».

«До завтра».

«До завтра, Жень».

Евгений вернулся к первой эсэмэске Алексея. «Завтра с утра точно приезжай». Лёха пересмотрел запись и всё-таки не захотел обсуждать её в сообщениях.

Хотелось позвонить. Услышать голос, добиться ответа сейчас. Евгений открыл сохранённый контакт, подержал палец над зелёной кнопкой и вышел обратно. До утра он мог подождать.

За окном мокрые дома тянулись один за другим, одинаковые в свете фонарей. Евгений держал ладонь на блокноте и больше не оборачивался.

Глава 18. После удара

У кнопочного телефона оказалась неприятная особенность - чересчур громкий динамик. Евгений выронил из рук ремешок фиксатора и несколько секунд искал нужную клавишу.

— Да.

— Разбудил? — спросил Алексей.

— Нет. Напугал. Где у этой штуки звук убавляется?

— Сбоку. Нижняя кнопка. Ты во сколько будешь?

— Через час, наверное. Такси ещё надо вызвать.

— Вызови по номеру. Он под крышкой, я на бумажке приклеил.

— Ты серьёзно?

— Жень, я этим телефоном пользовался. На нём даже будильник есть.

Евгений отодвинул аппарат от уха. На краю корпуса нашлись две узкие клавиши. Он нажал нижнюю.

— Нашёл. Что с машиной?

— Приедешь, покажу оба куска. И с телефоном кое-что есть.

— Что именно?

— Программа, которой там быть не должно. Я ещё смотрю.

Евгений перестал возиться с фиксатором.

— Сейчас буду.

— Позавтракай сначала. Мне тут всё равно…

Он уже отключился.

Доедать пришлось стоя. Евгений сунул в сумку блокнот, паспорт и синюю папку: последние дни она почти всё время лежала рядом с входной дверью. Снял заднюю крышку телефона, переписал номер службы такси и с третьей попытки защёлкнул её обратно. Диспетчер переспросила корпус дома. Потом — подъезд. Обычно он не замечал, сколько всего приложение помнило за него.

Валерии отправил сообщение, что едет к Алексею. Она ответила: «Я пока в редакции. Если будете куда-то выезжать, сообщите». Евгений набрал «Хорошо» и убрал телефон.

Во дворе мастерской разгружали фургон. Двое мужчин несли между машинами длинную столешницу; одному пришлось боком протиснуться мимо такси. Евгений посмотрел на арку. Днём двор казался меньше, и машин, за которыми вчера мог кто-то прятаться, было всего четыре.

Алексей встретил его с кружкой. Футболку он сменил, волосы пригладил водой. У стола стояла раскладушка с откинутым одеялом.

— Ты здесь спал?

— Ага. Садись на тот стул, этот расшатался.

Евгений положил перед ним блокнот, открытый на вчерашней записи.

— Вот. После того, как Валерия уехала.

Алексей прочитал, спросил, с какой стороны появилась машина, и достал свой мобильный. На нём по-прежнему было открыто приложение камеры.

Первый седан остановился перед аркой. Через несколько секунд уехал. На другом отрезке машина уже стояла во дворе, частично закрытая фургоном. Алексей несколько раз переходил от одного изображения к другому. Евгений узнавал форму кузова ровно до тех пор, пока не начинал сравнивать её с соседними машинами.

— Ночью мне казалось, задний фонарь одинаково битый, — сказал Алексей. — Утром посмотрел: это блик. Вот он пропал.

— Ты ради этого меня позвал?

— Я позвал, чтобы вместе посмотрели. Ты её живьём видел.

— Я и вчера сказал: серая машина. Номер не запомнил.

Алексей положил телефон на стол.

— Тогда пока больше ничего нет. Записи сохранил.

Евгений ещё раз посмотрел на экран. Хотелось, чтобы Лёха сейчас приблизил изображение и нашёл деталь, которую ночью пропустили оба. Но на фотографии были мокрый кузов и чужой фургон. Он закрыл блокнот.

— А мой?

Смартфон лежал у небольшого ноутбука, соединённый с ним кабелем. Алексей повернул ноутбук. На экране шли строки, в которых Евгений разобрал только время и длинные числа с точками.

— Вот эта служба. В списке называется «Обновление компонентов». Значка нет. Получает координаты, складывает в файл и отправляет наружу.

— Прямо сейчас?

— Нет. Я ему сеть не давал. Это старые записи.

— Отправляет кому?

— На сервер. Адрес есть, до владельца я ещё не добрался.

Алексей открыл другое окно. Там названия были понятнее: доступ к местоположению, запуск после включения, работа в фоне.

— Я такого не ставил.

— Верю. Ты вообще сюда когда-нибудь заходил?

— Нет.

— Время установки совпадает с первой настройкой телефона. С тем днём, когда тебе его отдали.

Евгений вспомнил салон связи. Павлов снял плёнку, проверил экран на свету, попросил немного подождать. Пока он настраивал аппарат, Женя сидел на стуле возле стойки и жалел, что согласился выйти из дома: болело всё, даже место под ремнём брюк.

— Покажи, куда он успел передать.

Алексей вывел несколько сохранённых точек на карту. Одну Евгений узнал сразу — свой дом. Другую пришлось увеличить. Офис «Медтранс-Севера». Внизу списка была вчерашняя дата.

— И сюда, — сказал он.

— Перед аркой последняя запись с координатами. Внутри приём хуже, она дальше ту же точку гоняла.

— Адрес Валерии?

— Ты к ней домой ездил?

— Нет. Но мы переписывались.

— В этой программе я пока вижу только местоположение. За весь телефон не скажу, ещё не закончил.

Евгений вынул кнопочный. На дисплее осталось её утреннее сообщение.

— Ей надо позвонить.

— Да. Только объясни, что нашли. Не говори, что за ней уже ездят.

— Я не идиот.

Алексей откинулся на спинку стула.

— Я сейчас не спорю с тобой.

Валерия ответила шёпотом. Сказала, что выйдет в коридор. Пока он ждал, в трубке кто-то попросил прислать фотографию получше, хлопнула дверь.

Евгений рассказал про программу. Постарался не ускоряться на фамилии Павлова.

— Нашу встречу в библиотеке тоже видно? — спросила она.

— Надо проверить. Лёш, библиотека там есть?

Алексей придвинул ноутбук.

— Позже выгружу всё, по датам разберём.

— Я слышала, — сказала Валерия. — Пришлите мне потом дни, когда мы встречались. Хочу понять, где я была рядом.

— Вы сегодня туда собирались?

— В «Медтранс»? Нет. Звоню им с утра, меня опять переводят на человека, которого нет. Жень, вы свой телефон обратно не забирайте пока.

— Он у Лёхи останется.

— Хорошо. Я освобожусь после трёх. Напишу.

Она отключилась. Евгений остался с телефоном в руке.

Алексей потянулся за кружкой, обнаружил, что она пуста, и поставил обратно. Большой монитор за его спиной был выключен. Вчера на нём появлялись чужие фотографии; сегодня хватило нескольких точек на карте, чтобы Евгению расхотелось садиться спиной к двери.

— Ты ещё тогда догадался, — сказал он. — У пустого узла.

— Я предположил. Надо было сразу посмотреть.

— Но у Павлова не спрашивал?

— Нет.

— Вообще с ним говорил про меня?

— После аварии — да. Он спрашивал, что было на дороге. Я рассказал, как тебя нашёл.

Евгений поднял глаза.

— Ему рассказал.

Алексей убрал руку с кружки.

— Что?

— Как ты меня нашёл. Я с первой недели спрашиваю. Павлов говорил — ты не объяснил. А ты всё про флешку, про Румянцеву. Мы даже подрались, но до этого так и не дошли.

— Ему я тоже не всё сказал.

Евгений положил кнопочный на стол.

— Ну так сейчас скажи.

За стеной что-то уронили. По полу прокатился короткий гул. Алексей смотрел на неподвижный курсор.

— В машине стоял трекер, — произнёс он. — Я поставил.

Евгений подождал, не последует ли ещё одно объяснение. Алексей молчал.

— В моей?

— Да.

— Давно?

— После нашей последней ссоры. До аварии несколько недель.

— И всё это время ты видел, куда я езжу?

— Когда открывал приложение — видел.

Евгений отодвинулся от стола. Задняя ножка стула упёрлась в раскладушку.

— Хорошо хоть сейчас сидеть предложил.

— Жень…

— Нет, погоди. Ты мне только что показывал, какая дрянь стоит в телефоне. С очень серьёзным лицом.

— Я знаю.

— Да хрена с два ты знаешь.

Алексей сжал пустую кружку обеими руками, затем отставил её подальше.

— Ты перестал говорить, куда едешь. После Румянцевой. Я понимал, что ты не бросил, только меня теперь в известность не ставишь.

— И ты решил всё-таки быть в курсе.

— Да. Хотел успеть, если опять к кому-то полезешь.

— То есть приехал бы и не пустил меня?

— Попробовал бы, да.

Ответ оказался хуже оправдания. Евгений заранее знал, как разобьёт слова про заботу, но Лёха их не произнёс.

— Как ты в машину попал?

— У тебя аккумулятор садился. Ты дал ключи, чтобы я зарядил. Пока она у меня стояла, закрепил под панелью. Питание от машины, свой аккумулятор на случай отключения. Датчик удара.

— Я хоть за зарядку спасибо сказал?

— Не помню.

Евгений встал. Взял сумку, зачем-то проверил молнию. До двери было пять шагов. Дальше пришлось бы вызвать такси, вернуться домой и снова смотреть на схему ДТП, в которой человека, приехавшего к нему первым, не было вовсе.

Он положил сумку обратно.

— Покажи.

— Что именно?

— Что у тебя осталось. Маршрут, сообщения. Как ты за мной ехал.

Алексей открыл шкаф. Достал диск, посмотрел на наклейку и сменил его на другой. Подключил к ноутбуку.

— Я тогда выгрузил историю. Сервис старое удаляет.

В папке оказались таблица, снимки экрана и короткий текстовый файл. На карте маршрут Жени обрывался возле шоссе. Перед последними точками лежала плотная кучка отметок.

— Тут ты стоял несколько минут. Потом сдвинулся. Вот сообщение об ударе.

Евгений прочитал время. Следующая строка была меньше чем через минуту; координаты почти не изменились.

— Второй удар?

— Может, падение в кювет. Может, в дерево. Я по этим данным не различу.

— А ты где был?

— На дороге за тобой. Далеко. Когда увидел, что едешь за город, собрался, выехал. Пока доехал, ты уже лежал внизу.

— Это всё только с моей машины?

— Да. Свою я не отслеживал.

Он придвинул ноутбук. Евгений увеличил карту, уменьшил. Дорога, поворот, зелёный участок леса. Ничего, за что можно было зацепиться взглядом.

— Машина ещё на стоянке? — спросил он.

— Насколько я знаю.

Евгений вытащил синюю папку. Найти лист об эвакуации удалось не сразу: он лежал за страховыми бланками, под прозрачным файлом с оранжевой наклейкой Павлова. «Позвонить после выписки».

Евгений набрал напечатанный номер.

Его попросили перезвонить сотруднику, который занимался аварией. Тот ответил со второй попытки, долго искал материал и дважды уточнил фамилию. Евгений объяснил, что машину забирать не собирается, хочет только посмотреть. Разрешение на осмотр пришлось согласовывать со стоянкой; пока звонки переходили туда и обратно, Алексей молча собирал на диск файлы.

— Сегодня до двух, — наконец сказал Евгений, убирая телефон. — С паспортом. В салон без сотрудника нельзя, ничего забирать нельзя.

— Я отвезу.

— Отправь мне адрес, я сам доеду.

Алексей посмотрел на кнопочный рядом с папкой, но промолчал.

Евгений понял, что опять собирается избавиться от человека, которого хочет расспросить.

— Ладно. Только потом покажешь, где ты остановился. На дороге.

— Покажу.

Он взял куртку. Евгений набрал Валерии сообщение о стоянке и поездке к месту аварии. Слово «трекер» дописал не сразу. Потом добавил: «Лёха поставил до аварии. Сам рассказал. Вечером объясню».

Ответ пришёл, когда Алексей уже запирал мастерскую.

«Поняла. До вечера».

На стоянке их встретил мужчина в ватнике с потемневшими рукавами. Взял паспорт, сравнил фотографию с Евгением и позвонил кому-то из будки. Пока ждали, Алексей разглядывал стоявший у ограды фургон без передних колёс. Евгений смотрел на свои ботинки: между бетонными плитами набралась вода, и сухого места возле ступеньки почти не было.

— Вы один осматриваете? — спросил мужчина, возвращая паспорт.

Евгений оглянулся на Алексея.

— Он со мной. Был там после аварии.

Мужчина записал вторую фамилию и повёл их вдоль ряда. Под ногами хрустело стекло. Некоторые машины были укрыты плёнкой; на других вода стояла прямо в салоне. Евгений сначала искал свою по цвету, потом понял, что смотрит на неё уже несколько секунд.

Передняя часть была короче, чем должна. Капот встал горбом, правое крыло подалось назад, колесо ушло под порог. Ветровое стекло покрылось белой сеткой; в одном месте сквозь неё просвечивала дыра. С крыши свисал край полиэтилена, наброшенного, чтобы внутрь меньше текло.

На заднем бампере уцелела наклейка парковки возле редакции.

Евгений подошёл к ней и провёл пальцем по номеру. Наклейку он получал сам, ещё весной. Помнил, как отдирал защитную бумагу зубами, потому что во второй руке держал кофе.

— С этой стороны можно пройти, — сказал сотрудник.

Между соседней машиной и водительской дверью едва хватало места. Евгений повернулся боком. Сумка задела чужое зеркало, пришлось снять её с плеча.

Алексей протянул руку.

— Дай подержу.

Евгений отдал. Наклонился к разбитому окну и тут же выпрямился: из салона пахнуло мокрой обивкой и чем-то кислым. Белая ткань подушки свисала с руля. Сиденье было сдвинуто назад, на коврике лежали мелкие кубики стекла.

Он искал след собственной руки на руле. Какую-нибудь привычную вещь, которую можно было узнать раньше, чем всё остальное. Нашёл стёртый участок оплётки под большим пальцем и почему-то рассердился: этот клочок сохранился слишком хорошо.

— Я здесь сидел?

Алексей подошёл ближе.

— Когда я приехал — да. Голова вот сюда свесилась. Ремень держал.

Евгений посмотрел на замок ремня, потом на ткань у сиденья.

— Ты меня вытаскивал?

— Нет. Сначала хотел. Потом по телефону сказали не трогать, если машина не горит. Я только проверил, что дышишь.

Сотрудник оттянул край плёнки и прижал его к крыше. Евгений вынул из сумки схему ДТП, расправил на папке. Прямоугольник с цифрой один выглядел нелепо аккуратным.

Он обошёл машину сзади. Левый угол был смят; фонарь расколот, крышка багажника перекошена. На схеме чужой прямоугольник касался именно этого места. Евгений присел было, но фиксатор не дал согнуть ногу. Пришлось опереться о край багажника.

— Не на крышку, — сказал сотрудник. — Она тут плохо держится.

Алексей подхватил его за локоть. Евгений хотел высвободить руку, но под подошвой попался гладкий осколок. Он удержался только потому, что Лёха не отпустил.

— Всё, стою.

— Вижу.

Алексей разжал пальцы. На рукаве осталась пыльная полоса.

Евгений вернулся к водительской стороне. Из этого положения можно было представить толчок сзади, поворот машины, дерево впереди. Он попробовал восстановить последовательность и сразу поймал себя на том, что переставляет события ради удобства. В голове появлялась сцена, которую он сейчас сочинял по железу и бумаге.

— Я хотел сюда раньше приехать, — сказал он.

Алексей ждал продолжения.

— Всё думал, посмотрю и вспомню. А потом находилось другое дело.

— И что-нибудь?

Евгений покачал головой.

Сотрудник открыл заднюю правую дверь. Та подалась только после второго рывка. Внутри было сухо у спинки и мокро возле порога. На сиденье лежал обломок пластика.

— Бумаги где были? — спросил Евгений.

Алексей наклонился к проёму.

— Блокнот в ногах у пассажира. Листы — под ним, между сиденьями. Один я сзади доставал. Вот здесь, у коврика.

Он показал, не просовывая руку внутрь. Евгений смотрел на ладонь, повёрнутую вверх. Представить её в салоне оказалось легче, чем собственное тело.

— Кровь на них была?

— На обложке. И вода. Я потом сушил.

— Ты всё читал, пока сушил?

Алексей выпрямился.

— Дома — читал.

Сотрудник посмотрел на одного, на другого.

— Если закончили, я закрою. Мне ещё машину принимать.

Евгений попросил подождать и достал кнопочный. Увидел клавиши, убрал обратно.

— Лёш, сними. Общий вид и сзади. И салон.

Алексей вынул мобильный.

— Куда потом отправить?

— На почту. Вечером гляну.

Евгений держал плёнку, пока Лёха фотографировал через проём. Один раз попросил переснять: рука закрывала нижнюю часть сиденья. Сотрудник терпеливо смотрел на часы.

Выйдя за ограду, Евгений не сразу пошёл к машине Алексея. Надо было вытереть руки. Грязь забилась в складки ладони; бумажная салфетка из кармана только размазала её.

Лёха достал из багажника бутылку воды.

— Подставляй.

Евгений подставил руки. Вода была ледяной. Алексей лил понемногу, пока потёки не стали прозрачными, затем протянул полотенце, которым обычно вытирал стёкла.

— Я его потом постираю, — сказал Евгений.

— Да брось сзади.

В машине было тихо. Алексей не заводил двигатель; Евгений смотрел на серую полосу, оставшуюся на полотенце.

— Поехали, — сказал он. — Пока светло.

До места аварии добрались меньше чем за час. Чем дальше от города, тем реже попадались пешеходы и тем больше было грузовиков. Алексей заранее перестроился вправо, но возле отметки на карте не остановился. Проехал дальше и свернул на площадку перед закрытым придорожным кафе.

— Отсюда пешком немного, — сказал он. — Там на обочине не встать нормально.

Евгений проверил ремешок фиксатора. Алексей взял папку со схемой, подождал, пока он выйдет, и запер машину.

Шли по краю грунтового проезда, который тянулся вдоль шоссе. Трава возле канавы примялась под остатками мокрого снега. Евгению приходилось смотреть под ноги; из-за этого он заметил сосну только тогда, когда Алексей остановился.

На стволе белело содранное пятно. Под ним темнела засохшая смола. От дороги вниз шла полоса раздавленной травы, дальше её уже затянуло листьями.

Алексей показал на расширение обочины позади них.

— Здесь я остановился. Чуть дальше, может. Фарами в твою сторону.

Евгений поднял голову. Снизу край дороги закрывал часть машин. Колёса проходили по мокрому асфальту с глухим шипением, затем звук нарастал и обрывался за поворотом.

— С дороги её было видно?

— Одну фару. Она в землю светила. Я сначала проехал метров двадцать, потом вернулся назад.

— А сигнал?

— Пришёл, когда я ещё ехал. Остановился у съезда, открыл приложение. Позвонил в сто двенадцать. Назвал, где сработал датчик, сказал, что еду туда. Потом, уже здесь, перезвонил.

— За сколько доехал?

— Минут семь. Может, восемь. По звонкам можно посмотреть.

Евгений протянул руку. Алексей отдал папку, достал телефон и нашёл сохранённый снимок журнала. Первый вызов, затем второй. Длинный разговор.

— С этим ты вниз шёл?

— Да. Громкую включил. Всё время переспрашивали, слышу ли я их. А у меня в руке скользил, я его плечом прижимал.

Евгений посмотрел на склон. Невысокий, но мокрый. Алексей съехал здесь к машине, держась за телефон, и говорил с человеком, который не видел ни сосны, ни фары, ни его рук.

— Кто-то ещё был?

— Нет. С дороги машины шли, никто не останавливался. Я аварийку оставил. Уже потом один мужик подошёл, когда скорая приехала.

— Вторую машину ты не видел?

— Нет.

Евгений переложил папку под мышку и шагнул ближе к краю.

— Там скользко, — сказал Алексей.

— Я вижу.

Дальше он не пошёл. Между ботинком и первой кочкой лежала чёрная вода. До дерева оставалось несколько метров, но сверху были видны и повреждение, и место, где стояла машина.

— Начни с того, как подошёл.

Алексей застегнул куртку до горла.

— С водительской стороны полез. Дверь не открывалась. Ты на ремне висел, голова вниз. Я подумал…

Он отвернулся к дороге. Пропустил грузовик, хотя тот не мешал говорить.

— Потом услышал. Ты дышал. Так хрипло, я даже сначала не понял, ты это или что-то в машине.

— Я говорил?

— Нет.

— Совсем?

— Жень, я не знаю, что было до меня. При мне ты не говорил. Я тебя звал, ты не отвечал.

Евгений посмотрел на белую древесину. Хотелось потрогать её, проверить, насколько глубоко ободрало кору. Потом пришлось бы карабкаться обратно, держась за Лёху. Он остался на месте.

— Сколько ждали скорую?

— От второго звонка — минут двадцать. Я тогда думал, часа два. Всё смотрел на дорогу.

Алексей опустил телефон. На его экране погас журнал звонков.

— Бумаги когда забрал?

— Пока ждали.

— Ты сидишь рядом, я не отвечаю. И ты в это время собираешь бумаги.

— Я проверил, что ты дышишь. Мне сказали не вытаскивать. Что ещё я мог сделать?

— Не знаю. Остаться рядом, например.

— Я и был рядом!

Алексей произнёс это громче, чем собирался. Несколько секунд они молчали. Ветер задувал Евгению под расстёгнутый воротник, но он не поднял молнию.

— Я не из-за бумаг туда поехал, — сказал Алексей. — Увидел маршрут, подумал: опять куда-то полез один. Хотел догнать. Потом пришло сообщение. Когда я машину увидел, мне вообще ничего не надо было, кроме чтоб ты живой там был.

— А потом понадобилось.

Лёха убрал телефон в карман.

— Потом я увидел блокнот. Он раскрылся. Из него листы выпали, на одном фамилия. Я её узнал. Подумал, сейчас приедут, всё заберут, начнут ходить по этим адресам. Или тебе вернут. Ты выйдешь из больницы и опять с теми же листами к людям.

— Ты уже тогда решил, что я выйду?

— Не знаю, что я тогда решил. Я хотел, чтобы ты вышел. Очень. И чтобы это закончилось — тоже.

— Поэтому в квартиру поехал?

— Не сразу. Сначала за скорой. До больницы. Там сказали ждать, я ждал. Саша приехал. Твоя мама. Он остался с ней, меня отправил домой. Тогда и заехал к тебе.

Евгений вспомнил запись замка: три часа семнадцать минут. Лёха вошёл среди ночи, когда никто не мог помешать. Почти полчаса снимал со стены фотографии, складывал папки, заглядывал в ящики.

— Павлов знал, куда ты поедешь?

— Нет. Я сказал, что домой.

— И про трекер ему не сказал.

— Никому не сказал.

— Что придумал?

— Что ехал следом. Это правда. Только почему поехал — не объяснял.

Евгений расправил загнувшийся край схемы. На лист упала капля с рукава.

— Блокнот отдай.

— Отдам.

Он поднял глаза. Алексей стоял, сунув руки в карманы.

— Сегодня.

— Сегодня, Жень.

— И бумаги. Все, которые у меня взял.

— Они с того дня в одной коробке. Я ничего не выбросил.

— Ты мне уже говорил, что всё сохранил. Я хочу забрать.

Алексей вынул руки из карманов, словно собирался что-то объяснить жестом, и опустил.

— Хорошо.

Евгений чувствовал, что должен сказать ещё. Спросить, как Лёха мог приходить к нему, забирать флешку, требовать обещаний, зная, что сам неделями следил за машиной. Все вопросы были справедливы. Ни один не менял того, что именно этот человек стоял здесь ночью и слушал его дыхание.

— Ты мог хотя бы потом прийти. Ко мне в больницу.

Алексей посмотрел на него устало.

— Мог.

Евгений ждал, что он скажет дальше.

— Когда ты очнулся, я сначала обрадовался, — сказал Лёха. — Потом мне сказали про полгода. Я подумал: может, ты теперь к этому не вернёшься. Само кончилось. Ничего уже объяснять не надо.

Он помолчал.

— Поэтому не приходил. И трубку не брал. Не только потому, что злился.

Евгений смотрел на дорогу. Мимо прошла легковая машина; пассажир на заднем сиденье повернул голову к двум мужчинам возле канавы и тут же отвернулся.

— Я в палате думал, ты меня бросил.

— Знаю.

— Откуда ты можешь знать? Ты же не пришёл.

Алексей не стал отвечать.

Евгений спрятал схему обратно в папку. Пальцы плохо попадали в раскрытый файл. Лёха сделал движение помочь, остановился. Евгений справился сам.

— Телефон мой тогда где остался?

— В машине. Разбитый. Я его не брал.

Он кивнул. Ветер наконец пробрался под свитер; мелко задрожали плечи. Евгений застегнулся и повернулся к площадке, где они оставили машину.

Обратно шли медленнее. На неровном грунте колено начало ныть. Алексей держался рядом, но не хватал за руку. Когда Евгений остановился перевести дыхание, остановился тоже и сделал вид, что вытряхивает камешек из ботинка.

У машины Лёха открыл пассажирскую дверь. Евгений сел, вытянул ногу и отдал ему папку, чтобы тот убрал её на заднее сиденье.

— За коробкой сейчас? — спросил Алексей.

— Сейчас.

Лёха закрыл дверь и обошёл капот. Евгений проводил его взглядом. Тот задержался у своего места, потёр лицо ладонями, затем сел и несколько раз промахнулся ключом мимо замка зажигания.

Евгений ничего не сказал.

В мастерскую вернулись, когда во дворе уже включили лампу. Алексей отпер высокий шкаф, вынул из нижней секции две коробки и поставил одну на раскладушку. На второй было написано его рукой: «Е. Б.».

— Которые из машины — сверху, — сказал он.

Евгений расстегнул куртку. Садиться не хотелось: пока стоял, казалось, что ещё хватает сил. Он поднял картонную крышку.

Блокнот лежал в прозрачном пакете. Тёмная обложка вздулась у нижнего края, с корешка отходил пожелтевший скотч. Резинка потеряла упругость. Рядом были фотографии и папка с восемнадцатью листами. Бумага высохла волнами; в местах сгиба чернила слегка расплылись.

Евгений достал пакет с блокнотом. На обложке возле корешка осталось бурое пятно.

— Я страницы не разлеплял, где совсем слиплись, — сказал Алексей. — Побоялся порвать. Но там вроде поля в основном.

Он стоял с другой стороны раскладушки, держа пустую крышку. Евгений провёл ладонью по пакету, потом вынул блокнот и раскрыл с середины.

Почерк был его. Мелкий, с длинными хвостами у букв, местами переходящий почти в прямую линию. Даты, телефоны, сокращённые фамилии. На одной странице — грубая схема с тремя прямоугольниками. Через другую по диагонали шло: «Не совпадает. Пересчитать».

Он узнал привычку писать поверх уже написанного, когда рядом не оставалось места. Так же были исписаны старые редакционные блокноты, лежавшие дома на верхней полке.

— А остальное?

Алексей снял с коробки верхний слой папок. Под ним лежали снимки, несколько листов с кнопочными проколами по углам, сложенная схема. Бумаги с рабочей доски. В стороне — зарядный провод и россыпь скрепок в маленьком пакете.

— Скрепки тоже взял?

— Я тогда всё со стола в коробку сгрёб.

Евгений перебрал знакомые мелочи. Нашёл синюю ручку с трещиной у зажима. Он одолжил её у Лены и обещал вернуть, ещё когда работал над материалом про ремонт дворов. До мая. Ручка не принадлежала потерянным месяцам, но оказалась среди них.

Алексей положил рядом чистый лист.

— Я список набросал. Что из машины, что из квартиры. По листам можно сверить.

— И то, что забрал у узла?

— Отдельно лежит. Сейчас достану.

Он вернулся к шкафу. Евгений остался у коробки. Лист, отобранный возле пустого помещения, всё это время тоже был здесь — с чужими именами, из-за которых они едва не подрались второй раз.

Алексей принёс тонкую папку и положил сверху.

— Ты хотел сказать, чтобы я никому не показывал? — спросил Евгений.

— Хотел.

— Я помню, что мы вчера решили.

— Я тоже помню, сколько раз ты мне это говорил.

Евгений взял папку, открыл на первой странице. Можно было уйти прямо сейчас со всеми бумагами, заставить Лёху впервые самому ждать и гадать, что с ними произойдёт. Он понял, что хочет этого почти так же сильно, как вернуть записи.

— Мне нужны копии, — сказал он. — Эти имена в нашу общую папку не пойдут. Сохраним отдельно.

— Я уже сделал.

— Тогда покажи, где что. Чтобы я сам мог открыть.

Алексей сел за ноутбук и подключил небольшой внешний диск.

— Этот заберёшь. Здесь твои копии. Историю трекера тоже положил.

Впервые за весь день они некоторое время работали молча: сверяли названия, дополняли копию, проверяли, открываются ли снимки. Евгений записал пароли в свой нынешний блокнот, на страницу подальше от заметок о машинах. Старый лежал рядом, волнистый и разбухший.

Валерия позвонила, когда он дочитывал опись.

— Вы вернулись? Я у аптеки. У вас там кто-нибудь ел сегодня?

Евгений посмотрел на Алексея.

— Утром.

— Давно уже было утро. Спуститесь к двери, у меня руки заняты.

Она принесла бумажный пакет с выпечкой и свои документы. Пальто расстегнула ещё в коридоре, сумку поставила на свободный стул. Сначала посмотрела на раскрытую коробку, потом на Евгения.

— Как съездили?

— Посмотрели машину. Потом на дороге были.

Валерия кивнула. Достала из пакета пирожок, положила на салфетку перед Алексеем и сдвинула его кружку на край стола.

— Можно чай? Я сегодня с двумя секретарями, водителем и архивом поговорила. Ни одного человека, который знает, где лежит мой лист, не нашлось. Зато пить хочется ужасно.

Алексей пошёл включать чайник. Евгений взял её сумку со стула, чтобы она села.

— Отказали?

— Пока обещают перезвонить. Подожду письменного ответа. Иначе завтра опять начну всё с фамилии и года.

Она заметила старый блокнот.

— Это ваш?

— Из машины.

Валерия придвинула к себе стакан, который поставил вернувшийся Алексей.

— Расскажете?

Евгений рассказал. Коротко, насколько сумел. Алексей поправил только один раз: первый звонок в службу спасения был до того, как он увидел разбитую машину. Евгений зачеркнул строку и переписал.

Валерия слушала, держа стакан двумя руками. Когда речь дошла до больницы, поставила его и спросила:

— Вы видели, как его приняли?

— Докатили до дверей, дальше не пустили. Я потом в коридоре сидел.

— А Павлов когда приехал?

— Позже. Я ему позвонил, когда Женю увезли.

— Ты со своего звонил? — спросил Евгений.

— Да. У меня его номер был. Он матери сообщил.

Евгений перестал писать.

— А мне Саша сказал, ты нашёл его номер в моём телефоне.

— Он у меня и так был. Я с твоего не звонил.

— Вообще его не трогал?

— Нет, Жень. Свой был под рукой.

Евгений записал рядом обе версии и обвёл слово «телефон».

— А домой ты когда поехал?

— Уже из больницы. Павлов сказал, что сам дождётся врача. Мать твою одну не оставит. Ты думаешь, я тогда спорить мог?

Евгений записал и это. В истории Алексея Павлов появлялся после вызова скорой. Но это была только та часть, которую Лёха видел сам.

— Мне бы то же самое восстановить, — сказала Валерия. — Кто меня первым увидел. Кто позвонил. До «Равновесия».

Алексей потянулся к большой клавиатуре.

— Я ваши файлы подготовил. Сейчас выведу.

— Давайте лучше копии. Я дома спокойно прочитаю.

Он кивнул и включил принтер. Тот долго шуршал внутри, прежде чем выпустить первую страницу. Валерия убрала со стола пакет с едой, освобождая сухое место для бумаг.

Евгений положил рядом схему ДТП и медицинский транспортный лист. Между ними оставалось место шириной в ладонь. Ещё вчера все события до клиники сливались у него в одно: чужая машина, скорая, Павлов, Алексей, пустые месяцы. Теперь у каждого действия появился хотя бы человек, которому можно было задать вопрос.

Он написал на отдельном листе: «Приём в районной больнице». Ниже — «Выезд бригады». Соединил их линией и оставил между ними пустое пространство.

— Сначала получу копию вызова, — сказал он. — И всё, что сохранилось с первого приёма.

— Запрос в больницу уже отправлен, — напомнила Валерия.

— Знаю. Хочу сам позвонить, узнать, когда ответят.

— Тогда номер обращения возьмите. Он в нашем файле.

Евгений переписал номер с её ноутбука. Алексей принёс распечатки и копии на отдельном носителе. Валерия сверила первую страницу с актом из своей папки, потом накрыла бумаги чистым файлом.

— По телефону географию тоже посмотрим? — спросила она.

— Да. Я сохранил всё, что пока смог прочитать, — ответил Алексей. — На завтра оставим? Боюсь пропустить что-нибудь с такими глазами.

Она посмотрела на раскладушку.

— Оставим. Но мне скиньте, я начну со своих встреч.

Алексей записал её адрес почты, отправил файлы и попросил проверить. Валерия дождалась письма на своём телефоне, затем убрала его в сумку.

Евгений снова открыл старый блокнот. В нём было много вещей, которые он уже видел в других копиях: номера архивных запросов, пометки к фотографиям, коды пропавших. Дальше пошли страницы, исписанные поперёк. Он развернул блокнот боком.

«Виктор. Личные записи после закрытия. Сверить с оригиналом».

Ниже стоял вопросительный знак, обведённый дважды. На соседней странице — ссылка на ксерокопию, вложенную между листами. В копию попал край рукописной страницы и часть следующей. Несколько строк обрывались в сгибе.

— Это откуда? — спросил он.

Алексей наклонился.

— Так лежало. Я отдельно положил только то, что выпало в машине. Где было вложено — оставил.

— Сам оригинал у тебя есть?

— Я рукописное всё сюда сложил. Посмотри.

Они перебрали тонкую папку. Там были записи самого Жени, обрывки листов в клетку, расписанные поля распечаток. Старых тетрадей или отдельного отцовского блокнота не нашлось.

Валерия потянулась к копии, но остановила руку.

— Можно?

Он передал ей лист.

— В квартире мог остаться, — сказал Алексей. — Я в шкафы с одеждой не лазил. Со стола взял, доску снял. Не обыскивал всю квартиру.

Евгений вспомнил пустые ящики. Светлое пятно на стене. Тогда ему казалось, что Лёха вынес всё, что могло помочь. Проверять это было не с чем.

— У матери спрошу. Она папины вещи хранит.

Валерия вернула копию. Евгений сунул лист обратно между страницами и вспомнил куртку в прихожей. Лена просила написать, когда её можно будет забрать. Сколько дней прошло с того сообщения, он сразу не вспомнил.

— У Лены ещё спрошу. Она могла что-нибудь забрать, когда съезжала.

— Номер нужен? — сказал Алексей. — Пока твой телефон включён, контакты перепишем. И матери тоже.

Евгений взял кнопочный и сел рядом. Лёха открыл на смартфоне адресную книгу. Женя перенёс два номера, проверил последние цифры, сохранил. На имени Павлова задержался и пролистнул дальше.

Алексей отключил кабель, выключил смартфон и убрал его в отдельный пакет. На нём написал дату и фамилию Евгения.

— С собой возьму. Здесь ничего важного на ночь не оставлю, — сказал он. — Раз адрес уже ушёл.

Валерия сложила свои распечатки. Евгений убрал диск с копиями в сумку, забрал рабочий блокнот и папку, вернул остальное в коробку.

— Это тоже поедет со мной, — сказал он.

Алексей посмотрел на коробку и кивнул.

До такси они донесли её вдвоём. Валерия ехала в другую сторону; попрощалась у арки и осталась под козырьком аптеки ждать свою машину. Алексей поставил коробку на пол за пассажирским сиденьем и придержал дверцу, пока Евгений устраивался.

— Напиши, как доедешь.

Евгений уже хотел ответить, что местоположение теперь придётся узнавать именно так. Посмотрел на усталое лицо Лёхи и закрыл рот.

— Напишу.

Дома он поставил коробку под стол, а оба блокнота положил рядом. Нынешний был тоньше и ещё почти новый. Старый не закрывался ровно.

Он сообщил Алексею, что доехал, затем позвонил матери. Спросил про отцовские тетради. Она начала перечислять папки в шкафу, потом запуталась и предложила сама посмотреть утром. Евгений согласился. Не стал торопить, хотя она дважды повторила, что помнит, куда всё убрала.

Лене позвонил после восьми.

— Привет, — сказала она. — Что случилось?

— Ничего. То есть… Я про куртку. Она у меня, я могу завтра привезти.

— Ты мог просто написать.

— Мог.

В трубке зашумела вода. Лена прикрыла телефон ладонью, ответила кому-то и вернулась.

— После работы сможешь? Я раньше семи не дома.

— Да.

— Тогда завтра. Адрес прислать?

Евгений понял, что не знает её нынешнего адреса.

— Пришли. Обычным сообщением, у меня пока старый телефон.

— Сломал новый?

— Отдал проверить. Лен, я ещё хотел спросить. У тебя мои бумаги не остались? Старые. Может, что-то из папиных вещей.

Она помолчала.

— У меня коробка с книгами не разобрана. Там были какие-то папки. Я посмотрю.

— Не надо всё перерывать ночью. Завтра можно вместе?

— Ты из-за этого позвонил?

Евгений провёл пальцем по краю стола. Сказать «нет» было легко. Она не видела ни раскрытого блокнота, ни коробки у него под ногами.

— И из-за этого тоже.

Лена тихо выдохнула в трубку.

— Ясно.

— Я правда хотел куртку вернуть. Просто всё откладывал.

— Куртку можно было через маму передать. Я писала.

— Помню.

Она не помогала ему продолжить. Евгений посмотрел на синюю ручку с треснувшим зажимом, которую принёс вместе с бумагами.

— Ещё ручку твою нашёл. Синюю. Ты мне её давала, я обещал на следующий день отдать.

— Которая с трещиной?

— Да.

— Она до сих пор пишет?

Он взял ручку и провёл линию на черновике.

— Пишет.

— Вот ведь. А я себе три купила, все засохли.

Евгений улыбнулся и перестал, когда понял, как сильно соскучился по её голосу без осторожности.

— Лен…

— Приезжай завтра, — сказала она. — Посмотрим бумаги. И поговорим нормально. Только если задержишься — позвони, ладно? Не сиди там потом до ночи и не объясняй утром, что забыл.

— Позвоню.

— Хорошо. До завтра.

Вскоре пришёл адрес. Евгений переписал его на листок, сложил в карман куртки. Достал из шкафа большой пакет, снял с крючка Ленину вещь. Из кармана по-прежнему торчал аптечный чек. Он поправил его, чтобы не выпал, и аккуратно свернул куртку.

Синюю ручку положил туда же. Затем вернулся к столу, чтобы записать время встречи.

На открытой странице старого блокнота стояло: «Сверить с оригиналом». Евгений раскрыл нынешний, положил поверх старого и написал на чистой строке: «Лена. После семи».

Глава 19. На полях

К полудню на столе почти не осталось свободного места. Евгений разбирал возвращённую Алексеем коробку и всякий раз, добравшись до дна очередной папки, обнаруживал ещё один сложенный лист. Что-то он уже видел в копиях, что-то пока не мог связать ни с одной знакомой фамилией. Несколько страниц пришлось отложить: почерк был его, но понять написанное не удавалось.

В старом рабочем блокноте нашлась запись: «Михайлов С. Я. — через мастерскую». Под ней стояли номер телефона и пометка «оригинал, не выдержки». На соседней странице Женя выписал полное имя коллеги отца — Сергей Яковлевич Котов — и дважды подчеркнул: «Смерть перепроверить».

Те же инициалы. Он мог искать Котова под чужой фамилией, а мог через Михайлова проверять сведения о нём. Евгений перевернул страницу, надеясь найти продолжение, но дальше шли номера архивных запросов. Собственная привычка экономить слова начинала злить. Человеку, который всё это записывал, пояснения были не нужны.

Телефон Михайлова оказался выключен. Евгений оставил сообщение, назвал себя и попросил перезвонить. Затем перенёс номер в нынешний блокнот. Рядом написал полностью: «Сергей Яковлевич Котов?» — и обвёл вопросительный знак.

Мать позвонила, когда он убирал со стола холодный завтрак. Отцовских тетрадей у неё не нашлось. Оказалось, серую папку с рабочими записями Женя сам забрал ещё до аварии, когда начал расспрашивать про институт.

— Помнишь, я со шкафа всё снимала? — спросила она и, не дождавшись ответа, тихо добавила: — Ну да. Прости.

Евгений попросил описать папку. Мать объясняла долго, путалась в цветах: светлая обложка, потемневшие края, резинка, которая уже почти не держала. Дома у неё остались фотографии, диплом и старые письма. Тетради она отдала вместе с папкой.

— Я ещё Саше набрала. Вдруг у него что-то есть. Он после папы помогал бумаги разбирать.

Евгений поставил тарелку обратно.

— Что он сказал?

— Посмотрит. Тебе позвонит. А ты что именно ищешь, Жень?

— То, что отец для себя записывал. Я у себя ещё проверю. Пока больше никого не спрашивай, ладно?

Она согласилась, хотя по голосу было слышно, что просьбу не поняла.

После разговора он не сразу вернулся к столу. Для матери Павлов оставался человеком, к которому обращались, когда требовалась помощь. Евгений не рассказал ей ни про программу в смартфоне, ни про заявку на медицинскую машину. Она действовала с теми сведениями, которые у неё были. Теперь объяснить всё одним «не звони ему» не получалось.

Пакет с Лениной курткой стоял у двери с вечера. Женя убрал бумаги в сумку, оставив на столе открытым нынешний блокнот. «Лена. После семи». Он посмотрел на эту строку, закрыл блокнот и тоже взял с собой.

* * *

У подъезда он оказался раньше назначенного времени. Пока ждал, дважды проверил адрес на сложенном листке. Рядом с домофоном кто-то приклеил объявление о замене счётчиков; ветер отклеивал нижний угол, и бумага сухо постукивала по двери. Евгений поймал себя на том, что читает объявление третий раз, хотя первые две строчки уже помнил наизусть.

В семь он набрал квартиру. Лена впустила его и встретила наверху с утюгом в руке.

— Проходи. Только дай я это уберу.

Посреди коридора стояла гладильная доска. Лена поставила утюг на подставку, выдернула вилку из розетки и отодвинула доску к стене. Женя поставил пакет на пол и присел на тумбу, чтобы развязать шнурки. Колено неприятно потянуло под фиксатором; он выпрямил ногу и принялся за другой ботинок.

— Всё ещё болит?

— Если согнуть не так.

— Ты не торопись. Я никуда не ухожу.

Он поднял голову, но Лена уже несла утюг в комнату. Когда вернулась, взяла у него куртку и повесила на свободный крючок. Движение было знакомым. Раньше он почти не замечал, как она освобождает ему руки, пока он разговаривает по телефону или ищет что-нибудь в карманах. Теперь задержался рядом с тумбой, не зная, куда деть сумку.

— На кухню поставь, — сказала Лена. — Там стул свободный.

Он ещё ни разу не был у её сестры. Кухня оказалась слева, выключатель — за дверью, и ладонь сначала наткнулась на пустую стену. На подоконнике сушились перевёрнутые банки. Между холодильником и столом приходилось проходить боком. Лена достала кружки из верхнего шкафа, привычно придерживая бедром нижнюю дверцу, и включила чайник. Она уже знала все неудобства этой квартиры.

Евгений подал ей пакет. Лена вынула свою куртку, проверила карманы и выбросила аптечный чек. Синюю ручку нашла на дне.

— Пишет? — спросила она.

— Вчера проверял.

Она всё равно сняла колпачок и провела черту на обороте квитанции. Улыбнулась, положила ручку возле солонки. Женя ожидал, что она что-нибудь вспомнит, но Лена расправляла смятый рукав куртки. Он помог натянуть его на плечики и отступил, давая ей пройти.

Они сели за стол. Лена отрезала ему кусок творожной запеканки, себе оставила узкую полоску. Сказала, что готовила сестра, поэтому за вкус не отвечает. Евгений попробовал. Запеканка была сладкой, с лимонной цедрой, и он слишком быстро доел первый кусок.

— Добавки? — спросила Лена.

— Я бы сам приготовил, если бы знал, что ты после работы ещё будешь со мной возиться.

— Жень, я тебе кусок отрезала. Это не считается.

Она подвинула форму, и он взял ещё. Некоторое время они просто ели. Соседский телевизор было слышно через стену, но слов разобрать не удавалось. Лена рассказала, что сестра снова утащила все кружки к себе в комнату: утром пришлось искать, из чего пить кофе. На работе день тоже не задался, поэтому глажку она собиралась отложить, потом всё-таки достала доску и теперь злилась на себя.

Евгений слушал, не перебивая. Обычно у него нашёлся бы совет или похожая история. Сейчас он был рад, что может несколько минут узнавать о её жизни без того, чтобы спрашивать, почему она ушла и что он сделал.

— Ты ведь тоже кружки оставлял, — сказала Лена. — У тебя ими бумаги были прижаты. Тронешь — всё рассыплется.

— Ты одну тогда выкинула.

— Отмыла. Я сказала, что выкинула, чтобы ты отстал.

— А я искал.

— Значит, плохо. Она на полке стояла.

Он улыбнулся. Лена тоже, и на несколько секунд пропала осторожность, с которой они выбирали слова. Женя успел подумать, что мог бы остаться так до конца вечера: допить чай, помочь убрать посуду, пожаловаться на старый телефон. Ему захотелось протянуть руку через стол. Вместо этого он взял вилку, хотя есть уже не хотелось.

— Я скучаю, — сказал он.

Лена убрала улыбку не сразу. Посмотрела на форму с запеканкой, потом на него.

— Я знаю.

— Не надо сейчас отвечать.

— Ты говоришь так, будто я должна ответить потом.

Он покрутил вилку между пальцами и положил рядом с тарелкой. На этот раз не стал объяснять, что имел в виду.

— Не должна.

Лена допила чай. Он ждал, пока она поставит кружку, и старался не превращать это ожидание в ещё одну просьбу.

— Давай книги посмотрим, — сказала она. — Коробку я с утра вытащила. Её всё равно надо разобрать, а то стоит посреди комнаты.

Комната была узкой, с диваном вдоль стены и столом под окном. На спинке стула висела домашняя кофта, знакомая ему ещё с весны. На подоконнике стояла фотография Лены с сестрой. Женя отвёл взгляд раньше, чем успел начать искать на остальных поверхностях что-нибудь своё.

Коробка лежала перед шкафом. Поверх старого скотча тянулась новая полоса. На боку чёрным маркером было написано: «Лена, книги». Он узнал свой почерк.

— Это я собирал? — спросил он.

— Помогал. В тот день, когда я машину заказала.

Евгений присел на диван, оставив больную ногу вытянутой. Лена разрезала скотч и подала ему верхние книги. Своё она складывала у стола, его — ближе к подлокотнику. Иногда они не могли решить, кому принадлежит очередной том. Лена заглядывала на форзац, Женя читал аннотацию, надеясь вспомнить хотя бы покупку.

В одной книге нашёлся билет. Он машинально развернул его: кинотеатр, два места рядом. Дата относилась к тем месяцам, которых у него не было. Евгений положил билет обратно, но Лена заметила.

— Мы минут через двадцать ушли. Тебе кто-то позвонил.

Он провёл пальцем по краю страницы.

— Я попросил тебя тоже уйти?

— Нет. Сказал, чтобы досмотрела. Только я уже ничего не понимала, всё время на дверь смотрела.

Она забрала книгу и поставила в свою стопку. Несколько минут они разбирали коробку молча. Женя не спрашивал, кто звонил. Очень хотелось: это был бы привычный вопрос, на который можно получить фамилию, дату, хоть какой-нибудь определённый ответ. Но Лена говорила сейчас о другом.

Серая папка оказалась на дне, под тяжёлым альбомом. Резинка растянулась и сползла с угла. Евгений открыл обложку: сложенные схемы, тетради без обложек, небольшой блокнот в буром переплёте. На первом листе стояло «Белов В. П. Личное».

Он узнал отцовскую букву «Б» — широкую верхнюю петлю. Так был подписан конверт, в котором мать хранила его свидетельство о рождении. Евгений достал из сумки рабочий блокнот с пожелтевшим скотчем на корешке и вынул ксерокопию. На одном из отцовских разворотов нашлось такое же пятно у края страницы.

Лена что-то спросила. Он поднял палец, прося подождать, и придвинул копию к лампе. Теперь обрезанные строки можно было восстановить. Отец писал мелко, сокращал слова, и Женя наклонился ниже, уже забыв про книги на диване.

— Ладно, — услышал он. — Я пока доглажу.

Она вышла. В коридоре заскрипела доска.

Евгений ещё несколько секунд смотрел в страницу. Потом вложил копию между листами, закрыл блокнот и остался сидеть. За дверью шуршала ткань. Лена не хлопнула дверью и не попросила его уйти. Он мог дочитать, а потом объяснить, почему это важно. Наверное, так уже случалось.

Он положил папку на диван и пошёл в коридор.

Лена расправляла рукав рубашки. Утюг стоял вертикально, из отверстий ещё выходил пар. Евгений остановился так, чтобы не мешать ей двигаться.

— Я не услышал, что ты спросила.

— Нужен ли второй пакет. Для книг. На кухне в нижнем ящике возьми.

Он кивнул, но за пакетом не пошёл. Лена провела утюгом вдоль шва, развернула рубашку. Женя смотрел, как она совмещает края ткани. Пауза становилась неловкой, и он заставил себя не заполнять её первым попавшимся объяснением.

— Я сейчас сделал то же самое, да? — спросил он наконец.

— Ты нашёл бумаги, которые искал. Конечно, тебе интересно.

— Я про то, что перестал тебя слушать.

Она поставила утюг и посмотрела на него.

— Да. Но если ты сейчас начнёшь обещать, что больше никогда, лучше не надо.

Евгений опустил глаза на край доски. Ему как раз хотелось пообещать. Произнести что-нибудь достаточно убедительное, после чего они смогут вернуться на кухню и разговаривать, как несколько минут назад. Он не представлял, что ещё можно предложить человеку, который уже однажды дождался этих обещаний.

— Я не знаю, что сказать, — признался он.

— Тогда пока ничего не говори.

Лена закончила рукав. Повесила рубашку на плечики, проверила, выключен ли утюг, и прислонилась к стене. Теперь между ними не было доски, за которую можно держаться.

— После той флешки ты написал мне: «Всё нормально, нашёл», — сказала она. — Я тебе про это, кажется, не говорила. Про сумку сказала, про замок. А сообщение помню до сих пор. На работе открыла, сижу, жду, что дальше будет. Потом отвлеклась, снова проверила. Ничего.

Евгений молчал. Флешка нашлась у него в кармане дождевика — это он знал. Он несколько раз вспоминал об этом с тех пор, как Лена рассказала, но всякий раз представлял обысканную сумку. Что было на следующий день, оставлял за пределами этой истории.

— Вечером ты спросил, купила ли я хлеб. Я купила. Мы поели, ты ушёл к себе работать. Я ещё пару дней думала: может, тебе просто стыдно и ты не знаешь, как начать. Потом пришла домой, а мой код всё ещё не работает.

— Я открыл?

— Открыл. Сказал, что забыл включить обратно.

Женя посмотрел на её ботинки у двери. На лестнице в его доме не было даже подоконника, чтобы поставить сумку. Он знал эту площадку до последней облупленной ступени и только сейчас смог представить на ней Лену после работы.

— И я опять ничего не сказал?

— Сказал, чтобы я не стояла в дверях, потому что холодно.

Она потеребила шов на рукаве свитера.

— Я знаю, что ты не помнишь. Только мне от этого не легче рассказывать. Я опять должна объяснять тебе, почему ушла. А сама иногда уже думаю: может, и правда слишком резко. В больнице лежал, еле ходишь, смотришь на меня так…

Лена замолчала. Евгений перестал прижиматься плечом к стене. Ему хотелось подойти, но он остался на месте.

— Ты не должна оправдываться, — сказал он. — Это я хочу, чтобы всё стало как раньше. Сразу. Если ты нормально со мной разговариваешь, я уже начинаю думать, что можно.

— Я нормально разговариваю, потому что ты мне не чужой.

Она произнесла это устало, без нажима, и Женя кивнул. Ему пришлось некоторое время постоять, прежде чем он смог принять ответ без привычного уточнения: насколько не чужой, значит ли это что-нибудь ещё.

Лена подняла с пола упавшую прищепку, бросила в таз с бельём.

— Я тоже скучала, Жень. Ещё пока жила с тобой. А потом привыкала здесь. И теперь у меня не получается просто обрадоваться, что ты опять такой, как весной.

— Я не совсем такой.

— Вот и я не знаю, какой. Ты сам-то знаешь?

Он покачал головой. Слова про прежнего Женю, другого человека, плохие полгода почему-то больше не помогали. Он стоял перед Леной в собственном свитере, в знакомых ей ботинках; она помнила, как он вытряхивал содержимое её сумки, и здесь некого было поставить вместо себя.

Они вернулись на кухню. Евгений убрал тарелки и спросил, куда положить остаток запеканки. Лена нашла контейнер. Пока она наливала свежий чай, он вымыл вилки и протёр стол. Делал это медленно, чтобы не зацепить локтем сушилку. Лена не благодарила и не мешала. Ему было легче, пока от него требовалось что-то простое и понятное.

— Ты из-за этого совсем читать бросил? — спросила она, кивнув в сторону комнаты.

— Не совсем. Хотел сначала с тобой договорить.

— Мы на сегодня, наверное, договорили. Принеси папку. Посмотришь, твоё там всё или нет.

* * *

Бурый блокнот лёг на стол рядом с ксерокопией. Евгений пока не открывал его. Спросил, как папка оказалась в коробке, и Лена напомнила тот день, когда вывозила вещи. Он освобождал стеллаж, складывал её книги вместе с бумагами, лежавшими между ними. Она просила разобрать сразу, он отвечал: потом.

— Я после переезда ещё писала тебе, — сказала Лена. — Ты сказал, сейчас некогда. А я не лезла. Думала, приедешь и сам посмотришь.

— Значит, я её потерял, когда ты съехала.

— Не знаю, когда ты заметил. Но папку я у тебя не забирала специально.

— Я понял.

Он произнёс это сразу. Лена ещё смотрела на него, потом отодвинула кружку, освобождая место. Евгений положил рядом старый рабочий блокнот. Неровная ксерокопия всё это время была вложена между его собственными заметками; оригинал стоял у Лены в коробке с книгами. До аварии он успел написать «сверить» и так и не вернулся к отцовским страницам.

Поначалу пришлось разбираться с самим почерком. Отец соединял несколько слов одной чертой, иногда дописывал окончания сверху. Женя прочёл первые абзацы, вернулся к началу и только после этого уловил порядок: выполненная работа, незакрытые вопросы, кому позвонить. Блокнот был рабочим, хотя на первой странице стояло «Личное». Сюда попадало то, для чего не нашлось места в отчётах.

На полях сохранилась короткая запись: «Жене кроссовки. Мерить обязательно».

Евгений улыбнулся, не сразу поняв почему. Потом вспомнил тесную обувь, принесённую отцом, и спор в прихожей. Отец уверял, что кожа разносится; мать заставляла идти обратно в магазин. Сам Женя стоял в одном кроссовке и уже соглашался его носить, лишь бы взрослые перестали ругаться. Воспоминание было давним, целым. Обычный вечер, который никуда не исчезал.

Он показал строчку Лене. Та прочла, посмотрела на его вытянутую под столом ногу и чуть улыбнулась. Евгений задержал палец на слове «обязательно». Отец всё-таки признал, что ошибся, просто записал это здесь, среди расчётов.

Чуть дальше начались заметки после закрытия проекта. Какие журналы сохранились, что требовалось сверить, какие материалы оставались у коллег. Сергей Яковлевич Котов был назван полностью: рядом с его фамилией стояла аппаратная часть МК-4. Затем отец сокращал имя до «С. Я.», иногда писал просто «Сергей». Евгений отметил это на своём листке: инициалы относились к одному человеку.

Он отыскал страницу с пятном и положил рядом ксерокопию. На копии уцелели только края строк: «…без согласования», ниже — «…вернуть». Теперь перед ним был полный абзац.

«Павлов А. С. вывез комплект без согласования. На требование вернуть ответил отказом. Утверждает, что как куратор вправе распоряжаться материалами после закрытия».

Ниже, другой ручкой:

«С. Я. копии не выдавал. Значит, сняты раньше. Проверить состав. Добиться уничтожения».

Евгений перечитал. Котов копий не выдавал. Павлов вывез их сам, а потом отказался вернуть. На следующей странице отец называл его уже «А. С.», ещё дальше — «Саша». Сокращения чередовались в записях об одном споре: Павлов обещал приехать, предлагал всё обсудить, просил пока не поднимать шум. После очередной такой записи на полях появилось: «Разговор был. Результата нет».

Лена наклонилась, прочитала фамилию.

— Это ваш Саша?

— Да.

Она выпрямилась. Евгений ждал вопроса, но Лена молчала, и он продолжил читать. Записи относились к последней осени отцовской жизни. Дальше шли расчёты, перечень каких-то материалов, снова Котов. Сведений об аварии здесь быть не могло, но Женя всё равно поймал себя на том, что ищет её объяснение.

Он остановился. Вернул страницу с фамилией Павлова и положил ладонь на край блокнота.

Отец сидел с ним за одним столом, спорил с матерью об обуви, ездил на работу. Потом погиб. Саша оставался рядом: забирал Женю из школы, помогал матери, каждый год приходил в день отцовской смерти. Евгений помнил эти визиты по мелочам, вплоть до бумажных пакетов с продуктами. Ни в одном из рассказов Павлова не было человека, который требовал у него вернуть украденную работу.

— Что он вывез? — спросила Лена.

Евгений не сразу ответил. Посмотрел на неё и объяснил про проект отца, про МК-4. Отец разрабатывал методику, Котов — саму установку. В документах это называлось коррекцией памяти. Были люди, которые после процедуры переставали помнить прежнюю жизнь, а потом получали новые биографии.

Лена слушала, не притрагиваясь к чаю.

— Ты это откуда знаешь?

— Нашёл медицинские записи. И человека, с которым это сделали. Она сейчас сама проверяет своё прошлое.

— Женщину?

— Да. Валерию. Она тоже журналист.

Лена ещё некоторое время смотрела на него. Женя достал нынешний блокнот, но не стал сразу подсовывать его ей. Сначала спросил, хочет ли она посмотреть. Когда Лена кивнула, открыл страницу с отметками его перевода: утренняя выписка, вызов машины только вечером, прибытие в частную клинику. Объяснял, откуда взялось каждое время. Когда запутался сам, вернулся к первой строке.

— Тут почти семь часов не сходятся, — сказала она наконец.

— Да. Машину заказывал Павлов. Его фамилия есть в заявке.

Лена села глубже на табурет. Теперь она смотрела не на блокнот, а на него.

— Думаешь, тебе тоже это сделали?

— Думаю. Пока не знаю, где и как. Помнишь, я говорил, что врачи сами до конца не понимают, почему пропало именно полгода?

Она кивнула. Евгений убрал руку со страницы, чтобы ей было удобнее прочесть цифры ещё раз.

Они долго не разговаривали. Лена развернула к себе старую ксерокопию, потом положила на то же место. Евгений слышал, как в комнате срабатывает уведомление на её телефоне; Лена не пошла смотреть. От чайника тянуло ещё тёплым пластиком. На столе рядом с фамилией Павлова темнел след от кружки, и Женя осторожно отодвинул бумаги.

Когда зазвонил его телефон, он уже собирался закрыть блокнот и дать Лене время. На маленьком экране горел незнакомый номер.

— Алло.

— Женя, привет. Не отвлекаю?

Он узнал голос и посмотрел на открытую страницу.

— Привет, Саш.

Лена подняла глаза. Евгений показал на телефон, спрашивая разрешения, и после её кивка включил громкую связь. Аппарат положил между ними, подальше от чашек.

— Мама сказала, ты отцовские бумаги ищешь, — продолжал Павлов. — Я у себя посмотрел. Есть договоры, какая-то переписка. Не уверен, что тебе нужно. Ты что хотел найти?

— Пока разбираю то, что дома.

— Нашлось что-нибудь?

Евгений подвинул блокнот на несколько сантиметров и остановился. Павлов не мог его видеть.

— Распечатки. Фотографии. Мама говорит, ещё папку отдавала.

— Серую? Она мне тоже про неё сказала. У Виктора там всё вперемешку было, рабочее с личным. Ты не торопись, я могу завтра заехать, вместе посмотрим.

— Я завтра занят.

— Весь день?

— Пока не знаю.

Павлов помолчал, затем объяснил, что обещал заглянуть к матери: у неё снова отходит дверца шкафа. Можно было бы заодно заехать к Жене, чтобы не кататься дважды. Говорил без нажима, оставляя ему возможность выбрать время. Именно так они всегда и договаривались.

Евгений смотрел на слова «На требование вернуть ответил отказом». Они оставались на странице, пока Саша рассказывал, какие петли лучше купить. Женя попытался представить его за столом напротив отца. С таким же негромким голосом, терпеливого, уверенного, что после разговора всё удастся уладить. Представить отцовский ответ не получалось: он помнил, как тот разговаривал с ним, с матерью, но почти никогда не слышал его в споре с чужими людьми.

— Жень, ты слышишь?

— Да. Я сам тебе позвоню насчёт завтра.

— Хорошо. Нога как?

— Полегче.

— Фиксатор носишь?

— Ношу.

— И не снимай раньше времени. Пойдёшь без него, решишь, что прошло, а потом ещё месяц будешь маяться.

Лена отвернулась к окну. Евгений увидел, как она обхватила пальцами край табурета. Ему хотелось закончить разговор, но отпустить Павлова, не спросив ничего, тоже было трудно.

— Саш, а папины записи после закрытия вообще остались? Не отчёты. То, что он для себя писал.

— Какие-то были. А что?

— Почитать хочу.

— Ты в техническом вряд ли разберёшься. Там много зачёркнутого, незаконченного. Он последние месяцы к одному и тому же возвращался. Ты учитывай, что это черновики.

Евгений прижал язык к нёбу. Хотелось прочитать ему абзац целиком и спросить, какая часть здесь незаконченная. Вместо этого он провёл пальцем по царапине на пластиковом корпусе телефона.

— Учту.

— Покажи, когда найдёшь. Я хотя бы объясню, к чему что относится. У него и сокращения свои были, без пол-литра не поймёшь.

Павлов усмехнулся. Женя помнил эту интонацию ещё со школы: Саша так рассказывал о сложностях, которые на самом деле мог решить. Достать нужного человека, поговорить с учителем, найти врача. Евгений столько раз успокаивался от одного этого тона, что сейчас с трудом удерживался от привычного согласия.

— Ладно, — сказал он.

— Сам-то как? Спишь?

— Плохо.

Он не собирался жаловаться. Потёр переносицу и откинулся на спинку стула. Павлов предложил поговорить с Василием Ивановичем. Женя отказался: сам позвонит, если понадобится. Саша не настаивал, только попросил не затягивать и почаще звонить матери.

Когда вызов закончился, Евгений ещё некоторое время держал руку рядом с аппаратом. Лена встала, вылила остывший чай и ополоснула кружку. Вода лилась достаточно долго, чтобы он успел закрыть оба блокнота и сложить ксерокопию.

— Он всегда так разговаривал, — сказала она, возвращаясь.

Женя кивнул.

— Я слушала и ждала, что ты скажешь: перепутали, там другой Павлов.

— Я тоже хотел бы.

Она села. Они не стали снова открывать записи. Евгений достал из сумки папку, поправил схемы, потом отложил её: он уже проверял, на месте ли они. Лена смотрела на его руки.

— Ты мне скажи, что теперь делать. Если он позвонит, спросит про тебя.

— Про бумаги не рассказывай. И что я сегодня был, тоже.

— Ему врать?

— Да. Пока да.

Лена упёрлась локтями в стол. Женя рассказал о программе в смартфоне, передававшей координаты. Сам аппарат остался у Алексея; здесь у него был только кнопочный. Адрес Лена прислала уже на него. Он не говорил, что теперь за ним нельзя следить. Объяснил только то, что они действительно успели проверить.

— Ты вчера мог это сказать, — произнесла она.

— Мог. Я думал, привезу вещи, посмотрим книги. Может, вообще ничего не найдём.

— А если бы нашли, тогда бы сказал?

Он опустил глаза. Так и получилось. Пока не было папки, он представлял себе встречу, которая могла закончиться хорошо; всё остальное собирался объяснять по ходу.

— Я должен был предупредить, — сказал он. — Прости.

Лена ничего не ответила. В комнате снова прозвучало уведомление. На этот раз она сходила за телефоном и некоторое время читала сообщения, стоя в дверях. Евгений ждал. Ему захотелось спросить, кто пишет, и он услышал этот вопрос заранее, вместе с тем, как он прозвучал бы для неё.

— Сестра задерживается, — сказала Лена сама. — Я ей ужин обещала оставить.

— Я скоро пойду.

— Я не выгоняю. Просто не хочу ещё час сидеть над бумагами.

Он убрал блокнот в папку. Лена принесла второй пакет, и они собрали его книги. Потом она сказала, что матери нужно позвонить сейчас: та ждёт Павлова завтра и ничего не знает. Евгений согласился. Вышел в коридор и набрал её номер.

Разговор оказался труднее, чем он ожидал. Мать сначала обрадовалась, что бумаги нашлись. Когда он попросил ничего не отдавать Саше и не рассказывать о его поисках, спросила, не поссорились ли они опять. Евгений объяснил про запись отца и несостыковку в переводе между больницами. Не пересказывал всего расследования, но и не отделался просьбой поверить ему на слово.

— Он тебе помогал, Жень, — сказала мать.

— Я знаю. Но мне надо понять, что произошло. Пожалуйста, если найдёшь ещё что-нибудь, сначала мне покажи.

Она попросила Лену к телефону. Та выслушала её, сказала, что сама читала документ, и пообещала позвонить завтра. После этого мать согласилась подождать. Евгений тоже пообещал набрать утром и только тогда завершил вызов.

Лена помогла ему собрать оставшиеся вещи. Он попросил разрешения остаться на несколько минут, пока договорится с Алексеем о встрече. Лёха ответил быстро: был ещё в дороге, мог забрать Женю и подвезти домой. Евгений сказал, что нашёл отцовский блокнот и хочет вместе его посмотреть. Назвал остановку у дома, которую показала Лена, и убрал телефон.

До машины оставалось время. Они вернулись в комнату и поставили Ленину коробку в шкаф. Евгений подавал книги на полку, пока она выбирала, какие оставить под рукой. Одна оказалась его; Лена протянула её, но он предложил пока оставить. Спросил, нравится ли ей, и выслушал ответ, не переводя разговор обратно на себя.

В коридоре она придержала его куртку, пока он протаскивал руку в рукав. Женя обулся, поднял пакет. Уходить не хотелось, хотя он уже понимал, что ещё полчаса ничего не исправят.

— Я могу иногда звонить?

— Можешь. Только не надо каждый раз спрашивать, можно ли ещё. И не пропадай потом на месяц.

— Не буду.

Он услышал обещание и чуть поморщился. Лена заметила.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.

Она сама шагнула ближе. Женя обнял её, неловко прижимая к ноге пакет с книгами. Ладонь Лены легла ему на спину и почти сразу исчезла. Он не попытался удержать её.

За дверью снова заскрипела гладильная доска. Евгений постоял на площадке, застёгивая куртку, и спустился к выходу.

* * *

В машине Алексей не стал сразу расспрашивать. Убрал с пассажирского сиденья свёрнутый шарф, подождал, пока Женя устроит сумку, и выехал от остановки. Печка дула в ноги. На первом светофоре Евгений ослабил ремешок фиксатора, который за вечер начал натирать кожу.

— Дома расскажешь? — спросил Лёха.

— Да. Дай пока посидеть.

Остальную дорогу они молчали. Алексей один раз спросил, не слишком ли жарко, и убавил обдув. Женя смотрел в боковое окно, но улицы почти не замечал. Возвращались отдельные реплики: про хлеб, про код, про отцовские черновики. В квартире Лены они ещё принадлежали разным разговорам. Теперь приходилось удерживать их вместе.

Дома он сначала убрал куртку, поставил пакет с книгами у стеллажа и только потом достал папку. Алексей принёс ноутбук из машины, освободил угол стола. Пока он подключал зарядку, Евгений пошёл на кухню поставить чайник. Знакомые расстояния между столом и мойкой позволяли двигаться почти не глядя. Он достал две кружки и задержался с ними в руках: здесь Лена раньше знала, где лежит всё.

Когда он вернулся, Алексей уже сидел за столом, но папку не трогал.

— Сначала сам покажи, что нашёл.

Евгений раскрыл блокнот на записи о вывезенных копиях. Лёха прочёл, вернулся к фамилии, затем перевернул страницу. Женя рассказал о звонке Павлова. Когда дошёл до предложения вместе разобрать черновики, Алексей поднял глаза, но ничего не сказал. Дочитал ещё несколько строк и отодвинул кружку подальше от бумаг.

— Надо всё снять. По порядку, вместе с пустыми страницами. Чтобы потом не гадать, откуда какой кусок.

Они передвинули лампу. Алексей фотографировал своим телефоном, Евгений придерживал блокнот у корешка и переворачивал листы. Его рука отбрасывала тень на нижние строки; пришлось поставить лампу с другой стороны. Первые снимки переделали. Потом работа пошла ровнее. Женя успевал прочитывать страницы, пока Лёха проверял резкость и переносил фотографии на ноутбук.

Не всё в записях относилось к Павлову. Попадались расчёты, исправленные по нескольку раз, вопросы без ответов, повторяющиеся цифры. Отец мог на полстраницы уйти в технические подробности, потом приписать сбоку, что нужно забрать Женю после уроков. Евгений стал внимательнее переворачивать листы. Ему впервые досталась часть отцовской работы, в которой можно было увидеть самого отца, а не только печати и подписи.

Последние страницы Алексей снимал уже стоя: так на бумагу не падала тень от телефона. Женя придерживал корешок. Когда дошли до обложки, он ещё раз пролистал блокнот назад, нашёл полное имя Котова и вложил туда полоску бумаги.

— Валерии отправишь?

— Всё?

— Да. Пусть сама посмотрит.

Лёха проверил порядок снимков и начал прикреплять их к письму. Женя пошёл на кухню. Чайник успел остыть; он включил его снова, но возвращаться с кружками не стал. Постоял у мойки, опершись на край. Вечером Саша предлагал помочь разобрать эти самые бумаги. Женя пытался вспомнить, как ответил ему, не выдал ли чего голосом. В памяти остались Ленины руки над распечаткой и собственное желание поскорее закончить звонок.

Из комнаты позвал Алексей:

— Отправил.

Женя вернулся и набрал Валерию. Сказал, что нашёл оригинал отцовских записей, включил громкую связь и предупредил, что они с Лёхой вместе.

— Сейчас открою, — ответила она. — Что там?

— Про Павлова. Отец пишет, что он забрал материалы после закрытия проекта. Возвращать отказался.

В трубке щёлкнули клавиши.

— Это где?

Алексей назвал номер снимка. Валерия некоторое время читала молча.

— Он ведь тебе помогал искать отцовские документы?

— Помогал. Сегодня опять звонил. Предлагал вместе посмотреть черновики.

— Ты сказал, что нашёл?

— Нет.

Она не ответила сразу. Женя потянул блокнот к себе, хотя через телефон Валерия всё равно не могла его видеть.

— И Котов здесь есть, — сказал он. — Отец пишет, что тот копий не давал. Имя полностью, никаких догадок с инициалами. Хочу ещё раз набрать Михайлова.

— Того, который не ответил?

— Да. Судя по моей тетради, он ждал этот блокнот.

— Откуда знаешь, что ждал?

Женя достал старую рабочую тетрадь и прочёл пометку возле номера. Валерия попросила повторить последнее слово.

— «Не выдержки», — сказал он. — Оригинал, не выдержки.

— Если договоритесь о встрече, я с вами.

— Конечно.

— И карту возьму. Пусть объяснит, что они там записывали. Я половину обозначений не понимаю.

— Он инженер, — заметил Алексей.

— Я помню. Но аппарат его. Кто-то же должен сказать мне, что эта штука со мной сделала.

Женя посмотрел на папку со своими медицинскими бумагами. На верхнем листе оставалась отметка о поступлении в клинику. Всё, что случилось до этого, они пока восстанавливали по чужим подписям и обрывкам маршрута.

— Свою тоже принесу, — сказал он.

Валерия спросила, нужно ли ещё что-нибудь распечатать. Алексей попросил взять все страницы А-307: на телефоне неудобно сравнивать мелкие записи. Она согласилась. Перед тем как отключиться, велела сообщить, если Михайлов ответит, даже если будет поздно.

Алексей закончил сохранять снимки, открыл несколько файлов заново и проверил, что они читаются. Евгений собрал отцовские тетради обратно в серую папку. Бурый блокнот положил сверху, оставив закладку у фамилии Котова.

— Покажи теперь своего Михайлова, — сказал Лёха.

Женя придвинул старый рабочий блокнот. Они перечитали запись с номером, пометку про оригинал и страницу, где стояло полное имя Котова. Теперь у них была причина искать именно инженера, который делал МК-4 и мог понять отцовские расчёты. Совпадение инициалов по-прежнему ничего не доказывало, но проверить номер ещё раз стоило.

Евгений набрал его сам.

На этот раз вместо сообщения о недоступности пошли гудки. Он приготовился представиться, однако мужчина, взявший трубку, спросил первым:

— Евгений Белов? Вы мне днём писали?

— Да. Сергей Яковлевич?

— Да. Я телефон дома оставил. Только увидел сообщение. Что у вас?

Евгений посмотрел на пометку «оригинал, не выдержки».

— Нашёл отцовский блокнот. Вы просили его найти?

— Просил. Вы нашли тетрадь?

— Да. Только я не помню нашего разговора. Я после аварии. Часть памяти пропала.

Мужчина уточнил когда. Евгений назвал число и подождал. Собеседник не стал ни сочувствовать, ни расспрашивать о лечении. На другом конце заскрипел стул.

— Потому и не перезвонили, — сказал он. — Мы один раз говорили. Вы обещали связаться, когда найдёте оригинальные записи Виктора.

— Вы Сергей Котов?

Ответа не было. Евгений посмотрел на Алексея. Тот пододвинул чистый лист, положил рядом ручку.

— Что именно у вас за записи? — спросил мужчина.

— После закрытия проекта. Отец пишет, что Павлов вывез материалы. Упоминает вас: Сергей Яковлевич Котов, аппаратная часть МК-4.

— Запись целиком сохранилась?

— Да. Несколько страниц.

Мужчина помолчал.

— Можете с этими записями приехать?

— Могу. Со мной будут двое. Они тоже знают про установку. Но сначала ответьте, с кем я говорю.

На этот раз пауза была короче.

— С Котовым. Этой фамилией я давно не пользуюсь. Павлов знает, что тетрадь у вас?

— Я ему про находку не говорил.

— Тогда утром приезжайте. К девяти. Адрес запишете?

Евгений взял ручку. Мужчина назвал мастерскую в Невском районе: вход со двора, вывеска «Ремонт измерительных приборов». Женя прочёл адрес вслух, исправил номер дома и уточнил, куда звонить, если дверь окажется закрыта.

Когда разговор закончился, Евгений перенёс адрес и время в нынешний блокнот. Алексей сфотографировал лист и отправил Валерии. Пока ждали ответа, Женя сверил номер дома ещё раз, затем убрал отцовские записи в сумку. Сверху положил свою папку с медицинскими документами.

Лёха повернул к нему экран. Валерия ответила, что поедет; они договорились заехать за ней по пути.

— Живой, значит? — спросил Алексей, откладывая телефон.

— Кто-то ответил. И наш прежний разговор помнит.

Женя посмотрел на раскрытый блокнот. Рядом с полным именем Котова всё ещё стоял вопросительный знак. Он не стал его зачёркивать.

— Завтра проверим.