Серафима Павловна вручила мне сегодня эту тетрадь в толстой ледериновой обложке со словами: “Ты можешь вести свой личный дневник. Тогда тебе не будет так скучно работать над своим почерком”. Эта мысль мне понравилась. И вот я сижу над уже не чистой страницей и наблюдаю, как она заполняется почти ровными строчками. Почти. Я стараюсь соблюдать все правила каллиграфии, которым учит нас на уроках Серафима, поэтому пишу очень медленно и аккуратно.
Наверное, я должна представиться своему дневнику… Что ж, меня зовут Эмма. Фамилия – Горская. Мне десять лет. Я живу в Москве. В детском доме…
Перечитала и задумалась. Последние два предложения – чистая правда, не вызывающая никаких сомнений. Я действительно живу в Москве, в детском доме, хотя он называется на самом деле «пионерским домом», но это название мы получили только с недавним переездом в новое здание в Хлебном переулке. А раньше нашим местом обитания была разваливающаяся хибара на Красной Пресне, и мы, старожилы, так и называем свое пристанище по привычке – детским домом…
Отвлеклась. Возвращаюсь к начатой теме. Кстати, вот за эти отвлечения и достается мне от Серафимы: мне трудно придерживаться заданного сюжета, меня вечно утаскивает в сторону порок словоблудия…
Итак, правда содержится в последних двух предложениях (похоже, нужно вернуться и перечитать их, чтобы вспомнить, о чем речь!). А вот информация из первых трех предложений сомнительна. Нет, в моих документах действительно записано “Эмма Горская, дата рождения – 1 февраля 1918 года”. Но! Правда ли это? Мне рассказывали, что меня нашли на пороге того самого детского дома (тогда это был центр революционного трибунала на Красной Пресне), завернутой в одеяло. Никаких документов при мне не было. Только обрывок листка из книги, где на полях змеилась надпись из двух слов. Эмма. Горская. Было ли это моим настоящим именем? Никто не знал. Ну и записали в заведенное на меня личное дело именно так. А датой рождения решили считать дату моего нахождения. Так что на самом деле меня могут звать как-нибудь “Евпраксия Потапова”. И родилась я явно не в феврале, потому что мне было уже несколько месяцев, когда меня завернули в одеяло и отнесли на порог того, что впоследствии стало моим домом.
Хотя такое начало моей истории дает богатую почву для фантазий. А фантазировать я люблю! Кто были мои родители? Почему меня выбросили из отчего дома? Как звали мою семью? Оглядываясь на истории моих подруг, можно вообразить себе разное. Может быть, мои родители умерли от голода? Первая послереволюционная зима была суровой в Москве. И тиф бушевал, я знаю, нам рассказывала Анна Сергеевна на уроке истории. И в моем воображении встают картины. Вот слабеющими руками моя мать, понимая, что обречена, выносит меня из зараженного дома, доплелась до ближайшего общественного места и оставляет на ступеньках. Вот она заливается слезами при виде одинокой малютки на холодном крыльце. Вот отступает в переулок, бежит из последних сил и падает замертво прямо в грязь…
Могло так быть? Почему бы и нет? Я предпочитаю думать именно так. И именно эту историю я рассказываю всем новеньким, что постоянно появляются в нашей компании. Беспризорников много стало, к зиме их чаще отлавливают и распределяют по пионерским домам Москвы. Наш детский дом считается особенным. Сюда не берут больных (для туберкулезных, глухих, умственно-отсталых есть специальные приютные детские дома, как и для детей с неправильным происхождением), а к нам направляют талантливых детей. Уж не знаю, как НКВДэшники определяют степень талантливости у едва пойманного, чуть отмытого бродяги, но иногда именно такие попадают к нам. Недавно вот Катька появилась. А, еще у нас дети-сироты из творческих семей. Танечка Великанова, например, дочка музыканта. Он погиб два года назад, а мать еще раньше от того же тифа скончалась – вот их дочку и поселили к нам. Хотя у нее пока никаких творческих наклонностей не видно, что уж скрывать! А Маруся Новикова – и вовсе не сирота, ее родители живы-здоровы, но и она живет с нами, потому что ее мама и папа работают в театре (она мне говорит, что правильнее фраза – «служат в театре»), рано уходят, поздно возвращаются, вот и пристроили дочь в наш пионерский дом. Только изредка ее забирают – на выходные или даже на несколько дней. Но мы ей не завидуем. Нет. Ну, может быть чуточку… И я нахожу возможным слегка пофантазировать.
С каким наслаждением я плела в рассказах подругам и друзьям интригу судьбы моей воображаемой семьи. Так в моей биографии появилась прабабушка-гимнастка, сбежавшая от прадедушки с бродячим цирком. А что? Так ведь тоже могло быть! Кто проверит? Кто узнает правду? А мои слова – и не ложь вовсе. Поэтому я не чувствую угрызений совести.
Но перед собой я хочу быть честной (а иначе зачем писать в дневнике, ведь его никто не прочитает, чтобы восхититься моей богатой историей!), я думаю, что правда гораздо прозаичнее. Голодный и холодный 1917 год, бедная служанка, или работница фабрики, или поломойка только что потеряла мужа (да, мне совсем не хочется думать, что я просто приблудыш, хотя и такие варианты есть в моей голове), который погиб на фронте где-то в Германии, бедная служанка, она же работница фабрики или поломойка рожает ребенка и понимает, что вырастить его она не в состоянии. Поэтому делает самое простое – избавляется от него путем подбрасывания. Хорошо, что не утопила.
Да, все-таки нельзя отбрасывать версию побочного дитя какой-нибудь блудницы. Их тоже нынче много, мы с мальчишками любим закидывать их снежками, когда те стоят на углу Тверской. А мне каждый раз приходит в голову мысль, что вот эта раскрашенная девица может оказаться моей матерью. И потому я бью прицельнее.
Но я отвлеклась. Как видишь, Дневник, при полном отсутствии истории можно создать много разных версий, чтобы изложить их тебе каллиграфическим почерком. Кстати, почерк действительно плох. Я могу разобрать свои фразы, но лишь потому, что знаю, о чем только что писала. Рука к тому же замерзла, и крючочки букв «ш», «м», «и» и «н» настолько похожи, что слово «машина» будет выглядеть единым ровным заборчиком…
Пишу я вечером, сидя на своей кровати с продавленными пружинами. Девочки уже спят, Катька даже похрапывает. Скоро придет Серафима с проверкой. И тогда мне придется тоже забраться под тонкое одеяло. Если что, дорогой Дневник, верь, я обязательно продолжу свой рассказ. На страницах же не видно, какой длины была пауза между предложениями…»
На следующий день в столовой только и разговоров было, что о постановке спектакля. Войдя в холодное помещение с железными столами, где вились соблазнительные запахи только что сваренной каши (тетя Глаша вложила свое кулинарное искусство в пшенную кашу), Катерина и Эмма обнаружили свое «войско» в активном обсуждении подброшенной ему идеи. Худенький Санёк уже громко заявлял о своих художественных талантах.
– Я вряд ли смогу выучить большую роль. Мне вот ворон приглянулся. А что? Помните, мы ходили в театр? Там актеры даже деревьями были. Помните? А в прошлом году? Волк был тоже человеком. Я думаю, я смогу ворона сыграть.
– Сможешь! – сходу утвердила приятеля на эту роль Катька. – Главное, придумать костюм подходящий. Чтобы сразу было понятно, что ты – Ворон.
– А я бы мальчика сыграл, – робко сказал Митька. – Как его звали?
– Кая? – переспросила Эмма, пододвигая к себе тарелку, полную каши. – Да, тебе подойдет. Он такой же маленький. И тихий.
– Тихий или нет, а вчера здорово тому пацану врезал! – заметила Катька, но тут же себя одернула: – Но это в прошлом! Сейчас мы все думаем о будущем.
– А знаете, что сказала сегодня Серафима? – сказала Маруся.
– Что? – хором спросили Эмма и Катька.
– Она сказала, что сегодня после уроков хочет обсудить с нами роли и назначить актеров.
– Ух ты! – за столом поднялось оживление.
– И что она хочет дать главные роли тем, у кого плохие оценки.
– Плохие? – переспросила Эмма. – Ты не ошиблась, Марусь? Вряд ли Серафима Павловна захочет дать главные роли двоечникам.
– Почему же не захочу? – услышали они голос Серафимы, неслышно подошедшей к бурно обсуждавшей события группе. – Отметки в тетради мало что говорят об актерском таланте. А я уверена, что в нашем детском доме много талантливых мальчиков и девочек.
– Здравствуйте, Серафима Павловна! – радостно встретили молодую учительницу воспитанники. – Доброе утро!
– Я вижу, Катя уже рассказала вам о моей идее поставить спектакль в нашем детском доме?
– Да!
– И хорошо! Я бы хотела, чтобы вы прочитали эту сказку до сегодняшнего вечера, чтобы обсудить наши планы уже со знанием дела. И было бы неплохо выслушать ваши предложения по поводу распределения ролей. Но не сейчас, – улыбнулась она на энтузиазм воспитанников. – Сейчас вы должны позавтракать и отправиться в школу. Уроки – самое важное для всех нас. На спектакль у нас будет время. Но в свободное от учебы время. Приятного аппетита!
– Спасибо, Серафима Павловна!
Воспитательница еще раз улыбнулась, ни к кому конкретно не адресуясь, однако каждый воспринял эту улыбку так, словно она была предназначена именно ему. Легко повернувшись, Серафима отошла к столу, за которым завтракали воспитатели, а за детским столом воцарилась сосредоточенная тишина. Пшенная каша на воде – не самое вкусное питание, но сейчас она быстро исчезала с тарелок, ведь всем хотелось поскорее обсудить возникающие идеи. А уж больше всего идей было в голове у Катьки. Вытащив Эмму за руку из-за стола, она устремилась к дверям, на ходу делясь придумками как по поводу костюмов, так и по поводу распределения ролей. Она не умолкала ни на минуту и когда девочки одевались, застегивая пальто и заматывая платки на головах, и когда шли по направлению к школе, и когда переступили порог учебного заведения – как обычно, со двора. Парадный подъезд, выходивший на Столовый переулок, был предназначен только для учителей и взрослых посетителей. Необходимость переключиться на учебный день прервала Катькин активный монолог, чему Эмма даже немного обрадовалась.
Подруги вошли в здание вместе с толпой таких же учеников, все весело перекрикивались, причем, чем младше был школьник, тем громче звучал его или ее голос. Катька протолкалась к вешалке их класса, чтобы повесить на крючок свое пальтишко. Эмма последовала за подругой, и девочки присели на свои же ранцы, чтобы переобуться. Со всех сторон сыпались утренние приветствия, на которые Катька отвечала согласным мычанием, в то время как Эмма произносила чинное «Доброе утро!».
Девочки проследовали к лестнице, гордо миновав небольшую группу девочек около большого зеркала в резной деревянной раме. Ни Эмма, ни Катька не считали нужным обращать слишком много внимания на свою внешность. Лицо чистое? Волосы не растрепаны? Так чего же пялиться в зеркало? А если что не так, то верная подруга всегда скажет.
Однако большинство девочек не могли миновать манящую зеркальную поверхность, даже не заглянув в нее. Вот и сейчас четыре или пять одноклассниц Катьки и Эммы старательно поправляли свои бантики, заколочки и проходились гребешками по примятым шапками или платками челкам. Фыркнув, Катька прошествовала мимо них.
– Задавалы детдомовские, – донеслось в спину, и Эмма привычным движением ухватила Катьку за подол юбки – ведь ты всегда была готова принять любой вызов.
– Фу ты! Не связывайся, – прошипела она.
– Была б охота! – громко ответила Катерина, но переложила портфель в правую руку.
– Идем! – вздохнула Эмма. – Они же всегда дразнятся.
– Но это не значит…
– Идем! – настойчиво повторила Эмма. – Тем более, что…
Она умолкла и кивнула в сторону оставшихся у зеркала девочек, к которым чуть развязной походкой бывалых бойцов подошли Митька и неразлучный с ним Санек. Оба лениво раздвинули девичью стайку, приблизили свои лица к самому стеклу, вдумчиво изучили собственные отражения, развернулись на каблуках и одновременным движением дернули красавиц за ленточки их тщательно завязанных шелковых бантиков. После чего под возмущенный визг бросились прочь, хохоча во все горло.
Катька и Эмма встретили их дружным смехом.
– Ну и зачем было это делать? – спросила Эмма, старясь быть строгой, но это у нее не слишком получилось – смешинки в глазах мешали.
– Я что-то сделал? – искренне изумился Митька, поворачиваясь к Саньку.
– Нет, – ответил тот с совершенно невинным видом. – Ты ничего не сделал. А я?
– А ты помог им обрести больше смысла в этом стоянии у зеркала, – серьезно объяснил его приятель.
– Молодцы! – резюмировала Катька.
– Вовсе нет, – проявила несогласие Эмма.
– Нет! Ты неправа! – горячо заговорила подруга. – Эта индюшка холеная Лёлька всегда дразнит детдомовских. Терпеть ее не могу! Задавака!
– Помнишь, что вчера сказала Серафима?
– О чем именно? – запал Катьки тут же иссяк.
– О нашем поведении. Она ведь не только драки с беспризорниками имела ввиду.
– Думаешь? Мне казалось, что только о них она и говорила.
– Нам она втирала, факт, – встрял Митька. – Про поведение вообще, не только про беспризорников.
– И вы предлагаете спускать с рук вот это все?
– Я предлагаю включить здравый смысл и не устраивать свару всякий раз, когда тебе покажется, что тебя обижают, – вышла из терпения Эмма.
Она резко повернулась и начала подниматься по ступенькам на второй этаж, где располагались учебные классы. Приятели, замешкавшись, покорно последовали за девочкой, хотя Катька и продолжала бубнить что-то себе под нос. Им в спину прозвучал приближающийся звук школьного звонка: техничка баба Зоя приступила к выполнению своих обязанностей. Именно она отмечала начало и конец каждого урока, проходя со звонким исполнением незамысловатой мелодии потрясаемого колокольчика по трем этажам школьного здания. Иногда она опаздывала с сигналом, поэтому учителя ориентировались по собственным ходикам, висевшим в классе, или же по личным часам.
В школу номер десять кроме детей окрестных домов ходило большинство воспитанников детского дома, причем не только того, что носил имя Розы Люксембург, но и расположенного чуть дальше в переулках вокруг Поварской улицы детского дома под названием «Светлый путь», директор которого возглавлял и это учебное заведение. Официально школа называлась «Единая трудовая опытно-показательная школа номер десять имени Фритьофа Нансена» (хотя среди учеников и их родителей более популярным было название «Десятка»). Имя одного из организаторов благотворительной помощи населению России школа получила всего два года назад, как раз тогда же директорство перешло в руки Ивана Кузьмича Новикова. Едва вступив в должность, Новиков начал и в школе ставить свои педагогические эксперименты, желая сплотить учеников.
Эмма уже два года отходила в эту школу, но до сих пор учеба была, скорее, экспериментальным развлечением, хотя под строгим началом Серафимы Павловны она не превратилась в необязательное времяпрепровождение. Не было домашних заданий, сама программа была построена хаотично, и ученикам, и учителям не хватало системности. А с сентября этого года вдруг появилась структурированная четкость в обучении. Ежедневными стали уроки арифметики и русского языка, дети изучали политграмотность, Конституцию страны, историю (пусть и в кратком варианте изложения). Обязательными были уроки труда, черчения и каллиграфии. А в следующем году обещали ввести очень интересный предмет – химию.
Первым расписании стоял урок русского языка, и тридцать учеников спешно усаживались за свои места. Катька махнула подруге, направляясь к своей парте – последней в среднем ряду, в то время как Эмма поставила свой потрепанный портфель на вторую парту в ряду возле окна. Рядом ней плюхнулась Таня Величко, влетев в класс в последнюю секунду перед учительницей. Серафима, преподававшая в «Десятке» родной язык и литературу, вошла мгновением позже, и класс дружно вскочил, слаженно стукнув крышками парт.
– Доброе утро!
– Доброе утро, Серафима Пална! – слаженно ответила группа.
Как всегда, учительница начала урок с крошечной зарядки, однако никто из учеников не возражал, а старательно повторял за ней повороты головой и наклоны туловища в разные стороны. Лишь после этих упражнений прозвучало:
– Садитесь.
Серафима держала на своих уроках железную дисциплину. Нельзя сказать, что ученики ее боялись или не любили. Она была внимательной и требовательной учительницей, старалась делать задания разнообразными и интересными, хотя и не вписывалась в программу единообразного обучения. На уроках литературы мало кто отвлекался на посторонние темы, настолько насыщены материалами были эти сорок пять минут. Поскольку домашние задания появились всего месяц назад, Серафима Павловна не слишком строго относилась к их невыполнению, однако постепенно начала «закручивать гайки».
– Мне жаль говорить, но вчера я недосчиталась трех тетрадей с сочинениями, – начала учительница. – Мне казалось, что я выбрала интересную тему для домашнего творческого задания. В любом возрасте полезно размышлять о своем будущем, ставить перед собой цели и планомерно следовать им. Но не каждый заглядывает даже в завтрашний день, что уж говорить о выборе дела, которым вы будете заниматься всю жизнь.
Как обычно, поначалу Катька слушала Серафиму внимательно в первые несколько минут, но вскоре ее мысли перескочили на другие темы, поэтому, когда учительница обратилась к ней, она едва успела вернуться к теме урока.
– Катя Филиппова!
Поднявшись с места, Катька уставилась на Серафиму, не имея ни малейшего представления, какой вопрос был задан.
– И о чем же мечтаем? – после паузы чуть насмешливо спросила Серафима.
– Я раздумываю над вашим вчерашним предложением, – честно ответила девочка, почесав нос.
– Да и я тоже, – подал с места голос Митька.
– И я! – поддержал с другого угла Санёк.
– Это приятно, но неуместно, – покачала головой Серафима. – Сейчас именно к вам были обращены мои слова, а вы не удостоили их своим вниманием. Я говорила о сочинении, которое вы должны были написать третьего дня и сдать мне вчера. Но все же хотелось видеть от вас бы большего усердия на уроках.
– Это конечно, – согласилась Катька. – Но хочу сказать, что возможно, на наш выбор профессии повлияет ваше предложение.
– Это каким же образом?
– А вдруг мне так понравится быть актрисой, что я выберу эту профессию для своей работы в будущем? Нельзя же выбирать кота в мешке! Нужно все попробовать.
Класс согласно загудел, и Серафима жестом посадила Катьку, благодарно кивнув ей.
– Не могу не согласиться. Именно поэтому я и назвала тему сочинения «Мечты о моей профессии». Я хотела, чтобы вы поразмышляли, что же вам нравится, к чему есть склонности. Для этого вам нужно было заглянуть в себя и спросить: «Что я умею делать?». И мне очень жаль, что некоторые из вас не нашли возможности для этого, – учительница многозначительно посмотрела на Митьку. Тот шмыгнул носом и смущенно потупился. – Впрочем, наша с вами работа только начинается. Пока я не буду ставит «неуд» тем, кто не выполнил мое задание, но это лишь пока. Надеюсь, что вы найдете время и напишете это сочинение.
Серафима оглядела группу, чуть задержав взгляд на проштрафившихся учениках. Катька слегка скривилась, но покорно склонила голову. Серафиме этого было достаточно.
– Отлично. По поводу тех, кто написал это сочинение. Я заметила, что многим из вас не хватает информации о том, где вы можете применить свои умения. Человеку свойственно опираться на свой опыт, поэтому нет ничего удивительного, что вы смотрите на своих родителей, знакомых, учителей, быть может, и хотите заниматься тем же, что и они. И это похвально. Я предлагаю вам поговорить с этими людьми, расспросить их, а, скажем, в следующий понедельник рассказать нам о них.
– Зачем? – подала голос Таня с первой парты.
– Так все остальные узнают об их занятиях, может быть, заинтересуются, – пояснила Серафима. – Возможно, и представители других профессий придут к нам в класс и расскажут вам о своих работах. Я обязательно подниму этот вопрос на ближайшем педагогическом совете. У вас такие возможности! Новая власть открыла все двери для детей. Вы больше не ограничены судьбой, рождением или предрассудками. Так пользуйтесь этим! Не разменивайтесь на сиюминутные увлечения. Или обиды.
Притихшие ученики смотрели на разгорячившуюся учительницу. Серафима редко давала волю эмоциям. Очевидно, что проблема выбора дела своей жизни была ей близка.
– А сейчас давайте вернемся к нашим книгам, – Серафима открыла томик рассказов Ушинского, лежавший на ее маленьком столике-пюпитре, и тридцать учеников сделали то же самое со своими книгами.
Уроки литературы в третьей группе только начали становиться глубже. Первые два года были посвящены обучению чтению. Для некоторых это оказывалось настолько сложным делом, что к третьей группе они только начали вникать в смысл получающихся у них сложений букв в слоги и слова. Другие схватывали на лету и начинали бегло читать всего через пару месяцев первого знакомства с азбукой. Именно так вышло у Катьки, которая лишь в прошлом году вступила на стезю знаний, но уже успела обогнать многих старожилов группы. Она могла бы стать блестящей ученицей, будь у нее на то желание. Но такая мелочь, как получение знаний в системе школьного образования, не воодушевляла Катерину на подвиги. И появление в ее жизни домашних заданий она восприняла как тяжкое и бессмысленное бремя.
В отличие от подруги, Эмме нравилось учиться. Она с удовольствием ходила в школу, исправно делала домашние задания и с упоением ходила на все возможные кружки – от вышивания до французского языка. А будь у нее возможность, ночевала бы в библиотеке. Скромное собрание книг, принадлежавших детскому дому, уже было ею изучено почти в полном объеме.
Когда должен был прозвучать звонок, извещавший окончание первого урока, в классе неожиданно потемнело. Хмурое утро ноября и так с трудом пробилось через ночную темноту, так теперь добавило сумрачности и сгустившиеся облака.
– Похоже, нас ждет первый этой осенью снег, – заметила Серафима, и взгляды всех учеников обратились к трем широким окнам, за которыми стало совсем неуютно. – Я люблю снег, – тихо добавила она.
– А я нет, – тут же проговорила Таня, не сводя глаз с мрачного сумрака за окном.
– Почему? – удивилась Лёля Лапина, та самая, которая перед началом урока вертелась перед зеркалом и стала жертвой мальчишеской выходки Митька и Санька. – «Белая береза под моим окном приоделась снегом, точно серебром», – процитировала она недавно изучаемое на уроке стихотворение и покосилась на учительницу: обратит ли внимание?
Серафима Павловна кивнула с улыбкой, но ответила на этот лирический комплимент зиме не она, а все та же Таня.
– Это когда ты у печки сидишь, вытянув ноги к огню и любуясь березами под окном. А когда ты сидишь под этой березой, и на тебя сыплет мокрый и холодный снег, тебе не очень приятно.
– Ну, тебе лучше знать, – прищурилась Лёля. – Мне, к счастью, нет необходимости сидеть на улице. Я же не беспризорник какой. И не шалопай, – она гордо перекинула косу за спину и вздернула нос. Эта коса длиной до попы служила предметом зависти абсолютно всех девочек, живших в детском доме. У них не было возможности отращивать волосы – из гигиенических соображений каждую весну всех обитателей детского дома коротко стригли, а попавших туда после беспризорных скитаний и вовсе лишали шевелюры.
Катька уже открыла рот для остроумного ответа, но готовый вспыхнуть спор погасила Серафима, решительно отвернувшись от окна и пройдя к своему столику-пюпитру.
– Филиппова, Лапина, попрошу прекратить эту неуместную перебранку. К завтрашнему уроку прошу всех перечитать рассказы Ушинского и подготовить пересказ любого на выбор.
– Я же ничего не сказала, – буркнула Катька себе под нос и тут же получила тычок в бок от Эммы.
– А можно выбрать самый короткий? – тем временем поднял животрепещущий вопрос Санек.
– Можно.
Из коридора донесся равномерный приближающийся звук школьного колокольчика. Вымуштрованные Серафимой, ученики не позволили себе вскочить с места, хотя из соседнего класса слышался характерный дружный стук крышек парт. В кабинете литературы такого не могло быть – все вопросительно смотрели на учительницу, и она сказала:
– Что ж, урок окончен, можете идти.
Вот тогда нетерпение взяло верх – с немедленно поднявшимся гамом ученики принялись складывать свои школьные принадлежности в портфели, чтобы перейти в другой кабинет на следующий урок. Катька звонко и весело кричала Эмме, поторапливая ее:
– Живей! Надо занять лучшие места!
Серафима проводила взглядом свои воспитанников, бодро высыпавшихся из класса, и успела заметить, как Леля схватилась за косу и привычным движением треснула кого-то в толпе своим портфелем – досталось наверняка детдомовцу и конечно же за дело.
За окном совсем потемнело, а когда тучи наконец просыпались снегом, пелена серых хлопьев и вовсе накрыла город толстым одеялом. Урок трудового обучения проходил в помещении бывшей столовой. Бывшей – потому что с начала учебного года в рамках очередного эксперимента общешкольные обеды были отменены. Теперь ученики ели в своих классах, а еду им относили туда дежурные на деревянных подносах. Самым любимым уроком теперь для всех стали уроки трудового обучения, на которым один класс занимался приготовлением обеда, который потом и растаскивался по всей школе. В этот день была очередь класса, в котором учились Эмма с Катькой, заниматься нарезкой овощей. Потому дети и спешили в бывшую столовую – чтобы занять места перед досками со отваренными овощами, к тому же никто не хотел брать на себя нарезку лука. Его и не пожуешь в процессе работы, в отличие от той же моркови или картошки.
На этот раз Эмме досталась свекла, а Катька сосредоточенно кромсала огурец, незаметно отправляя в рот маленькие ломтики. К концу урока нарезанные овощи распределил по семнадцати большим ведрам – по количеству классов школы номер десять.
После перемены, на которой весь винегрет был сметен подчистую, класс перешел в кабинет рисования, где дружно по памяти рисовали недавно изученные овощи, а на уроке арифметики задачки решались с привязкой к тем же овощам. Попутно педагог – вялый и вечно задумчивый Аристарх Матвеевич – рассказал об истории появления картофеля. В этом и заключался экспериментальный метод внедрения знаний в головы учеников: единая тема пронизывала все предметы дня. Даже на уроке физкультуры использовались те самые корзины, с которыми дежурная группа отправлялась на первом уроке на Арбатский рынок за овощами для будущего школьного обеда, – из них сооружалась полоса препятствий.
После уроков в школе начинали свою работу кружки: художественный, драматический, физкультурный, но обитатели детского дома редко задерживались, предпочитая вернуться в свой привычный круг – главным образом, из-за обеда, который подавался заботливой тетей Глашей в неизменном порядке.
Спустившись по лестнице на первый этаж к раздевалке, Катька демонстративно прошествовала мимо Лёли, опять крутившейся около зеркала, и, сделав вид, что не заметила ее, громко обратилась к Эмме:
– Сейчас вернемся домой, пожуем, и я сразу напишу это сочинение для Серафимы. Не хочу тратить на него время вечером, – пояснила она.
– Думаешь, справишься за вечер? – громко спросила Лёля, глядя на Катерину через отражение в зеркале.
– Мне не нужна нянька, чтобы тетрадочку держала, – ответила ей в спину Катька.
Лёля круто повернулась, готовая ответить, но противницы уже не было рядом: Эмма затащила Катьку в гардеробную, чтобы не дать подруге взвиться бешеным пламенем.
– Хватит уже! – возмущалась она. – Ты хочешь подраться прямо в школьной прихожей?
– Да не хочу я с ней драться! Очень надо! Носи ей потом передачки в больницу! – отбрыкивалась Катька. – И вообще, я хочу над пьесой поработать, а не терять тут время с этой…
– И правильно, – подхватила ее Эмма под руку. – И пошли домой.
С трудом открыв тяжелую дубовую дверь, подружки дружно задохнулись от бросившего им ветром в лицо гостей колючего снега.
– Ох ты! – сказала Эмма.
– Ну ничего себе! – согласилась с ней Катька.
Оказалось, что во дворе школы было еще относительно тихо. Стоило девчонкам выйти за ворота в переулок, как они попали в по-настоящему зимний буран. Хотя идти было всего ничего – школа находилась через три здания от детского дома, – обе успели продрогнуть, не сделав и десяти шагов. Холодный ветер закручивал многочисленные колючие снежинки, заставляя ежиться, когда ледяная крупа била в лицо. Таща замерзшими руками свои ранцы, подруги пробирались сквозь пургу, не глядя по сторонам. Катька пыталась еще комментировать происходящее, но Эмма лишь отмахнулась.
– Давай потом. Пошли скорее! – у нее совершенно заледенели руки, особенно та, которой она закрывала лицо от ледяной мороси. И девочке совершенно не понравилось, когда кто-то преградил им дорогу, заставив остановиться под разыгравшейся непогодой.
– Привет!
Катька остановилась и сощурилась, пытаясь понять, кто был перед ними. Эмме стоять на месте совершенно не хотелось, и она потянула подругу за руку, стремясь продолжить путь до дома.
– Привет, – ответила Катька, не обращая внимания на попытки подруги избежать остановки. – Ты кто?
Запорошенная снегом фигура приблизила к девчонкам лицо, чуть приоткрыв поднятый воротник.
– Дымов. Уже забыла? – он снова спрятал лицо в воротник тулупчика.
– А. Помню, – Катька церемонно склонила голову.
– И кто это? – нетерпеливо поинтересовалась Эмма, подышав на ладошку, она приложила ее к покрасневшему носу.
– Дымов, – пояснила Катька, слегка повернув к ней голову. – Ну помнишь, с которым мы убегали…
– Помню. С которым ты дралась. Пошли уже!
Эмме совершенно не улыбалось начинать сейчас выяснять отношения с этим верзилой. Тем более, что Катерине после невысказанной ссоры с Лёлей не нужно много поводов для того, чтобы вспыхнуть. Драться сейчас? Увольте!
Однако Дымов не сдвинулся с места, и Катерина тоже не изъявляла желания продолжить путь в детский дом.
– Вы куда идете? – спросил мальчик.
– Домой, – ответила Катька и наконец, к радости Эммы, похоже, собралась шагнуть дальше по переулку.
– Домой? В детский дом? – переспросил верзила. – А сейчас вы откуда?
– С уроков. Мы в школу ходим вообще-то, – информировала Катька и снова остановилась, внимательно посмотрев на Дымова. – А ты разве не учишься? Ты тоже должен быть в школе!
– Нет, – ответил верзила, пожав плечами. – Я не хожу в школу.
– А почему? – Эмма так удивилась, что замедлила шаг, и теперь уже Катьке пришлось дернуть ее за руку.