Read the book: «Газовый убийца. История маньяка Джона Кристи»

Посвящается Сэму

А вот этот маленький ключик отпирает каморку, которая находится внизу, на самом конце главной галереи. Можешь все отпирать, всюду входить; но запрещаю тебе входить в ту каморку. Запрещение мое на этот счет такое строгое и грозное, что если тебе случится – чего боже сохрани – ее отпереть, то нет такой беды, которой ты бы не должна была ожидать от моего гнева.

Шарль Перро. Синяя Борода

(сборник «Сказки матушки Гусыни», 1697, пер. Ивана Тургенева) 

Серия «Tok. True Crime Story. Главный документальный триллер года»

Kate Summerscale

THE PEEPSHOW: THE MURDERS AT 10 RILLINGTON PLACE

Copyright © Kate Summerscale 2024

Maps © Liane Payne, 2024

Перевод с английского Олега Гурина

© Гурин О.П., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пояснение насчет денег¹

Один фунт стерлингов в 1953 году – это примерно тридцать сегодняшних фунтов (или сорок американских долларов).

Шиллинг, двадцатая часть фунта, – это примерно полтора сегодняшних фунта (или два американских доллара).

Пенни, двенадцатая часть шиллинга, – это примерно двенадцать сегодняшних пенсов (или пятнадцать американских центов).

Пролог

Одним туманным мартовским вечером, примерно в восемь часов, Кристина Малони зазывала клиентов у дешевых отелей и общежитий, стоя на Сассекс-Гарденс – улице в районе Паддингтон с полуразрушенной лепниной на домах, – когда к ней подошел худой мужчина в очках¹. Он был в костюме, коричневом пальто и такого же цвета фетровой шляпе. Даже шляпа не могла скрыть того, что он лысеет. Мужчина перекинулся с Кристиной парой слов на тротуаре, скрытом от проезжей части живой изгородью и платанами.

Кристина спросила, не хочет ли он отправиться к ней домой. Вместо этого он предложил пойти к себе. По его словам, он работал агентом по продаже недвижимости, сдавал квартиры таким девушкам, как она, и у него был подвал, который он мог бы ей показать. Кристина не согласилась на это предложение и сказала мужчине, что не ходит домой к незнакомцам.

Тот ответил, что может вернуться следующим утром, но, похоже, сначала он хотел побольше узнать о том, где живет Кристина.

– Вы живете на цокольном этаже?

Нет, ее комната на третьем.

– На одной с вами лестничной площадке живут другие люди?

Да, но днем их не бывает дома.

– Вы уверены, что завтра никого не будет?

Она ответила, что не может быть уверена в этом.

Затем мужчина сменил тему:

– У вас есть фотографии обнаженных девушек?

Кристина ответила, что нет.

– Ну ничего, ведь всегда есть вы.

– Точно, – ответила она.

Он спросил, откуда она родом. Кристина ответила, что недавно переехала в Лондон из Ирландии.

Мужчина сказал, что вернется на Сассекс-Гарденс завтра в полдень, а после того, как они с Кристиной закончат кое-какие «дела», она может прийти к нему в квартиру, чтобы его фотографы поснимали ее. За эту работу он предложил ей два фунта в час. Она согласилась, и мужчина ушел.

На следующий день незнакомец не выполнил обещания и не явился в назначенное время. Однако неделю с лишним спустя, в воскресенье 29 марта 1953 года, Кристина увидела его фотографию в газете «Новости мира».

Часть первая

Глава 1
За стенами

Вечером во вторник, 24 марта 1953 года, Гарри Проктер, известный криминальный репортер газеты «Санди пикториал», подъехал к викторианскому террасному дому в Ноттинг-Хилле, где были обнаружены тела трех девушек¹. Ходили слухи, что девушки умерли в результате несчастного случая при кое-как сделанном нелегальном аборте, но Гарри решил, что это происшествие все равно стоит внимания. Он привык работать круглыми сутками, перемещаясь между своим офисом на Флит-стрит, местами преступлений, пабами, судами и полицейскими участками. За последние несколько лет он прославился на всю Британию своими сенсациями и разоблачениями.

– Расскажите это Гарри Проктеру, – говорили обычно люди, когда слышали какую-то возмутительную историю.

В свои тридцать шесть лет, после полутора десятка лет работы на Флит-стрит, Гарри выглядел как обветренный херувим. Он пил и курил. У него были всклокоченные каштановые волосы, бледная кожа, мягкие мешки под глазами.

Гарри свернул на Риллингтон-плейс, припарковал машину и выключил фары². Двадцать небольших домов в этом тупиковом переулке освещались единственным газовым фонарем, в воздухе висел туман. Каждые несколько минут по стальному виадуку проносился поезд линии «Хаммерсмит-энд-Сити» и исчезал прямо над крышами домов с правой стороны. Рядом с домами не было видно перил, крылец, растений или деревьев. Труба заброшенной фабрики поднималась над высокой глухой стеной, которая перегораживала конец улицы.

Дом десять был последним с левой стороны и примыкал к стене. На его порталах из песчаника облупилась краска, по осыпающемуся фасаду расплылись пятна. Констебль стоял на страже у входной двери, рядом с эркерным окном, завешенным грязной сетчатой занавеской и провисшей простыней, а другие полицейские входили и выходили с инструментами и коробками. Соседи выглядывали из окон и выходили из домов, чтобы понаблюдать.

Полицейские рассказали Гарри, что первое тело обнаружил днем жилец родом из Вест-Индии, который убирался на заброшенной кухне первого этажа. Пытаясь прикрепить полку к задней стене, он прорвал обои, и в темноте за обоями ему привиделась голая спина белой девушки. Он посветил фонариком и убедился, что ему не показалось, а затем вместе с другим жильцом поспешил к телефонной будке за углом. Вскоре приехала полиция. Сотрудники содрали обои, отломали треснувший кусок доски, прибитый к стене, и извлекли тело, под которым оказался труп другой девушки, а за ним – третьей. Тела в задней части ниши были завернуты в ткань, а также присыпаны землей и пеплом.

Из управления по расследованию уголовных дел Нового Скотленд-Ярда в Северный Кенсингтон был отправлен отряд детективов в штатском. Кроме того, сотрудники управления попросили доктора Фрэнсиса Кэмпса, известного патологоанатома из Лондонской больницы в Уайтчепеле, приехать на место преступления. Когда Кэмпса вызвали, он обедал с главой анатомического отделения больницы³. Не сменив пиджака после обеда, прямо в галстуке-бабочке он помчался на Риллингтон-плейс, осмотрел тела в нише, а затем перевез их в Кенсингтонский морг, где произвел вскрытие. Кэмпс предположил, что девушек убили в течение последних нескольких недель.

Когда детективы, обыскивая дом, подняли доски пола в гостиной первого этажа, то обнаружили там труп четвертой женщины. Сосед опознал в нем Этель Кристи, домохозяйку средних лет, которая прожила в этой квартире пятнадцать лет. Ее муж, Джон Реджинальд Халлидей Кристи, не появлялся дома уже несколько дней. Редж Кристи был бухгалтером и бывшим полицейским, соседи называли его «самым шикарным» жителем улицы. Он сразу же стал главным подозреваемым в убийствах.

Гарри с ужасом осознал, что не только бывал в доме десять на Риллингтон-плейс, но и встречал человека, которого сейчас разыскивает полиция⁴. Чуть более трех лет назад он работал репортером газеты «Дейли мейл», и его отправили взять интервью у Реджа Кристи, когда другой жилец этого дома был обвинен в убийстве жены и ребенка.

Тогда, поздним декабрьским вечером 1949 года, Гарри постучал в парадную дверь дома десять. Через несколько минут дверь приоткрыл лысеющий человек в очках и попросил Гарри предъявить удостоверение журналиста. Мужчина в темноте уставился на карточку, а затем тонко улыбнулся.

– Я – мистер Кристи, – сказал он, протягивая Гарри липкую руку для пожатия.

Мистер Кристи провел его по общему коридору, потом через дверь на кухню. Стены дома были тонкими, а полы – неровными. Электричества в доме не было, поэтому комнаты освещались газом.

– Присаживайтесь, – сказал Кристи и поставил на плиту жестяной чайник. – Я знаю, что репортерам обычно хочется чего-нибудь покрепче, но могу предложить вам только чай.

Он сказал Гарри, что его жена спит в спальне.

– Вы ведь из Йоркшира, верно? – спросил Кристи, заметив акцент Гарри. – Я родился в Йоркшире много лет назад, но акцент ведь не забудешь, согласитесь.

В голосе Кристи не было и намека на северное происхождение, он говорил с изящным и мелодичным кокни.

Гарри подтвердил, что он родом из Лидса. Кристи ответил, что родился и вырос в Галифаксе, всего в двадцати милях оттуда.

Гарри спросил его об убийствах по соседству. Кристи ответил, что с радостью расскажет ему то, что уже сообщил полиции. Он и его жена были дружны с семьей Эвансов, которые последний год снимали квартиру на верхнем этаже дома десять. Несколько дней назад он с ужасом узнал, что тела Берил Эванс и ее тринадцатимесячной дочки Джеральдины были найдены в душевой комнате на заднем дворе, всего в полутора метрах от того места, где сейчас сидели он и Гарри. Тим, муж Берил, недолго думая, обвинил самого Кристи в убийстве, но позже во всех подробностях признался, что задушил и жену, и дочь.

Кристи сказал Гарри, что от этих переживаний ему очень плохо, и он надеется, что убийца будет наказан.

Он спросил тогда Гарри:

– Как вы думаете, кто убил миссис Эванс и ее дочку?

Гарри вспомнил, что Кристи казался нервным и почти заискивающим.

В следующий раз Гарри увидел Кристи через несколько недель, на суде по обвинению Тима Эванса в убийстве. Заседание проходило в Олд-Бейли. Эванс заявлял, что Редж убил Берил и Джеральдину, но присяжные ему не поверили. Они решили, что нет ни единой убедительной причины, по которой Кристи задушил бы чужую жену и ребенка, а признание Эванса в их убийстве было бы ложным. Двадцатипятилетний Тим Эванс был признан виновным и приговорен к смертной казни.

После оглашения приговора Гарри увидел, как Кристи в коридоре перед залом суда вытирает слезы со стекол своих круглых очков в роговой оправе.

– Какой же он мерзавец, – с грустью сказал ему Кристи.

Гарри вспомнил, что несколько криминальных репортеров, присутствовавших на суде, называли процесс «скучным, убогим, малопривлекательным, тоскливым». Убийство Берил и Джеральдины Эванс было отнесено ими к разряду «рыба с картошкой» – банальный, пошлый, очевидный случай домашнего насилия, о котором все быстро забудут.

Однако теперь дело выглядело иначе. Недавние находки на Риллингтон-плейс говорили о том, что в Лондоне свободно орудует серийный убийца женщин, а также намекали на чудовищную судебную ошибку.

* * *

Гарри обрел мечту стать репортером, когда в пятнадцать лет, работая на побегушках в обувном лидском магазине, прочитал роман Филипа Гиббса «Улица приключений»⁵. Он представлял себе газетчиков, которые мчатся на такси, расследуя гнусные преступления; редакторов, кричащих в телефонную трубку; печатные прессы, громыхающие в подвалах; фургоны, которые мчатся с грузом свеженапечатанных газет. Он мечтал работать на Флит-стрит.

Однажды днем управляющий обувного магазина застал Гарри в тысячный раз перечитывающим эту книгу в кишащем крысами подвале, который должен был подметать. Босс спросил мальчугана, чем это он занимается.

– Я хочу стать лучшим репортером, – заявил Гарри. – Однажды вы увидите, как мое имя напечатают большими черными буквами на первой странице главной газеты.

Управляющий ответил, что никогда еще в его магазине не работал мальчишка, чья голова была бы забита подобной ерундой. И он тут же уволил Гарри.

Однако мама Гарри поддерживала его стремления. Она нашла деньги, чтобы купить младшему из своих пятерых детей пишущую машинку и записать его на курсы стенографии в вечерней школе.

– Теперь никогда не выходи на улицу без карандаша и бумаги в кармане, – сказала она Гарри. – Держи глаза и уши широко открытыми, пиши обо всем, что видишь. То, что интересно тебе и мне, интересно и всем остальным, всегда помни об этом.

Гарри успел получить лишь начальное образование, но он был настойчив. Он осаждал местные газеты со своими репортажами, а затем пустился в странствия, ночуя в полях, под деревьями, в общежитиях, пока пытался найти свое место под солнцем в разных северных городах.

После целой череды временных подработок Гарри снова приняли в лидскую газету «Йоркшир ивнинг ньюс». Он научился работать на скорость, составляя сюжет в уме по ходу расследования, чтобы потом надиктовать его машинисткам газеты, – он говорил, что его мозг был похож на магнитофон. К тому же он не останавливался ни перед чем ради получения сенсации. Писатель Кит Уотерхаус, работавший тогда в газете «Йоркшир ивнинг пост», конкурирующей с «Ивнинг ньюс», вспоминал, как Гарри опередил его по телефону, когда они оба освещали судебное следствие⁶. Выйдя из будки, Гарри выдернул трубку из ее гнезда и передал Уотерхаусу со словами: «Я все».

В 1935 году Гарри влюбился в Дорин Вейтер, миниатюрную девушку из деревни на востоке от Лидса. Когда они поженились той зимой, она уже была беременна. Весной 1936 года она родила сына Барри, а в следующем году – дочерей-близнецов Филлис и Патрицию. Гарри не мог проводить много времени с семьей – он уходил из дома после завтрака и возвращался, уже когда дети легли спать, – но благодаря своему успеху в «Ивнинг ньюс» смог снять и обставить мебелью хороший дом для них в Лидсе.

В 1939 году Гарри предложили недельную стажировку в популярном лондонском таблоиде «Дейли миррор». С большим волнением он сел на поезд до вокзала Кингс-Кросс, снял комнату над итальянским кафе в Блумсбери и явился в офис «Миррор» на Флит-стрит. Его первый материал о фермере, который выращивал водяной кресс и покончил с собой, не впечатлил редактора, но затем Гарри отправили взять интервью у двух очень тучных австралийцев, которые проводили медовый месяц в Лондоне. Фотограф, сопровождавший его, ворчал, что они выполняют дурацкое поручение: нет никаких шансов, что редакторы пошевелят хотя бы пальцем ради этой истории. Однако Гарри был настроен решительно.

– Они не просто пошевелят пальцем, – сказал он, – они схватят ее двумя руками.

Его статья о «самой тяжелой паре молодоженов в мире» на той неделе заняла желанный центральный разворот. Сотрудники «Миррор» предложили Гарри постоянную работу с зарплатой почти десять фунтов в неделю, и он с радостью согласился.

К этому времени у Проктеров было уже четверо детей – младшая дочь Валери родилась в 1939 году, – и, как только появилась возможность, Гарри перевез семью в дом, в город Бекенхэм на юго-востоке от Лондона. Однако в 1940 году, когда эта область подверглась бомбардировке люфтваффе, у Дорин случился выкидыш, и она решила вернуться с детьми в Лидс. Гарри снял себе комнату рядом со зданием общества Линкольнс-Инн, в паре минут ходьбы от своего офиса.

Вскоре Гарри понял, что от него требуется. «Газете “Миррор” нужен был секс, – писал он. – Секс продавал газеты на миллион фунтов». «Дейли миррор» ориентировалась на левую аудиторию рабочего класса и гордилась своим откровенным и беспринципным подходом к сексуальным темам⁷. Во время войны газета проводила кампанию по повышению осведомленности о венерических болезнях, публиковала десятки фотографий стройных женщин в купальниках и нижнем белье, а также вызывающие комиксы «Джейн», героиня которых часто оставалась без одежды. Дорин возмутилась, когда сотрудник «Миррор» явился в дом Проктеров в Лидсе, чтобы сфотографировать ее ноги, – Гарри написал статью о том, как трудно купить его жене туфли на высоком каблуке размера 34 на Оксфорд-стрит.

С 1940 по 1942 год Гарри служил на базе Королевских ВВС в Йоркшире, но остаток войны провел в качестве репортера, получив известность благодаря своей изобретательности и чутью на сюжеты. В 1943 году он устроился на новую работу в газету «Дейли мейл», более престижную, чем «Миррор». Он добился успеха и там, после чего был отправлен в Европу в качестве корреспондента американских и британских войск. Во время Рейнской операции в 1945 году Гарри был на борту самолета ВВС Великобритании, бомбившего немецкий город Везель. Оттуда он видел, как самолет, где находился его коллега из «Дейли экспресс», взорвался в воздухе.

Позже в том же году его мать, жена и сын были поражены, когда в лидском кинотеатре увидели Гарри на кадрах хроники перед показом фильма. Он стоял рядом с королем Георгом VI и президентом Трумэном – ему удалось попасть на американский военный корабль, пришвартованный в Плимуте. Он улыбался прямо в камеру, когда оба высокопоставленных лица пожимали друг другу руки.

– Мама, смотри, это мой папа! – закричал Барри.

– Встреча «Большой тройки», – язвительно сказала Дорин.

После войны газетная торговля набрала невиданные обороты. Восемьдесят процентов жителей пятидесятимиллионной Британии⁸ читали ежедневную газету – этот показатель был выше, чем где-либо в мире. Профессиональные фотографы гонялись за кинозвездами и преступниками, выуживая снимки для публикации на страницах газет, а от журналистов ждали всего что угодно, лишь бы заполучить материал. «В один момент репортер может пытаться проникнуть на свадьбу графа в арендованном сюртуке, – рассказывал один из коллег Гарри, – а через час он уже в районе Степни убеждает группу портовых грузчиков, что он один из них»⁹.

Гарри был выходцем из рабочего класса и при этом журналистом с Флит-стрит, поэтому мог попасть куда угодно – и он активно этим занимался. Когда газета «Экспресс» приобрела вертолет, чтобы у ее репортеров появилось преимущество перед конкурентами, редактор Гарри не падал духом:

– У них есть вертолет, – сказал он, – а у нас есть Гарри Проктер.

Незадолго до свадьбы Филиппа Маунтбеттена и принцессы Елизаветы в 1947 году Гарри с фотографом пробрались на мальчишник Филиппа в отеле «Дорчестер», а за ними и их соперники¹⁰. Пока фотографы снимали гостей, Филипп выхватил одну из их камер.

– Вы повеселились? – сказал он. – Теперь дайте и мне попробовать.

Он сфотографировал газетчиков, а затем забросал их перегоревшими лампочками, валявшимися в комнате. На следующее утро в газетах опубликовали одну из его фотографий, где были запечатлены зазывалы.

В 1951 году Гарри был нанят Хью Кадлиппом – это был известный своим заигрыванием с массами директор редакции «Миррор» и «Санди пикториал». Гарри стал главным репортером «Пикториал». Его непосредственным начальником был редактор новостей Фред Редман – обрюзгший краснолицый приветливый мужчина и любитель дешевых сигар.

– Гарри, – сказал Редман, угощая его пивом, – в «Пикториал» тебе будет весело. Чертовски весело.

Редман говорил новобранцам, что он закроет глаза, если они напьются на работе, немного сжульничают на тему своих расходов или переспят с секретаршами, но они никогда не должны допускать ошибок в своих материалах¹¹.

В «Пикториал» от Гарри ждали все более сенсационных материалов. «Хотя большинство англичан и англичанок не могут «дать себе волю», – заметил Джеффри Горер, который в 1951 году провел исследование о среднестатистических британцах для газеты «Санди пипл», – они любят думать и читать о людях, которые нарушают внутренние запреты с помощью секса или насилия»¹². С утра вторника до раннего утра воскресенья Гарри угощал своих собеседников выпивкой, уводил опрашиваемых от репортеров-конкурентов, передавал свои материалы в редакцию по телефону или набирал их на пишущей машинке. В одну минуту он был сыщиком, как Сэм Спейд, а в другую – импресарио, который разыгрывает драму, организует противостояние. У него была лицензия на плутовство.

Перед Гарри лежало непаханое поле для расследований. Война почти разорила Британию, и, хотя лейбористские правительства с 1945 по 1951 год провели масштабные реформы в области здравоохранения и социального обеспечения, многие британцы тем не менее продолжали жить в ужасных условиях¹³. Разрушения после бомбардировок, а также мораторий на строительство в военное время вызвали острую нехватку жилья, которая позволяла домовладельцам брать огромные деньги за аренду убогих квартир. Уровень преступности с 1938 по 1948 год удвоился до более чем полумиллиона происшествий в год. Количество разводов выросло более чем в десять раз: в 1937 году их было около 5000, а в 1947 – уже 60 000. Черный рынок продолжал развиваться, потому что многие товары все еще нормировались. Секс-торговля тоже процветала: в 1951 году в Лондоне работали 10 000 проституток, которые совершали около четверти миллиона встреч с клиентами в неделю.

«Я только и делал, что разоблачал, – говорил Гарри. – Я разоблачил лондонский синдикат девушек по вызову, финансистов-мошенников, торговцев проститутками, фальшивых врачей, продавцов порока и наркотиков, беспринципных домовладельцев, аферистов, манипуляторов. Я разоблачал мерзкие трущобы, фарцовщиков на черном рынке, продажных политиков, бесчестных чиновников на высоких должностях. Я разоблачал мужей, которые бросали своих жен, а также жен, которые бросали своих мужей».

Коллега-журналист писал о Гарри, что его секрет заключается в следующем: он не просто передает сюжет, а «проникает в него, зарывается с головой, овладевает всеми подробностями, а затем управляет его героями, как верховный кукловод, чтобы все встало на свои места именно так и тогда, когда он того хочет»¹⁴. Это была ожесточенная и захватывающая работа. Гиббс в любимой Гарри книге «Улица приключений» писал, что «все в жизни – лишь подглядывание», и они, как наблюдатели происходящего, чувствовали себя «единственными настоящими людьми в мире»¹⁵.

В начале 1950-х годов продажи «Пикториал»¹⁶ выросли на миллион фунтов, отняв тысячи читателей у всемогущего издания «Новости мира». Имя Гарри регулярно появлялось на первой странице большими черными буквами, и он зарабатывал достаточно, чтобы получить ссуду под залог на пятикомнатный двухквартирный дом для своей семьи в симпатичной деревушке Праттс-Боттом, графство Кент.

Однако даже Гарри мог кое-что упустить, и он боялся, что дело Эванса как раз и стало его самым большим промахом. Ему вдруг показалось, что тот вежливый и вкрадчивый клерк, опрошенный Гарри в 1949 году, подставил своего соседа сверху в убийствах, которые совершил сам.

* * *

В четверг, 26 марта 1953 года, сотрудники полиции в пресс-центре Скотленд-Ярда вручили криминальным репортерам с Флит-стрит фотографию Реджа Кристи¹⁷. Это был худой бледнолицый мужчина с вытаращенными глазами, вставными зубами и в очках. На нем был макинтош, серый костюм, светло-коричневая фетровая шляпа и розовая полосатая рубашка с синим галстуком. Его рост был чуть выше ста семидесяти трех сантиметров. Полицейские предупредили: «Каждый час, пока он находится на свободе, жизнь девушки или женщины в любой части страны может внезапно оборваться». Они дали журналистам понять, что Кристи совершал сексуальное насилие над своими жертвами: «Если убийца не будет пойман, ничто не помешает ему продолжить свои зверства. Пока он на свободе, ни одна женщина не застрахована от надругательства и смерти».

На Риллингтон-плейс съехались представители прессы. Возле дома десять репортер из «Манчестер гардиан» увидел, как шестилетний мальчик взял из водостока обгоревшую спичку и начал выковыривать ею мох из щели между тротуарными плитками.

– Эй, Джонни, – сказал этот ребенок своему другу, – давай поиграем в выкапывание тел.

Двенадцатилетний подросток прикурил окурок, только что найденный в сточной канаве, и поведал трем журналистам о местных проститутках и «абортмахерах», с которыми был знаком. Из подъезда вышла полная женщина в теплых домашних туфлях и схватила россыпь металлических крышек от банок с печеньем, оставленных на тротуаре.

– Уберите это отсюда! – крикнула она, бросая крышки через дорогу. – Как мне здесь поддерживать порядок? Круглыми сутками только и вижу, что убийства, грязь и мерзость.

Лейла Даймонд, которая жила с родителями в доме тринадцать, рассказала журналистам «Кенсингтон пост», что с момента обнаружения женских тел ей было слишком страшно спать. Она надеялась, что полиция уедет отсюда к выходным, потому что в субботу у нее свадьба. Владелец кафе «Радуга» на углу Риллингтон-плейс и Сент-Маркс-роуд, сказал, что этот район кишит преступностью.

– Я бывал во многих неблагополучных районах Лондона, – поделился мистер Вуд с корреспондентом «Дейли миррор», – но этот стоит их всех. Я никогда в жизни не видел такого хулиганства.

Гарри Проктер в 1940-х годах делил квартиру в Ноттинг-Хилле с коллегой-журналистом и был хорошо знаком с местным преступным миром: уличными проститутками, спекулянтами, мальчиками на побегушках, которые регулярно посещали наркопритоны, игорные клубы, пабы и ночные кафе.

У дома десять было припарковано девять полицейских машин. Внутри дома сотрудники разбирали квартиру на первом этаже, ломами и молотками отдирали камины, разрушали хлипкие стены и потолки, вынимали половицы и линолеум. На небольшом заднем дворе группа полицейских вгрызалась лопатами и кирками в землю, раскапывая вымощенную брусчаткой дорожку, кусты роз и желтоцветущей форсайтии. Они просеивали каждую лопату земли с помощью стальных щупов, шпателей и пинцетов, чтобы извлечь оттуда все найденные предметы.

Патологоанатом доктор Кэмпс стоял рядом в подпоясанном плаще и попыхивал трубкой, отбирая предметы для отправки в лабораторию Нового Скотленд-Ярда. Среди находок он заметил несколько человеческих костей, причем одна из них подпирала сломанный забор в глубине сада. Предметы упаковали в белые бумажные пакеты, пронесли через здание в ящиках для чая и картонных коробках, а затем погрузили в фургон на улице. Время от времени к входной двери подходила девушка с чашками чая и печеньем на тарелках для полицейских.

Джуди, собака Кристи, тоже пропала, но сотрудники полиции обнаружили в доме их черно-белого кота Томми, который был дико напуган. Его отвезли в приют Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными в районе Кенсал-Грин, к северу от Ноттинг-Хилла.

* * *

Полицейские опросили семь женщин и мужчин из Вест-Индии, которые все это время по-прежнему жили на верхних этажах дома десять на Риллингтон-плейс и были единственными темнокожими жителями этой улицы¹⁸. Кроме того, был опрошен их хозяин, тоже вест-индиец, тридцатитрехлетний вышибала в пабах и ночных клубах по имени Чарльз Браун.

Чарльз Браун был чемпионом Ямайки по боксу в тяжелом весе¹⁹. В 1947 году он переехал в Лондон. Он выиграл тысячи фунтов в боях на территории Великобритании и Швеции, но в конце концов у него закончились соперники. «Чарли Браун приехал в Англию, чтобы завоевать себе имя, – писала газета “Дейли миррор” в 1949 году. – Пока что его зовут «тяжеловес, от которого лучше держаться подальше». «Чарли – умный боксер» – такой комплимент сделал ему Джо Луис, когда пригласил его стать спарринг-партнером во время своего тренировочного визита в Лондон. Однако Чарли оказался недостаточно умен. Он не сумел скрыть свои способности. В результате от него увернулись почти все ведущие тяжеловесы Англии».

Браун решил вложить заработанные боями деньги в недвижимость и сдавать ее соотечественникам из Вест-Индии – в Британию их приехало несколько тысяч, когда Закон о британском гражданстве 1948 года дал им право жить и работать в стране. Многие из них селились в Ноттинг-Хилле, где Браун жил со своей семьей.

Когда Браун купил дом десять на Риллингтон-плейс в 1950 году, Редж и Этель Кристи были единственными жителями дома. Пожилой мужчина, занимавший комнаты на первом этаже, съехал, а Тима Эванса только что повесили за убийство жены и дочери. По закону Кристи имели право снимать жилье по той цене, которую они платили с 1938 года: двенадцать шиллингов и девять пенсов в неделю за три комнаты и пользование садом. Браун воспользовался другими правилами, которые были введены для жилья с мебелью, и брал с новых жильцов в три раза больше – по два фунта в неделю за одноместную комнату, где были кровать, шкаф, кувшин и таз, пара стульев, сковорода, кастрюля, противень, чайник, еще кое-какая посуда и столовые приборы²⁰. В гостиной первого этажа была газовая горелка, но остальные жильцы сверху делили между собой кухню на площадке между первым и вторым этажом, а еще все, включая семью Кристи, пользовались туалетом на заднем дворе.

Редж Кристи терпеть не мог жить рядом с чернокожими²¹. Он жаловался местному санитарному инспектору на «грязные привычки цветных» наверху, и ему было противно видеть белых женщин, которые посещают жильцов его дома. В 1951 году полиция Ноттинг-Хилла вывела двух жильцов с верхнего этажа по лестнице дома десять, арестовав их по обвинению в краже буханки хлеба и пачки маргарина из соседней пекарни²². Один из мужчин протестовал против своего ареста.

– Я изучаю экономику, – сказал он полицейским, – и преследование цветного населения.

Однако Кристи поздравил сотрудников полиции, когда они выводили подозреваемых из дома:

– Пора уже кому-то из вас разобраться с этими сволочами, ребята.

На допросе в конце марта 1953 года Чарльз Браун рассказал, что Редж Кристи последний раз платил за квартиру 5 января. По словам Брауна, в тот день он передал Реджу мешок цемента, ведро песка и банку побелки, с помощью которых, как утверждал Кристи, он хотел заделать дыру в стене на кухне. В пятницу 20 марта Браун пришел получить деньги, которые Кристи задолжал ему уже за несколько недель, и обнаружил там ирландскую пару. Эти незнакомцы сказали, что Кристи уехал днем раньше, сдав им свою квартиру на ближайшие три месяца. Браун сообщил ирландцам, что Кристи не имеет права пересдавать комнаты кому-либо, после чего они согласились покинуть дом. Затем он попросил одного из жильцов верхнего этажа по имени Бересфорд Браун вычистить и прибрать кухню Кристи.

Бересфорд Уоллес Браун, усатый джазовый музыкант сорока трех лет, совершил шестинедельный круиз с Ямайки в Великобританию на французском «банановозе» в 1950 году и теперь работал на молочной ферме в районе Шепердс-Буш. Полицейские, бравшие показания, записали его второе имя как «Дюбуа» – возможно, он назвал свое среднее имя, и их смутил его акцент.

Он рассказал, что наткнулся на трупы, когда пытался повесить полку для своего транзисторного радиоприемника, чтобы слушать музыку во время работы. По его словам, он простучал стену, чтобы найти место для крепления кронштейнов, и заметил, что она полая.

– Тогда я подумал, что там должна быть дыра. Я вышел на улицу и посмотрел, как дом выглядит сзади. Я пришел к выводу, что в углу кухни наверняка есть что-то вроде погреба.

Он вернулся в дом, снял бумагу со стены кухни и увидел дыру в деревянной панели за ней.

– Я пошел в свою комнату и взял фонарик, – сказал он. – Я посветил в дыру и увидел, что это погреб, а еще увидел голую человеческую спину.

Он попросил Ивана Уильямса, двадцатидвухлетнего носильщика, жившего на втором этаже, спуститься и тоже посмотреть. Уильямс посветил фонариком в отверстие и сказал, что тоже видит тело. Они позвонили в полицию из телефонной будки на углу Ланкастер-роуд.

Гражданская жена Бересфорда, Лина Луиза Стюарт, рассказала полиции, что за несколько недель до отъезда Кристи она часто видела, как он разливает дезинфицирующее средство в коридоре и под эркерным окном на улице. По ее словам, 3 января он открыл ей входную дверь, когда она направлялась в клинику со своей двухнедельной дочкой. «Какая милая кроха, – заметил он, проявив редкое дружелюбие, – жаль, миссис Кристи тут нет и она не может ее увидеть». В последний раз Луиза видела Этель Кристи в начале декабря, незадолго до рождения своей дочери.

Франклин, брат Луизы, работавший железнодорожником и живший на верхнем этаже в одной комнате со своей женой Эми, рассказал сотрудникам полиции, что тоже замечал, как Кристи разбрызгивает дезинфицирующее средство в коридоре. Он вспомнил, что в феврале он и Кристи обсуждали плохое состояние туалета. По мнению Стюарта, туалет был слишком грязным, чтобы им можно было нормально пользоваться. Кристи сказал ему, что его жена в Галифаксе ухаживает за больной сестрой.

– Он сказал, что она счастлива там, где находится, – передал его слова Стюарт, – хотя ей бы очень хотелось вернуться к нему.

Сирил Эдвардс, живший с женой и ребенком на втором этаже, в гостиной, рассказал, что они с женой заметили неприятный запах в доме, о чем сообщили хозяину. С Кристи его мало что связывало.

– Я не был с ним особенно дружен, – сказал он, – потому что, скорее всего, он не любил цветных людей.

Его жена Сильвия Эдвардс, портниха, переехавшая в Лондон с Ямайки в 1951 году, сказала полицейским:

– Семья Кристи вообще никогда со мной не общалась.

Всем жильцам дома десять сообщили, что они должны съехать в выходные, чтобы полиция смогла обыскать все здание. Одна из семей сказала, что уже собиралась уезжать: «Мы не могли выдержать здесь больше ни дня». Но для остальных это стало потрясением. В газете «Кенсингтон пост» за ту неделю было напечатано всего два объявления о сдаче жилья, в тексте которых специально было указано, что хозяева не сдают чернокожим и ирландцам²³. Комната в Уиллесдене сдавалась «только британцам», комната в Эрлс-Корте – «только англичанам», но жильцы понимали, что им, скорее всего, откажут в большинстве домов по объявлениям на страницах «Пост». Одна дружелюбная реклама гласила: «Цветные люди, зачем вам унижаться?» – такой вопрос задавала «Афро-вест-индская служба», предлагая комнату за два фунта в неделю в доме на западе Лондона. Чернокожие мигранты сталкивались с тем, что им приходится переплачивать за жилье. Кроме того, в отсутствие каких-либо законов против расовой дискриминации им регулярно отказывали в приеме на работу, не пускали в клубы и пабы, оскорбляли на улице.

Через два дня после обнаружения тел Бересфорд Браун получил письмо, адресованное «мистеру Бересфорду Брауну (цветному), дом десять на Риллингтон-плейс»²⁴. Там было нацарапано: «Мистер “Бересфорд” БЛЭК, убирайтесь из Англии и наших общежитий. Мы не хотим, чтобы вы здесь плодились, грязные вонючие черномазые. Оставьте в покое наших белых женщин, иначе огребете».

* * *

В центральных газетах и журналах новости об убийствах поначалу соперничали с сообщениями о смерти королевы Марии, которая скончалась от «проблем с желудком» (на самом деле от рака легких) в особняке Мальборо-хаус на улице Пэлл-Мэлл той же ночью, когда в Ноттинг-Хилле были обнаружены тела. Уинстон Черчилль, вернувшийся в кресло премьер-министра в 1951 году, отдал дань уважения супруге короля, выступая в палате общин. Мария была вдовой Георга V, матерью Эдуарда VIII и Георга VI, а также последним членом семьи, близким к королеве Виктории. Черчилль сказал парламенту о ее предсмертном желании: коронация ее внучки должна была состояться в июне 1953 года, как и планировалось. Елизавета стала королевой в 1952 году, после смерти отца, но ей еще предстояло пройти церемонию.

В воскресенье десятки тысяч людей образовали очередь в зал Вестминстерского дворца, чтобы попрощаться с королевой Марией, а на Риллингтон-плейс собралась толпа из двух сотен с лишним человек, наблюдая за работой полиции, некоторые устроились тут же на ночлег с бутербродами и флягами чая²⁵. Уильям Лоуренс из дома восемь предупредил полицейских, что группа местных ребят планирует устроить уличные беспорядки. «Давайте возьмем бутылки из-под молока, – услышал он слова одного из них, – и зададим легавым взбучку». Полиция разогнала толпу и перекрыла улицу на полдня.

К этому времени сюжет на Риллингтон-плейс уже занял главное место в газетах²⁶. В «Пикториал» Гарри рассказывал об интенсивных поисках в саду Кристи и о попытках детективов опознать найденные там человеческие останки. «Родителей девушек из провинции, которые уехали в Лондон и не писали домой, – писал он, – просят связаться с местными полицейскими участками». Газета «Ньюс кроникл» сообщала читателям, что полицейские вовсю спешат найти убийцу до понедельника, на случай если он окажется «сексуальным душевнобольным», который сходит с ума в полнолуние. Газета «Миррор» назвала его «Синей Бородой из Ноттинг-Хилла», отсылая к сказке, где молодая невеста открыла запретную комнату в доме своего мужа и нашла там трупы шести его бывших жен.

Полиция продолжала прочесывать Лондон в поисках Кристи²⁷. Сотрудники обыскивали толпы людей на берегах Темзы, смотревших лодочную регату «Оксфорд – Кембридж», а также на стадионе «Лофтус Роуд» во время матча между командами «Торки Юнайтед» и «Куинз Парк Рейнджерс», за последнюю из которых болел Кристи. Они искали информацию о жертвах в отелях, где останавливались проститутки в Бейсуотере, на Портобелло-роуд и в Паддингтоне.

Дом, где жил Кристи, стал мрачной достопримечательностью²⁸. Заголовок в «Ньюс кроникл» гласил: «Риллингтон-плейс: лондонский ноктюрн со зловещим очарованием триллера». В статье была опубликована панорамная фотография улицы, тенистой и мрачной, словно декорации к фильму в жанре нуар. Через неделю после убийства в этот тупиковый переулок въехал большой «Даймлер», в салоне которого сидели шестеро женщин. Водитель попросил репортера направить его к «дому убийств». В конце дороги он остановился, чтобы пассажирки могли хорошенько рассмотреть дом, а затем развернул машину и уехал. Молодежь в драповых костюмах наведывалась по этому адресу, чтобы разузнать последние известия о «Доме ужасов», перед тем как направиться в кафе «Джук-бокс» и поиграть там в пинбол.

Норман «Джок» Рэй, главный конкурент Гарри Проктера, написал о «потрошителе с Риллингтон-плейс» в газете с самым большим тиражом в мире – «Новости мира»: каждое воскресенье продавались восемь миллионов этих газет; а ее ближайшие конкурентки, «Пикториал» и «Пипл», расходились по четыре – пять миллионов²⁹. Рэй рассказал своим читателям, что нашел этот «маленький и мрачный викторианский роковой дом» и следил из соседского окна, как детективы выполняют свою работу. Его отчет был настолько тщательным, что Гарри отправил ему телеграмму: «Поздравляю с великолепной историей. Вы превзошли всех нас».

Этим Гарри не признал поражение, а, наоборот, бросил сопернику перчатку.

Глава 2
Человек с тысячей двойников

Гарри отправился на север Англии, чтобы разыскать друзей и родственников Кристи¹. Он надеялся, что сможет найти даже самого Кристи, который мог скрываться у кого-то из них. Для начала Гарри посетил Блэк-бой-хаус – одинокое здание на мрачном болоте за пределами Галифакса. Там семья Кристи жила на тот момент, когда он родился, в апреле 1899 года. Эрнест, отец Реджа, был членом городского совета и работал оформителем в компании «Кроссли энд санс» – это крупнейший в мире производитель ковров. На ковровой фабрике его звали «доктором Кристи» за умение оказывать первую помощь и предыдущую работу медицинским помощником, а также «Мефистофелем» за козлиную бородку и буйный нрав. Мэри, жена Эрнеста, обычно утешала детей, когда отец кричал на них или бил. В 1905 году семья переехала в Буттаун, район Галифакса, их соседи там часто слышали звуки ссоры, а однажды увидели, как миссис Кристи в ужасе выбежала на улицу.

Гарри нужны были люди, которые знали Реджа в детстве. Как говорили, Кристи был способным учеником, хотя его и недолюбливали некоторые одноклассники за «пронырливость». Еще он ходил в воскресную школу, пел в хоре и получил высшую награду королевского скаута в местном отряде. В четырнадцать лет Кристи не стал продолжать учебу в школе и стал подмастерьем на сапожной фабрике, а затем устроился киномехаником. В 1916 году, в семнадцать лет, он пошел в армию и позже, в 1918 году, три месяца прослужил связистом на Западном фронте, передавая сообщения от войск на фронте в штаб батальона. В июне под бельгийским городом Ипр его полк попал под бомбардировку ипритом, в результате чего Кристи ослеп и онемел². Он лежал в госпитале французского города Кале, его горло и веки сильно воспалились от поражения этим сернистым соединением, и позже его переводили еще в два военных госпиталя в Стаффордшире. Глаза у Реджа постепенно открылись, а гортань зажила, однако шок от пережитого нападения сделал его почти немым. Ему поставили диагноз «функциональная афония», что являлось психосоматическим заболеванием, и демобилизовали с военной пенсией в несколько шиллингов в неделю. Так как Кристи не мог говорить громче, чем шепотом, он в течение следующих трех лет общался лишь при помощи блокнота и карандаша либо говорил одними движениями губ. Он устроился киномехаником в другой кинотеатр Галифакса, а затем клерком на суконной фабрике.

В 1920 году Кристи женился на Этель Симпсон, она работала стенографисткой на той же фабрике. Ему был тогда двадцать один год, а ей – двадцать два. Реджи, как называла его Этель, пообещал ей, что скоро получит в наследство дом, а до того они переехали в комнату на верхнем этаже в бедном районе города. Оба они устроились на новую работу: Этель – машинисткой на машиностроительном заводе, а Редж – почтальоном. Он завоевал репутацию способного работника, однако начальство заметило, что во время его обходов пропадает почта. Когда следователи провели обыск у него дома, то обнаружили, что он забирал домой сумки с почтой, похищал оттуда чеки и почтовые переводы, а затем запихивал пустые мешки и конверты в шкаф, под ковры и половицы. Предвосхищая место преступления на Риллингтон-плейс, он обставлял дом доказательствами своих злодеяний.

Редж отсидел за кражу два с половиной месяца в манчестерской тюрьме Стрейнджуэйс. Ко времени выхода оттуда его голос окреп, хотя Редж продолжал разговаривать очень тихо. В 1923 году у него вновь случились неприятности с полицией, когда он сбежал из общежития, не заплатив по счету. Тогда Кристи избежал наказания только потому, что его мать взяла на себя оплату этого долга. В том же году он обвинил Этель в романе с ее начальником. Он уехал из города, и следующие десять лет пара провела в разлуке.

К тому времени, как Гарри приехал в Галифакс, родители Реджа уже умерли – Эрнест в 1928 году, Мэри в 1944-м, – но его оставшиеся в живых братья и сестры все еще населяли север. Сестра Уинифред жила под Манчестером, Дороти – под Ливерпулем, а брат Перси, банковский менеджер на пенсии, – в Лидсе, родном городе Гарри. Никто из них не поддерживал связь с Реджем. Они были только рады тому, что он покинул Галифакс в 1923 году. Уинифред вообще считала, что он умер.

Гарри позвонил Перси Кристи в Лидс и попросил его заключить сделку с «Санди пикториал». Закон запрещал прямые выплаты подозреваемым в убийстве, но репортеры с Флит-стрит иногда тайно договаривались с родственниками преступников. Гарри сказал Перси, что «Пик» оплатит защиту Кристи в обмен на эксклюзивный репортаж о нем, который будет опубликован после суда. Гарри сказал, что если Редж «психически болен», то долг семьи – обеспечить ему наилучшую медицинскую и юридическую помощь. Перси, понимая, что только он может помочь своему младшему брату, согласился подписать договор с газетой Гарри.

Вернувшись в Лондон в конце марта, Гарри нанял Эмброуза Аппельбе из адвокатской конторы «Клифтонс» в обществе Линкольнс-Инн, чтобы Кристи получил от него юридическую консультацию, если будет пойман. Щеголеватый и низкорослый Аппельбе уже сотрудничал с Гарри в прошлом году, помогая с сюжетом о человеке, которого обвинили в передаче государственных секретов Советскому Союзу³. Аппельбе был пацифистом и одним из основателей (вместе с Джорджем Бернардом Шоу и Гербертом Джорджем Уэллсом) «Общества запахов», целью которого была пропаганда приятных запахов и поиск новых слов для описания таких ароматов, как жареная индейка, мимоза или деготь. Рой Артур, старший солиситор у Аппельбе, согласился выполнить всю бумажную работу по делу Кристи⁴. Они с Гарри давно дружили. По словам Гарри, Артур был «обаятельным, бородатым, вежливым и мудрым», а также знал, как обыграть ситуацию в пользу подопечного, оставаясь при этом на стороне закона.

Проложив такую дорожку по направлению к Кристи, Гарри надеялся, что ему удастся поработать над самым громким сюжетом в своей карьере и заодно исправить ту позорную ошибку, которую он совершил в декабре 1949 года. Однако для этого сначала нужно было найти Кристи.

* * *

По словам журналистки Молли Лефебюр, газеты «с упоением писали об этих убийствах, публика тоже была в восторге⁵. В автобусах и магазинах, на рынках и в офисах, как и за семейными завтраками, все обсуждали Кристи». Женщины стали более бдительными на улицах, в кафе и кинотеатрах, дети долго не засыпали, опасаясь, что злодей ворвется к ним в спальню и утащит их. Страна будто оказалась в кульминационной части фильма ужасов.

«Этот сюжет стал самой громкой сенсацией, – писала Лефебюр. – Люди пересказывали удивительные истории о безумце, который под влиянием луны теперь бродит на свободе, готовый схватить и убить еще десятки женщин». По дороге с работы все спешили купить вечернюю газету, «словно морские чайки, снующие в поисках пищи».

В полицию поступили сообщения о сотнях настоящих и выдуманных Кристи – в «Пикториал» Гарри описал его как «человека с тысячей двойников»⁶. В четверг, 26 марта, через два дня после обнаружения тел на Риллингтон-плейс, водитель междугороднего автобуса рассказал, что видел Кристи в 12:30 на севере Лондона, в мужском туалете на станции Голдерс-Грин, – у него были «очень пронзительные серые глаза». Около двух часов дня один агент по продаже недвижимости видел мужчину, похожего на Кристи, который со шляпой в руке ждал посадки в троллейбус шестьсот семь, идущий из Актона в Илинг: «Нос у него был длинным и прямым, а глаза выпученными». В 18:30 электрик в поезде Северной линии до района Эджвар сидел рядом со взволнованным мужчиной, похожим на Кристи. «У него были странные манеры, а разговаривал он об одежде и погоде, – рассказал электрик полицейским. – Он сошел в Хэмпстеде».

Одни из сообщавших о случайной встрече с Кристи описывали человека с пристальным взглядом, другие – человека, который отводил взгляд. Он не только был хищным наблюдателем, но теперь еще и тем, за кем наблюдают. В 02:50 в пятницу, 27 марта, водитель троллейбуса увидел человека, напоминающего Кристи, на Ист-Индиа-Док-роуд: «У него был вид охотника». Женщина, ехавшая в 06:25 из Брайтона в сторону Лондонского моста, заметила мужчину, который, казалось, испугался, услышав, как другие пассажиры обсуждают убийства: он спрятал лицо за газетой, а когда вышел из поезда, чуть ли не бегом поспешил ловить такси на улице. Мужчина с курорта Богнор-Риджис решил, что видел Кристи в поезде до вокзала Виктория, он ходил взад-вперед по коридору: «Каждый раз, проходя мимо нашего купе, он смотрел на меня так, будто был напуган».

В ту же пятницу в 12:20 одна секретарша сидела за столиком с мужчиной, похожим на Кристи, в чайной «Лайонс», неподалеку от вокзала Кингс-Кросс.

– Надеюсь, вы не против, что я курю за столом, – сказал он, пытаясь ее разговорить. – Похоже, они нашли пятую жертву убийства в Ноттинг-Хилле. Я считаю, таких людей надо стерилизовать, прежде чем снова выпускать на свободу.

Он одобрительно заметил, что американцы кастрируют «черных мальчиков, словно котов». Еще один мужчина, похожий на Кристи, преследовал молодую художницу в районе Найтсбридж.

– Можно я понесу ваш чемодан? – спросил он ее.

Возле Тауэр-Хилл в час дня мужчина, похожий на Кристи, предложил женщине помочь перейти дорогу.

– Где вы живете? – спросил он. – Вы замужем?

Женщины привыкли к приставаниям на улице, но теперь приближение незнакомцев выглядело куда более зловещим.

Одна домохозяйка уверенно заявила, что в 15:00 пятницы видела Кристи в районе Хакни. «Мне пришлось уйти с дороги, иначе он бы врезался в меня. На мгновение я подумала, что он слепой, и присмотрелась, нет ли у него в руках белой тросточки. В этот момент он оглянулся на меня, и я увидела, что никакой он не слепой». На вокзале Юстон после полудня трое детективов задержали похожего на Кристи человека, и тот рассказал, что за последние сутки его останавливали уже четыре раза и спрашивали, не Кристи ли он.

Позже в тот же день в полицейский участок на Кингс-Кросс-роуд пришла девушка и рассказала, что ей встретился мужчина с фотографии, которую опубликовали в газете «Вечерние новости». В кафе «Стар лайт» на Пентонвиль-роуд в семь вечера вторника, когда были обнаружены тела, он позвал ее к себе за столик и сказал, что видел ее в субботу вечером, очень пьяную.

– Вы знали, что находитесь на втором месяце беременности? – спросил он. – Вы хотите сохранить ребенка или избавиться от него? Дайте мне знать, если я могу чем-либо вам помочь.

Мужчина показал ей фотографию своей жены, которая, по его словам, умерла, и рассказал, что его отец работал врачом в Эдинбурге.

– Увидимся здесь завтра в десять вечера, – сказал он на прощание, – и, если вы хотите избавиться от ребенка, приложите руку к лицу.

В субботу днем в Скотленд-Ярд поступило три сотни звонков, и еще десятки людей зашли в местные полицейские участки, чтобы сообщить о том, что заметили. Утром пассажир на линии «Хаммерсмит-энд-Сити» видел мужчину, похожего на Кристи, со «сверкающими глазами» и легкой ухмылкой, который выходил из поезда на станции Лэдброк-Гроув. В доме неподалеку две девушки обсуждали вест-индийцев, которые только что переехали в комнаты на их первом этаже после выселения из дома десять на Риллингтон-плейс. В этот момент вошел белый мужчина средних лет и попросил показать ему «цветного мужчину». Женщины не пустили его.

– Это тот, кого ищет полиция, – сказала одна из них другой, после чего незнакомец быстро покинул дом.

В то же утро ломбард в Баттерси дал десять шиллингов и шесть пенсов мужчине, который соответствовал описанию Кристи, в обмен на двубортное твидовое пальто «в елочку».

В поезде на юге Лондона около 11:30 женщина спросила своего мужа, узнает ли он того, кто сидит напротив.

– О ком ты говоришь? О Кристи? – громко спросил он. Этот мужчина поспешно вышел на следующей станции, и другие пассажиры согласились, что он выглядел в точности как на газетных фотографиях: мужчина средних лет со впалыми щеками, очками в роговой оправе и выпученными остекленевшими глазами.

В 12:30 одному плотнику показалось, что он видел Кристи с темноволосой девушкой в итальянском кафе в районе Паддингтон. Другая женщина заявила, что встретила его в том же районе в ресторане «Эй-Би-Си» на Прайд-стрит. Он пригласил ее к себе посмотреть фотографии, а когда та отказалась, то, видимо, расстроился.

– Жаль, что я не встретил вас много лет назад, – сказал он, взяв ее за руку.

Около часа дня в кинотеатре «Одеон» на Харроу-роуд, к северу от Паддингтона, одну женщину раздражал сидевший рядом мужчина, который без конца шуршал газетой. Когда в конце сеанса включили свет, то ей показалось, будто она узнала в этом мужчине Кристи. Другая тридцатитрехлетняя вдова прибиралась возле своей квартиры на цокольном этаже, когда ее напугал мужчина – он бесшумно спустился по ступенькам и встал у нее за спиной, а затем спросил, не сдает ли она комнату. По ее словам, он был очень похож на мужчину с фотографии Кристи.

Сотрудникам полиции сообщили, что на прошлой неделе в кинотеатре «Эссольдо» в районе Хакни видели мужчину с блестящей лысиной, который пристально смотрел на девушку, сидевшую через несколько мест от него. В полицию поступила анонимная записка с текстом: «Вам никогда не поймать меня. Я уезжаю из Англии. Прощайте. Выпученные глаза».

Кристи был везде и нигде. Уже отчаявшись найти его, детективы Скотленд-Ярда размышляли, стоит ли обратиться на телевидение с просьбой разместить там объявление – оно вполне могло бы помочь, ведь сотни тысяч людей купили или арендовали телевизоры в преддверии коронации.

Однако в понедельник полицейские добились успеха. Альфред Эрроусмит, помощник слесаря, проживавший в общежитии Роутон-хаус неподалеку от вокзала Кингс-Кросс, сообщил, что несколько дней назад продал пальто своему сожителю, похожему на мужчину из газет, в обмен на засаленный макинтош. Эрроусмит рассказал, что они с ним пили чай и обсуждали различные стадии облысения. Мужчина утверждал, что приехал в общежитие, чтобы скрыться от «неприятностей дома».

– Он казался довольно образованным, – сказал Эрроусмит. – Он хорошо говорил, и у него был тихий голос.

Он видел, как мужчина играет в снукер в игровой комнате общежития, и знал, что он часто посещает кафе «Стар лайт» на Пентонвиль-роуд. Как сказал Эрроусмит, последний разговор состоялся между ними неделю назад.

– У меня сложилось впечатление, что он был чем-то обеспокоен. Он будто был весь на нервах.

Когда полицейские проверили записи общежития Роутон-хаус, то обнаружили, что Кристи зарегистрировался там в пятницу 20 марта, когда покинул Риллингтон-плейс, и оставался там до среды 25 марта, когда в его доме были найдены убитые женщины. В его шкафчике все еще лежал чемодан с одеждой и семейными фотографиями.

Сотрудники Скотленд-Ярда предоставили журналистам изображение, как мог выглядеть Кристи в пальто, похожем на описание со слов Эрроусмита. Затем они разослали во все полицейские участки Британии такую телеграмму: «Просьба поздним вечером или в полночь проверить обычные ночлежные дома, кафе, бильярдные и другие места, где можно было бы обнаружить Реджинальда Халлидея Кристи. Сейчас он может быть одет в двубортное пальто темно-синего или фиолетового цвета со светлой диагональной полосой».

Ко вторнику 31 марта, когда в Виндзорском замке состоялись похороны королевы Марии, полиция уже неделю охотилась за Кристи. На первой полосе газеты «Миррор» красовался заголовок: «Гонка на время ради поимки жуткого убийцы»⁷. Утром в полицейский участок Ноттинг-Хилла позвонил мужчина, знавший Кристи, и сообщил, что видел его спящим в кузове фургона в проезде Пауис-Мьюс, менее чем в полутора километрах от Риллингтон-плейс⁸. К тому времени, как детективы прибыли туда, фургон уже опустел. Они оцепили окрестности и обыскали все палисадники, но не смогли найти никаких следов беглеца.

Позже утром двое братьев, разгружавшие древесину с баржи на Темзе, увидели, как на тропинке у моста Патни стоит и смотрит на них исхудавший небритый человек в потрепанной фетровой шляпе коричневого цвета⁹.

– Этот парень выглядит точь-в-точь как Кристи, – сказал Чарли Берджесс.

– Сотни людей выглядят как он, – ответил его брат Джордж. – Может, это его двойник.

Проходивший мимо полицейский тоже заметил этого мужчину, облокотившегося на перила у моста, и спросил его имя и адрес. Тот ответил, что он Джон Уоддингтон, живет на улице Уэстборн-гроув. Констебль Томас Леджер попросил его снять шляпу. Когда мужчина сделал это, обнажив высокий белый лоб, Леджер узнал в нем Кристи и попросил проехать с ним в полицейский участок района Патни.

В фургоне Кристи признался, кто он. В участке полицейский сообщил ему, что в его доме найдены четыре тела, в том числе тело его жены.

– Она разбудила меня, – тихо сказал он, начиная плакать¹⁰. – Она задыхалась. Я больше не мог этого выносить. Не мог видеть, как она страдает. Вы знаете, что я сделал.

Два детектива из Ноттинг-Хилла приехали в Патни, чтобы допросить Кристи. Он ответил на их вопросы об убитых женщинах и в конце разговора поблагодарил тех, кто заключил его под стражу:

– Я благодарен полицейскому начальству за то, как любезно со мной обращались в участке района Патни.

Перед тем как отправить Кристи в Ноттинг-Хилл, полицейские накормили его завтраком, состоявшим из чая, хлеба, масла и бекона. Слухи о его аресте уже разошлись по городу. Писатель Джеймс Грэм Баллард, живший неподалеку от полицейского участка на Лэдброк-гроув, видел, как у этого здания собрались в ожидании сотни людей. Когда полицейский фургон из Патни подъехал к его воротам, толпа отхлынула, посреди переулка осталась только женщина в красном пальто¹¹. Пока Кристи вводили в участок, прикрывая его лицо шляпой, она смотрела ему вслед. Балларду рассказали, что это была сестра Тима Эванса. Она была уверена, что три года назад именно Кристи убил жену и дочь ее брата.

В полиции Ноттинг-Хилла у Кристи забрали найденные при нем предметы. Среди них были продовольственная книжка, квартплатная книжка, профсоюзный билет, свидетельство о браке, билет на недельное проживание в общежитии Роутон-хаус, значок футбольного клуба «Куинз Парк Рейнджерс», шелковый платок, футляр для очков, несколько квитанций из ломбарда и газетная вырезка о смертном приговоре, вынесенном Тиму Эвансу три года назад, в январе 1950 года. На Кристи уже не было пальто, которое он купил у Альфреда Эрроусмита, в субботу он заложил его в Баттерси. Сотрудники полиции заперли его в камере на ночь.

Криминальные репортеры из пресс-бюро Нового Скотленд-Ярда сообщили о поимке Кристи по телефону в свой офис на Флит-стрит. Полиция разослала телеграмму по всей стране: «Отмените экспресс-сообщения № 9, 10, 11, 12 и 13 о Джоне Кристи – его обнаружили».

* * *

На следующий день, в девять утра 1 апреля, Гарри Проктер встретился с невысоким и пузатым помощником редактора Реджем Пэйном в магистратском суде Западного Лондона, располагавшемся возле Хаммерсмит-роуд¹². Гарри недолюбливал Пэйна – тот был резким и властным, а в пьяном виде особенно неприятным, – но в таком большом деле, как репортаж, даже самый звездный журналист должен был мириться с тем, что его начальство лезет не в свое дело.

Улицы вокруг здания суда были заполнены людьми¹³. Некоторые ждали там на холоде под моросящим дождем уже больше часа, другие остановились на пути за покупками – женщины в платках с сумками и корзинами, мальчики и девочки, отдыхающие на пасхальных каникулах. Толпа выстроилась вдоль крутых ступенек перед домами, выходящими на задний двор суда, куда Кристи должны были привезти из участка на Лэдброк-гроув.

Полдюжины газетных фотографов забрались на низкую крышу столярной мастерской рядом со зданием суда, откуда они надеялись заснять Кристи. Другие высунулись из окон террасного дома, к которому подъехал полицейский фургон, и направили объективы на задний вход суда. Однако сотрудники, сопровождавшие Кристи, так сгрудились вокруг него, когда тот выходил из фургона, что даже самые удачливые наблюдатели смогли увидеть только его руку, которая поглаживает макушку.

Когда Гарри и Пэйн вошли в зал суда, то увидели на скамье подсудимых Кристи в помятом сером костюме. Гарри уже передал ему через полицию Ноттинг-Хилла, что его брат Перси согласен дать право «Санди пикториал» оплатить судебные издержки в обмен на его рассказ о произошедшем. Однако Гарри, к своему негодованию, заметил, что Рой Артур из конторы «Клифтонс», откуда газета Гарри и выписала этого солиситора, спорил с коллегой из другой конторы. Тот утверждал, что газета «Санди диспэтч» наняла его контору для представления интересов Кристи. Магистрат попросил обоих помощников юристов удалиться в боковую комнату и там уладить этот вопрос.

Гарри и Пэйн вышли из зала суда устроить нервный перекур. Джеймс Рид из «Диспэтч» присоединился к ним в коридоре. Хотя тираж его газеты составлял лишь половину от тиража «Пикториал», Рид, похоже, был уверен, что Кристи согласился на их команду юристов.

– Как бы то ни было, – мягко сказал Рид, – этот момент мы все будем вспоминать в своих мемуарах.

– Я не буду писать чертовы мемуары, – прорычал в ответ Редж Пэйн.

Гарри заметил, что Редж был как всегда вспыльчив и бледен от беспокойства.

Гарри тоже волновался. Чтобы получить сенсацию и выяснить правду об убийствах в семье Эвансов, ему нужно было, чтобы Кристи согласился на сделку его брата с «Пикториал».

Когда они вернулись в суд, Кристи улыбнулся Гарри и кивнул: «Как будто скучал по мне», – вспоминал репортер. Затем его отвели в камеру, чтобы он выбрал одну из двух юридических контор. Когда Кристи вернулся в зал, магистрат объявил, что обвиняемого будет представлять адвокатская контора «Клифтонс».

Гарри ликовал. Кристи достался ему.

Само слушание продлилось всего семь минут. Кристи сидел на скамье подсудимых и делал заметки, пока ему зачитывали обвинение в убийстве. Магистрат постановил, что Кристи будет находиться в тюрьме Брикстон – следственном изоляторе на юге Лондона, – пока полиция будет разбирать доказательства.

Когда Кристи увели, Гарри повернулся к Пэйну.

– Можете готовить плакаты с лицом Кристи, – сказал он.

Гарри знал, что газета будет широко рекламировать этот эксклюзив.

Когда Кристи вышел из здания суда, на нем был новый синий костюм в полоску, синяя рубашка и галстук, которые Гарри передал ему в полиции Ноттинг-Хилла. Он закрыл лицо руками без наручников, пока его сажали в кузов черного тюремного фургона. Кое-кто из детей в толпе закричал. Высокие зеленые ворота с лязгом захлопнулись вслед за отъезжающим автомобилем, и железный засов опустился на свое место.

Рой Артур, солиситор из конторы «Клифтонс», передал Гарри записку от Кристи, в которой тот благодарил репортера за присланную одежду, но отмечал, что рубашка оказалась ему на полразмера велика и что ему не нравится цвет галстука.

Гарри и Редж Пэйн увидели на улице, как Джеймс Рид из «Санди диспэтч» бушевал по поводу того, что у него увели из-под носа Кристи.

– Я буду протестовать! – кричал он.

– Ума не приложу, что на него нашло? – весело отозвался Пэйн.

– Не имею ни малейшего понятия, сэр, – сказал Гарри, и они спокойно удалились, словно мошенники, только что совершившие ограбление.

* * *

Известная романистка Фрин Теннисон Джесси, жительница дома Пэр-три-котидж в зажиточном районе Сент-Джонс-Вуд, располагавшемся в трех километрах к северо-востоку от Ноттинг-Хилла, увлеченно следила за газетными публикациями об убийствах¹⁴. Одна из ее соседок по имени Салли Спилман была в числе многих, кто сообщал о том, что видел Кристи, пока тот скрывался на свободе. Миссис Спилман показалось, что она видела его в воскресенье в очереди перед кинотеатром «Клэссик» на Бейкер-стрит, он читал газету и был одет в полинявшее и довольно грязное габардиновое пальто¹⁵.

Узнав из вечерних газет от 31 марта о том, что Кристи пойман, Фрин сразу же написала своему старому другу Джеймсу Ходжу в Эдинбург с просьбой осветить это дело в серии книг «Знаменитые судебные процессы в Британии». Это был знаменитый сборник, который семья Ходжей издавала с 1905 года. Там печатались стенограммы судебных процессов с предисловиями известных авторов. Фрин уже написала вступительные эссе для пяти томов этого сборника.

«Можешь себе представить, в каком волнении находился весь Лондон? – писала она Джиму Ходжу. – Конечно же, я должна пойти на суд в Олд-Бейли». Она считала, что это дело может стать самым громким криминальным сюжетом со времен Джека-потрошителя. «Ты наверняка хочешь, чтобы я сделала это для “Знаменитых судебных процессов”, и сможешь добыть для меня пропуск журналиста».

«Джеймс, – писала она одновременно властно и умоляюще, – не подведи меня».

Фрин принадлежала к золотому поколению женщин, писавших о преступлениях¹⁶. Успех ей принесли «Убийство и мотивы» (Murder and Its Motives) 1924 года – сборник эссе об убийцах, – а также «Прижмись и подгляди» (A Pin to See the Peepshow) 1934 года – роман на основе биографии Эдит Томпсон, повешенной в 1924 году за сговор с целью убить своего мужа. Для сборника «Знаменитые судебные процессы в Британии» Фрин написала эссе об Альме Рэттенбери, обвиненной в убийстве мужа в 1935 году, и о Мадлен Смит, обвиненной в убийстве своего любовника в 1857 году. Фрин с удивительной симпатией относилась к своим героиням. Она изображала этих женщин на суде страстными, сексуальными личностями, которых сковывало общество, в котором они родились. Она не сочиняла гениальные детективные истории, как Агата Кристи и Дороти Ли Сэйерс, а пыталась постичь разум убийцы.

Однако к 1953 году несколько книг Фрин уже перестали печатать, а здоровье подводило ее. Ей было шестьдесят пять лет, она была уже немощной, полной и начинала терять зрение. На ее белую виллу, построенную в стиле Регентства, приходили медсестры, чтобы массировать ей распухшие суставы, секретарь – чтобы помогать ей записывать текст, а врач – чтобы делать уколы морфия. Фрин была заядлой наркоманкой, получив зависимость от опиатов в юности, когда лечила травму руки. Она тревожилась за свое дряхлеющее тело и боялась, что ее забывают, поэтому жаждала найти историю, которая восстановила бы ее славу.

Джим Ходж ответил на письмо Фрин 2 апреля и сообщил, что, к сожалению, уже пообещал дело Кристи другому автору. Он весело заметил, что этот процесс обещает быть настолько популярным, что властям следует рассмотреть возможность его проведения в новом фестивальном зале и включить в программу летних коронационных мероприятий.

Фрин вышла из себя. «О Джеймс, Джеймс, Джеймс, как ты мог так меня подвести? – писала она ему. – Ты испортил мне Пасху! О Джеймс, Джеймс, как ты мог?»

После этого, уже 3 апреля, как раз к Пасхе, Ходж отозвал другого автора и сказал Фрин, что она может написать для его сборника о деле Кристи. Однако предупредил, что у него нет ни малейшего представления о том, сможет ли он получить для нее место в суде Олд-Бейли.

Фрин, обрадованная уже тем, что хотя бы получила этот заказ, попросила своего друга Ричарда «Джо» Джексона, главу отдела гражданского персонала Скотленд-Ярда, помочь ей со сбором материала. Всегда, сколько она себя помнила, ее завораживала психология насилия. Она вспоминала, как в двенадцать лет они с подружкой поймали бабочку-капустницу и «очень медленно разрывали ее на части, сначала отрывая крылья, потом ноги, чувствуя жуткую тошноту, когда ее продолговатое тело слегка шевелилось, прежде чем замереть неподвижно». По ее словам, это зрелище вызвало в ней «странное возбуждение».

Некоторые книжные рецензенты выражали недовольство болезненными пристрастиями Фрин. «У мисс Джесси есть страсть молодого автора к мрачным и неприглядным темам, желание спекулировать на теме страсти, – написали в газете “Обсервер” в 1915 году, когда она выпустила свою первую книгу рассказов. – Убийство, похоть, предательство воспеваются ею с нарочитой непринужденностью и слишком редко встречают авторское осуждение». Обозреватели из журнала Nation обнаружили в ее произведениях «ненормальный оттенок женского эротизма». Журнал New Statesman в 1917 году отозвался более благожелательно, отметив, что «в ее гениальности есть что-то болезненное и ужасающее. Ее прежде всего занимает боль».

Глава 3
Мечты о превосходстве

Полиция сообщила Гарри и другим криминальным репортерам имена и возраст трех белых женщин, чьи тела Бересфорд Браун нашел в нише жилища Кристи¹. Одной из них была двадцатишестилетняя Кэтлин Малони, чьи отпечатки сверили с записями Скотленд-Ярда. Второй была Рита Нельсон, двадцати пяти лет, которую в Кенсингтонском морге опознала ее старшая сестра. Третьей была двадцатисемилетняя Гекторина Макленнан, которую опознали два ее старших брата.

Генри Уоддингтон, муниципальный служащий, приехал в Северный Кенсингтон из Шеффилда и подтвердил, что тело, найденное под половицами, принадлежит его младшей пятидесятичетырехлетней сестре Этель².

По словам полиции, все эти женщины умерли в течение последних трех-четырех месяцев. Первой жертвой стала Этель Кристи, последней – Гекторина Макленнан.

Рою Артуру, как солиситору со стороны защиты, была предоставлена копия признания, которое Кристи сделал в полиции³. Кристи утверждал, что проснулся в 08:15 14 декабря 1952 года и обнаружил, что его жена задыхается и бьется в конвульсиях. Он предположил, что у Этель передозировка, потому что флакон со снотворным стоял на прикроватной тумбочке и был почти пуст.

– Моя жена очень страдала от преследований и нападок со стороны чернокожих жильцов дома, – рассказал Кристи полицейским, – и была вынуждена лечить нервы у доктора. В декабре она стала очень бояться этих черных, боялась выходить из дома, когда они были рядом, и была очень подавлена.

Когда он увидел, как Этель с трудом дышит, то «сделал все, что мог, чтобы попытаться восстановить ее дыхание, но ничего не получилось. Было уже поздно звать кого-то на помощь. И тогда я не выдержал, не мог больше видеть ее в таком состоянии. Я взял чулок и обвязал его вокруг ее шеи, чтобы она заснула». После этого «я оставил ее в постели на два или три дня и не знал, что делать. Потом вспомнил о расшатанных половицах в гостиной. Мне пришлось передвинуть стол и несколько стульев, чтобы поднять линолеум с пола примерно наполовину». Потом Кристи сказал:

– Вроде бы потом я вернулся, положил ее в одеяло или простыню, что-то вроде того, и попытался перенести, но она была слишком тяжелая, так что мне пришлось наполовину нести ее, наполовину тащить. Я положил ее в эту впадину и засыпал землей. Я решил, что это лучший способ упокоить ее. Затем я положил обратно доски и линолеум.

Даже признавшись в содеянном, Кристи пытался оправдаться – он утверждал, что Этель хотела умереть и что он задушил ее в качестве акта милосердия. Его воспоминания были иногда точными (о перемещении тела Этель по комнате, подъеме и опускании досок с линолеумом), иногда туманными («вроде бы потом я вернулся»), с резкими переходами к возвышенному тону (он искал «лучший способ упокоить ее»).

Кристи рассказал, что за неделю до убийства Этель он бросил работу бухгалтера, лишившись еженедельной зарплаты в восемь фунтов и получив вместо этого два фунта четырнадцать шиллингов в качестве пособия по безработице. Через три недели после убийства, когда у него закончились деньги, он продал свою мебель за одиннадцать фунтов, оставив себе только матрас, простыни и одеяла, кухонный стол и два стула. Обручальное кольцо Этель он продал ювелиру в Шепердс-Буш за тридцать семь шиллингов (чуть меньше двух фунтов). «Я был в тяжелом состоянии, – говорил он, – и не знал, что делать».

Отвечая на вопросы полицейских, он рассказал о смерти трех других женщин. По его словам, однажды вечером в январе он отправился на улицу Лэдброк-гроув купить корм для своих собаки и кошки, а на обратном пути к нему пристала пьяная женщина, которая потребовала, чтобы он «отвел ее за угол» и заплатил ей за услуги один фунт. Кристи утверждает, что он ответил ей тогда: «Мне это неинтересно и у меня нет денег, чтобы ими разбрасываться». В полиции, настаивая на своей благопристойности, даже когда Кристи описывал прелюдию к другому убийству, он добавил: «Я не из таких». Женщина, по его словам, угрожала закричать и публично обвинить его в «приставании», если он не даст ей тридцать шиллингов, то есть на десять шиллингов больше, чем один фунт, который она потребовала вначале.

– Я ушел оттуда, – сказал Кристи, – так как в тех местах меня очень хорошо знают, и она, очевидно, могла устроить сцену.

По его словам, женщина проследовала за ним до Риллингтон-плейс и протиснулась в дом.

– Я прошел на кухню, – рассказывал Кристи, – а она все еще продолжала говорить о тридцати шиллингах. Я попытался ее выгнать, а она схватила сковородку, чтобы ударить меня. Я рассердился, мы стали бороться, и она упала на шезлонг. С шезлонга свисал кусок веревки. Я не помню, как это произошло, но, должно быть, я вышел из себя. Следующее, что я помню, это то, что она неподвижно лежит в кресле с веревкой на шее.

Он оставил ее там, выпил чашку чая и отправился спать.

И снова его рассказ перемежался пропусками, неясностями, провалами, будто он выпадал из происходившего в критические моменты: «мы стали бороться», она «упала», он «должно быть… вышел из себя».

Кристи рассказал, что следующим утром он помылся, побрился и заварил чай, затем отодвинул шкаф, стоящий у кухонной стены, и затолкал мертвую женщину в неиспользуемый угольный погреб за шкафом.

– Должно быть, я положил ее туда. Не помню, как я это сделал, но помню, что отодвинул шкаф, потому что он разлетелся на две части.

Убитой женщиной была Кэтлин Малони.

Вскоре после этого, по словам Кристи, он разговорился с девушкой в кафе на станции метро Ноттинг-Хилл-Гейт, когда она попросила у него сигарету. Узнав, что она ищет жилье, он пригласил ее посмотреть его квартиру. Она пришла вечером и предложила «погостить» у Кристи несколько дней, если он уговорит хозяина сдать ей комнаты после своего отъезда.

– Я был довольно раздражен, – рассказывал Кристи, – и сказал ей, что меня это не интересует. Кажется, она начала говорить, что я ее обвиняю, когда увидела, что дело не движется. Она пришла в ярость. Я помню, что она начала драться.

У нее была «ирландская кровь», объяснил он, и она угрожала натравить на него местную банду.

– Я очень спокойный, – заверял Кристи полицейских, – и избегаю драк.

Затем память снова стала его подводить.

– Я знаю только, что дальше что-то случилось. Постоянно об этом вспоминаю. Она лежала на полу. Мне пришлось сразу же положить ее в нишу.

Он снова представил свою жертву – Риту Нельсон – как женщину, которая хотела заняться с ним сексом, а затем напала на него. Он вычеркнул из памяти момент ее смерти, а также стер и свою собственную агрессию.

Через несколько недель, по словам Кристи, женщина, с которой он познакомился в районе Хаммерсмит, пришла погостить к нему в квартиру со своим мужем. После того как они пробыли там три дня, он попросил их уйти, но тем же вечером женщина вернулась, уже одна, и стала настаивать, что будет здесь, пока не придет ее муж.

– Я схватил ее за руку и попытался вывести, – сказал Кристи. – Я вытолкал ее из кухни. Она начала сопротивляться изо всех сил и порвала свою одежду. Потом она как будто бы упала, пока я ее держал. Она опустилась на пол, и, кажется, что-то из порванной одежды обмоталось вокруг ее шеи, пока мы боролись. Она лежала на выходе из кухни в коридор. Я попытался поднять ее, но не смог. Тогда я затащил ее на кухню и посадил на стул. Я пощупал ее руку, но пульса не было. Я снова отодвинул шкаф, и, должно быть, положил ее туда.

Это была Гекторина Макленнан, чью голую спину увидел Бересфорд Браун, прорвав дыру в кухонных обоях.

Обо всех трех женщинах Кристи говорил, что они вторглись в его дом. По его утверждениям, все они навязывались к нему и умерли, когда он сопротивлялся или пытался их выгнать.

Когда Гарри читал эти показания Кристи, то заметил, что сотрудники полиции ничего не спрашивали об убийствах Берил и Джеральдины Эванс в 1949 году. Скотленд-Ярд, желая исключить любые предположения о том, что полиция допустила ошибки во время расследования, выпустил официальное заявление для прессы о том, что между этими двумя делами не было никакой связи.

* * *

В прессу просочилось мало подробностей о жертвах Кристи, однако полицейские собрали кое-какую информацию у их друзей и родственников. У Скотленд-Ярда также было заведено уголовное дело на Кэтлин Малони – первую женщину, чье тело Кристи спрятал у себя в нише.

Кэтлин, которую друзья называли просто Малони или Кэй, родилась в 1926 году в Плимуте, графство Девон⁴. Ее отец ирландского происхождения, работавший каменотесом, умер, когда ей было два года, а мать умерла, когда Кэтлин было три. Ее ненадолго приютила тетя, а затем отправила в местный монастырь. По словам тети, Кэтлин была неуправляемой. Дядя подтвердил, что она была дикой девочкой, постоянно шалила. В 1944 году после интрижки с чернокожим американским солдатом Кэй начала скитаться по стране, против нее выносились приговоры за непристойность, нарушение общественного порядка, нападение на полицейского, непристойную ругань, приставание к людям и пьянство.

На полицейском снимке, который был опубликован в газетах после убийства, Кэй выглядела хмурой и угрюмой, с потухшим взглядом, – наверняка во время снимка она была пьяна и раздражена тем, что ее арестовали. На фотографии, которая была сделана несколькими годами раньше, она выглядела иначе: там изображена полнощекая бледная девушка с поджатыми губами и прищуренным, настороженным взглядом. Ее рост составлял сто пятьдесят семь сантиметров, у нее были темно-каштановые волосы, перекрашенные в блонд, а правый глаз ее немного косил.

Впервые в Лондон Кэй приехала в 1945 году, в восемнадцать лет. Она познакомилась с девушкой по имени Сильвия Соуэрби возле танцевального зала на Эджвер-роуд, и они отправились пьянствовать с какими-то моряками. Через несколько дней обе девушки загремели в тюрьму Холлоуэй: Кэй – за бродяжничество, Сильвия – за непристойные выходки. После освобождения они отправились в Саутгемптон, на южное побережье, где поселились вместе и зарабатывали на жизнь проституцией.

Сильвия рассказывала, что Кэй могла пойти на свидание с любым мужчиной и не заботилась о своей безопасности. Большинство секс-работниц просили своих клиентов пользоваться резинками, чтобы защититься от беременности и венерических заболеваний, но Кэй это не беспокоило – возможно, она не могла себе позволить ни платить за презервативы, ни отказывать клиентам. В период с 1946 по 1950 год она почти постоянно была беременна, а однажды ее срочно привезли в больницу уже во время родов. Она была незамужней и нищей, поэтому каждого из пяти рожденных детей у нее забрали: четверых отдали в детский дом в Саутгемптоне, пятого усыновили.

Старшая сестра Кэй жила с польским иммигрантом в Бирмингеме. Кэй написала ей письмо с просьбой приехать в гости, эта необходимость возникла из-за проблем с законом. Сестра не ответила. Тогда Кэй сказала Сильвии, что ей надоело преследование саутгемптонской полиции и она собирается автостопом вернуться в Лондон. Она перебиралась в столицу в 1952 году, и у нее было не так много вещей – несколько дешевых колец и браслет из зеленой и белой проволоки. Она была уже несколько недель беременна.

Кэй приехала в Паддингтон, суровый и оживленный район между Ноттинг-Хиллом и Гайд-парком, где было полно ночлежек, переулков или разбомбленных зданий, где можно было найти койку или заняться сексом. Кэй одевалась просто и недорого: белая футболка, юбка со складками, белый хлопковый кардиган и черные туфли на белой подошве. В Сохо уличные проститутки носили яркую помаду, серьги-подвески, нейлоновые чулки и туфли на высоком каблуке, но здесь, в Паддингтоне, работницы выглядели не так вызывающе⁵.

В пабах рядом с железнодорожной станцией Кэй подбирала проезжавших мимо мужчин. В центре Лондона за секс в арендованной комнате платили один-два фунта, за секс в машине, в глухом закоулке или на поляне в парке – не больше фунта, а за рукоблудие в переулке – еще в два раза меньше. Мужчины не несли никакого наказания, если их ловили, – платить за секс не считалось преступлением, – но женщину, которая предложила себя мужчине, могли оштрафовать на два фунта или даже на пять, если ее заставали за «непристойным поведением». Большинство таких женщин и девушек относились к штрафам как к регулярным расходам: каждая проститутка попадала в полицию в среднем раз в два-три месяца, поэтому штрафы, выписанные магистратскими судами, отнимали лишь небольшую часть ее доходов.

Хотя Кэй иногда сажали в тюрьму из-за того, что она не могла выплатить штраф, никакая другая работа не смогла бы так хорошо финансировать ее пристрастие к алкоголю. Обычно на тему выпивки она высказывалась вызывающе, говоря всем критикам, что живет в свободной стране, а сама она – беззаботная девчонка. Но изредка она говорила о своем желании выпить как он недуге, с которым ничего не может поделать.

Кэй заводила друзей в местных пабах. В «Красном льве» на Эджвер-роуд она сблизилась с уборщицей паба Китти Стратерс, которая тоже была беременна. Кэй призналась Китти, что у нее есть двухлетний сын Дэнни и он под присмотром в детском доме в Саутгемптоне – это был ее единственный ребенок, с кем удавалось видеться. По словам Кэй, отец Дэнни был норвежским моряком. Когда ей запретили посещать «Красный лев» за «неуемное пение», она стала встречаться с Китти в других окрестных пабах.

Тем летом в «Кингс армс» на Эджвер-роуд Кэй познакомилась с Морин Риггс, которую местные прозвали «Джеки с Эджвер-роуд». Морин и Кэй быстро поняли, что они коллеги, поэтому отправились в паб и подцепили там двух американских солдат. Те дали им по два фунта за «короткую встречу» в отеле на Сассекс-Гарденс, где можно было снять комнату для секса. После этого девушки вместе выпивали и при любой возможности приставали к посетителям. Кэй доверилась Морин и рассказала о том, что ее родители умерли, о своей тете в Плимуте и своем сыне в Саутгемптоне. «Мы все время ходили вместе, – рассказывала Морин. – Никогда не расставались, если могли друг другу помочь». Их любимым заведением было «Митре» на Эджвер-роуд, но их перестали туда пускать, когда владелец понял, что они торгуют телом.

Когда Кэй посадили в тюрьму Холлоуэй за пьянство, она написала тете, с которой недолго жила в детстве. В письме она попросила денег на оплату штрафа и пообещала, что обязательно завяжет с выпивкой, когда ее освободят. Тетя не ответила. Возможно, Кэй слишком часто разочаровывала родных. Однако бармен в «Митре» помог ей, когда она еще раз угодила в Холлоуэй за пьянство и нарушение общественного порядка. «Мне стало жаль ее», – сказал Джордж Ноукс, который лично явился в тюрьму и заплатил два фунта штрафа. После освобождения Кэй сразу же отправилась в паб, чтобы поблагодарить его. Она вернула эти деньги Ноуксу по частям.

В «Доме сидра» на Харроу-роуд – простецкой забегаловке с соломой на полу, где наливали крепкий сидр, известный под названием «суп безумца», – Кэй подружилась с Глэдис Джордан, пожилой женщиной, которая работала поваром. Глэдис как-то проводила Кэй, поранившую палец, в больницу Святой Марии в Паддингтоне и потом часто виделась с ней. В ноябре Кэй призналась Глэдис, что она уже на четвертом месяце беременности. Глэдис волновалась, что ее подруга слишком много пьет. Помимо крепкого сидра Кэй любила крепленое красное вино (любимая ее марка называлась «Джелли джамп-ап»), а также кислый и вязкий йоркширский эль, который называли «Стинго». «Она часто напивалась, – рассказывала Глэдис, – и я присматривала за ней, чтобы ее не арестовали. Я пообещала, что если она попадет в беду и ее оштрафуют, то я помогу».

Кэй познакомилась с Реджем Кристи в ноябре 1952 года, когда ее подруга Морин привела его в паб «Фаунтин эбби» на Прайд-стрит. Позже обе девушки столкнулись с ним в другом пабе на Прайд-стрит – «Грейт уэстерн», где Морин впервые встретила его несколько недель назад, а затем на самой Прайд-стрит, когда они выходили из бара «Стэндард». В этот раз он угостил их выпивкой, а затем пригласил пройтись вместе в фотостудию неподалеку.

Кэй и Морин последовали за Кристи, идя чуть позади него, потом он велел им подождать на углу. Они увидели, как он постучал в дверь дома на Марилебон-лейн, ему открыла женщина в халате. Он поманил девушек, и они вошли. На верхних ступенях лестницы находилась комната, оборудованная под студию, с прожекторами и камерой на штативе. Кристи велел Морин раздеться. Кэй села на стул, а Кристи встал у штатива, говоря Морин принимать различные позы, пока он заглядывал в диафрагму камеры и фотографировал ее. На некоторых снимках Морин была голой, на других – одета только в нейлоновые трусики или черный пояс для чулок. В конце концов Кристи разделся сам, велел ей нагнуться и попросил Кэй сфотографировать их, пока он делает вид, что входит в Морин сзади.

В конце фотосессии Кристи сказал, что у него не хватает денег, чтобы расплатиться с Кэй и Морин сполна, так как он задолжал за комнату. Он дал им по одному фунту, пообещав, что скоро даст еще, а также распечатанные фотографии – проститутки часто носили их с собой, чтобы продавать клиентам. Вероятно, Кристи и сам планировал продать несколько снимков. Морин заметила, что у него были тонкие губы, которые он облизывал во время разговора.

Примерно за неделю до Рождества Морин заметила Кристи, когда они с Кэй шли на Сассекс-Гарденс с двумя американскими солдатами, которые согласились заплатить за секс. Подвыпившая Морин крикнула ему:

– Вот кто сделал фотографии! Где эти фотографии и деньги?

По ее словам, он тогда быстро ушел, и больше она его не видела. Но она знала, что с тех пор Кэй встречала этого «фотографа» еще пару раз.

К декабрю Мэй почти каждый день ночевала на полу в общественных туалетах метро на пересечении Харроу-роуд и Эджвер-роуд. Бездомные женщины с детьми начали укрываться в этих туалетах еще во время бомбардировок «Блиц» и с тех пор не прекращали это делать. Кэй мылась и спала там, а ела в окрестных кафе. Она очень любила уборщицу этих туалетов по имени Лилиан Шилдс, которую звала «мамой».

Пять дней в конце декабря Кэй не посещала туалеты. Когда она вернулась, миссис Шилдс спросила ее, где она была. Кэй, завивая волосы щипцами в кабинете миссис Шилдс, рассказала, что жила у одного мужчины в Ноттинг-Хилле. Она объяснила, что его жена недавно умерла и ей было очень жаль его. Однако хозяин дома велел этому мужчине избавиться от нее, так как не хотел, чтобы в его доме жили проститутки.

В конце месяца Кэй появилась в туалете с чемоданом, полным женской и детской одежды, который ей подарил вдовец из Ноттинг-Хилла. Она разделила его содержимое между своими подругами. Миссис Шилдс взяла несколько платьев и детские шерстяные вещи. Она предположила, что Кэй оставит кое-что из этого для себя, так как была беременна.

Однажды в четверг в начале января Кэй пришла в эти туалеты, чтобы вернуть пару шиллингов, которые она брала в долг у миссис Шилдс. Та предложила ей помыться бесплатно, но Кэй отказалась, объяснив, что ее друг из Ноттинг-Хилла пригласил ее к себе на ночь и обещал отдать ей блузки и туфли своей покойной жены. Кэй отправилась в туман вместе со своей подругой Китти Стратерс на встречу с мужчиной в пабе «Вестминстер армс». Прошло меньше месяца с тех пор, как ядовитый смог накрыл Лондон, погубив тысячи людей, и воздух все еще был едким и влажным.

В пабе Китти и Кэй сидели у огня за барной стойкой и какое-то время общались с Огастином Марри, который убирал со столов стаканы. Кэй рассказала Гасу, что один приятный мужчина предложил приютить ее у себя на ночь. Вскоре – около девяти часов вечера – этот мужчина вошел в паб, присоединился к девушкам у камина и угостил их обеих «Стинго». Китти заметила, что у него была ровная осанка, плечи отведены назад, он носил очки в толстой роговой оправе, костюм и мягкую фетровую шляпу. Кэй казалась очень дружелюбной в общении с ним, но после нескольких рюмок она обычно была дружелюбна со всеми.

Мужчина купил по второму бокалу пива для девушек, и в десять вечера они с Кэй стали собираться. Перед тем как уйти, Кэй попросила у него два шиллинга. Он дал ей деньги, а она передала их Китти, сказав, чтобы та купила себе еще выпивки. Кэй с мужчиной перешли дорогу к остановке автобуса двадцать семь, который должен был отвезти их в Ноттинг-Хилл.

С тех пор друзья Кэй не видели ее. Позже, когда полицейские показали им фотографии Реджа Кристи, они опознали на них того мужчину, которого встречали в пабе.

Рассказ Кристи о пьяной женщине, которая напала на него и стала преследовать, имел мало общего с фактами. Кэй, конечно, была пьяна, когда умерла (патологоанатом обнаружил в ее крови эквивалент восьми пинт пива), но Кристи встречался с ней уже несколько недель. В тот вечер он купил ей выпить, пообещал отдать одежду и предложил кровать. Он отвез ее к себе домой на автобусе, а затем убил.

Кэй была беременна с лета, но к моменту своей смерти в январе она уже не носила ребенка. Доктор Кэмпс в своем отчете, сделанном после смерти девушки, отметил: «Матка несколько утолщена, что говорит о прошлой беременности». Обычно оболочка матки возвращается к своей нормальной толщине в течение шести-восьми недель беременности. Возможно, незадолго до смерти Кэй сделала аборт.

Китти Стратерс отправилась в Кенсингтонский морг, чтобы подтвердить личность своей подруги. Морин Риггс, отбывавшая в тюрьме Холлоуэй двухнедельный срок за пьянство, рассказала сотрудникам полиции, что последний раз видела Кэй в начале января, когда она оставила ее пить вино «Джелли джамп-ап» в пабе «Вестминстер армс», и предположила, что Кэй уехала обратно в Саутгемптон, возможно, повидать сына. Тюремный надзиратель показал Морин фотографию Кристи, и она узнала в нем того «фотографа».

* * *

Полицейские и патологоанатомы, работавшие над делом Кристи, описали женщин, найденных у него в нише, проститутками или же девушками, которые «имели вид проституток», что одновременно и объясняло, и преуменьшало их гибель. Патологоанатом Кит Симпсон, которого наняла сторона защиты Кристи, отметил, что «несчастные девушки», работающие проститутками, «прекрасно знают, на какой идут риск, вступая в случайные связи с самыми разными мужчинами»⁶. При том что им хорошо платят, с ними грубо обращаются, часто яростно хватают за шею, придушивают, бьют, наносят жестокие «любовные» укусы, получая удовлетворение; и иногда они погибают от совершаемого над ними насилия.

По словам Симпсона, убийство такой женщины не было потерей для общества, у нее было мало шансов стать «счастливым и полезным гражданином». Иногда, осматривая труп задушенной проститутки, он размышлял: «Возможно, ей лучше было покинуть этот мир».

Столичные проститутки собирались на Пикадилли и в Сохо, в Ноттинг-Хилле, Ист-Энде и в окрестностях железнодорожных станций – Ватерлоо, Лондонский мост, Паддингтон, Кингс-Кросс, Юстон, Виктория⁷. Они цепляли клиентов по пабам и кафе или прогуливались по тротуарам, бормоча прохожим: «Привет, дорогой», «Ищешь непослушную девчонку?», «Не хотите ли пойти со мной домой?» Правительство Черчилля опасалось, что коронационные торжества летом 1953 года будут омрачены видом тысяч женщин, которые предлагают свое тело незнакомцам⁸. В мартовском номере «Пикториал» Гарри Проктер призвал полицию и общественность объединить усилия, чтобы «искоренить зло, позорящее Лондон»⁹.

Женщины, торгующие сексом, могли стать еще более заметными, потому что находились в отчаянном положении. Война была временем расцвета секс-торговли из-за сотен тысяч солдат союзных войск, проходивших через столицу¹⁰. Однако теперь работы стало гораздо меньше. Девушки стали снижать цены, работать дольше, зазывать более открыто и идти на больший риск с клиентами.

В 1949 году Британский совет по социальной биологии поручил Розалинд Уилкинсон, своей двадцатичетырехлетней сотруднице, исследовать проституцию с точки зрения самих женщин¹¹. Уилкинсон изучила статистику арестов и судебных преследований в городе, а затем на несколько месяцев в 1951 и 1952 годах погрузилась в мир лондонских уличных женщин, заведя знакомство с шестьюдесятью девятью девушками, которые зарабатывали секс-торговлей.

Большинство тех, кого опросила Уилкинсон, пренебрежительно отзывались о мужчинах, платившим им за секс. Эна, работавшая в Гайд-парке, называла своих клиентов «детьми» и «негодяями». Она говорила, что терпеть не могла, когда клиент пытался поцеловать ее или прикоснуться к ее груди. Маргарет, работавшая в Сохо, сказала, что ее клиенты «тупые старые дураки». Олив из окрестностей вокзала Юстон признавалась: «Мне они кажутся отвратительными». Над одними из своих клиентов они смеялись, других жалели, третьих боялись.

Девушки рассказывали Уилкинсон, что некоторые мужчины нападали на проституток, которые не хотели делать то, что от них требовали, а некоторые, похоже, всегда имели пристрастие к насилию. Эна говорила, что ей попадалось много садистов. Гвинет, которая тоже занималась проституцией в Гайд-парке, во время секса зажимала в кулаке ножик. Она предпочитала работать вне дома, чтобы при необходимости позвать на помощь, если клиент перейдет грань.

Пока Уилкинсон проводила свои исследования, к ней самой иногда обращались с просьбой о сексе. Если она сидела на скамейке в Гайд-парке, мужчины подсаживались к ней и спрашивали ее или же притормаживали на своих автомобилях и сигналили. Такое поведение, по мнению исследовательницы, было гораздо более навязчивым, чем легкие уговоры, за которые проституток арестовывали и штрафовали. Однажды вечером в пабе мужчина принял ее за проститутку и проследовал за ней домой на метро до района Эрлс-Корт, причем всю дорогу он осыпал ее оскорблениями по поводу распущенных нравов: казалось, желания обладать ею и оскорблять ее шли у этого человека рука об руку. Уилкинсон заметила, что некоторые мужчины обращаются к проституткам, потому что им нужны женщины, которых они могли бы унижать и подавлять.

Уличные девушки были уязвимы – подвергались жестоким нападениям, страдали от венерических заболеваний, переносили нежелательную беременность, – а пресса и общество относились к ним с презрением. Тем не менее многие из этих женщин говорили Уилкинсон, что их работа приносила и радость: они с удовольствием дружили со своими коллегами, наслаждались независимостью и получали приличные деньги. Большинство из них зарабатывали от десяти до двадцати пяти фунтов в неделю, что ощутимо больше трех или четырех фунтов, которые женщина могла заработать в кафе или на фабрике. Уилкинсон сделала вывод, что «спасать» проституток бесполезно: они сами выбрали такой образ жизни. «Даже у нее набирается всего десять фунтов в неделю, – писала она, – уличная проститутка все равно зарабатывает гораздо больше, чем могла бы получать на любой другой работе».

Женщины, с которыми беседовала Уилкинсон, обычно не очень внятно рассказывали о своих ранних периодах жизни, а она не хотела выпытывать у них подробности: ей казалось грубым намекать на то, что они эмоционально нестабильны, расспрашивая об их детстве. По ее словам, она начала понимать их, только когда перестала спрашивать себя: «Почему эти женщины стали проститутками?» – и начала задаваться другим вопросом: «Почему другие женщины не стали проститутками?» Она стала воспринимать объект своего исследования не столько как жертв, подвергающихся риску, сколько как разумных существ, пытающихся получить как можно больше в несовершенном мире.

Возможно, проституция вызывала столько гнева и беспокойства в обществе, потому что обнажила экономическую основу сделки между мужчинами и женщинами. Если мужчина хотел провести время в компании женщины, он покупал ей выпивку в пабе, чашку чая или сигарету в кафе, билет в кино, отдавал часть своей зарплаты в браке в обмен на обязательство делить с ним постель, вести хозяйство, заботиться о нем, рожать и воспитывать его детей¹².

Чтобы поддерживать сложившуюся систему, женщинам регулярно платили меньше, чем мужчинам, причем настолько, что женщине было очень трудно прокормить и одеть себя, оплачивать жилье без поддержки мужчины, а воспитать ребенка одной было практически невозможно. В сущности, большинство женщин продавали себя мужчинам; разница была лишь в том, что те, кто делал это на лондонских улицах, делали это более открыто и с большей выгодой. Идя на эту работу, женщина делала явной негласную межполовую сделку и сама выбирала условия, на которых брала у мужчин деньги. При всех очевидных опасностях этой профессии логика ее выбора выглядела убедительной.

* * *

В начале марта 1953 года, за три недели до обнаружения тел на Риллингтон-плейс, Гарри Проктер разоблачил лондонскую сеть элитных девушек по вызову¹³. «Эти женщины – далеко не те несчастные проститутки, которые изо дня в день появляются в полицейских участках, – писал он. – Они невероятно привлекательны, часто хорошо образованы, многие из них замужем за респектабельными, состоятельными бизнесменами». По словам Гарри, они работали в роскошных квартирах, принадлежавших «мадам», принимавшим заказы по телефону, и выполняли свою работу тайно, пока их мужья были на работе, получая за встречу от пяти до пятидесяти фунтов.

Раздобыв номера телефонов и кодовые названия тридцати семи элитных лондонских борделей, Гарри начал обзванивать их, а его коллега слушал разговор на второй линии.

– Я друг Патриции, – сказал он мадам Филлис, когда та ответила на его звонок в своей квартире в районе Найтсбридж.

– Какой Патриции? – спросила мадам Фил.

– Малышки Пэт, – Гарри назвал кодовую фразу.

Мадам Фил пригласила Гарри и его друга к себе в квартиру, где подвергла их расспросам, а затем согласилась свести их с двумя девушками.

– Вы заинтересовались лучшими, – сказала она, – и вы их получите.

По указанию мадам Фил репортеры под прикрытием встретились с девушками в шикарном ресторане, где был устроен обед из четырех блюд с алкоголем. На свидании с Гарри была сама Малышка Пэт, миниатюрная восемнадцатилетняя девушка с искрящейся улыбкой и иссиня-черной стрижкой паж, одетая по особому случаю в изумрудно-зеленое пальто, сшитое на заказ, и обутая в туфли на высоких каблуках. За год до этого Пэт вышла замуж за морского офицера.

– Мне нужно много денег, – объяснила она Гарри. – Мне нравится эта работа. Я встречаюсь со множеством мужчин. Благодаря этому у меня появляются наряды, о которых я всегда мечтала.

Когда они вернулись в квартиру в Найтсбридже, Малышка Пэт заказала для гостей по бутылке джина и бренди, а затем провела Гарри в отдельную комнату. Он отметил, «как охотно эта девушка стремится сыграть свою роль в гнусной сделке». По его словам, прежде, чем дело зашло дальше, он объявил, что вынужден уйти. Малышка Пэт выглядела разочарованной. Она дала Гарри номер своего домашнего телефона и попросила его звонить ей в любой будний день до четырех часов дня, позже ее муж возвращается домой.

Малышка Пэт сама решила торговать телом, и, как отмечал Гарри, даже получала от этого удовольствие. Она и ей подобные девушки были не нищими, а просто недовольными теми карманным деньгами, которые выделяли им мужья, а также, возможно, скучной жизнью домохозяек. Они беззастенчиво игнорировали власть мужей над их телом и финансами.

Во второй части репортажа газета «Пикториал» опубликовала фотографию Гарри, на которой он выглядел щеголевато, как кинозвезда. Заголовок гласил: «Женщины в страхе!» Гарри писал, что слухи о его расследовании разлетелись по городу и элитные проститутки пришли в ужас от того, что их имена будут опубликованы. «Каждая лондонская девушка по вызову, каждая мадам, каждый прихвостень этих мошенников делают все, чтобы помешать моим расследованиям, – писал он. – Каждому из них передано мое подробное описание».

Читая репортажи Гарри, публика с упоением представляла себе визит к высококлассной проститутке, наслаждалась праведностью отказа в ее услугах, испытывала острые ощущения от ее разоблачения. Его статьи были своего рода моральным обнажением, призванным вызывать дурманящую смесь неодобрения и вожделения. Хью Кадлипп, директор редакции «Пикториал», дал Гарри указание, чтобы женщины в его статьях не выглядели слишком возбуждающе.

– Я не собираюсь прославлять секс, – сказал ему Кадлипп. – Это шалавы, а не гламурные создания.

В романе Филипа Гиббса «Улица приключений», вдохновившем Гарри стать журналистом, репортер спасает «падшую» женщину с улицы, обеспечив ей жилье и работу, только чтобы она не торговала своим телом. Однако Гарри знал, что кампания газеты «Пикториал» против девушек по вызову была не столько их спасением, сколько охотой, призванной вселить в них страх и увеличить продаваемость тиражей.

Дункан Уэбб из «Санди пипл» прославился в 1950 году тем, что раскрыл мальтийскую банду, которая заправляла проституцией в Сохо. В романе одного из коллег Уэбба один криминальный репортер, как и Уэбб, а затем Гарри, выдает себя за клиента, чтобы проникнуть в этот мир торговли сексом.

– Мы боремся с пороком¹⁴, – заявил репортер, открыв свое настоящее лицо загнанному в угол сутенеру, – и с такими крысами, как ты, которые его продают.

– Как это вы боретесь с пороком? – возразил сутенер. – Вы продаете его, так же как и я.

Тяготы войны повлияли на сексуальное поведение британцев. Массовый опрос, проведенный по заказу «Пикториал» в 1949 году, показал: четверть британских мужчин сообщали, что спали с проституткой; треть мужчин и женщин одобряли секс до брака; половина мужчин и треть женщин лишались девственности до брака; четверть мужей и пятая часть жен признавались в супружеских изменах¹⁵. Сэр Гарольд Скотт, комиссар столичной полиции, заявил, что с 1945 года он наблюдает «общее ослабление сексуальных нравов» в городе¹⁶.

В книге «Нечестный пол», опубликованной по частям в «Пикториал» весной 1953 года, писательница под псевдонимом «Нина Фэруэлл» давала советы одиноким женщинам, как вести переговоры на этой неизведанной территории¹⁷. Она призывала читательниц не поддаваться давлению со стороны мужчины: если она поддастся, то он, скорее всего, потеряет интерес и уйдет, а если она еще и забеременеет, то он может бросить ее, вместо того чтобы жениться. «Ни один полноценный мужчина не заслуживает доверия, – предупреждала она. – Если он мужчина, то его мотивы и методы низки».

Фэруэлл перечислила шестнадцать удовольствий, которые мужчины получают благодаря женщинам. Среди них были «радость обладания», «радость завоевания» и «радость разрушения»: «Гордая или недоступная девушка вызывает у мужчины необъяснимое желание “сбить ее с лошади”, увидеть ее с растрепанными волосами, размазавшимся макияжем и разрушенным самообладанием». В ее книге отношения между мужчинами и женщинами выглядели битвой, в которой женщины должны были защищаться – от мужских прихотей и собственных желаний – с помощью притворства, избегания и лжи. Это было руководство по самообороне.

Нина Фэруэлл предполагала, что ее читательницы собираются выйти замуж, но замужние женщины сами были все более недовольны своим положением. Восемьдесят процентов замужних женщин начали работать во время войны, и некоторые из них без восторга продолжили заниматься только домашним хозяйством, когда мужчины вернулись домой. В апреле 1953 года психиатр Дорис Одлум сообщила в газете «Миррор», что «измученные британские женщины» ежедневно попадают в больницы, изможденные и подавленные¹⁸. По словам доктора Одлум, многие из них чувствовали, что мужья воспринимают их как должное – они были унижены, расстроены и обижены отсутствием личной свободы. «Они получают деньги только на расходы по дому, и из них им приходится выкраивать все что только можно на собственные нужды». Однако теперь, по ее словам, женщины «начинают жить своим умом, что приводит к домашнему бунту».

Замужние девушки по вызову, о которых рассказывал Гарри, были характерными примерами этих новых недовольных женщин. С одной стороны, женщина, продающая свое тело, отвечала мужским фантазиям о контроле: она подчинялась прихотям и желаниям мужчины, была подвластна тому, кто платит. Однако, с другой стороны, она представляла собой угрозу: независимая женщина, у которой есть опыт общения с другими мужчинами, не склонная к сентиментальности и прагматичная в сексуальном плане.

Одновременно со статьей доктора Одлум в «Миррор» появилась короткая заметка о предстоящем стереофильме «Дом из воска», в котором Винсент Прайс сыграл обезображенного скульптора, который убивал женщин, покрывал их тело воском и в таком виде выставлял у себя в музее. Рядом с этой заметкой была опубликована фотография Реджа Кристи, прибывающего в магистратский суд: этот человек действовал именно так, мечтая о подчинении женщин.

В 1950 году журнал Woman’s Own опубликовал статью кинозвезды Дирка Богарда, в которой тот описал, чего требует от идеальной для себя женщины: «Не кури на людях. Не носи туфли на высоком каблуке с брюками. Наноси немного искусного макияжа. Никогда не привлекай к себе внимания в общественных местах громким смехом, разговорами или одеждой. Никогда не пытайся заказать еду из меню, когда я рядом с тобой. Никогда не смейся надо мной в присутствии моих друзей. Никогда не встречай меня вечером с перепачканным лицом, запахом стряпни в волосах, обломанными ногтями и нытьем о трудностях и проблемах прошедшего дня»¹⁹.

Женщина из Эссекса прислала в редакцию письмо, которое было опубликовано на соответствующей странице журнала: «Прочитав статью Дирка Богарда, я обнаружила, что олицетворяю его идеал женщины. Единственная проблема заключается в том, что я дышу. Как вы думаете, не страшно ли это?»

Глава 4
Душевая

Дожидаясь новой встречи с Кристи, Гарри продолжал публиковать статьи в своей газете. Он писал их в офисе «Пикториал» и «Миррор», который с 1920 года располагался в здании Джералдин-хаус рядом с Флит-стрит¹. Широкий стол, за которым он работал, был уставлен пишущими машинками, настольными лампами, лотками для бумаг, пепельницами и рядами черных бакелитовых телефонов. Свет проникал в помещение через наклонные окна и мерцал, отражаясь от шаров на потолке.

В субботу, 4 апреля, Гарри написал статью о горничной Руби Крокет, на чьей свадьбе он побывал в тот день². Руби скрыла от жениха, что ее только что осудили за кражу в Кройдонском магистратском суде. В воскресенье, проснувшись в номере для новобрачных, уже не только Руби, но и читатели «Пикториал» будут знать секрет, о котором ее новоиспеченный муж даже не подозревал. Еще Гарри опубликовал в том же издании короткую заметку о том, что для защиты Кристи назначены солиситоры из конторы «Клифтонс», не упомянув, что его газета как раз и оплачивает их услуги.

Гарри заново изучил подробности дела об убийствах в семье Эвансов. В библиотеке газетных вырезок было несколько статей о них, а Рой Артур, солиситор из конторы «Клифтонс», получил стенограмму суда над Эвансом от барристера, который представлял интересы подсудимого в 1950 году³. Возможно, Кристи выбрал Гарри вместо конкурента из «Санди диспэтч», потому что был впечатлен его славой репортера.

– Я хочу, чтобы статьи обо мне писал Гарри Проктер, – сказал он Рою Артуру в магистратском суде.

Возможно, Кристи считал Гарри своим союзником, возможно, даже пешкой после их встречи в 1949 году. Однако на этот раз Гарри не так легко было обвести вокруг пальца.

* * *

Берил Сюзанна Эванс, двадцатилетняя еврейка, которую в декабре 1949 года нашли убитой вместе с дочерью в доме десять на Риллингтон-плейс, выросла в нескольких улицах от этого дома, на Кембридж-Гарденс⁴. Во время войны ее вместе с младшими братьями и сестрой эвакуировали в графство Суррей, а после возвращения в лондонский район Ноттинг-Хилл в 1943 году она помогала ухаживать за матерью, которая страдала от плеврита и бронхиальной пневмонии.

По словам своего младшего брата, Берил была веселой и ласковой девочкой. Она часто насвистывала и пела дома песню «Белое Рождество» Бинга Кросби, причем громко и не в такт. Их мать умерла в марте 1947 года, и вскоре после этого Берил встретила Тимоти Эванса на свидании вслепую. Тим, как и Берил, был невысоким и темноволосым. Они поженились в сентябре того же года, когда ему было двадцать три, а ей только исполнилось восемнадцать.

Первое время пара жила с семьей Тима в доме одиннадцать на Сент-Маркс-роуд. Берил работала телефонисткой в отеле «Гровенор» у вокзала Виктория, а Тим – водителем фургона в компании «Ланкастер фудс» в Ноттинг-Хилле. После рождения Джеральдины в 1948 году они переехали недалеко, сняв две комнаты на верхнем этаже дома десять на Риллингтон-плейс.

Тим выпивал в отеле «Кенсингтон-парк», а также в пабах у станции Лэдброк-гроув, где его знали как дерзкого парня, склонного преувеличивать и сочинять небылицы. За один субботний вечер он мог выпить до десяти пинт пива. К лету 1949 года они с Берил постоянно ссорились. Она жаловалась, что он слишком много времени проводит в пабах, тратит деньги на выпивку и азартные игры, а также бегает за другими девушками, а он обвинял ее в расточительности и нечистоплотности. В августе Берил с сожалением обнаружила, что беременна вторым ребенком, рождение которого еще сильнее привяжет ее к дому и сократит семейные доходы.

В ноябре вся семья пропала, а в конце месяца Тим Эванс сдался полицейским в округе Мертир-Тидвил, недалеко от места своего рождения в Южном Уэльсе.

– Я хочу сдаться, – объявил он дежурному констеблю 30 ноября. – Я избавился от своей жены.

– В каком смысле избавились? – спросил полицейский.

– Выбросил в канализацию, – ответил Тим. – Я не могу спать и хочу снять этот груз с души.

Тим Эванс рассказал, что Берил угрожала убить себя и Джеральдину, если не сможет прервать вторую беременность, поэтому он дал ей флакон с абортивным препаратом, который получил у мужчины в придорожном кафе. Когда Тим 8 ноября вернулся с работы, то обнаружил Берил мертвой на их кровати. Он предположил, что ее убило это зелье.

Он покормил Джеральдину, лежавшую в кроватке, сел за стол и выкурил сигарету, а рано утром, по его словам, спустил тело Берил с лестницы и опустил его головой вниз в сточную канализацию перед домом. Затем он уехал к своим тете и дяде в Мертир-Вейл, найдя кого-то, кто будет присматривать за его дочерью.

После получения этой информации сотрудники Ноттинг-Хилла отправились на Риллингтон-плейс, чтобы осмотреть стоки перед домом десять – крышка люка была настолько тяжелой, что ее смогли поднять только трое полицейских, взяв из гаража в конце улицы монтировки и отвертки. Внутри ничего не было.

Когда Эвансу сказали, что в сточной канализации никого нет, он признался, что ввел валлийских сотрудников полиции в заблуждение.

– Нет, – сказал он им. – Я сказал это, чтобы защитить человека по имени Кристи. Про человека в придорожном кафе тоже неправда. Сейчас я скажу вам, как все было на самом деле.

В своем втором заявлении Эванс утверждал, что Редж Кристи предложил Берил сделать аборт, заверив ее и Тима, что у него есть квалификация для проведения этой операции – он показал Тиму медицинские книги в своей квартире, – но предупредил их, что одна из десяти таких операций заканчивается летальным исходом. Тим не хотел, чтобы Берил шла на это, но она была полна решимости. Перед тем как уйти на работу 8 ноября, Тим сказал Кристи, что «все в порядке», тот может приступать к аборту.

Тим рассказал, что, когда вернулся в 18:30 тем же вечером, Кристи уже ждал его в коридоре. «Поднимайся, – сказал Кристи. – Я пойду за тобой».

Наверху Кристи предупредил: «У меня плохие новости. Ничего не вышло», – и показал ему тело жены на кровати. По словам Тима, Берил истекала кровью изо рта и «нижней части тела».

Как сказал Тим, Кристи отнес труп Берил в пустую комнату на втором этаже – ее пожилой жилец, мистер Китченер, лежал в больнице, – и сказал Тиму, что позже спустит тело в канализацию. «Тебе лучше пойти спать, – сказал Кристи, – а об остальном я позабочусь». (Позже Тим изменил эти показания и сказал, что помог Кристи отнести тело в комнату на втором этаже, когда услышал, как тот пыхтит и отдувается на лестнице.)

По словам Тима, Кристи покормил девочку, пока Тим был на работе в среду, а вечером сказал ему, что нашел бездетную пару в Восточном Актоне, к западу от Ноттинг-Хилла, которая готова взять ее к себе. Когда Тим вернулся с работы в четверг, Кристи сказал, что пара забрала к себе девочку и он скоро пришлет ей стульчик для кормления, коляску и одежду. Тим продал оставшуюся мебель и в понедельник, 14 ноября, отправился в Уэльс. Через неделю он ненадолго вернулся в Лондон, намереваясь, по его словам, повидаться с Джеральдиной, но Кристи сказал, что не надо, пусть она сначала немного освоится в новом доме.

После второго признания Тима полицейские из Ноттинг-Хилла вернулись на Риллингтон-плейс. Они обыскали квартиру Эвансов на верхнем этаже, где нашли украденный портфель, и попросили Реджа Кристи приехать для допроса в участок на Лэдброк-гроув. Некоторые сотрудники полиции Ноттинг-Хилла знали Кристи, так как во время войны он служил констеблем запаса в соседнем полицейском участке.

На допросе 1 декабря 1949 года Кристи отрицал свою причастностью к исчезновению Берил и Джеральдины. Он сказал в полиции, что всегда считал Тима «немного того», он знал, что Тим бил Берил, и слышал, как тот угрожал «прикончить ее». По словам Кристи, он знал, что Берил принимала препараты, чтобы вызвать выкидыш:

– Я сказал ей в присутствии своей жены, что она выглядит как ходячая развалина, и посоветовал прекратить это делать. Мы с женой предупредили ее о последствиях, и она пообещала нам обоим, что прекратит принимать наркотики.

Он отверг утверждение Тима о том, что предложил ей сделать аборт. У Этель Кристи, которую допросили в тот вечер по адресу Риллингтон-плейс, дом десять, были похожие показания.

Затем 2 декабря детектива-инспектора по имени Джеймс Блэк отправили в Уэльс, чтобы арестовать Тима под предлогом того, что полиция обнаружила в его квартире украденный портфель. Тем временем лондонские сослуживцы инспектора вернулись в дом десять, чтобы провести более тщательный обыск. В душевой комнате на заднем дворе они обнаружили тела жены и дочери Тима, частично скрытые кусками дерева. Они обе были задушены. Распухшее лицо Берил было все в синяках. В ее утробе был мальчик – срок около шестнадцати недель.

Полицейские из Ноттинг-Хилла позвонили инспектору Блэку в Уэльс и сообщили, что нашли два тела на Риллингтон-плейс. Ему велели не говорить об этом Тиму Эвансу, а просто сразу же привезти его обратно. Блэк отвез Тима в Лондон на поезде. На станции Ноттинг-Хилл старший инспектор Джордж Дженнингс сообщил Тиму, что в душевой нашли тела его жены и дочери. Он показал ему две стопки одежды – на одной из них лежал галстук, которым была обмотана шея Джеральдины.

После этого Тим заявил, что это он их убил. Во время долгого допроса он объяснил Дженнингсу и Блэку, что вечером 8 ноября они с Берил поссорились из-за денег и он задушил ее веревкой из своего фургона. Он связал ее тело, отнес в комнату на втором этаже, а затем в душевую. В течение следующих двух дней он оставлял дочь одну, пока ходил на работу, а вечером 10 ноября убил ее:

– Я взял свою дочку из кроватки в спальне, взял галстук и задушил ее.

В полночь, по словам Тима, он положил ее тело рядом с телом матери в душевой.

– Затем я пробрался наверх и всю ночь пролежал на кровати, полностью одетый.

Закончив исповедь, Тим сказал:

– Какое облегчение от того, что я выложил все начистоту. Мне стало гораздо лучше.

Выслушав обвинение в убийстве своей жены, Тим ответил:

– Да, это так.

В тюрьме Брикстон он подтвердил медицинскому работнику, что убил ее.

По новой системе юридической помощи Тиму назначили солиситора и барристера, чтобы они защищали его интересы в суде. Вслед за этим он снова изменил свои показания и вернулся к заявлению, что Берил погибла от рук его соседа, который, как теперь рассказывал Тим, убил и Джеральдину.

– Это сделал Кристи, – настаивал он.

Однако адвокаты опасались, что это не спасет Тима. Он уже подписался под своим подробным признанием в двух убийствах.

Государственная сторона обвинения постановила привлечь Тима Эванса к ответственности за убийство дочери. Согласно английским законам, человека можно судить только за одно убийство. Судьи полагали, что Эванс сможет защитить себя от обвинений в непредумышленном убийстве жены, сославшись на провокацию. При обвинении в убийстве дочери у Тима не было возможности защититься.

На суде над Тимом Эвансом в Олд-Бейли, состоявшемся в январе 1950 года, Гарри наблюдал за тем, как Кристи дает показания в пользу обвинения. Государственный барристер представил Кристи как образцового гражданина, который получил ранение в бою Первой мировой войны и отметился офицерской службой в полиции, когда шла Вторая мировая. Он выглядел настолько слабым, что судья предложил ему сесть на свидетельское место. Барристер защиты попытался дискредитировать Кристи, расспрашивая его о судимостях, но не смог извлечь никакой пользы: он узнал о преступлениях Кристи лишь накануне судебного процесса, а самое последнее из этих преступлений было совершено в 1933 году.

Кристи отверг все, в чем его обвинял Тим Эванс. Он настаивал на том, что из-за многочисленных физических недугов не смог бы поднять и перенести тело. От Тима он узнал, что Берил и Джеральдина уехали в Бристоль. По словам Кристи, Тим выглядел тогда «крайне рассерженным, расстроенным, действительно вне себя, как после сильной ссоры». Кристи утверждает, что в ночь на 8 ноября он услышал «стук» на верхнем этаже, «как будто передвигали что-то тяжелое».

Этель Кристи в своих показаниях подтвердила слова мужа. Она сказал, что тоже слышала «удар» наверху той ночью.

Когда Тим Эванс подошел к месту для свидетелей, то сказал, что покинул Лондон по совету Кристи, считая, что Берил умерла во время попытки совершить аборт.

– Почему же тогда вы сказали полицейским Ноттинг-Хилла, что сами убили жену и дочь? – спросил адвокат обвинения.

– Ну, я подумал, что если не дам показания, то полицейские спустят меня с лестницы и начнут избивать.

Он утверждал, что пребывал в отчаянии, когда делал признание:

– Я не знал, что моя дочь мертва, пока инспектор Дженнингс не сказал мне об этом. Мне было незачем больше жить.

Однако Тим не смог объяснить, почему пытался защитить Кристи в своем первом заявлении валлийским полицейским. Не было у него и ответа, почему Кристи мог совершить эти убийства.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу жену? – спросил прокурор.

– Ну, он был дома весь день, – отозвался Тим.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу жену? – повторил прокурор.

– Нет, не могу.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу дочь два дня спустя?

– Нет.

Присяжным потребовалось всего сорок минут, чтобы признать Тима Эванса виновным. Он был казнен в марте 1950 года.

Однако теперь, когда Кристи признался в убийстве четырех женщин в доме десять на Риллингтон-плейс, Гарри подумал, что Эванс все-таки мог быть невиновен. Возможно, Тим не солгал во время своего второго признания в Уэльсе, когда сказал, что Берил согласилась сделать аборт, а позже – по какой-то причине – уже солгал, когда отказался от сказанного. Гарри понимал, что его эксклюзивный материал о Кристи станет еще более захватывающим, если удастся доказать, что Тим Эванс был повешен по ошибке.

* * *

Джордж Стоуньер из журнала New Statesman посетил Северный Кенсингтон в сумерках одного из понедельников весной 1953 года⁵. Он прошел мимо монахини в черно-белом одеянии и тунике, а также мимо пары вест-индийцев «со странными нарядными рубашками, которые выглядывали из-под плащей», а затем свернул на Риллингтон-плейс. Там он присоединился к двадцати с лишним прохожим – в основном это были женщины, – которые молча наблюдали за домом десять с тротуара. Каждая деталь этого дома казалась ему зловещей: трещины во входной двери, блестящие пятна, на которых вытерлась зеленая краска, пять занавешенных окон.

Вдруг из дома девять вышел мужчина, приставил лестницу к фасаду и принялся мыть окна. «Как кружила его тряпка! – писал об этом Стоуньер. – Как тщательно она чистила окна, как громко скрипели под ней стекла!» Небольшая толпа у дома немного расслабилась, наблюдатели начали общаться – о своих садах, скачках в городе Ньюмаркет, ценах на цветную капусту. Мужчина продолжал энергично тереть стекло. Стоуньер заметил, что этим он как будто давал понять, «что ему нечего скрывать, его окна не боятся пропускать солнечный свет».

Жители Риллингтон-плейс были раздосадованы тем, сколько внимания приковано к их улице⁶.

– На всей улице теперь этот отпечаток, – пожаловался один из них. – Мы тут все честные люди, рабочие, и нам непонятно, почему мы должны страдать за преступления других людей.

Элис Макфадден из дома три сказала, что ей и родным пришлось встать на защиту детей, которых начали дразнить в школе. Ее муж Дейв рассказал репортерам, что его коллеги подшучивали над ним, спрашивая, не нашлись ли еще тела в доме десять.

– Это ужасно, – признался он. – Как только я прихожу на работу, они спрашивают, какой сегодня «счет».

Алекс, брат Дейва, пришел в ярость, обнаружив на улице фотографа, когда одним субботним вечером возвращался из паба. Он схватил его камеру и бросил на землю.

Миссис Макфадден направила в Кенсингтонский совет петицию о переименовании их улицы, и эту бумагу подписали восемьдесят три ее совершеннолетних жителя. Только Джон Кларк из дома тринадцать воздержался, потому что только что напечатал свой адрес на тысяче листовок для своего бизнеса по мойке окон.

Во время полицейского опроса соседи сказали, что Редж и Этель Кристи выглядели приличными людьми, почти слишком хорошими для жителей этого района. Лейла Даймонд из дома тринадцать на Риллингтон-плейс отметила, что мистер Кристи хорошо одевался, а миссис Кристи была тихой леди. Уильям Свон из дома девять рассказал, что Редж всегда отправлялся на работу в костюме и часто брал с собой свернутый зонтик. Другой сосед описывал его как вежливого человека, который приподнимал шляпу перед каждой знакомой женщиной. Маргарет Плауман из дома четырнадцать, вдова, которой было семьдесят с небольшим, рассказала, что в последний раз видела мистера Кристи, когда он остановился и поинтересовался ее воспаленным глазом.

Как вспоминали соседи, по большей части Кристи держался особняком. По ночам он отправлялся на долгие прогулки и игнорировал стук в дверь, если не ожидал визита (в доме не было дверного звонка, но он был построен из таких дешевых материалов, что звук легко передавался по стенам: посетители стучали в большую черную дверь – один раз для жильцов первого этажа, два раза для жильцов второго и три раза для жильцов третьего).

Некоторые местные дети прозвали Кристи «Стоп-игра» или «Ворчун», потому что он отчитывал их, когда они били по воротам и штангам, нарисованным мелом на стене в конце улицы. Он кричал: «Я вызову полицию!» Однако Руби Ньюман, тринадцатилетняя девочка, которая жила прямо напротив дома десять, рассказала, что мистер Кристи был добр к ней: однажды он подарил ей цветочный горшок и дал советы, как ухаживать за растениями. Альберт, отец Руби, водил грузовик и в конце 1940-х годов основал Кенсингтонский клуб птицеводства и кролиководства. Разведением животных он занялся во время войны и выиграл несколько призов за своих кур, которых держал на заднем дворе дома одиннадцать.

Когда Кристи служил в военном резерве столичной полиции с 1939 по 1943 год, он наслаждался своей ролью блюстителя порядка. Миссис Макфадден вспоминала, каким властным он был в своей синей форме с высоким воротником и фуражке с козырьком. По ее словам, он наказывал соседей за малейшую щель в их шторах для затемнения окон: «Он грозил донести практически на всех жителей нашей улицы». Его сослуживец из полицейского участка на Харроу-роуд согласился, что форма Кристи «давала ему определенный статус и чувство власти над обычными людьми». По словам этого сотрудника, Кристи всюду размахивал своим полицейским удостоверением и хвастался количеством арестованных людей.

Кристи назначил себя официальным фотографом на уличных праздниках, в том числе на праздновании европейского Дня победы в мае 1945 года, и проявлял фотографии для своих соседей – Патриция, племянница Макфадденов, просунула рулон пленки в почтовый ящик дома десять незадолго до исчезновения Кристи. Полиция также обнаружила тайник с негативами, спрятанный в дымовой трубе на его кухне. Он был тем, кто любит наблюдать за другими.