Read the book: «Доктор Ланской: Призрак озера Корсино (1 часть)»

Глава 1

Самолет из лондонского Хитроу взлетел без задержек, несмотря на проливной дождь и усиливающийся к ночи ветер. Багаж погрузили довольно – таки быстро, так как почти все были с ручной кладью, да и регистрация с посадкой прошли относительно спокойно и без лишних эксцессов.

Поскольку перелет был вечерним, а за целый день лекций Феликс вымотался настолько, что еле дошел до своего места в салоне, доктор попросту отключился на все полтора часа рулежки, взлета, самого полета и посадки в аэропорту Цюриха.

Трехдневное мотание по трем Университетам Лондона с лекциями по анатомии и фармакологии настолько выбили Ланского из состояния душевного спокойствия, что, оказавшись уже в шесть в аэропорту, Феликс не смог отказать себе в кофе.

На какое – то время кофеин помог сосредоточиться и дойти до своего гейта, но потом…

Когда его разбудила возня пассажиров и яростные крики какого – то пассажира в хвосте аэробуса, Феликс невольно протер глаза, отстегнул свой ремень и, увидев, как полиция, вызванная стюардессами, уводит авиадебошира, коротко усмехнулся.

Вот не живется же людям спокойно…

Взяв с полки свою сумку с ноутбуком, Феликс коротко попрощался с двумя милыми девушками – стюардессами, сошел с трапа, вошел в автобус — и совсем скоро оказался сначала в холле аэропорта Цюриха, а затем уже в зоне встречи пассажиров.

Она уже ждала.

Одетая в белую блузу, строгие брюки, купленные во Франции, и белоснежные кроссовки, в которых Лидия ходила настолько редко, что их витринная красота сохранилась спустя три года.

Феликс просил ее не приезжать, а встретить его уже на подъезде к замку, где бы он пересел на свой вольво, но Лидия не была бы его ассистенткой, если бы часто слушала просьбы врача. Она понимала: за три дня лекций Феликс ей не звонил и не писал в мессенджерах, а значит — вымотался настолько, что попросту забыл или даже не пытался.

Да и сонный вид медика подсказал Лидии.

— С возвращением, — улыбнулась девушка, переняв у доктора сумку с ноутбуком.

— Ну и чего ты приехала? — улыбнулся Феликс, приобняв ассистентку. — Ночь на дворе.

— Ну а как вы один? Да еще и такой уставший.

— Ничего, не в первой. Ты на машине?

— Конечно. Я даже ее заправила.

— Потом скинешь чек, я тебе верну.

— Бросьте, там был почти полный бак. Вышло совсем недорого.

— А то я цен на топливо не видел…

Они покинули стеклянное здание аэропорта, вышли на парковку, и Феликс, увидев машину, сразу взял у Лидии ключи, снял авто с сигнализации и, бросив вещи и ноутбук на заднее сидение, сел за руль. Взятый в круглосуточном кафе кофе отрезвил Феликса после перелета, и доктор, дав возможность Лидии откинуться на сидении, завел автомобиль — и вскоре они уже мчали по шоссе в сторону гор.

По дороге Лидия рассказывала Феликсу о том, как провела эти три дня: то учила теорию для поступления в следующем году на факультет фармакологии, то занималась с Мишей, который прекрасно схватывал французский язык, то и вовсе — сидела с госпожой Шефнер за документами.

И Феликс, слушая монотонную болтовню, не сразу даже увидел, что ему дали знак остановиться.

— Это еще что? — удивился доктор, прижимаясь к обочине и ударив по тормозам. — Откуда они тут? — он посмотрел в боковое зеркало на приближающегося полицейского. — Никогда же не стояли. Да и город уже далеко… кого они тут ловят? Дальнобойщиков?

Феликс сразу открыл бардачок, где лежала папка с документами, а заодно приготовил сразу свой портмоне, после чего вытащил ключи из замка зажигания и отдал их на всякий случай Лидии:

— Посиди. Я сейчас.

Феликс на всякий случай проверил свои водительские права, чтобы не было просрочки, а за страховку и прочее он не волновался. Все оформлялось два года назад и продлевалось автоматически через экономку Шефнеров.

Поэтому, выйдя из машины, Феликс подошел к полицейскому и, сразу протянув ему папку, уточнил:

— Добрый вечер, сэр. Я что – то нарушил? — Феликс слегка коверкал французский язык, так как язык спросонья не ворочался. Да и за пару дней в Лондоне, изъясняясь на английском, доктор смог отвыкнуть от французских тем.

— Да, сэр, — голос политического был каким – то скрежещущим, словно молодой человек чем – то болел. — Вы превысили скорость на пятнадцать километров.

— Чего? — удивился Феликс, посмотрев за спину полицейского. — Там же ограничение восемьдесят. А я ехал…

— Пройдемте, нам необходимо составить протокол, сэр.

— Погодите, тут ошибка. Я…

И в этот момент Феликс, ощутив колючий удар чуть ниже солнечного сплетения справа, вскрикнул, но среагировал на автомате. Он ударил фальшивого блюстителя порядка в живот, откинул в сторону — и, опершись на багажник своего вольво, увидел, как из машины в тени вышли еще двое.

— Вот твари…

Однако вышедшие к нему двое сообщников первого вдруг бросили под ноги доктору дымовые шашки.

Феликс тут же закашлялся, начав утирать окровавленной рукой слезы, выступившие на глазах. А бандиты в это время затолкали своего покалеченного собрата в автомобиль — и дали по газам так быстро, что Ланской успел запомнить только цифры номера.

— Вы издеваетесь?! — шикнул доктор, и вдруг замычал от боли.

Он опустился на асфальт, держась за живот, после чего ощутил, как становится тяжело дышать. Дым от шашек заполнял легкие, глаза уже были красными и замыленными от слез, а в области аппендицита разгорелось пламя, от которого доктор и потерял сознание…

… А очнулся он уже дома.

Точнее — в рабочем кабинете Маркуса, который тот переделал под своего рода ординаторскую с выходом в операционную. И именно в ординаторской была кушетка, на которую и перенесли Феликса после того, как Лидия привезла доктора в замок в Альпах и чуть ли не воплем раненого зверя подняла не только слуг, но самого Шефнера.

Граф не отказал в помощи. Тем более, что это по его просьбе Феликс уезжал в Лондон читать лекции курсу друга Шефнера.

— Феликс, — Маркус, только услышав мычание со стороны Ланского, тут же подошел к нему и, осмотрев глаза и горло, выдохнул. — Феликс, ты как? Болит?

Доктор сначала осмотрелся, узнал обстановку, успокоился и, прислушавшись к себе, почувствовал, как колит низ живота, словно ему сделали полосную операцию, как женщинам при кесарево. Шов болел, но некритично. Было и похуже.

— Нет… не очень…

— Я дам тебе позже обезболивающее. От него тебя не будет мутить. Но потом, уж прости, помучаешься, когда эпидуральная сойдет.

— Судя по тому, что… что я дома… органы не задеты? — уточнил Феликс.

— Да. Ты же у нас баловень смерти, вот она тебя и бережет. Лезвие порезало жировую прослойку, но не тронула органы. Переливание тебе пока не буду делать, — заметил Маркус, регулируя бегунок капельницы, к которой был подключен Феликс. — Тебя сейчас может начать морозить, но это просто нужно перетерпеть. Лидии я дам указания. Но вообще, конечно… я в полном шоке.

— И я — тоже, — усмехнулся Феликс, начав медленно вставать.

— Далеко собрался?

— До своей комнаты, — не скрыл медик, свесив ноги с кушетки.

Под кофтой тут же заныли швы, но доктор лишь глубоко вдохнул и выдохнул. Он понял, что его ждет ближайшую неделю, однако в его голове никак не могло уложиться: кто и зачем организовал такой бессмысленный и опасный розыгрыш?

— Я уже позвонил следователям. Завтра они тебя опросят. Лидия уже дала свои показания. Найдут, — заверил твердо Шефнер, выписывая рецепт на лекарства и ставя печать. — Разберешь?

— Попробую.

Маркус отключил Феликса от капельницы и, предложив руку, ощутил, как Ланской на нее оперся. Разогнуться и выпрямить спину доктор не мог, так как боль от раны не давала даже идти нормально.

Несмотря на помощь Лидии, подоспевшей уже в коридоре, а также минимальному количеству лестниц к крылу, где жил доктор с ассистенткой, Феликсу показалось, что он идет по бесконечному лабиринту коридоров.

А стоило его телу оказаться под пуховым одеялом, а голове соприкоснуться с подушками, от которых пахло привычным кондиционером из прачечной замка, как Феликс закрыл глаза и задремал.

И вновь проснулся, когда понял, что его бьет дрожь.

Кутаясь в одеяло, стуча зубами и пытаясь позвать ассистентку, Феликс сам удивился, когда из горла вырвался лишь заикающийся шепот.

По комнате распространялся золотой свет рассвета, за окном уже пели вовсю воробьи, устроившиеся в саду Шефнера, а с клумб несло ароматом сирени и сырости. Видимо, ночью был дождь…

Феликс завернулся в пуховое одеяло, как в кокон, а потом ощутил, что тело горит. Особенно низ живота, где лежали новые бинты и где пекло адским пламенем сшитое мясо. По лбу и шее градинами катился ледяной пот, волосы уже стали мокрыми от испарины, а перед глазами все плыло.

— Господин Феликс!

Голос Лиды…

Да, точно, Лида… она рядом…

Доктор попытался повернуться, но стоило ему резко дернуться, как он закричал. И после этой вспышки боли мир вокруг него вовсе перестал существовать. Он видел силуэты, слышал приглушенные голоса, словно ему натолкали в уши ваты, но ничего не понимал. Боль то приходила, то отступала, как волны в море, в своих галлюцинациях доктор видел то Лиду, которая прикасалась ледяными руками к его горячим щекам, то Маркуса, хлопотавшего над пациентом, то каких – то незнакомых ему людей.

И только спустя три дня, когда жар спал, а боль от швов на животе превратилась лишь в ноющее ощущение под бинтами, Феликс смог открыть глаза, посмотреть на ночь за окном трезво, а потом увидеть что – то делавшую около его письменного стола ассистентку.

— Ли… да…

Она обернулась так быстро, что Феликсу невольно пришло сравнение девушки с совой. Да даже бы эти птицы уступили поворотом головы Лидии.

Ильинская тут же подошла, присела на край постели доктора и, взяв Феликса за руку, не увидела и толики отвращения как раньше. Да и Ланской уже не так сильно соблюдал договор. После последних событий в Троелунье и их с Лидой приключения, ему не хотелось держать девушку в ежовых рукавицах.

— Господин Феликс… ну как вы? Болит?

— Не очень… сколько времени?

Лидия посмотрела на наручные часы, после чего заметила:

— Три двадцать ночи. Вам лучше поспать. Вы и так боролись двое суток с лихорадкой. Вам надо набраться сил.

— Маркус…

— Он приходил час назад. Сказал, что вы идете на поправку.

Феликс усмехнулся, и вдруг вновь почувствовал, как его начинает потряхивать.

Он повернулся на правый бок, прикрыв глаза, но в этот момент к горлу подступил рвотный комок. Лидия, уже знающая все наизусть, тут же поднесла к лицо Феликсу металлическую миску для медицинских отходов — и вскорости получила то, что хотел Маркус уже вторые сутки после введения антидота.

— Все хорошо, господин Феликс. Теперь его сиятельство хотя бы сможет изучить, чем вас отравили. Но он подозревает обычный мышьяк в малой концентрации.

— Мышьяк? — Феликс поперхнулся, но больше рвоты не было, и он выдохнул. — На лезвии было?

— Да.

— Покушение? — удивился с меланхолией доктор, опускаясь вновь на подушки. — Зачем? Легче же… нет. Хотели не убить, а напугать. Причинить боль. Иначе бы ударили глубже и точечно… да, точно…

— Прошу вас, поспите, — попросила Лида, погладив Феликса по горячему лбу ледяной ладонью. — Вам надо отоспаться.

— Какой тут сон…

— Простой. А я пока отнесу образцы его сиятельству. Он как раз сказал, что будет ждать до пяти утра. Вы прямо как услышали.

Она быстро ушла, а Феликс, оставшись один в комнате с включенной лампой на столе и горящим канделябром на прикроватной тумбе, сначала боролся со сном, но потом закрыл глаза — и погрузился в небытие.

Глава 2

— Феликс! Феликс! А ну иди сюда!

Мальчик, уже собравшийся залезть еще выше на дерево, лишь с досадой вздохнул, спустился вниз по деревянный лестнице и, оказавшись на земле, получил тут же затрещину.

И тут же ощутил, как со спины его пихнули ледяные сильные руки.

Парень рухнул на мокрую траву, измазав новые брюки, и после этого, посмотрев обидчикам в лицо, лишь про себя на латыни выругался. Да, пожалуй, он ненавидел этих двоих больше, чем уроки литературы у мадам де Зюлер в гимназии.

— Ну что там, ненормальный, опять с воробьями разговаривал? — усмехнулся с оскалом Гордей.

Этот паршивец был средним сынком отца, и появился этот поганец совсем незапланированным, если верить старшему брату. Просто папенька был неосторожен во время летних каникул уехавшего к морю старшего сына. Поэтому Феликс всегда воспринимал своего второго брата как просто неудачный акт любви родителей, а про самого младшего и вовсе молчал. Алексей был настоящим идиотом, хотя матушка не пила и не особо не нервничала в свою последнюю беременность.

Однако маленький Феликс не мог отрицать: что Гордей, что Алексей были настоящими копиями отца, в то время как самый старший сын Герман отличался материнскими нежными чертами лица, ее голубыми чистыми глазами и легкой улыбкой.

— А ну – ка, разбежались, дьяволы! — вдруг гаркнули справа.

Гордей и Алексей, уже схватившие Феликса за рубашку и начав его толкать к друг другу, сразу разбежались и позволили приемышу рухнуть вновь в мокрую траву, а сами дали деру к особняку.

А там их уже подхватили няньки, которых наняли, чтобы хотя бы чуть – чуть присматривали за двумя сорванцами.

Феликс же, поднявшись с колен и отряхнув грязь, лишь тяжело вздохнул. Он понял, что выслушивать ему сегодня от прачки множество оскорблений в неуклюжести, а потом, с горечью подняв свою тетрадку, с которой и бегал по саду, вдруг услышал хлюпанье мокрой почвы за своей спиной.

— Гера, что им нужно? Я же их не трогаю… чего они до меня докопались?

— Не обращай внимания, — парень обошел Феликса и, протянув руку, помог снова подняться мальчику. — Они всегда были не от мира сего. Даже матушка говорила, мол, они странно толкались в ее утробе, пока она ими ходила.

— Может, они неправильные?

— Может быть. Я так понимаю, тебе это надо было?

Герман раскрыл левую ладонь, и Феликс, сразу обрадовавшись, увидел редкую черную гусеницу с желтыми крапинками на всем теле. Это насекомое юный Герченев выслеживал почти неделю, ища ее в саду каждый день по несколько часов и следя за ее развитием. Мальчик желал увидеть процесс трансформации этого гадкого образца в бабочку.

— Положи в банку и оставь на подоконнике, — заметил Герман, отдав насекомое в руки Феликса. — Только корми, пожалуйста. Иначе бабочки тебе не видать как пятерки по литературе.

— Спасибо, Гера…

— Да не за что, — парень потрепал Феликса по волосам и улыбнулся.

— Гера… может, не поедешь?..

— Ну как это, я поступил в Университет, — заметил брат, беря мальчика за руку и выводя Феликса на каменную дорожку к дому. — Скоро и ты: отучишься, уедешь и пойдешь дальше осваивать докторское дело.

— И мы будем работать вместе?

— Обязательно… обязательно, обещаю тебе…

Феликс улыбнулся и, только ступив на каменную дорожку, вдруг увидел, как до сего голубое небо затянули черные тучи. Грозовая вспышка, страшный грохот, в котором, однако, Герченев вдруг услышал душераздирающий крик матери, упавшей на колени на крыльце, а потом — выстрел!

— Гера!!!

Феликс почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, сердце замирает, а дыхание и вовсе останавливается, словно тело забывает как дышать. Крик матери нарастает странным звенящим звуком, как будто кто – то непрерывно звонит в колокольчик в пустой комнате, а теплая рука Германа, до этого державшая маленькие пальцы, становится ледяной.

Феликс с ужасом поворачивает голову, опускает взгляд — и видит, что…

— Гера!!!

Феликс вскочил так резко, что низ живота пронзила яркая вспышка боли.

Доктор тут же схватился за ткань рубашки и закусил губу, чтобы не проорать, а продышать и промычать тянущее ощущение внизу. После этого, когда боль отпустила, доктор прищурился и, обернувшись к окну, увидел, что небо давно голубое, облаков нет вообще, что для гор большая редкость, а на подоконнике мирно уселись два воробья, которым Лида заботливо поставила кормушку с хлебными крошками и водой. Птицы сидели очень тихо, нахохлившись в два шарика, словно боялись побеспокоить больного.

Феликс протер глаза, медленно встал и, увидев, что в комнате он один, невольно обрадовался.

У него было достаточно времени, чтобы выползти из – под одеяла, натянуть свой халат, который Лидия оставила на стуле рядом с кроватью, после чего подойти к рабочему столу.

Разумеется, там уже лежала корреспонденция, были сложены заметки Лидии за три дня, а также стоял открытым ноутбук доктора. Сначала Феликс даже не поверил, что Лидия забралась в его личную вещь, но потом, проверив историю поиска и браузера, искренне удивился.

Адреса пекарен, в которых продавались его любимые булочки с сливочной начинкой и маком, открытая карта с маршрутом и номерами автобусов, а также…

— Она что, с ума сошла?

Недолго рыская по комнате, Феликс отыскал свой смартфон и, обрадовавшись, что тот стоял на зарядке, быстро набрал ассистентку. Но вдруг услышал вибрацию совсем рядом.

И, повернув голову, обнаружил бежевую куртку Лидии у себя на диване в комнате, а на столике — кошелек девушки с ключами от комнаты.

А вскоре до его нюха донесся аромат выпечки, чая и… каши?

— Только не…

Но Лидия оказалась куда прозорливее, чем думал о ней доктор.

Уже наизусть зная и Феликса, и его организм, Ильинская не поленилась и, оставив больного утром, когда ни температуры, ни рвоты не было, отправилась в Цюрих, в самую неудобную, но высоко оценённую пекарню, в которой Феликс чаще всего завтракал, пока они жили в городе в квартире, набрала там его любимых булочек и первым же автобусом вернулась назад к замку. Точнее — к повороту, от которого ее подхватил кто – то из слуг, с которым Лида…

— Что ты сделала? — удивился Феликс, только услышав слово.

— Договорилась, господин Феликс. Я с ним договорилась, — повторила с усмешкой Ильинская, накрывая на стол. — А что вас так удивляет? Да, я не сразу выучила всех в замке, но дворецкий из левого крыла, мистер Стоун, очень милый старичок. Он сразу согласился меня забрать на обратном пути.

— Стоун?! Забрать?! Значит, сегодня точно Альпы уйдет под воду.

— Чего? — улыбнулась Лидия, выкладывая на тарелки свои покупки из пекарни.

— Да чтобы старик Стоун кого – то согласился хотя бы пустить в кладовую, нужно ему чуть ли не в ноги упасть и трижды поклоны ударить в пол лбом, — заметил Феликс, еле сглатывая незаметно слюни, которые начали появляться от аромата выпечки. — Кстати, а разве…

— Нельзя, — тихо заметила Лида, сев рядом за стол. — Но ту кашу, которую вам сделали по приказу Шефнера, даже страшно видеть. Про «есть» я вообще молчу.

— А овсянка тогда откуда? — кивнул на тарелку Феликс.

— Это я сделала вам, — легко сказала девушка, но взгляд опустила. — Малину вашу любимую вам нельзя пока, но вот немного персиков я добавила. Пару грамм, чтобы вы уж совсем водой не давились.

— Она на воде? — уточнил Феликс как можно нейтральнее.

Но тут же себя отругал. Он увидел, как действия ассистентки вмиг стали дерганными. Да, она немного нарушила правила и указания, данные лечащим врачом, но все – таки не стала травить Феликса безвкусным завтраком после трехдневной муки с рвотой.

Тем более, что Ланской не ощущал больше ни болей именно в желудке, ни пота на лице, ни тем более тумана в голове. Поэтому, осторожно покрыв пальцы девушки своей ладонью, Феликс посмотрел на Лиду с нескрываемой теплотой и уточнил:

— Миша завтракал?

— Наверное, нет… он в это время еще спит.

— Спит? — удивился Феликс, взглянув на часы в углу комнаты. — Время девять утра.

— Ему пока тяжело перестроиться, — пожала плечами Лида. — Он рассказывал, что в доме дяди они спали до двенадцати, и только потом приходили няньки и одевали их.

— Мне б такую жизнь, — усмехнулся Феликс, попробовав кашу.

И не смог сдержать улыбки.

Персики? Ну – ну… Ланской лишь усмехнулся, после чего, увидев, как Лидия коварно на него взглянула, не смог сдержаться — и рассмеялся. Лида… она знала его лучше всех. Да, доктор персики, но еще больше он обожал именно варенье из них. А такую диковинку не готовили в замке, а в городе ее днем с огнем было не сыскать. И Ильинская, чтобы вознаграждать Феликса за принятие микстуры во время его ежегодных ларингитов и пневмоний, научилась готовить то самое варенье.

— Только ни слова Маркусу, — попросила шепотом Лида.

— Могила. Обещаю.

Далее разговор пошел в настолько привычном и спокойном русле, что Феликс и забыл, что у него на животе бинты, что кожу стягивают нитки, а кишечнику, пусть и не поврежденному, еще требуется щадящий режим для полноценной работы.

Лидия рассказывала Феликсу про жизнь в замке за те три дня, которые он отсутствовал. Рассказала вновь про Мишу, потом уведомила его, что следователи будут чуть позже, так как показаний ассистентки оказалось достаточно, чтобы они объявили машину в розыск по номерам, а троих убийц — начали выслеживать по камерам.

— Кстати, господин Феликс, может, вы перенесете свои лекции в Габсбурге на следующей неделе? Вам тяжело будет неделю вести свой курс непрерывно.

— Брось, — отмахнулся Феликс, — я не сахарная девочка. Не растаю. А университет обещал хорошие деньги. А ты помнишь, да, что сейчас лето. Скоро у тебя отпуск. И оплачиваю его тебе я сам.

— Кстати об этом, — вдруг перебила Лида, но снова опустила взгляд.

— Только не говори, что поедешь куда – то в арабские страны…

— Нет – нет, — Лида закусила губу, глубоко вдохнула, и потом подняла взгляд на доктора. — Господин Феликс, а вы куда поедете?

Феликса тут же насторожила эта форма вопроса. Куда поедет он? Да доктор еще и сам толком не знал, куда. Вообще, он желал бы в этот год остаться в замке и никуда не выезжать в целом. Ему хотелось тишины и покоя, особенно, после их с Лидой стенаний по Троелунью зимой.

Поэтому, осторожно глотнув горячего чая с молоком, в который Лида добавила мед, Феликс начал думать. Ланскому не хотелось куда – то ехать, но ассистентка буквально поставила его к стенке. Если он заявит о своем домоседстве, то и девушка останется в замке на лето, а коли согласится на ее условия — поедет или в Европу, или еще хуже — в города Южной Америки, куда парень особенно не любил летать.

Однако отвечать надо было…

— Куда ты хочешь ехать? — сразу спросил Феликс, беря с вазочки кантуччи.

И за мгновение на лице Лидии возникла такая радость, что Феликс, усмехнувшись, запил свои желания чаем. Да и с другой стороны, из каменных стен ему и так надо выбираться в свет. И не только затем, чтобы прочитать курс лекций.

— Я бы хотела посетить Венецию.

— Венецию? — удивился Феликс. — Почему ее? Мы же там были три года назад.

— Просто хочу. Там свежесть воды, гондолы и…

И в этот момент чашка выпала из руки Феликса.

Его взгляд стал безумным от страха, когда по его спине прошел знакомый холодок, а перед столом с другой стороны, в аккурат напротив доктора, появился призрак его старшего брата Германа.

Феликс вскочил со стула, сделал три шага назад, но Герман не собирался двигаться. Он лишь протянул свою руку к Феликсу, но не для того, что ему что – то показать, а сделал жест, показывающий только одно: запрет. Герман замотал головой, после чего сказал:

— Они… хотят… убить… берегись…

Феликс ринулся к призраку, но Герман исчез, растворившись призрачным дымом. И в ту же секунду нога подкосилась — и Ланской, рухнув на ковер, почувствовал внутри боль. Нет, это не сердце шалило. Это было то самое чувство, возникающее из – за нервных окончаний, которое люди звали «болью души».

Лидия сразу же подбежала к доктору и, приобняв его за плечи, посмотрела в пустоту перед собой. Она не видела призрачные силуэты, но чувствовал присутствие. Однако и тут не смогла сказать ничего конкретного: сущность, находившаяся рядом, не имела злых намерений.

— Господин Феликс… кто приходил?..

— Один… близкий мне… человек, — переводя дыхание, сказал доктор, встав на ноги. — Закажи билеты на самолет на удобные даты.

— Уверены?

— Да. Нам нужно отдохнуть. Обоим.

На этом их завтрак закончился. Лидия и Феликс допили чай, распланировали дела на неделю — и разошлись, занявшись каждый своими делами.

***

Ближе к вечеру, когда Феликс, уже привыкнув к своему телу и шву внизу живота, перестал делать резких движений и решил заняться документами, которые до этого разгребала Лидия.

Саму девушку Феликс отослал в магазин, так как уже не мог обходиться без нормального чая, сливок, а также без своего любимого печенья, которого мог сгрызть пачку за вечер, если коротал время за ноутбуком.

Сумерки в Альпах были для Ланского сокровенным временем. Горы окрашивались в сине – розовые тона, шумы ручьев и лесов слышались лучше, что действовало как природный белый шум для разума, а с востока шли грозовые тучи. Слышалось эхо от грозовых раскатов, пахло озоном и влагой, а в комнату через распахнутые двери балкона врывался аромат сирени и свежескошенной травы.

И Феликс, не в силах себе отказать в удовольствии, доделав отчеты и отправив Шефнеру по почту, быстро переоделся, причесался и, затянув на всякий случай туже бинт на животе, спустился с третьего этажа замка в роскошный летний сад.

Сам Маркус Шефнер не горел особой любовью к цветам и прочим природным великолепиям, однако его супруга обожала все, что навевало ей мысли о лесе или цветочных полянах. Поэтому для Феликса было целое раздолье на двадцати сотках земли, где в ряду с роскошными высокими арками с вьющимися розами стояли золотые лилейники, гортензии, мимозы, пионы, седумы и любимые Лидией за необычность гейхеры.

Рвать тут можно было что – либо только строгого разрешения самой госпожи Шефнер, либо же, если человек нашел источник бессмертия и не боится гнева главы клана.

В саду обычно царила тишина, но по выходным, особенно вечером, тут гуляли дети прислуги.

Феликс не особо вникал в дела именно замковых работников, однако знал, что, как минимум, шестеро малышей тут живут: это две дочки их экономки, мадам Шварц, сыновья поваров, а также еще одна девочка, удочеренная гувернанткой Шефнеров после смерти биологической матери три года назад.

Вся ребятня была детсадовского возраста, поэтому им особой работы не было. Их обязанностью было учиться, но летом Шефнер отпускал учителей на каникулы, придерживаясь не европейской или американской системы образования, а русской, в которой, отчасти, и сам вырос.

Феликс не сопротивлялся. Он не видел угрозы для здоровья детям от жизни в таком ритме, а потому для него было абсолютно нормальным услышать визги в северной части сада, где расположился пруд с утками и лотосами.

Но, уже присмотрев себе скамейку в тени осины, Феликс так и не смог сесть и спокойно подышать вечерней прохладой.

Хоть слух у него был не музыкальный, но и он был способен отличить крики «своего» ребенка от чужих. А уж понять интонацию и различить слово «à l’aide» — и подавно было не сложно в такой роковой тишине сада.

Феликс тут же дернулся, пошел на звук — и в тот момент, когда уже ступил на каменную дорожку, ведущую к прудам, услышал крик. Но такой, от которого у доктора пошли по коже мурашки.

Он ускорился — и вскоре оказался на поляне перед прудом. И вдруг, прямо на его глазах, мальчишка повара толкнул Мишу в тот самый пруд. Утки загоготали, взмахнув крыльями, вода разметалась во все стороны мелкими брызгами, а дети в голос захохотали.

— Ой, смотрите! Упал! Gâteux упал!

— Ща он быстро выздоровеет!

— Чего его вообще притащили в замок?! Он же дурачок!

— Не! Мамка говорит, что он того…

Мальчишка в серой куртке покрутил пальцем у виска, а Феликс, растолкав детей, тут же сошел в пруд, который ему был по пояс, а вот четырехлетнему мальчишке мог бы спокойно стать и водной могилой…

Схватив Михаила за шиворот рубашки и притянув мальчишку к себе, Феликс быстро выволок его на берег и, положив на сухой деревянный помост, с которого можно было наблюдать за водой, со злобой посмотрел на стоявших неподвижно напуганных хулиганов.

Миша быстро откашлялся, однако Феликсу потребовалось как следует ударить его по спине и надавить на живот, чтобы остатки воды вышли и не позволили мальчишке задохнуться.

— Миша, Миша, — Феликс слегка потряс мальчика, чтобы тот поднял на него взгляд и посмотрел своими зареванными глазами в лицо доктору. — Все хорошо, все закончилось… болит где – то?

— Н – нет…

И вдруг вечно тихий и спокойный Михаил, которого Феликс видел лишь иногда сидящим около камина с книгой, зарыдал. Мальчик закрыл лицо грязными руками, на которых доктор сразу увидел царапины и свежие ранки, и в ту же секунду у Шелохова – младшего как заменили душу.

Он сжался в комок, начал мямлить что – то неразборчивое на корявом французском, отчего у стоявших рядом детей округлились глаза. А Феликс, наконец – то осмотрев квартет бездельников, стянул свою легкую джинсовую куртку, закутал в нее мальчика и встал.

Стоять перед малышней в мокрых джинсах и рубашке было некомфортно, но у Феликса в голове была только одна мысль: за что?

— Это доктор…

— Доктор?

— Доктор Ланской… он строгий…

— А это что, его?

— Да не было же, вроде, у него детей…

— Мамка вообще говорила, он бесплодный…

— Замолчали, — приказал Феликс на начавшийся шепот в группке детишек.

Мальчишки закрыли рты, а девочки и так стояли бледные, как снежные бабы зимой. Спеси и смелости поубавилось, а вот гонора, казалось бы, такого безграничного, и вовсе не осталось.

Феликс приметил в кучке детей того самого пацаненка в серой куртке, осмотрел его красное от веснушек лицо, после чего схватил ребенка за ухо и, выудив из толпы, подвел к себе.

— За что?

— Пустите! Пустите! Больно!

— За что, я спрашиваю, — продолжал спокойно Феликс, указывая на Мишу.

— Да он первый! Он первый начал! Пустите! Доктор!

— Мне кажется, тебе стоит прочистить ушки, — елейно заметил Феликс. — Я не спрашиваю, что сделал Михаил. Я уточняю, за что ты его столкнул в воду.

Но в ответ лишь мычание от боли и шепотки со стороны испуганной своры. И Феликс сразу понял, что не ошибся. Он тягал за ухо главаря, а не шестерку. Поэтому, тряхнув и услышав писк от мальчишки, Ланской подвел Ганса, вроде бы так его звали, насколько помнил доктор, к Михаилу и, поставив перед Шелоховым на коленки, приказал:

— Извинись.

— Чего?!

— Извинись перед Михаилом.

— Да он первый назвал нас «communis amoebas»!

— Михаил, — Феликс посмотрел на подопечного, и мальчишка поднял снова на него взгляд. — Зачем ты их так назвал?

— Они… они… они заставили… меня… отдать… тетрадку. Вон ту.

Миша ткнул пальцем на лежавшую около липы разорванную тетрадку в кожаной обложке, которую ему отдал Феликс в конце апреля для того, что мальчик изучал латынь. Ланской самолично в нее писал интересные факты, основные бактерии и растения, которые нужны были для поступления, и сердце доктора тут же сжалось.

— Зачем вам нужна была тетрадка? — спросил Феликс у Ганса, вновь схватив того за красное ухо. — Ну?!

— Да не нужна она нам!

— Тогда какого trait chauve ты толкнул его в воду?!

— Ай!

— Ганс!

В этот момент из – за кустов гейхеры выбежала знакомая Феликсу повариха. Она как была в переднике, так и выбежала с кухни, судя по всему, а вот Ланской не вовремя заметил, что один из участников банды исчез. А появился как раз в высокой осоке с той стороны, откуда прибежала кухарка.

Не успел Феликс рта раскрыть, как получил по щеке мощную оплеуху. Ганс тут же ретировался к матери, схватил ее за юбку, а кухарка, вставив руки в бока, отчего стала похожа на самовар, посмотрела на Ланского с нескрываемой злобой.

— Как это понимать, доктор?!

— Очень просто, — потирая щеку, заметил Феликс, заслонив собой Мишу. — Ваш сын толкнул моего подопечного в пруд!

— Значит, были основания! Это же ребенок!

— Это не дает ему права творить все, что он хочет.

— А вы прямо видели!

— Видел, — сурово сказал Феликс. — И слава богу, что увидел лично.

— Ах так! Ну и что вы, готовы убить моего сына?!

— Нет, но советовал бы вам пересмотреть методы его воспитания.

— Да вы в своём уме?! — кухарка осмотрела красное ухо сына, а Ганс, посмотрев на Феликса, лишь ухмыльнулся, как чертенок. — Ребенку причинить боль! Вот родите своих, тогда и таскайте хоть за язык! А моего ребенка, коли еще раз тронете…

— Если ваш тронет моего, — перебил сурово Феликс, и женщина вдруг замолчала, — предупреждаю один раз — если Миша пожалуется м не или придет с синяком от вашего раздолбая — я пишу докладную главе клана!

— Да кем вы себя возомнили!

— Что тут творится?!

Голос Лиды возник в пространстве, накаленном до предела, настолько неожиданно, что даже сам Ланской удивился. Он повернул голову — и увидел, как ассистентка, оставив пакет из магазина около липы, подбежала к Мише и, осмотрев его, посмотрела на кухарку.

Но вместо напора… сжалась.

Феликс сразу увидел, как Ильинская, вжав голову в плечи, приобняла Мишу, а потом услышала в свой адрес от кухарки:

— А – а! Так вот, че сие отребье! Что, дорогуша, нагуляла – таки тут приплод с кем – то?!

— Немедленно закройте рот, — приказал Феликс. — Помните, что говорите с моей ассистенткой. А за клевету в этой стране…

— Да какая тут клевета, доктор? — издевательски продолжала женщина. — Вы ее все жалеете – жалеете, а толку? Вон! Нагуляла с кем – то ребетенка, да, видать, скрывала! А?! Да?! Или это… неужто ваш? — вдруг изумилась женщина.

— Мой! — рявкнул вдруг Феликс, но тут же прикусил язык.

— Вот как?! — у кухарки голос стал настолько тонким, что Феликсу он показался ультразвуком. — А я – то все думала, чего вы ее держите подле себя?! А тут, оказывается, еще и бастрючонок живет!

— Пошла вон, — прорычал Феликс. — Вон!

— Ганс, детки! Быстро по комнатам! — скомандовала повариха. И ретировалась вместе с ними к замку.

Над озером воцарилась такая тишина, что даже гогот уток, вернувшихся на водную гладь, не смог прорезать звенящей неловкости между Феликсом и Лидой. Девушка обнимала плачущего Мишу и смотрела на доктора, а он в ответ лишь тяжело дышал. Сердце колотилось в груди, как бешеный двигатель, работающий на полную мощность, а дыхание сбивалось.

Прохладный ветер пронизывал тело, а усугубляла ситуацию мокрая одежда. И Лидия, заметив испачканную в грязи рубашку и прилипшие к ногам доктора брюки, а также обратив внимание на отданную промокшему до нитки Мише куртку, предложила:

— Пойдемте в дом? Вы оба заболеете.

***

Вечер выдался относительно спокойным.

Шефнер отклонил жалобу кухарки, а Мишу Феликс взял к себе на пару часов, чтобы проверить, как мальчик выучил то, что ему было задано три дня назад, а также показать новые книги по биологии. Волею судьбы Михаил рос достаточно смышлёным и любознательным, любил картинки с животными и интересовался азами ветеринарии.

И Феликс ловил себя каждый раз на мысли: чем больше он занимался с ребенком, тем больше отдачи видел. Миша к нему шел, даже бежал, называл по имени, а не по званию, а также часто просил ему почитать что – то, что связано с зоологией.

Но Ланской, хоть и владел азами педагогики, все же считал, что читать учебники на ночь ребенку — это не совсем верно для формирования личности малыша. А потому, попросив Лидию купить что – то «около» детское, но с тематикой животных, заполучил из библиотеки Шефнеров книги Киплинга и Жюля Верна, а из магазинов — новые справочники по видам млекопитающих, птиц и рыб.

Обычно, после прочитанного, Миша засыпал — и Лидия или Феликс, смотря кто дежурил в этот день, шли спать. Но на сей раз Ланскй сразу увидел: дело плохо. Мальчик не задавал о прочитанном вопросы, не просил доктора ему рассказать о чем – то, а также все время лежал неподвижно на правом боку, пока Феликс дочитывал главу из книги о «Маугли».

— Миша…

— Почему они меня били?

— Потому что они дураки, — вырвалось у Феликса, закрывшего книгу. — Ты мне о всех ранах и синяках сказал?

— Угу.

— Тогда сейчас поспи, а завтра я принесу мазь и…

— Я говорил с мамой, — вдруг сказал мальчик, — она смотрела со мной тетрадку вашу. А они взяли… начали меня обзывать… говорить, что я… тупой… и глупый…

— Михаил, послушай, в этом мире есть дети, которые, говоря на других плохо, сами таковыми и являются. Они так прячут свою ущербность, — пояснил Феликс. — У тебя есть дар, тобой занимаются, ты хочешь быть в будущем кем?

— Врачом, как вы.

— Вот, а они не хотят никем стать. Вот и стараются, чтобы никто не стал. Им же надо быть в обществе таких же ограниченных людей, как и они. Вот и стараются с малолетства.

Но Мише это объяснение не понравилось.

Наоборот — он отвернулся к стенке, чтобы Феликс не увидел его слез, но у доктора отчего – то сжалась душа. Ему вдруг стало жаль этого мальчика, который, мало того, что оказался вдали от дома, так еще и испытал такие унижения всего спустя четыре месяца после переезда в Швейцарию.

А ведь Ланской ему обещал, что дядя — это было самое плохое, что епму пришлось испытать на себе…

Отложив книгу Киплинга, Феликс подсел ближе к мальчонке и, тронув того за плечо, вдруг сам не заметил, как стал трепать его по волосам, тем самым жалея, как отец сына. Некогда и его также гладили по волосам и приемный отец, и старший брат Герман, который единственный был не против приемыша в семье…

— Простите меня, — немного успокоившись, пискнул Миша.

— За что? — удивился Феликс, искренне не понимая, за что в такой ситуации может просить прощение мальчишка.

— Они испачкали вашу тетрадку… а вы писали сами… старались.

— О боги, — выдохнул Ланской, закатив глаза к потолку.

Но после этого, развернув мальчика к себе, достал платок и, утирая слезы ребенка, самолично включил купленный Мише ночник в форме грибочка, после чего посмотрел на спроецированные на потолок желтые звезды от лампы.

Такой роскоши у него не было в детстве, но доктор посчитал, что четырехлетнему малышу такая диковинка понравится. Да и в комнате сразу становилось уютнее.

— Я напишу еще одну такую тетрадь. Это не страшно, — он улыбнулся и вздернул Мише нос. — Спи. А завтра мы пойдем в сад и…

— Доктор!!!

В комнату Миши ворвались так резко, что Феликс и сам вздрогнул. Мальчик тут же вскочил и, прижавшись к Ланскому, увидел двух служанок, на которых не было лиц. Обе бледные, словно увидели дьявола, а самая низкая и полная, которая служила клану больше пятидесяти лет, кинулась к Феликсу и чуть ли не в ноги упала.

— Доктор! Помогите! Наша мисс Лидия упала! В обморок! Мы и водой ее, и воздухом… А она лежит, словно мертва!

Оставив ребенка на двух служанок, которым поручил уложить Мишу, Феликс ринулся за мадам Келлер.

Она привела его не в комнату Лидии, нет… Их путь оказался куда длинее.

В гостиной на втором этаже, где Ильинская обычно по вечерам читала книги или что – то заносила в свои тетрадки перьевой ручкой, уже собрались и дворецкие, и слуги, и даже работники кухни.

Лидия лежала на полу в расслабленной позе, ее голова оказалась повернута на бок, на губах застыли частики пены, а пульс в венах прослушивался так слабо, что Феликс, кинувшись к ассистентке, не сразу его смог нащупать.

— Лида… Лида, прошу… Воду! Срочно! И молоко! Быстро! Принесите мой кейс из лаборатории! Немедленно! — рявкнул Феликс, хлопая девушку по щекам. — Давай, девочка моя, дыши… дыши, пожалуйста…

Феликс перевернул ее на бок, но не почувствовал никакой реакции. Пульс слабый, дыхание тяжелое, словно девушка болела пневмонией.

Когда слуги все принесли, Феликс схватил со стола чайную ложку — ему повезло, что Лида что – то пила перед своим обмороком, — и надавил девушке на корень языка. Реакции не было.

Старшие дворецкие принесли из кабинета кейс, который был всегда готов к экстренной помощи, поэтому Феликс, сразу предположив, что это может быть, так как услышал аромат изо рта Лидии, начал использовать зонд.

Служанки тут же отвернули головы, кто – то выбежал из гостиной, но им на смену прибежал Шефнер.

Услышав суету и расспросив служанок супруги, что случилось, он тут же ринулся в гостиную, где без лишних вопросов помог Ланскому.

— Ну давай же… давай…

— Операционная нужна? — уточнил Маркус.

— Пока нет, — сухо отрезал Феликс.

И вдруг пошла реакция.

Сработало молоко, которое принесли слуги из холодильников кухни.

Не успел Феликс убрать зонд и подставить тазик, как Лидия, скорчившись от боли, привстала, чтобы не захлебнуться собственными рвотными массами, и с помощью Маркуса наклонила голову как раз к тазику.

— Молодец, давай, — поддержал ее Феликс, доставая уже шприц и ампулу с антидотом. — Ваше сиятельство, положите ее на спину.

Но в этот момент Лиду снова выгнуло — и она смогла выплюнуть еще до конца непереваренный кусочек знакомого Феликсу кекса. Он приказывал кухаркам не готовить эту дрянь, так как знал: Лидия любит сие лакомство, но потом он самолично подбирает ей мази от высыпаний на лице и шее.

— Ах ты ж… дрянь…

— Феликс, — укоризненно протянул Маркус.

— Я не на Лидию, — отрезал сурово доктор. — Спасибо за помощь, ваше сиятельство. Дальше я сам.

— Точно не надо запускать стационар?

— Нет. Поберегите электричество. Это обычное отравление. Сейчас сорбентов дам — и все будет хорошо.

Феликс сложил инструменты и, отдав мусор слугам, поднял Лидию на руки — и отнес не к ней, а к себе в комнату. Да, мера крайне неприятная, но вынужденная.

В покоях девушки не было второго спального места, а в комнате доктора давно стоял удобный раскладной диван и два таких же кресла у камина. И это не считая гигантской кровати, на которой моли бы расположить трое, а если попытаться — то и квартет.

Уложив девушку на подушки и укрыл ее пледом, Феликс приготовил чистую воду, перчатки и несколько ампул с уколами, чтобы помочь Лиде скорее восстановиться.

На всякий случай проверив лимфоузлы, потом осмотрев слизистые девушки и ее глаза, доктор вновь убедился. Изо рта ассистентки шел странный химический запах, который ему очень сильно напоминал…

— Потерпи, — попросил Ланской, вкалывая иглу в вену девушки и вводя антидот. — Сейчас будет полегче.

Пока Феликс подготавливал будущие лекарства, чтобы выхаживать Лидию, девушка спала. Ее сознание начало проясняться только к глубокой ночи, когда тело отреагировало ознобом, а к горлу подступил рвотный комок. Феликс подтащи из ванной комнаты тазик и поставил около кровати, но Лидия, как и было предписано ее глупыми законами Троелунья, не могла ударить в грязь лицом.

Поэтому, сколько могла, терпела. Но физиология брала свое, а Феликс, гладя девушку по спине при очередном приступе рвоты, еле сдерживался, чтобы не сорваться и не пойти на кухню выяснять отношения с поварами.

Почему? Потому что этим занялся Шефнер.

Раз отравилась ассистентка, значит, его семью миловал бог. И для дальнейшей работы кухни требовалось проверить все полуфабрикаты, заготовки, десерты в морозилке и даже уже блюда, которые начали готовить к утру.

— Гос… по… дин… Фе… ликс…

— Я тут, все хорошо, — Ланской склонился к Лиде, положил ей на лоб холодный компресс и взял горячую руку. — Все хорошо, скоро полегчает. Главное — не молчи, если станет хуже. Живот болит?

— Да, — Лидия еле повернула голову к врачу, но Феликс опустил взгляд. — Гос…

— Просто Феликс, — строго оборвал доктор. — Тебе же проще будет так, пока.

— Да… болит… тут…

Она положила бледную ладонь на живот в области желудка, и Феликс, растворив в оде сорбент, приподнял девушку и придержал под спину, чтобы Ильинская выпила лекарство. Лидия не сопротивлялась. Она молча выполняла приказы врача, а потом, вновь оказавшись на подушках, внезапно сжала пальцы Феликса сильнее и тем самым привлекла его внимание.

— Что такое?

— Это она…

— Что?

— Это она… она… госпожа… как ее?.. кухарка… которая вас… сегодня… кричала на вас…

— Лида, ты о чем? Это же подсудное дело, — вырвалось у Феликс, но в глубине души он был согласен с ассистенткой. — Да и зачем ей это? Вылететь с такой работы ради, прости конечно, своего щенка?

— Я потом… потом пошла к ней… мы ругались…

— Когда?! — изумился Феликс.

— Когда вы… ужинали… я ушла, чтобы… ай!

Лида скрючилась от боли в животе, и Феликс, у которого уже, как показалось самому медику, сорвало последние тормоза, включились приоритеты. Разорвать эту ненавистную ему кухарку он успеет, а вот за Лидой нужно было смотреть.

Шов на животе заболел, но Феликс, быстро продышав спазм, встал — но тут же осел на колени. Он схватился за нижнюю часть живота, потом прощупал рубашку — и с ужасом понял, что чувствует что – то липкое. Посмотрев на ладонь, которую он поднял к свету, Феликс задохнулся от страха: швы разошлись…

— Черт…

С трудом поднявшись и добравшись до телефона на тумбе, Феликс взял смартфон в руки, нашел быстро в контактах номер Шефнера и, как только гудки сменились сигналом принятия вызова, Ланской крикнул:

— Мои покои! Помощь!..

После этого, выронив смартфон от сильной схватки внизу живота, Феликс замычал, сжавшись на темном паркете в позу эмбриона. Так было не очень больно, при этом крови вытекало меньше…

Глава 3

(спустя 2 дня)

Феликс не любил ждать, чтобы отомстить, но в данном случае план был готов, однако на последние приготовления требовалось время. Доктор мог бы просто выпроводить кухарку из замка, но тогда бы все стали считать, что таким образом Феликс расправился с неугодным приемышу мальчиком — и травля бы продолжилась с новой силой.

Поэтому доктор, оставшись на пару дней с Лидой в своих покоях, чтобы и успокоиться, и подумать, начал разрабатывать собственный план. Хотя Шефнер и так приказал обыскать всех работников кухни, все – таки это тоже время. Да и не докажешь, сколько моющего взяли в тот или иной вечер, когда мыли посуду. Не по граммовке же его расходовали...

— Господин Феликс, — Лидия подошла к нему со спины и положила свои горячие ладони на его предплечья. — Вы сами не свой, причем, второй день. И ходите, словно...

— Лида, пожалуйста, не мешай, — Феликс убрал ее руки, после чего обернулся и увидел, как глаза девушки сияют ярче звезд в ночном небосводе.

Два глубоких изумруда, которые были похожи на драгоценные стекла, а не обычные радужки. Обычно розовые от румян щеки побледнели, черные ресницы странным образом закрутились, а под глазами залегли тени.

Лидия и до отравления не дышала жизненной энергией, однако сейчас исхудала до критического уровня. Уже даже для выделения скул не требовалось косметики. Волосы, которые девушка распускала, когда была в замке, не помогали: черные кудряшки лишь подчёркивали белизну кожи, а серые губы не перекрывались ни одной помадой.

В этот момент Феликс понял, что наглупил. Лидия была еще слаба, она желала помочь так, как была в состоянии, а он ее чуть не оттолкнул. Осторожно взяв Лидию за руку, Феликс массажным движением перебрал ее тонкие пальцы и, подняв на девушку взгляд, увидел ее обеспокоенные глаза, в которых сияли искры страха. Ильинская знала его слишком хорошо, чтобы спустить угрозы на приступ ярости. Она понимала, что доктору неймется, оттого его естество требует какого – то выплеска.

— Я вас молю, — вдруг попросила девушка, — хоть на колени встану, но прошу вас: не дурите. Не вяжитесь вы с челядью.

— Я сам буду решать, с кем мне связываться, — строго сказал Феликс, но сделал нужный акцент.

Вдруг, словно под действием какого – то препарата, доктор, взяв двумя пальцами подбородок Лидии и заставив ее смотреть на себя, тихо прошептал:

— Я редко это говорю. Но ты и так прекрасно знаешь: когда трогают меня — я стерплю. Но один удар по тебе — и виновника постигнет самая страшная смерть. А как не оставить следов на теле я знаю лучше, чем кто – либо.

— Господин Феликс...

— Я потерял жену, но по своей вине. Но расставаться с тобой по чьей – то прихоти — уволь. Я не за тем заключал с тобой договор, чтобы похоронить до окончания его действия.

И в следующую секунду, сам не понимая зачем и для чего, он осторожно притронулся своими ледяными губами к ее горячему лбу.

Что с ним? Любовь нагрянула в летнее обострение, запоздав на весенние гормональные всплески? Нет. Тут что – то другое.

К Лидии Феликс испытывал то, что называют тупым словом «привязанность». Да, он частенько признавал, что за неимением семьи и родственников, он все чаще и чаще обращается к девушке за разговорами или помощью. И не потому что действительно нуждается в последнем, нет...

Рука Лидии легла ему на предплечье — и тем самым заставила отстраниться. Ильинская уже не верила ничему. Ни поцелуям, ни обещаниям. Ее душа окаменела в этом плане. Нежность из когда – то хрупкой девушки вырвала семья, а страхи сожгли в припортовом борделе, куда Ильинская сбежала от женитьбы с генералом. Что могло ее испугать? Ничего. Зачем ей надо было ему отвечать любой взаимностью? Да незачем. Но...

— Я не в лучшем состоянии, — честно сказала Лидия, делая шаг назад.— Мое тело сейчас непригодно для того, что вам нужно.

— Мне ничего не нужно, — вырвалось у Феликса с отчаянием в голосе. — Я отойду на пару часов. Все равно нужно заказать тебе специальное меню.

— Пожалуйста, — Лидия вновь посмотрела на его уходящую к двери фигуру, — пожалуйста, господин Феликс, не совершайте ошибку. Не марайте руки.

Он ничего не ответил.

Молча ушел. И закрыл за собой дверь, отчего Лидия, опустившись на софу у камина, уронила голову на ладонь. Она понимала, что хотел сделать Ланской, но молиться уже не стала. Ни к чему. Бог от них отвернулся, да даже бы демоны не помогли И ее силы были на нуле. Родовая кровь не остановит дух врача — для Лидии это, как оказалось, невозможно.