Read the book: «Квендель. Книга 3. По ту сторону тени»

Name: Квендель. Книга 3. По ту сторону тени
Author: Каролина Роннефельдт
ISBN: 978-5-17-162874-1

Каролина Роннефельдт

Font::

Caroline Ronnefeldt

QUENDEL 3 – ÜBER DIE SCHATTENGRENZE

Светлой памяти бабушки Агаты и дедушки Эберхарда Доверманов, с которых началась эта история

Я подозреваю, что мертвецы кочуют туда-сюда, восстают и сражаются против нас; с живыми мертвецами бороться будет трудно; и сколько бы ног мы здесь ни отрубили, сколько бы щитов ни раскололи, шлемов и нагрудных доспехов ни разбили, скольким бы вождям головы ни пробили – мертвецы самые жестокие, с кем нам приходится иметь дело, ибо против них у нас силы нет.
Сага о Хрольфе Краки (цитируется по изданию Пауля Германа)

В последний раз Земля окликнула ее многоголосым хором: в нем слились плач ребенка, хриплое карканье ворон, приглушенное мычание коров, скрип тяжелой телеги, которая неспешно катила домой. Но вот она скользнула в густую сумеречную завесу, и все земные звуки вдруг стали почти неслышными; она миновала преграду, и звуки стихли¹.
Лорд Дансени. Дочь короля Эльфландии

В угасающем свете отвесные скалы тянутся друг к другу. Между ними высятся грозные черные стены, срастаясь с грубыми камнями. Из бездонной расщелины поднимаются окутанные вечными сумерками мрачные башни и кусают небо зубчатыми вершинами. От бескрайних небесных просторов остался лишь далекий бледно-серый разлом, где клубятся облака. Но, кажется, что-то еще на мгновение омрачает и без того унылый вид. Здесь не только витают зимние туманы, не только нависает варево бурь, но и жуткое дыхание могил сгущается в ползущие тени и рождает чудовищ… И все же испуганный взгляд в отчаянии поднимается ввысь и ищет, ищет – но тщетно.

Где зеленые холмы, где залитые лунным светом луга в летнюю ночь? Лишь морозный ветер проносится по ущелью и режет острые гребни скал. Пропитанные кровью стены, возведенные на костях погибших народов, хранят в себе вековые страдания.

Горе мне, ибо это крепость Погибели! Где вход, где выход? Ищите во тьме, в которой нет ничего и в то же время что-то скрыто. Ищите, во имя всех квенделей! И не обрекайте меня на забвение и ужас потустороннего мира.

Глава первая
Собиратель хвороста

На черных елях дремлет тишина.
Мерцают печи в окнах спозаранок.
Издалека доносится скрип санок.
Восходит тихо серая луна.

Зверь истекает кровью золотой.
Вороны копошатся над кровавой пеной.
Дрожит камыш, сухой и высоченный.
Мороз, дымок, шаги по рощице пустой².

Георг Тракль. Зимой

Обернусь за полчаса, сказал он себе.

В конце концов, он не собирался отходить далеко от дома, а всего-то на двадцать широких шагов. Поздней осенью или зимой короткая прогулка – дело обычное, раньше он бы и раздумывать не стал, чтобы пройтись до опушки небольшого леса. Однако после Праздника Масок, что был три недели назад, в жизни квенделей не осталось ничего обычного и заурядного. С той поры на Холмогорье накинулась самая страшная на памяти стариков зима, как будто ужаса, постигшего их в ту жуткую ночь и превратившего мирную жизнь в бесконечный кошмар, было недостаточно. Кошмаром обернулись давно ушедшие времена и древние легенды, и хоть сколько клянись священными грибными кольцами добрых лесов, а пробудиться от страшного морока не выйдет, ведь после такой лютой зимы не дождешься и весны.

Сам он в Баумельбурге не был, и потому ему не пришлось стать свидетелем большого пожара и гибели ряженых, которых оплакивали теперь в каждой деревне. Квендели ежегодно прибывали из-за ближних и дальних холмов, собираясь у Холодной реки, чтобы дерзко приветствовать зиму шествиями в грозных масках. Но после недавних ужасных событий этот древний обычай казался, скорее, подзуживанием врага, куда более жестокого, чем лютый мороз.

«Синие волнушки да гнилые лаврушки! Вернусь-то я прежде, чем закипит вода на огне», – мысленно подстегивал он себя. В голове у него роились обрывки сбивчивых рассказов, тех, что то и дело повторяли, дрожа с головы до ног, вернувшиеся с Праздника Масок – снова и снова, пока все вокруг не затвердили их страшные слова наизусть.

В уютной теплой кухне он повесил на крюк над очагом железный чайник. Заварочный чайничек уже стоял на табурете перед камином. Рядом нашлось место и блюду со свежими медовыми булочками, которые он испек сам. Булочки были еще горячими, на них таяло золотисто-желтое каштановое масло, и если он хотел полакомиться любимой выпечкой, пока она не остыла, следовало поторопиться. Огню недолго осталось весело потрескивать в очаге – корзина с дровами почти опустела.

Поленья он подкладывал в очаг более чем щедро, что неудивительно в такую омерзительную погоду. Что ж, теперь делать нечего… Чтобы и дальше сидеть в тепле да уюте, нужно успеть сходить в лес до темноты. Любой из его перепуганных соседей счел бы подобную затею невероятно безрассудной. Эти дрожащие поганки не осмелятся ступить и шагу за дверь, не собравшись впятером. Они уже в полдень вооружаются факелами да фонарями.

Презрительно хмыкнув, он неуклюже напялил тяжелую зимнюю куртку и натянул на голову старую шапку из кроличьего меха.

«Елки-поганки, страхи страхами, а от утомительных этих забот никуда не деться, как ни крути», – он пытался бодриться, однако тревога не исчезала. В глубине души он подозревал, что его народу не избежать грозной и свирепой опасности, не выскользнуть невредимым из ее когтей. Так овцы, пасущиеся у темного леса, не в силах скрыться от кровожадных хищников и свернуть с пути к зияющей бездне.

Пропустив все предостережения, жители Холмогорья столкнулись с грозными силами на деле, и многим эта встреча обошлась дорого. Горестные события в очередной раз показали, что квендели – существа крайне упрямые и легкомысленные. Ведь самые очевидные и жуткие предзнаменования не могли заставить их свернуть с намеченного пути – даже если в конце его ждет погибель.

Бендикс Трехиспор не был исключением. Старый упрямый ворчун жил один в покосившемся домике на окраине Двенадцати Дубов, в стороне от проторенной дороги. За садовым забором темнел небольшой лес, а за лесом раскинулась вересковая пустошь, которая шагах в двухстах к северу неожиданно утыкалась в скалистую стену. Стена эта, изрезанная глубокими расщелинами, напоминала пасть гигантского чудовища, выдыхающего туман отнюдь не только в холодное время года. О, священные трюфели, черное как ночь чудище вздымало вверх свои бесчисленные шишковатые конечности, сплетая их самым причудливым образом. И там, на головокружительной высоте, темнела непроходимая чаща гигантских мохнатых деревьев. Это Сумрачный лес возвышался на каменистом плато над равниной Двенадцати Дубов.

Стоило Бендиксу войти под сень небольшого лесочка за домом, как все его чувства мгновенно обострялись. Пресловутый Сумрачный лес словно простирал над ним свою жуткую тень, и потому квендель старался избегать бегущих на север тропинок. Ели, сосны, осины да кое-где белевшие стройные березы когда-то выросли за деревней из прилетевших с вересковой пустоши семян и теперь клонились влево под напором восточного ветра. Осенью ветер вольно мчался по равнине от самой Сверлянки, налетая особо сильными порывами, и приносил с собой обломки сучьев и веток, которые Бендиксу оставалось только собрать в корзину.

Так он и поступал, когда заканчивался запас больших поленьев, покупаемых у соседа в конце Грибной Луны. Хватало их ненадолго, и экономный Трехиспор предпочитал ходить за дровами в лес.

Снова всю ночь шел снег. К концу дня густые хлопья сменились легкой порошей, но она никак не прекращалась, словно дожидаясь очередной бурной ночи. Белые сугробы уже приперли заднюю дверь, ведущую в сад, и выбраться наружу было нелегко. Квендель даже подумал, что домик пытается его удержать, напоминая об уюте и безопасности, ведь стоило ему лишь убрать засов, как резкий холод тут же больно укусил его за щеки и нос.

– Ах, поганки ледяные! – выругался Бендикс.

Ему пришлось изо всех сил налечь на дверь, чтобы протиснуться в узкую щель, и расчистить заднее крыльцо совком. На улицу он выбрался уже насквозь вспотевший. Лицо Бендикса неприятно покалывала ледяная крупа, которую ветер с сухим шелестом срывал со смерзшихся сугробов. Ледяной вихрь набросился на квенделя, словно только и дожидался, когда он осмелится выйти за порог. Близились сумерки, их предвестники длиннопалыми тенями выползали из унылой серости, таившейся на границах дневного света. На краю рощицы, в двух шагах от садовой ограды, было жутко темно.

Захлопнув за собой дверь, Бендикс сделал два-три шага по глубокому снегу, остановился и обернулся. Он запрокинул голову, чтобы осмотреть поросшую мхом крышу. Вот уже несколько недель на ней красовалась огромная белая шапка с обманчиво мягкими контурами, а остроконечные сосульки, словно голубоватые кинжалы, непреклонно указывали вниз. Квендель настороженно огляделся, ожидая услышать, как стонет и трещит крыша под тяжестью льда и снега.

Однако вокруг стояла глубокая тишина. Если не считать трескучего шепота холодного ветра, в саду царило безмолвие. Можно было даже вообразить, что все холмы и все земли застыли на морозе, окутанные гигантским саваном, совсем как погибшие и пропавшие без вести гости Баумельбурга…

Бендикс тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от гнетущих мыслей. На мгновение он замешкался и подумал, не лучше ли пойти в противоположную сторону, в деревню. Там он наверняка найдет дрова, чтобы пересидеть в тепле до завтра, а на следующее утро, при свете нового дня, сможет без треволнений отправиться в лес.

Но тут он вспомнил о тихом, уютном чаепитии, для которого уже все приготовил. Если в поисках дров он пойдет по соседям, о медовых булочках с чаем, конечно, придется забыть. Квендели при встрече беседовали подолгу, вдаваясь в самые незначительные детали, а уж тем более в такие времена, когда и у старых отшельников, вроде него самого, развязывался язык. Повсюду – и в старинных особняках, и в тесных моховых хижинах – перепуганные жители Холмогорья собирались перед огнем и, склонив головы, вели бесконечные беседы о том, что с ними приключилось.

– К тому времени как я вернусь от соседей, огонь в очаге уже погаснет, а в доме будет холодно, и мои медовые улитки остынут, – хрипло проговорил Бендикс в тишине. – Так что поторопись, старый ты боровик.

С новой решимостью он вернулся к двери и схватил корзину, которая стояла рядом, под кухонным окном. Плетенка жалобно заскрипела, когда он потащил ее из сугроба, засыʹпавшего стену дома до самого подоконника. Бендикс с досадой заметил, что обе ручки корзины задубели на морозе, потому что он не внес ее в дом. Повесив корзину на плечи, он зашагал по колено в снегу к садовой калитке. Калитку он оставил открытой еще после первого сильного дождя, чтобы беспрепятственно ходить в лес, иначе сейчас пришлось бы перелезать через забор. Однако, поразмыслив, Бендикс решил, как только представится случай, запереть ее, пусть даже эта хлипкая конструкция была невесть какой защитой от злоумышленников.

Дом Трехиспора стоял чуть ниже рощицы, в пологой ложбине. В нескольких шагах за оградой поляна поднималась к насыпи, через которую вела песчаная, теперь заснеженная тропинка. То тут, то там через лес пролегали узкие тропы, протоптанные дикими зверями. Теперь все тропинки исчезли под толстым слоем снега. Черные ряды голых стволов поднимались из холодных блестящих сугробов, окутанные тенями, которые уже начинали сливаться в монотонную тьму. Знакомые окрестности казались чужими и враждебными.

Дойдя до лесной тропы, Бендикс пожалел, что не захватил фонарь, но возвращаться в дом не хотелось. Он понял, что отыскать хворост будет сложнее, чем казалось: ночью ветер яростно трепал деревья, однако снег засыпал и свежевыпавшие ветки, и старый валежник. Разве что поискать в укромном местечке, где ели и сосны сгрудились в окружении густых кустов? Место, о котором он вспомнил, находилось в стороне от главной тропы, и добраться туда можно было по узкой тропинке, которая вела на северо-запад. Но тогда придется зайти чуть глубже в лес.

Не выдержав, Бендикс обернулся и в последний раз окинул взглядом свой небольшой участок. Дом в заснеженном саду напоминал огромную серую кошку, которая уютно свернулась на мягкой подушке. Кухонное окно подмигивало медово-желтым сиянием, будто напоминая, что хозяину следует поторопиться с возвращением: «Вернись скорее, ради святых трюфелей! Чайник вот-вот закипит! Здесь тепло и безопасно!»

Позади глубокими тенями чернели соседние дома, на фоне темнеющего неба огни в них светились еще ярче. Уже скоро жители Двенадцати Дубов станут закрывать ставни, и деревня, как и каждый вечер, погрузится в очередную долгую зимнюю ночь, а в такие опасные времена кормят огонь в очагах и накрепко запирают двери и окна, позабыв об одиноких странниках.

Трехиспор отвернулся и пошел по тропе, ведущей в рощу через насыпь. С обеих сторон от него тянулись земляные стены высотой до плеч. Тропа плавно поднималась вверх, пока не выводила на равнину, где разветвлялась на несколько дорожек. И тут, выйдя из тени деревьев, Бендикс угодил под такой сильный порыв ветра, что его на мгновение с головой окутало мягкой искрящейся пеленой из мельтешащих хлопьев и снежной крошки. Казалось, сам воздух заледенел и блестит.

«Я будто иду сквозь занавес, развевающийся пред вратами», – подумал он, недоумевая, где, ради всех мерцающих навозников, прячется источник света, в котором кристаллы льда и снега сверкают, словно мириады светлячков. Кажется, он слышал о чем-то подобном в одном из бесконечных рассказов о Празднике Масок, но подробностей так и не вспомнил.

Быть может, это была история о Винтер-Хелмлингах, некогда гордых владельцах Фишбурга, которым так сильно досталось в Баумельбурге и чей серебряный блеск так трагически потускнел. Трехиспор все размышлял, как вдруг его сердце заколотилось гораздо сильнее, чем прежде. И вместе с тем ему стало очень холодно, будто в объятиях смерти, словно он шел по снегу не один час.

– Ты же не дрожащая поганка, – пробормотал он самому себе и сильнее стиснул жесткие ремни корзины. Решив, что причиной чудесного сияния были последние отблески дневного света, он мысленно пообещал завершить вечернее чаепитие добрым глотком горячей медовухи.

Бендикс шел по глубокому снегу так быстро, как только мог, однако ему никак не удавалось согреться – холод пронизывал до костей. Тяжело дыша, он мысленно отчитывал себя за то, что не заметил раньше, как мало осталось дров, – о нет, он пек булочки и беспечно откладывал поход в лес.

Скользнув левой рукой по снежной насыпи, он подумал, а вдруг повезет и вопреки всем рассуждениям здесь найдутся пригодные для костра дрова. Однако вместо хвороста из-под снега показался стебель старого камыша, и рукавица зацепилась за него. Квендель хотел отвести руку, но прицепившаяся к колючей метелке рукавица соскочила. Голыми пальцами Бендикс зарылся в холодный снег и вдруг нащупал что-то липкое, но теплое. Едва подавив крик, он отдернул руку – а вдруг там что-то мерзкое и отвратительное? Кончики пальцев перепачкались в темной жидкости, цвет которой разобрать в сумерках было невозможно. Трехиспор изумленно уставился на руку: можно подумать, он дотянулся до спелых ягод, что, конечно же, невозможно в это время года.

Бендикс недоверчиво сморщил нос, принюхался и тут же замер. Знакомый сладковатый запах железа заставил его испуганно застыть. Страх обрушился на квенделя подобно неожиданной оплеухе, и по спине пробежала дрожь.

Трехиспор поспешно сунул руку в снег и увидел, что его пальцы оставили на белом фоне красноватые следы. Неужели он поранился о колючки, сам того не заметив? Очевидно, что он только что размазал по снегу кровь, но, похоже, не свою – пальцы были целы, – а значит, под белой пеленой покоился мертвый зверь. Но как же куницы или лисы смогли бы зарыть здесь добычу, не потревожив снежную вуаль? Да и не имеют пушистые лесные охотники такой привычки, подумалось ему.

«Тогда кто еще здесь бродит?» – мысленно спросил он себя, с тревогой подозревая, что найдет в себе силы ответить на эту загадку, только когда вернется домой, сядет перед камином и примется жевать медовую булочку, с которой по рукам потечет растопленное масло. Бендикс брезгливо потер пальцы друг о друга, пока не смыл липкие следы, сорвал варежку с сухого тростника и снова надел на руку. Он в последний раз внимательно осмотрел снег. Ничего. Ни следов крови, ни остатков меха или перьев растерзанной добычи. Борясь с тошнотой, Бендикс решительно зашагал вперед, пока своеобразный туннель между насыпями не остался позади.

Вскоре он обнаружил под снежным покрывалом большой валун на распутье – отсюда тропинка, по которой квендель намеревался идти, уходила влево. Хотя хорошенько разглядеть под снегом ее не удавалось, Бендикс был уверен, что через три-четыре поворота увидит тот самый уголок, где под переплетенными ветвями соберет достаточно сухого хвороста, чтобы заполнить корзину за спиной. И можно возвращаться!

Сойдя с главной тропы, Трехиспор направился к сборищу великанов и карликов, в которых снегопад превратил деревья и кусты. Вглядываясь в клубящиеся тени, он узнал свою цель – большое темное пятно позади уменьшающихся стволов.

Деревья растворялись в сгущающихся сумерках, рисуя нечеткий сероватый узор. Тишина тяготила, словно в ней таился упрек. Иногда резко трещали на морозе сучья, отчего Бендикс испуганно вздрагивал. Над холодной белой пеленой веял ветер, и квендель скорее угадывал, чем видел, что снег все еще идет. Бендиксу вдруг показалось, что в безмолвии леса его дыхание и шаги отдаются слишком громко. Его словно накрыло крылом бесконечное одиночество – казалось, он, с пустой корзиной на плечах, оставил за спиной не только лесную тропу, но и все оживленное Холмогорье.

Священные грибные кольца некогда светлых лесов, что-то роковое витало в ледяном воздухе, таилось в темноте – невидимое и все же осязаемое!

Бендикс почувствовал, что готов расплакаться – такое случалось нечасто, и он невольно напрягся, чтобы собраться с силами. С тех пор как он вышел за калитку, прошло не так много времени, но это была, пожалуй, самая долгая четверть часа в его жизни. Время тянулось бесконечно, как и его путь. Темные заросли по-прежнему казались удивительно далекими, хотя он никуда не сворачивал. Бендикс уже давно должен был достигнуть цели. В голове испуганной птицей забилась мысль: а не сбился ли он с пути? Однако вместо того чтобы заплакать, он чуть было не рассмеялся – хоть и злым, отчаянным смехом.

Вот же горькие подосиновики, как можно заблудиться в десяти шагах от родной двери? Похоже на наказание за необдуманный поступок, и теперь он не скоро вернется домой. Всех ужасов, что рассказывали друг другу квендели, оказалось недостаточно, чтобы предостеречь Бендикса, когда он покинул дом, оставил за спиной деревню и сошел с главной лесной тропы. Теперь он брел по следам диких животных, а то и кого-то пострашнее, кто скрывался в тенях. Вдруг его поджидают совсем рядом, за следующим камнем или под заснеженным кустом…

Воспоминания о крови под снегом все не шли у него из головы. Разве забыл он слухи об ужасающих пугалах? Сначала они появились у Жабьего Моста незадолго до Праздника Масок, затем в Колокольчиковых полях и наконец, когда беда обрушилась на этот древний город на берегу Холодной реки, чуть ли в каждом палисаднике Баумельбурга. Бендикс будто воочию увидел пугала, возведенные явно не руками квенделей, – на верхушках воткнутых в землю столбов торчат, словно отрубленные головы, зловещие маски. И даже не вспомни он об этакой жути, одного прикосновения к свежей и теплой крови было достаточно, чтобы сразу же повернуть назад.

И все же, словно в тенетах мучительного кошмара, Бендикс Трехиспор шел вперед – пустая корзина подпрыгивала у него за спиной, снег вздымался под ногами, со всех сторон набегали тени, едва различимые в кромешной тьме наступающей ночи. Он настороженно вертел головой по сторонам, будто дичь, уловившая на тропе запах охотника – хоть четвероногого, хоть двуногого, но в любом обличье опасного и несущего гибель.

Бендикс замер, краем глаза уловив, как справа что-то едва заметно шевельнулось и серебристо блеснуло. Не двигаясь с места, он смотрел, как ему казалось, на север. За рядами деревьев показалась полоса бледного света. Из густых сумерек медленно проступили очертания стволов. Было похоже, будто над далеким горизонтом всходила бледная луна, заливая тусклым сиянием заснеженную пустошь за рощей, а может, просто сгустился туман. И то и другое представить в такую погоду было очень трудно, ведь небо по-прежнему затягивали тяжелые тучи, из которых сыпался обманчиво мягкий снег. Луна не показывалась, и все же свет впереди сиял все ярче, предвещая неведомую опасность. Ведь если квендель не ошибся в направлении, то там, у каменистой насыпи, его ждал Сумрачный лес.

До Бендикса долетало достаточно слухов, чтобы сейчас он, ни секунды не сомневаясь, принял самое верное решение: повернуть назад и бежать домой, пусть и без хвороста. Ведь в таком случае он выиграет куда больше, чем вечер у камина. Нужно только оставить это жуткое сияние позади, бежать на юг и поскорее выбраться из рощи. Ему должно хватить получаса, поскольку теперь Бендикс мчался по снегу смелыми прыжками. Он поскальзывался, оступался и подпрыгивал на бегу, как испуганный кролик, однако вряд ли обошел бы четвероногого ушастика в ловкости: угодив ногой в петлю из корней, Трехиспор с размаху упал на живот. Болтавшаяся за спиной корзина больно ударила его по затылку, а подбитая мехом шапка лишь отчасти смягчила удар.

Переводя дух, он пару минут лежал неподвижно, слушая, как стучит в ушах кровь и колотится сердце. Снег попал ему за воротник, и по спине тут же потекли тонкие ручейки. Снизу, сквозь теплую одежду, пробирался холод ледяной земли.

Наконец Бендикс с трудом поднялся на четвереньки. Посмотрев вперед, он вдруг понял, где находится. Заросли неожиданно возникли перед самым его носом: возможно, с ним сыграл шутку его же страх. А на самом деле прошло совсем немного времени, и вот он – знакомый просвет между тяжелыми от снега ветвями, которые так низко клонились к земле, что едва оставляли проход.

В этом лесном уголке невысокие ели, сосны и остролисты росли теснее друг к другу. Деревья стояли колючим кольцом, под сень которого ветер порой задувал упавшие ветки, и здесь было суше, чем под другими деревьями. Бендикс снял с плеч корзину на лямках, толкнул ее перед собой сквозь хвою и пополз следом. Как он и надеялся, снега тут почти не было, ведь снежинкам было не пробиться сквозь густые сплетенные кроны.

Под зеленым пологом квенделю хватило места, чтобы поставить корзину и встать почти прямо. Пряный аромат еловых и сосновых иголок в холодном воздухе показался ему таким же острым и освежающим, как запах мяты в родном огороде. Безотчетное желание спрятаться в укрытии и переждать опасность, присущее всем жителям страны холмов, помогло ему отыскать этот приют, чтобы перевести дух.

Бендикс пошарил по земле голыми руками. Найдя то, что искал, он поспешно натянул рукавицы и принялся подбирать все сухие веточки, кусочки коры и сосновые шишки, которые мог нащупать. Теперь до утра в доме точно будет тепло, да и потом тоже, потому что вскоре квендель наткнулся и на толстые ветки, и даже на обломок тонкого ствола, покрытого мхом и лишайником. Все это отправлялось в корзину, пока собиратель хвороста шуршал в подлеске, как ежик в куче листьев.

Снаружи ветер бросался на заснеженные ветви, обгладывая их тут и там, пока не подцепил смерзшуюся плитку снега – она поползла вниз и с тихим стуком ударилась о землю.

Порывы ветра ненадолго стихли, но тут неподалеку снова хрустнул тихонько снежный наст. Неизвестный шел, двигаясь почти бесшумно – так могут ступать кошачьи лапы или ноги в сапогах из мягчайшей оленьей шкуры. Между деревьями скользнула тень. Путник выступил из тьмы вечерних холмов, которая казалась даже гуще из-за мерцающего тумана на северном краю рощи. Сквозь серебристую пелену медленно падали снежные хлопья, сверкая голубовато-синим, словно ледяные искры. В любом случае и незнакомец, и мерцающий туман не предвещали ничего хорошего. Еще немного, и они подберутся совсем близко к тихому уголку, где спрятался Бендикс.

Замерзшему Трехиспору, который радовался тишине под зеленым пологом, лесные шорохи казались весьма обыденными. Набив заплечный короб сухими ветками и шишками и не подозревая о том, что творится снаружи, квендель решил возвращаться.

Его мысли теперь занимали медовые булочки, а не припорошенная снегом кровь. Бендикс поставил корзину на землю и, подталкивая ее перед собой сквозь густые ветви, двинулся следом на четвереньках. Снег снова попал ему за шиворот и, растаяв, потек по шее, оставляя холодные липкие дорожки. Едва выбравшись из зарослей и даже не успев выпрямиться, Трехиспор замер, охваченный внезапным ужасом. Борясь с сильным желанием заползти обратно под деревья, он настороженно огляделся. Слева, окутанные сияющим снежным вихрем, мерцали призрачным светом деревья. Кружил, вздыхая, ветер, огибая темные стволы, но было и что-то еще.

Оглуши вас всех черная труба смерти, кто-то крался к зарослям! В нынешние зловещие времена такая встреча несла беду, в этом-то мгновенно ослабевший от страха Трехиспор почти не сомневался. Как и в том, что вот-вот окажется в ловушке, если только не решится бежать.

Не дав сомнениям впиться в него с новой силой, Бендикс вскочил на ноги, взвалил на спину поклажу и бросился бежать. В порыве мучительного неповиновения здравому смыслу он все же не смог бросить то, за чем пришел в лес, даже чтобы бежать быстрее. Короб за спиной отяжелел, квендель еще глубже проваливался в снег, чем раньше, и оттого продвигался куда медленнее. В темноте даже знакомые места казались чужими, требуя от путника следить за каждым шагом. Невысокие кусты или поваленное дерево, скрытые белой пеленой, превращались в ледяные преграды, за которыми, словно пуховые перины, поджидали заснеженные ямы – стоило только сделать неверный шаг.

Впрочем, зрение Бендикса не подвело. Он двинулся прочь от зарослей, вдоль границы тьмы и тумана, по тропе, разделяющей темноту и свет. Мерцающее марево висело слева, словно дрейфуя вдоль невидимой линии, не в силах ее пересечь. Справа тени расплывались, растворялись во тьме. Беглец мог бы скрыться в лесном мраке, если бы невидимый преследователь не подобрался к нему совсем близко – охотнику явно не требовался свет, чтобы видеть добычу. Шорохи за спиной Трехиспора теперь были даже громче его собственных тяжелых шагов. Тот, кто шел за ним, уже не считал нужным скрываться и, похоже, был уверен, что скоро настигнет жертву. Однако сдаваться квендель не собирался.

С мучительным сожалением Трехиспор на бегу стряхнул с плеч короб с дровами, потеряв при этом любимую шапку и одну рукавицу, и, в последний раз собравшись с силами, прибавил шагу. Он резко свернул вправо и едва не поскользнулся. Вперед, не останавливаться! У преследователя ноги, судя по всему, были гораздо длиннее, потому что он приближался, не прилагая особых усилий; его шаги равномерно хрустели по снегу.

«Это опытный охотник, привычный к долгой погоне, – пронеслось в голове Бендикса, – выносливый бегун и следопыт. Хищник, который рыщет по лесу, и не лиса, а зверь куда крупнее – волк!»

Потрясенный собственной догадкой, квендель испуганно заскулил. Не так давно по Холмогорью пронеслись с Дикой Охотой самые страшные из всех волков на свете! Едва ли кому-то удалось избежать их жуткой хватки, ведь они прыгали с самих небес. Дикие, как северный ветер, и меткие, как пущенная стрела, они срывались из принесенных бурей туч и с высоты набрасывались на беззащитных жертв. Темные демоны вечной ночи, едва коснувшись земли, облекались в плоть и оборачивались кровожадными чудовищами.

«О святые пустотелые трюфели мирных лесов, спасите и сохраните меня!»

Словно в ответ на исступленную мольбу Бендикса деревья впереди поредели, и в нескольких шагах открылась главная тропа. Осталось только скатиться с насыпи – и он окажется на той самой дороге, по которой пришел из деревни. Хотя отсюда она напоминала темную трубу, на противоположном ее конце, вдалеке, ярко светились огоньки, сообщая Трехиспору, что еще не все в Двенадцати Дубах закрыли ставни. Тут же ему показалось, что он различает тусклый желтый квадрат, который подмигивает ему из темноты.

«Окно моей кухни! Так близко…» – мысленно застонал Бендикс, бросился на колени и покатился по короткому склону, отталкиваясь обеими руками, будто на санках.

У самой дороги он на что-то наткнулся левым коленом. Квендель вздрогнул и присмотрелся, ожидая увидеть в тусклом белесом отсвете очертания валуна или торчащего корня. И в то же мгновение его левая рука провалилась в снег, под которым он ощутил пальцами что-то влажное – но не холодное и не жидкое.

Даже не взглянув на руку, Трехиспор понял, что это. А еще он понял, что его нога зацепилась за длинный шест, воткнутый в мерзлую землю, который теперь возвышался над ним, поблескивая голой, очищенной от коры древесиной, напоминавшей гладкую кость. У Бендикса волосы встали дыбом: он точно знал, что молодые деревца так далеко от опушки не росли. А значит, вскоре после того, как он прошел здесь в первый раз, кто-то явился следом и воткнул в землю эту проклятую штуковину, пока сам он бродил по роще и собирал хворост. И этот кто-то с тех пор следил за одиноким собирателем. Хруст шагов за спиной квенделя замедлился, а потом и вовсе стих. Тот, кто уже почти догнал его, теперь, похоже, наблюдал за его злоключениями откуда-то сверху.

Вместо того чтобы как можно скорее подняться, Трехиспор завороженно смотрел на кончики пальцев, окрашенные чем-то темным. Он не сомневался, что и в свете самой тусклой свечи они станут кроваво-красными. Бендикс будто примерз к ледяной земле, однако сковал его не холод, а страх. Снег по-прежнему падал мягко и непрестанно, морозный ветер нашептывал колыбельную, забирая силы, которые не вернуть и крепким сном. Не в силах встать, Бендикс снова поднял голову, и против воли его испуганный взгляд медленно двинулся по безупречно гладкому столбу – все выше и выше.

Тем временем из глубины рощи вдоль тропы потянулся серебристый туман. Воздух вокруг засверкал, будто наполненный тысячами алмазных осколков. Все очертания стали резкими и угловатыми, словно их вырезали острым ножом, как ту ужасную маску, что торчала на вершине шеста. Уродливая деревянная личина с изможденными чертами, увенчанная колючими ветками над крутым лбом, которые напоминали то ли копну волос, то ли корону из шипов. Пустые глазницы безучастно смотрели на маленького беззащитного квенделя, примерзшего к земле.

«До чего же похож этот деревянный лик на старые причудливые маски моего клана», – подумал Бендикс, чувствуя странное оцепенение. И все же эта маска была совершенно другой.

Неожиданно в черных провалах вспыхнули искры, и лишенные век и ресниц глаза уставились на него, блестя кусочками серого льда. Трехиспор повалился на бок и задергался – жалкая груда плоти, костей и поношенной одежды. Он был весь в крови, которая растеклась вокруг столба блестящей пурпурной лужей. Быть может, кровь сочилась из-под снега, а может, вытекала из глубокой раны умирающего квенделя, над которым нависла черная тень. Тварь вцепилась жертве в горло и шумно глотала, а мерцающий туман медленно окутывал охотника и добычу, пока наконец не накрыл совсем, словно упавший занавес.

Раздался вой, жуткий и глухой. Ему вторил стенающий ветер, который знал, что в жуткие зимние ночи, когда на пустынных тропах таятся древние порождения мрака, никому нельзя бродить в одиночку. Вскоре порывы ветра усилились и разогнали туман. На тропе не осталось ничего, кроме глубокой красной лужи на снегу. Из нее торчал шест, похожий на бледное костяное ребро, на его конце красовалась маска. А может, то была окровавленная голова?

В пустом доме у самого леса в остывающем камине еще тлело несколько комочков золы, когда из норы в одной из дубовых балок выбралась мышь. Она проворно метнулась к табурету, откуда в ее теплое уютное гнездышко уже больше часа веяло таким манящим ароматом свежих булочек, что она наконец не выдержала и вышла из норки. Впрочем, мышка ничем не рисковала, поскольку хозяин дома не держал кошек и не ставил ловушек. Порой он лишь швырял тапки, когда ему казалось, что он видит, как проносится вдоль стены серая гостья, но они никогда не встречались. Хозяин обычно доедал до последней крошки вкусную еду, которую готовил для себя. На полу оставалось совсем немного, а кладовка всегда была плотно закрыта.

В тот вечер не было слышно ни звука, никто не ходил по дому и не вернулся даже поздним вечером, и в тихой кухне быстро наступила кромешная тьма. Огонь в очаге погас, а фитиль единственной свечи на подоконнике утонул в расплавленном воске, когда ослабевшее пламя потухло на сквозняке. Но мышке было все равно.

В мгновение ока она взобралась на табуретку и, прошмыгнув мимо пустого чайника, направилась к давно желанной цели. Она с восторгом уселась в полной угощения миске, взобравшись по ее краю на хрустящую гору сладких медовых булочек. Возбужденно шевельнув усиками, она смело вонзила зубы в еще теплую корочку и приступила к самому роскошному пиршеству в своей мышиной жизни. Побеспокоить ее было некому – ни в эту ночь, ни в следующую.

Глава вторая
Охотник и добыча

Дом в тумане, как в дыму,
В двери рвется ветер;
Без лишений никому
Не прожить на свете³.

Кристиан Моргенштерн. Ноябрьский день

Она лежала и прислушивалась, не в силах пошевелиться, но не потому, что была связана. Ничто не стесняло ее движений, холодный металл не сковывал запястья и лодыжки. Или, быть может, она не чувствовала пут, поскольку все вокруг, кроме разве что мыслей, замерло и онемело. Окружавшая ее тьма казалась вечной, а возможно, она потеряла зрение – или, скорее, жизнь, – вот что ожидало ее по ту сторону тени.

Это был безжизненный мир, и приходили в него лишь мертвые. Черное небытие, в котором несчастные души, пленники вечной ночи, терзались неопределенностью: тесно ли здесь, как в могиле, или их вот-вот пожрет бездонная пропасть.

Высились ли здесь стены или все терялось в абсолютной пустоте?

«Пересечь эту границу – значит оказаться в самой бескрайней из всех мыслимых чужих земель, – размышляла она, удивляясь, что еще может думать. – Живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань, шлейф тумана, и переход на другую сторону бывает порой столь обманчиво легким и плавным, что те, кто попадает в иной мир, приносят с собой что-то из прежней жизни».

И словно в подтверждение этих мыслей она вдруг услышала крик – едва ли громче, чем слабое отдаленное эхо. Что-то изменилось. Клубы тумана взвились вверх. Потом, должно быть, перед ее внутренним взором разорвалась темная пелена, и она увидела, будто через бойницу, полоску яркого света.

Снова послышался едва различимый крик – нет, теперь звучало множество голосов. Они в отчаянии называли одно имя, и пусть она не помнила его, все же знала: это ее имя. Теперь важнее всего было понять это имя. Но сколько она ни старалась, сколько ни цеплялась мыслями за последнее свое мгновение на земле, все кончилось. Она снова погрузилась во тьму и тишину, пока неожиданно не появилась тень, более черная, чем темнота. Что-то легкое, словно перышко, коснулось ее лица, и над ней развернулась ткань. «Мой саван», – подумала она.

В непроглядной мгле смутно проступили очертания высокого чужака, он осторожно наклонился, и ее окутали складки его плаща. Незнакомец, должно быть, пришел издалека, и она на краткий миг ощутила знакомый запах хвои и осенних листьев, будто повеяло утренним морозцем и ветер зашумел высоко в кронах.

– Найди выход из тьмы, переступи через порог… – прошелестело в невидимых ветвях недостижимого мира.

Потом тонкая паутинка воспоминаний рассеялась, и больше она ничего не осознавала.

Бульрих Шаттенбарт стоял у широко распахнутого эркерного окна маленькой зеленой гостиной в своем доме и слушал, как по саду гуляет ветер. Ему казалось, что в тихом шелесте ветра он слышит голоса. Голоса тех, кого уже нет – по крайней мере, в стране холмов. Бульрих только что насыпал на скамейку под бузиной немного семечек да горсть пшеницы и овса, чтобы в третий раз за быстро тающий день покормить птиц и всех крошечных существ, которые умрут от голода в такую безжалостную зиму, если им не помочь.

«Святые трюфели, а кто поможет нам, квенделям?» – мысленно спрашивал себя встревоженный картограф из Зеленого Лога.

На него нахлынули мрачные воспоминания. Он вновь увидел жуткую Серую Ведьму, возвестившую о себе криками совы, полными радости от того, что она не вернется в свое темное царство без добычи. Меньше луны назад вестница смерти, окутанная клубящимся туманом, появилась под старым бузинным деревом. Высокая худая старуха, будто пришедшая из мира людей, – всесильный призрак древних веков. Никогда Бульриху не забыть пронзительного взгляда ее желтых птичьих глаз – однако в ту ночь она охотилась не за ним. Перед рассветом Серая Ведьма унесла с собой его невестку Бедду, мать Карлмана.

Как и повсюду в Холмогорье, в Зеленом Логе царили страх и отчаяние. С поворотом года приближалась Мрачная Ночь, а с ней и зимнее солнцестояние – вторая важная дата в праздничном календаре квенделей после Праздника Масок, который в этот раз обернулся ужасающим карнавалом мертвецов.

В Баумельбурге сбылись печальные предсказания старика Пфиффера: границы с потусторонним миром рухнули, и с той стороны хлынули пробудившиеся к новой жизни тени – злобные твари влились в карнавальное шествие квенделей, которые заметили это слишком поздно. И тогда чужаки потащили своих жертв в царство тьмы, оставляя по эту сторону мертвых или едва живых. А в полночь в разодранном бурей небе появился ОН: Владыка Страны теней! Властелин тьмы проскакал во главе Дикой Охоты сквозь клубящиеся тучи, откуда выпрыгнули волки, преследуя добычу на земле.

Посыпались огромные молнии, одна ударила в круг дубов на ярмарочной площади, и древний символ Баумельбурга вспыхнул ярче, чем пылает костер в день зимнего солнцестояния над Холодной рекой. Искры, разлетаясь, мгновенно разнесли огонь по соседним домам, и те сгорели дотла и рухнули, похоронив под дымящимися обломками несчастных хозяев и гостей. Бушующее море пламени утихло лишь незадолго до рассвета, но угли тлели еще долго, пока их не накрыла снежная пелена – и все сгинуло в огромной пепельной могиле.

Если это произошло в дни, когда зима сменяет осень, то окончательно граница между мирами должна была исчезнуть во время зимнего солнцестояния – так говорилось в древних легендах, которые раньше никто не воспринимал всерьез. Но теперь все изменилось.

На белой изгороди вспыхнуло алое пятнышко, и Бульрих пристально всмотрелся в него: из заснеженных ветвей на спинку садовой скамейки, сверкавшей льдом и словно отлитой из серого стекла, выпрыгнул старый знакомый – нахальный снегирь. Мгновение – и пушистая птичка приземлилась на сиденье, послала своему покровителю, немного опоздавшему с дневной кормежкой, укоризненный взгляд глаз-бусинок и принялась жадно клевать. Сюда же со всех сторон слетались желтогрудые синицы, лазоревки, зяблики, вьюрки и зеленушки. Даже пугливый коричневый дрозд не выдержал и оставил свое укрытие ради богато накрытого стола. Он выскочил из-под куста ежевики, который вытянулся у садовой стены, превратившись под слоем снега в причудливый сугроб, и принял посильное участие в птичьей суете.

Бульрих глубоко вдохнул, наполняя грудь обжигающим холодом. Позади ворчливо потрескивал огонь, недовольный налетающим сквозняком, но квендель не спешил закрывать окно. Второй раз в жизни ему удалось выбраться из жуткого мрака. В ту ночь, когда многие жители Холмогорья против воли стали свидетелями и участниками зловещего маскарада, он увидел нечто совершенно неожиданное, что могло изменить жизнь всех квенделей. Рассказал он о своих приключениях только старику Пфифферу, который взял с него слово до поры до времени хранить молчание. И Бульрих не говорил об увиденном ни с племянником, которого взял к себе после смерти Бедды, ни с соседкой Гортензией, которая почти каждый день навещала Шаттенбартов. Его близкие чувствовали, что старый картограф что-то скрывает, и наконец он решил открыть им сегодня вечером свою страшную тайну. Он сделает это в поздний час, когда в его маленьком домике соберутся те, кто отказывается признать, что противостоять грядущим опасностям совершенно невозможно. Скорее всего, их будет немного: после Праздника Масок мало кто отваживался отправляться в дальнюю дорогу.

Старик Пфиффер не предупредил, кого ждать в гости, быть может, и сам не знал. Беседуя с Бульрихом, он задавал множество вопросов, но почти не давал ответов, особенно когда картограф захотел узнать, зачем вдруг созывать эту тайную встречу.

«Верно, Одилий что-то замышляет», – подумал Бульрих, внезапно удивившись самому себе. Он понял, что, несмотря на царящее вокруг отчаяние, надежда его не оставила – пусть он и сам не знал, на что надеется. В его сознании возник другой, неизвестно чей голос, странное звучание которого он хорошо помнил.

«Мы еще встретимся, картограф из Зеленого Лога», – сказал этот голос. Ибо настало время объединить усилия, чтобы оттеснить темные тени за грань, которую они с такой легкостью преодолели после Волчьей ночи.

Объединить усилия… Как понял за последнее время Бульрих, из сумрака вышло не только зло, но и противостоящие ему. И среди них тот, кто вернул его к жизни после путешествия в Страну теней. Когда таинственный господин Штормовое Перо пробудил его от глубокого сна, рядом был Карлман. Однако бедный мальчик так и не вспомнил, каким образом это произошло. Кем же был тот одноглазый человек, который так решительно вмешался в судьбу квенделя, появившись у его больничного ложа? И ведь не только там.

– Быть может, он всегда был с нами, и не он один охраняет наше Холмогорье, – сказал ему старик Пфиффер. Впрочем, о том, желает ли темный странник им только добра, Одилий отзывался очень туманно.

Поэтому на предстоящей встрече Бульрих очень надеялся узнать что-нибудь о Храфне Штормовое Перо. Но еще больше – о том, с кем он недавно столкнулся в Сумрачном лесу и от кого любой квендель бежал бы и в менее опасных землях. То было еще одно существо, пришедшее из глубин прошлого и поднявшееся на поверхность страны холмов. Возможно ли это?

«Мы еще встретимся…»

– Добрый мой Бульрих, на наших глазах возрождается древнее зло, – сказал ему тогда Одилий. – Порой достаточно вынуть из завала всего один камень, и нарушится державшееся веками равновесие. Если что-то тянется очень долго, то даже самое незначительное происшествие может повлечь за собой ужасающие последствия.

– Как моя первая прогулка в Сумрачный лес, – виновато ответил несчастный картограф.

Громко захлопали птичьи крылья, и Бульрих очнулся от задумчивости. Пернатые вдруг упорхнули из-под бузины, но чуть позже, успокоившись, вернулись. Настало время подкрепиться – вот и пара древесных голубей, которая уже не одну неделю регулярно прилетала к кормушке, приземлилась прямо перед садовой скамейкой посреди стаи своих мелких сородичей. Голубь и голубка, тяжело ступая, принялись неторопливо бродить по снегу, будто две огромные серые курицы. Изучив круглыми неподвижными глазами окрестности, они деловито покивали головами и приступили к вечерней трапезе. Какая прекрасная картина – пташки были так нежны друг с другом и верны до конца!

Голубь и голубка нравились Бульриху. По утрам он смиренно терпел их очаровательное воркование за окном, хотя ему очень хотелось поспать и забыть о несчастьях, выпавших на долю квенделей, хотя бы еще на часок-другой. Его взгляд пробежался по убеленной снегом садовой ограде, уходящей вдаль, к опушке заснеженного Колокольчикового леса. Даже стволы деревьев были все в снегу. В угасающем свете сумерек Бульриху показалось, что он различает в кронах черные пятна – явно не просто тени. Он не сводил глаз с леса, и пятен становилось все больше. Вскоре прозрачный воздух наполнился возбужденным карканьем. В его саду маленькие птички испуганно скрылись в ближайших кустах и больше не вылетали.

– Это всего лишь вороны, – пробормотал Бульрих, словно обращаясь к пернатым гостям.

Голуби, похоже, все поняли. Грай, доносящийся из леса, их не беспокоил – они продолжали клевать зерна, ни на кого не обращая внимания.

Дверь в комнату со щелчком открылась, и за спиной Бульриха раздался знакомый голос:

– Святые грибницы, какой смысл поддерживать огонь в камине, если некоторые тут впускают зиму, открыв окно нараспашку! Да в ледяном погребе теплее, чем здесь!

В зеленую гостиную вместе с Карлманом вошла Гортензия и стремительно приблизилась к эркеру, словно, кроме нее, некому было закрыть окно. Гортензия по-прежнему бурлила энергией, что проявлялось даже в мелких, повседневных делах, и Бульрих чуть было не отшатнулся от нее. Однако едва заживший ожог на левой щеке и исхудавшее лицо соседки напомнили, что печать на ней оставил не только огонь, но и горе и тревога.

Внезапно Бульрих заметил, что подошедшая к окну Гортензия застыла в изумлении и ужасе.

– Ох, святые грибницы! – пронзительно воскликнула она.

Карлман тоже уставился в сад, где раздался устрашающий свист огромных крыльев. У Бульриха закололо в затылке, как бывало в минуты опасности, и он стремительно обернулся.

В саду под исступленные птичьи крики происходило нечто страшное, и квендели с трудом верили собственным глазам. На землю, сложив крылья, спикировала с высоты хищная тень. Гомон ворон и сорок, требующих своей доли добычи, заглушил шум нападения и гибель несчастного голубя. Серая птица теперь лежала навзничь, раскинув крылья, на окрашенном кровью снегу, зажатая в сильных когтях темного ястреба. Светло-серое облако мягких пушистых перьев взметнулось вверх, когда хищник вспорол грудь жертвы и вырвал сердце, которое перестало биться только в его клюве.

– Слишком поздно, – дрогнувшим голосом проговорил Бульрих, и ни его племянник, ни Гортензия не нашли что добавить.

Они еще долго простояли вот так, у открытого окна, в ужасе глядя на улицу, где на белом снегу, усыпанном перьями, склонился над съеденной на четверть добычей злобный хищник. До квенделей отчетливо доносился треск срываемой с костей голубиной плоти. Ястреб насыщался с невозмутимым спокойствием, не обращая ни малейшего внимания на ожидавшую поблизости стаю пернатых падальщиков. Они держались на расстоянии, рассыпавшись по деревьям и кустам, но все были не прочь наброситься на свежее голубиное мясо.

– Он им ничего не оставит, – предположил Карлман. – Оглуши его черная труба смерти, как же этот хищник осмелился так близко к нам подобраться! Похоже, нас ястреб боится меньше, чем голода. Теперь он знает, как легко здесь добыть хороший ужин, и непременно вернется. В наших садах давно небезопасно, с той самой ночи, когда с небес спустилась волчья стая, а твои бедные птицы, дядя, смертельно ошиблись, считая, что находятся под защитой.

В голосе молодого квенделя прозвучало столько горечи, что Гортензия бросила на соседа обеспокоенный взгляд. Бульрих в ответ нахмурился. Если смерть матери стала для Карлмана тяжелым, почти невыносимым ударом, то ужасный маскарад изменил его куда сильнее. Пусть он не получил серьезных ран – разве что пару царапин и ожогов, – смерть и потери, которым он стал свидетелем, весьма ошеломили его, в особенности гибель Гризельды, младшей из Винтер-Хелмлингов, которую неизвестная тень утащила из мира живых. Девушка с серебристыми локонами, такая же необычная и загадочная, как и прочие представители ее знаменитого рода, очаровала Карлмана еще в тот день, когда они впервые встретились на заседании совета в «Старой липе».

– Бледные поганки, не желаю больше на это смотреть и слышать этих птиц не хочу! – воскликнул Бульрих и бросился закрывать окно.

Он с треском захлопнул раму, но птицы снаружи шума не испугались.

– И верно, пойдем на кухню, – согласилась Гортензия, решительно отворачиваясь от окна.

Чуть позже они расположились за столом у камина, в котором жарко пылал огонь. Ставни на окнах, выходящих на Бузинную улицу, еще были открыты, но стена палисадника уже почти растаяла в надвигающихся сумерках. К тому же вид загораживали два больших деревянных овала, прислоненных лицевыми сторонами к стеклам, а изнанкой повернутых к кухне. На широком подоконнике стоял фонарь из красного гоблинского стекла, и случайный прохожий мог бы увидеть в окне светящиеся глаза и огненные зияющие рты, а чуть ниже – две косматые бороды, опутанные паутиной и лишайниками.

То были старые семейные маски, которые Бульрих и Карлман неделю назад поставили на окно, чтобы любого враждебного незнакомца, решившего приблизиться к дому на Бузинной улице, первым делом встретили бы грозные древние стражи. Впечатление, производимое масками на незваных гостей, Шаттенбарты проверили сперва на Гортензии и их общей подруге Хульде – получилось устрашающе.

Вот и в этот хмурый туманный вечер грубые деревянные лица, выставленные в окне приветливого домика, полыхнули демоническими отсветами. Стоило зажечь фонарь, как слева вдруг оживало кривоносое лицо, покрытое корой, а по гладкой маске справа пробегало трепетное сияние, вырываясь наружу сквозь зияющую щель единственного глаза. Красноватый блеск воспламенял холодную синеву речной гальки, вставленной в глазницу, и окрашивал ее в темно-лиловый – цвет призрачных ночных теней.

– Ох, святые пустотелые трюфели, хищный ястреб в саду Зеленого Лога… Не к добру это, дурной знак, – проговорила Гортензия, разливая мерцающий золотистый чай по чашкам, которые стояли на подносе вместе с кувшином молока, горшочком меда и фруктовым кексом, который соседка заботливо принесла с собой.

Она вышла из своего дома, прихватив корзинку с гостинцами, чуть больше получаса назад и, настороженно оглядываясь, прокралась по тропинке, словно за каждым кустом таилась опасность. Кроме фонаря, Гортензия сжимала в руках единственную оставшуюся трость с железным наконечником. Но даже так она не чувствовала себя увереннее. Знакомые окрестности уже не казались ей такими уж знакомыми и безобидными. После Праздника Масок в Баумельбурге на окнах каждого дома в Холмогорье засветились страшные маски. Гортензии было тяжело на них смотреть, поскольку вид их напоминал ей о последней ночи Бедды, когда Одилий выставил грозную маску Пфифферов в окне над кроватью умирающей, чтобы защитить ее от Серой Ведьмы. Вот только несчастная Бедда все равно умерла.

Подходя к дому Бульриха, Гортензия снова вспомнила о той ночи и огорчилась, что больше не слышно журчания родника, который раньше бил у садовой стены и исчезал под приземистым камнем, напоминавшем фигуру прачки. Старинные легенды уверяли, что, даже превращенная в камень, прачка продолжала жаловаться, что ей не хватает воды для стирки. Теперь ее стенания умолкли, потому что ручей замерз, чего, на памяти Гортензии, не случалось прежде и зимой. Казалось, все вокруг застыло, лишилось жизни, омертвело.

В сумрачной кухне потрескивал камин, и беспокойная пляска пламени перекликалась с красным светом фонаря, освещая зыбким маревом три фигуры за столом. Гортензия вздрогнула, пытаясь отогнать печальные мысли.

– Клянусь всеми лесными чернушками, то было предзнаменование – ясное и грозное! – настойчиво повторила она.

Гортензия больше не утверждала, что квендели по природе своей глупы и трусливы и лишь потому склонны искать глубокий смысл в каких-нибудь пустяках и совпадениях, отыскивая знамения на предстоящий день или даже год. Однако хохлатый ястреб в саду пустяком не был.

– После Баумельбурга другие предзнаменования излишни, – ответил Карлман.

Бульрих промолчал, задумавшись. Он не мог не согласиться с ними обоими.

Смерть голубя можно было истолковать как кровавое подобие их собственного положения. И это событие не предвещало ничего хорошего ни на ближайший вечер, ни на ночь, которую все надеялись провести под звездой надежды и защиты. По крайней мере, в воображении – потому что и луна, и звезды уже несколько недель скрывались за тучами, а днем не было видно и солнца.

– Елки-поганки, нельзя поддаваться тревоге, – наконец сказал он, глядя на напряженные лица друзей. – Уж поверьте, мне это совсем не нравится. Голуби прилетали ко мне в гости каждый день, а теперь кажется, что я сам приманил ястреба угощением. – Бульрих глубоко вздохнул и продолжил, тихо и настойчиво: – Иногда я думаю, что притягиваю беду, даже действуя из самых лучших побуждений. С другой стороны, этот случай можно истолковать и как напоминание: природа бывает сурова, особенно зимой. Всякому живому существу нужна пища, а хищники охотятся в любое время года. Мы просто не хотим, чтобы охотились на нас.

– Мы все станем добычей в Мрачную Ночь, – с мрачной уверенностью проговорила Гортензия, переведя взгляд со старого Шаттенбарта на молодого. – Простите меня за минутную слабость, но я должна высказать это хотя бы сейчас, пока мы одни, потому что все, что предсказывал старый Пфиффер, сбылось, и наша судьба будет окончательно решена в день зимнего солнцестояния. Пускай мы, как и все квендели, предупреждены об опасности, но что мы можем сделать?

Простого ответа на этот вопрос не было, да Гортензия его и не ждала, однако Карлман внезапно выпрямился на стуле.

– Будьте бдительны и ищите выходы, – начал он нерешительно, словно припоминая что-то давно забытое. – Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его… но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность… не бойтесь перемен. – Его глаза подозрительно заблестели.

Бульрих и Гортензия изумленно воззрились на юношу.

– От кого ты набрался таких слов? – спросила Гортензия. – Вот же паутина в мозгу да ядовитые мухоморы, можно подумать, с нами разговаривает Пфиффер! – Она еще раз внимательно осмотрела Карлмана, вскинув брови. – Ищите выходы! Прокладывайте пути! Похоже, эти необычные фантазии вложила в твою голову юная Гризельда. Не стоит говорить плохо о тех, кого уже нет, но я бы сказала, что все мы, сморчки несчастные, свернули не туда, и прежде всего из-за необдуманной прогулки твоего дяди по Сумрачному лесу. Всякого, кто почему-то вдруг отправляется туда, где порядочному квенделю не место, подстерегает беда: как Бульриха в Сумрачном лесу, Блоди и Фенделя Эйхаза в Черных камышах, Гризельду в темных подземельях Фишбурга… Там-то она, похоже, и сделала первый шаг к постигшему ее несчастью – сами знаете, куда это ее завело!

Вздрогнув, Гортензия сгорбилась и уставилась в окно, как будто там виднелось что-то еще, кроме падающих хлопьев снега.

– Фиделия Кремплинг и до того, как исчезла в тумане, больше напоминала привидение, чем обычного квенделя, ну а Тильда у Звентибольда – она тоже потерялась и пропала! Да и здесь, в Зеленом Логе! Только на Бузинной улице недосчитались мы доброго Квирина Портулака и троих его бедных ребятишек, а еще пропали Розина Изенбарт и Стелла Штаублинг, сестра хозяина «Зеленологского одуванчика»! И… и… – захлебнулась она в нарастающем отчаянии. – Я все время о них думаю, а потом мне кажется, что за стеклом в темноте что-то есть – призраки, которые порхают вокруг, будто полумертвые мотыльки с серыми порванными крыльями. Невидимая граница вот-вот снова исчезнет, и мы встретим тех, с кем лучше бы не встречаться!

Гортензия закрыла лицо руками, беззвучно заплакав. Позади нее зашуршало и рассыпалось в очаге светящееся полено – и только этот шорох наполнял кухню, пока Бульрих не поднялся со стула. Стараясь утешить удрученную соседку, он положил руку ей на плечо.

– Даже самый большой гриб можно поджарить, – сказал он, напоминая всем старинную пословицу Холмогорья. – Всегда отыщется способ выжить.

Бульрих произнес эти слова со спокойной решимостью, почти как старик Пфиффер в подобных случаях, а потом подошел к кухонному шкафу. С верхней полки он достал три бокала и изящный хрустальный графин с рубиново-красной жидкостью, которая в свете гоблинского фонаря стала переливаться темным пурпуром.

– Старая терновая настойка из Краппа, – объявил картограф и поставил графин и бокалы рядом с полупустым чайником.

Гортензия уронила руки на колени.

– После того страшного маскарада наши соседи с берегов Сверлянки стали чрезвычайно щедры на подарки. Клянусь громовым грибом, им еще каяться да каяться! – заметила она, глядя на угощение Бульриха и, похоже, обретая прежнюю решимость.

Накануне Гортензия тоже получила изрядный запас этого превосходного напитка и еще недавно непременно начала бы разговор об этом со слов «добрый Гизил» или, что более почтительно, «хозяин Краппа», а едкое замечание оставила бы при себе. Между Самтфус-Кремплингами и Моттифордами из Краппа существовали давние узы: усадьба почтенного семейства находилась всего в часе езды к востоку от Зеленого Лога. Однако Гизил Моттифорд и его семья сыграли весьма заметную и крайне сомнительную роль на маскараде, который окончился столь трагично. Конечно, Моттифорды поступили так не нарочно, но, в конечном счете, это из-за них исчезла Гризельда и пострадали несчастные Винтер-Хелмлинги.

– Клянусь черными мухоморами, я бы не хотел сегодня вечером повстречать тут кого-то из Краппа, – выпалил Карлман.

Бульрих порывисто обернулся к племяннику. Он и не подозревал, что Карлман затаил такую злобу на Моттифордов – до сих пор молодому квенделю удавалось скрывать свои чувства.

– Старик Пфиффер, как всегда, устраивает из собрания тайну, да и не только он, – сказала Гортензия, искоса глянув на соседа. – Елки-поганки, в такие времена не всякий путник из-за холмов сможет добраться до Зеленого Лога.

Она снова посмотрела на окно: за двумя масками уже совсем стемнело.

– Я нисколько не удивлюсь, если приедет кто-нибудь из Квенделина, – снова заговорил Карлман. – Они так бесстрашно показали себя в Баумельбурге, что у них нет причин стесняться и сидеть сегодня на другом берегу Холодной реки.

Гортензия пододвинула ему тарелку с двумя ломтями фруктового кекса, который она густо намазала медом.

– Ешь! – сверкнув глазами, приказала она младшему Шаттенбарту, словно напротив нее сидел несмышленый квенделенок. – Кто бы у нас ни появился, никто не обрадуется, если увидит вместо тебя бесплотного призрака вроде того, что является тебе во снах.

Пожалуй, на этот раз Гортензии следовало тщательнее подбирать слова. Карлман скривил губы, словно хотел сказать что-то такое, чего лучше не произносить, и к кексу не притронулся. Гортензия знала от Бульриха, что его племянник слишком часто и слишком ярко видит во сне умершую мать, и если обычно он избегал говорить об этом, то после одной из редких бесед с Карлманом картограф уже начал сомневаться, действительно ли Бедда лежит в могиле под курганом у Зеленого Лога. Даже сейчас оттуда по заснеженным склонам спускался туман, скапливаясь над лугами и полями, и стелился от окраины деревни к садам – быть может, то было обычное для этого времени года явление; а может, та странная мерцающая завеса, из-за которой, как все теперь знали, порой появляются тени, облекаясь плотью.

Сегодня трое квенделей ожидали гостей. Хоть бы их никто не заметил на ночной дороге, да хранят их священные грибные кольца некогда мирных лесов! Дом Бульриха стоял на окраине деревни, и потому ночную встречу задумали провести именно здесь, а не у старика Пфиффера. Второй причиной стали карты, которые картограф из Зеленого Лога составлял на протяжении многих лет. После недавних тяжелых событий его увлечению, которое все прежде считали чудачеством и прихотью, наконец-то уделили должное внимание. Теперь, чтобы получить «представление о положении дел», можно было внимательно изучить карты в доме Шаттенбарта и только потом отправиться в путь, куда лучше зная дорогу. Вот только дорогу куда?

Бульрих потянулся к бокалам с терновой настойкой. Он передал по одному Гортензии и Карлману и поднял свой.

– Ищите выходы! Прокладывайте новые пути! – сказал он твердым голосом и поднял тост за обоих собеседников. – Пусть эти слова станут девизом вечера. Ради тех, о ком нам нельзя забывать, и ради нас самих. Давайте же останемся решительными и мужественными во имя всех нас и Холмогорья!

Они выпили под защитой бородатых масок, и каждый погрузился в тревожные мысли, которые не могло надолго унять даже живительное тепло пряного напитка, сваренного на берегах Сверлянки.

Когда Бульрих начал оглядываться по сторонам, Карлман догадался, что дядя ищет трубку, и благоразумно воздержался от упоминания об этом вслух. В конце концов, за столом сидела Гортензия, но, впрочем, это не остановит картографа от того, чтобы закурить в собственном доме, и соседка в лучшем случае неодобрительно сморщит нос, как не раз бывало прежде.

Карлман вскочил, чтобы принести из гостиной кисет с табаком – в последний раз он видел его на подоконнике в эркере. В пустынной комнате было темно, в камине догорал бледный огонь. Карлман положил полено на горячие угли и подождал, пока дрова не полыхнут синим пламенем. Затем он подошел к окну и увидел, как в стекле отражается свет только что проснувшегося огня. Кисет с табаком лежал там, где Карлман и надеялся его найти. Взяв кисет, молодой квендель почувствовал, как в комнату просачивается холод. Заснеженная лужайка тускло поблескивала в темноте за окном. Птицы давно разлетелись; наверное, к утру от мертвого голубя в саду найдутся лишь перья.

Карлман уже собирался возвращаться на кухню, как вдруг заметил что-то снаружи, над садовой стеной. На едва различимой снежной подушке, покрывавшей верхние кирпичи, не было ничего, кроме черноты, но его внимание привлек сгусток еще более глубокого мрака. Над стеной кустом разрасталась тень, но никаких кустов здесь не росло – за стеной открывался вид на близлежащий Колокольчиковый лес.

Карлман прижался носом к ледяному стеклу, которое мгновенно запотело от его дыхания. Он протер гладкую поверхность тыльной стороной ладони и снова вгляделся в сад, а потом вздрогнул. Вот же черные гнилушки, неясная тень зашевелилась…

«Если эта живая тварь, то помилуй нас, пресвятой из всех трюфелей», – подумал квендель, размышляя, не пора ли сообщить об этом остальным. Однако вместо того чтобы отправиться на кухню, он бесшумно поднял оконную задвижку и чуть приоткрыл одну из створок, сам не зная зачем. У него вошло в привычку прислушиваться к своим инстинктам, ведь он больше не был беззаботным квенделенком, укрытым заботой матери.

Едва Карлман высунулся из окна, перегнувшись через низкий карниз, и услышал, как шумит ветер в заснеженных ветвях, на него набросился лютый холод. Хлопья снега скользнули по щекам, согретым огнем очага и настойкой. Несмотря на снегопад, на лесной опушке висел туман, а может, то была пелена перед уставшими от напряжения глазами.

Карлман несколько раз моргнул и увидел, помянув горькие поганки, как черная продолговатая голова склонилась над садовой стеной. Голова эта сидела на могучей, изогнутой шее. Послышалось фырканье, тихо звякнула уздечка – там явно была лошадь. Не пони квенделей, а огромная человеческая лошадь, которая вытянула морду навстречу тому, кто вышел из тени старой бузины. На фоне белого снега черными крыльями развевался дорожный плащ. Всадник, должно быть, приехал из Колокольчикового леса и спешился, чтобы подкрасться к дому сзади.

Застывшему от страха Карлману показалось, будто Серая Ведьма схватила его за горло костлявыми руками и душит. Он никогда не слышал, чтобы призрачная старуха скакала верхом на лошади, однако это не было невозможным, ведь он помнил о Дикой Охоте, которая промчалась в клубящихся тучах над Баумельбургом. Он видел тех жутких призраков, в то время как внизу, на земле, к ним на помощь бросился всадник, который и спас маленький отряд Одилия от волков.

Сморчки и поганки, высокий худой человек на черной лошади! Карлман понял, кто к ним приехал. Вот уж кого-кого, а этого гостя он никак не ожидал увидеть. Должно быть, всадник скакал несколько дней, если отправился в путь из дома: с восточного берега Холодной реки на дальней окраине Холмогорья, где одинокая сторожевая башня возвышалась над старым мостом, будто предостерегающий перст.

Вороной конь тихонько заржал, а снег захрустел под его копытами, когда Себастьян Эйхен-Райцкер, хранитель моста из Запрутья, направился прямиком к эркеру, давая понять, что уже давно заметил молодого квенделя.

Глава третья
Ночная встреча

Дающим привет!
Гость появился!
Где место найдет он?
Торопится тот,
кто хотел бы скорей
у огня отогреться⁴.

Старшая Эдда. Речи Высокого

– Святые трюфели да двулистная трава, держал бы ты дядюшкин дом на замке, а не совал нос куда ни попадя, как любопытный котенок, впуская ветер, ледяную ночь или еще что похуже, и это я не о себе говорю!

Хранитель моста без предупреждения и даже без малейшего намека на приветствие отодвинул Карлмана, а затем, пригнувшись, одним широким шагом перемахнул через низкий подоконник и забрался в комнату. Лишь тщательно заперев оконные створки, он снова взглянул в глаза молодому квенделю.

– Когда все соберутся, мы закроем ставни, – мрачно произнес Себастьян Эйхен-Райцкер.

– В эркере нет ставней, – тихо заметил Карлман, с опаской глядя в блестящие глаза гостя, поразительно высокого и, пожалуй, слишком массивного для зеленой гостиной Бульриха.

– Очень глупо и безрассудно, – прорычал тот в ответ, ничуть не смущаясь, что оставил на половицах и ковре мокрые следы от растаявшего снега. С его длинной белой бороды с хрустом осыпались льдинки, а когда он откинул с плеч плащ, Карлман увидел, что Себастьян по-прежнему не расстается с тростью с серебряным набалдашником.

В гостиную поспешно вбежали Гортензия и Бульрих. Они наверняка услышали с кухни незнакомый голос, и на их лицах застыло соответствующее случаю встревоженное выражение.

Столкнувшись с нежданным гостем, который к тому же вошел не через парадную дверь, они вздрогнули. Хранителя моста редко можно было встретить к западу от Старого вала. Однако это вовсе не означало, что он время от времени не бродил по Холмогорью, поскольку слухи о его таинственной персоне передавали от деревни к деревне уже много лет, особенно в восточных землях.

Бульрих в последний раз видел Эйхен-Райцкера в Вороньей деревне, на совете в «Старой липе», а его племянник и Гортензия были не единственными, кому хранитель моста спас жизнь в Баумельбурге. Однако, несмотря на то что все были наслышаны о его храбрости и готовности помогать, встретили хранителя по-прежнему с робостью. Квендели молча смотрели на него, пока неприветливую тишину не нарушил сдавленный вскрик Гортензии: вслед за Себастьяном из эркера в дом скользнул еще один гость.

Фигура, темная и легкая, шагнула в круг света. Только тогда квендели поняли, что перед ними большой черный кот, который, должно быть, незаметно и совершенно бесшумно пробрался в окно следом за хранителем моста. Вид у кота был зловещий: сперва его глаза вспыхнули огненно-красным, а потом полыхнули ледяной голубизной.

– Синдри, – тихо, но отчетливо сказал Бульрих.

Он произнес это имя так естественно, что и племянник, и соседка удивились, ведь вместе с тем он смотрел на животное с подозрением, словно оно пожаловало из забытого кошмара, обрушившегося на картографа столь же неожиданно, как и сам хранитель моста.

«Но, быть может, здесь действительно скрыто нечто странное», – подумал Карлман. Сквозь далекую пелену, будто мозг затянула паутина, ему на мгновение показалось, что он видит перед собой кого-то совсем не похожего на Эйхен-Райцкера. Ему привиделся высокий незнакомец в широком темном плаще, который был настолько выше самого Себастьяна, насколько черный конь хранителя был крупнее всех пони в стране холмов.

Карлман беспокойно переводил взгляд с черного кота на дядю и гадал, что же такое вспомнил Бульрих – может быть, глаза во тьме в другой зеленой комнате с эркером? Возможно ли, что они с дядей делили одно воспоминание? Карлман решил, что нужно непременно расспросить об этом Бульриха, хотя и подозревал, что в ближайшее время такой возможности не представится.

За два часа, которые Себастьян провел в доме Бульриха, разговор так толком и не завязался – все свелось к обмену любезностями. Хранитель моста, похоже, не хотел ничего рассказывать, пока не соберутся все гости, и отличался удивительной отстраненностью, которую не утратил, даже когда Гортензия подала ему сытный ужин. Горячий гречневый суп с лисичками и беконом, поданный с трюфельным ореховым паштетом по старинному рецепту Самтфус-Кремплингов, был великолепен, и даже в самые трудные времена распоследний простофиля не мог не похвалить столь изысканное блюдо Холмогорья. Но только не Эйхен-Райцкер.

В то утро Карлман помог Гортензии принести в дом Бульриха угощения, которые она несколько дней готовила к долгому ночному собранию. И первый же гость показал, что трудилась она не зря. Себастьян не ограничился одной лишь тарелкой супа и с удовольствием принял следом горячую кружку лаврового грога, хотя и не стал от выпитого разговорчивее.

– Святые трюфели, ну вот и гости, идут один за другим, – тихо сказала Гортензия.

Стоя на пороге дома Бульриха, она осветила фонарем дорожку, ведущую через узкий палисадник к воротам. За ними, между голых ветвей кустов бузины, вдалеке виднелись огоньки. Слева на опушке леса тоже вспыхнули огни – оттуда приближалась целая процессия. Гортензия различила слегка сгорбленную фигуру старика Пфиффера, он шел по Бузинной улице во главе горстки квенделей с тусклыми фонарями в руках. Узнала Гортензия и Биттерлинга, и Хульду, которая шла с ним рядом, закутавшись в теплую шаль. Подругу ее держал под руку кто-то в бесформенном плаще, и невозможно было понять, кто именно под ним скрывается.

Гортензия нахмурилась. У нее на языке вертелся вопрос, не привел ли Одилий одного из тех перепуганных квенделей, которые со дня трагичного Праздника Масок повсюду ходили в своих деревянных личинах. При виде их Гортензии всегда вспоминались квенделята, которые играли в прятки и, в страхе ожидая, когда их найдут, закрывали лицо ладонями и бесконечно повторяли шепотом самое известное защитное заклинание Холмогорья:

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Замри и веки опусти —

Никто не сможет нас найти⁵.

Она еще раз внимательно оглядела странную фигуру: неизвестный шел покачиваясь и цеплялся за руку Хульды, чтобы не упасть.

«Во имя всех лесных грибов, кое-кто вдрызг пьян», – подумала Гортензия и хотела было тут же высказать Бульриху свои подозрения, однако промолчала и лишь посмотрела туда, где стояли старый и молодой Шаттенбарты вместе с высоким хранителем моста. Рядом с Себастьяном сидел кот Синдри, молчаливый и неподвижный, будто статуя из черного алебастра.

Поскольку Эйхен-Райцкер соизволил-таки объявить, что и другие гости прибудут с той стороны, откуда он приехал, свет факелов между деревьями не вызвал ни у кого особого беспокойства. Это всадники ехали через лес по дороге от Вороньей твердыни. А вот те, кто пробирался напрямик, следуя за полетом птицы, которой не нужны дороги, вероятно, прибыли с Колокольчиковых полей за лесом, куда добрались через брод у Квенделина, что на северном берегу Холодной реки.

Путники прошли последний поворот. Маленькая группа вышла на открытое пространство у заснеженных кустов перед домом Бульриха. Позади Одилия, Биттерлинга и Хульды с незнакомцем показались еще четверо квенделей в длинных дорожных плащах.

«Значит, нас соберется больше десятка, и бедный дом затрещит по швам», – ошеломленно подсчитал Бульрих, не в силах сдержать беспокойства от того, что в его священном убежище скоро станет шумно, как никогда раньше. Вздохнув, он расправил плечи и, оставив племянника, Гортензию и хранителя моста у входной двери, направился к садовым воротам, чтобы гостеприимно распахнуть их перед прибывшими.

– Добро пожаловать, всегда вам рады, – произнес он, будто приветствуя соседей, заглянувших на полуночный пунш.

– Премного благодарны, – ответил Одилий теплым, уверенным голосом, словно Бульрих сказал именно то, чего от него ожидали. – Доброго вечера, мой дорогой Шаттенбарт, или, скорее, доброй ночи всем нам!

Прежде чем шагнуть через садовые ворота, старик Пфиффер посмотрел налево, в сторону Колокольчикового леса, откуда уже вышли пять фигур с факелами – гости не спеша преодолевали оставшееся расстояние до домика Бульриха. У садовой стены темнели очертания вороного коня Себастьяна: животное вытянуло шею, нависая над оградой, словно желая оказаться в саду. Одилий, похоже, это заметил.

– Один из наших важнейших союзников уже прибыл, – заявил он, как будто речь шла о вороном коне, а не о хранителе моста, которого трудно было не заметить в дверях. – Приветствую тебя, добрейший Эйхен-Райцкер! – полушутя обратился он к Себастьяну, с улыбкой кивнув Гортензии и Карлману. – Слава священным грибным кольцам некогда мирных лесов, я рад, что ты отправился в столь долгий путь из Запрутья и что опасность не помешала твоему прибытию. И раз уж мы все собрались в уютном домике нашего картографа, позволь посоветовать тебе не оставлять без присмотра верного коня, ибо в такие дни его присутствие на той или иной стороне может сыграть решающую роль. Конечно, если Бульрих согласится приютить столь крупное животное в саду.

– Елки-поганки, Одилий даже в самые суровые времена дает нам весьма странные советы! – по-хозяйски воскликнула Гортензия, стоя позади Бульриха на узкой тропинке через палисадник. – Подумать только, привести гигантскую лошадь на розовые клумбы!

– Да будет тебе, Гортензия, – раздался чей-то усталый голос. Все с изумлением взглянули на Биттерлинга, который откинул капюшон зимнего плаща, слишком свободно болтавшегося на его худых плечах. После Праздника Масок Звентибольд так и не вернулся в пустой дом в Звездчатке, а предпочел остаться у Хульды и почти не появлялся на улицах Зеленого Лога.

Теперь он уверенным шагом подошел к вороному коню и отвязал поводья от ветвей бузины. Животное подпустило к себе незнакомца, кося глазом вверх и в сторону дома. Должно быть, Звентибольд получил едва уловимый сигнал от хранителя моста, а заодно и согласие от Бульриха, потому что, не говоря ни слова, повел коня вдоль стены к садовым воротам. Биттерлинг провел его между столбами, словно своего любимого пони Фридо, и завернул за угол дома, на небольшую лужайку.

– Ох, святые грибницы, – только и пробормотала Гортензия, качая головой и глядя ему вслед.

Настало время повнимательнее присмотреться к тем, кто вошел в сад, и наконец узнать, кто же идет под руку с Хульдой, прячась под широким плащом: кто бы то ни был, шел он, склонив голову, скрывая лицо от чужих взглядов.

Гортензия недоверчиво принюхалась. В зимнем воздухе вдруг повис затхлый запах, сырой и липкий, как пахнут мокрые, забытые под дождем на веревке носки. Прежде чем она успела сообразить, что это значит, ее взгляду предстали четверо странных квенделей, которые, судя по их изящной одежде, прибыли издалека, как и хранитель моста. Из такой серебристо-серой ткани шили одеяния только на восточных холмах, а точнее, между реками Зайчатка и Лютинка.

– Господин Левин, – смятенно произнесла Гортензия и вежливо кивнула первому из шедших в ряд квенделей.

Лорд Фишбурга откинул капюшон, и двое его спутников последовали этому примеру. Гортензия была глубоко потрясена, как и стоявшие рядом с ней Бульрих и Карлман. Они не ожидали увидеть, до какой степени несчастье изувечило некогда столь сияющего довольством и уверенного в себе Винтер-Хелмлинга.

– Мы встретили их на деревенской площади, где они остановились перед останками липы. Издалека смотрелось жутковато – четыре застывшие фигуры, созерцающие мертвое дерево, – шепнул кто-то Гортензии. – Своих пони они оставили у сторожа на въезде в деревню.

Это Хульда отыскала подругу среди собравшихся в прихожей Бульриха, слишком маленькой для такого наплыва гостей.

Эйхен-Райцкер закрыл дверь за последним из вошедших и торопливо направился в зеленую гостиную, к эркеру. Вскоре через полуоткрытую дверь гостиной донесся шум и гул голосов. На стене мелькнул свет. Было слышно, как тихонько пофыркивает в саду вороной конь.

– Святые трюфели, и почему эти серые опята не могут пройти через парадную дверь, как все здравомыслящие квендели? – послышался недовольный голос Бульриха, когда он последовал в гостиную за хранителем моста.

– Потому что в Холмогорье все здравомыслящие квендели давным-давно перестали гулять по ночам, о разумнейший из Шаттенбартов! Теперь там бродят сплошь неприкаянные призраки с того света да боровики вроде нас, с великой реки! – пробасил чей-то голос, слышный даже в коридоре. – Мы подумали, что с нашими факелами лучше зайти с тыла и перебраться через садовую стену, даже если черногривый конь Себастьяна встретит нас с той же прытью, что и боевые скакуны Дикой Охоты!

Кто-то в гостиной негромко рассмеялся, словно более подходящей шутки для многострадальных квенделей в этот вечер было не сыскать. В дверном проеме показалась огненно-рыжая копна волос, за ней – следующая, а чуть позади – седая голова, местами еще сохранившая следы типичных огненных кудрей жителей Квенделина.

– А вот и старый Райцкер со своей свитой, – заметила Гортензия. – Без дерзостей и шуток никуда, как же иначе?

Хотя Гортензия дружила с Валли, женой Бозо, в ее голосе не прозвучало особой радости, а вот Карлман неожиданно оживился и стал смотреть увереннее, чем в последнее время. Кроме Бозо, он узнал Бодвина и Беренгара, старшего и младшего из сыновей Райцкера, а с ними и широкоплечего Базиля пожилого квенделя, брата Бозо. У каждого из них на поясе висел короткий меч, а кряжистый Базиль сжимал в руках топор с широким лезвием, не похожий на тот, что предназначается для рубки дров. Глаза Карлмана округлились. Прежде он не видел, чтобы квендели приходили на встречу вооруженными – да и никто такого не видел. Гортензия же пристально следила за тем, что происходило за спиной Одилия. Хульда как раз собиралась незаметно скрыться на кухне вместе с неизвестным в широком плаще.

– Кто или что это? – обратилась Гортензия к старику Пфифферу. – Уж не тварь ли из потустороннего мира, которую поймали в Баумельбурге? Нам здесь никого из них не нужно, даже если некоторым и кажется, что их следует приглашать на наши встречи!

– Только спокойно, – предупредил старик Пфиффер, серьезно взглянув на Гортензию. – Давай пройдем на кухню и подождем, пока уляжется суета вокруг прибытия квенделинцев. Там я покажу, кого мы привезли. Могу сказать, что этой невероятной встречей мы обязаны Бульриху.

– Ну что ж, – вздохнула Гортензия, приподняв брови, – как всегда – сплошные загадки.

Однако она послушно отправилась следом за стариком Пфиффером, не в силах укротить любопытство.

Когда они вошли, Одилий прикрыл дверь в кухню, предоставив Гортензии время как следует рассмотреть открывшуюся сцену. Хульда, похоже, успела развести огонь, потому что в очаге жарко пылало пламя. Неизвестный сидел на стуле так близко к нему, что искры грозились попасть на широкий струящийся плащ, и протягивал к огню мозолистые коричневатые руки, словно никак не мог согреться в натопленной комнате.

Клянусь громовым грибом, то были руки квенделя!

Гортензия решительными шагами пересекла кухню и склонилась над закутанным в плащ незнакомцем. В воздухе резко запахло горьким торфом и сыростью. Гортензия с тревогой прикрыла рот рукой, чтобы не вдыхать пар, и, словно боясь обжечься, отпрянула от гостя.

– Во имя всех болотных грибов, этого не может быть! – в ужасе охнула она, отступая все дальше, пока не уперлась спиной в кухонный шкаф.

Она уставилась на Хульду и старого Пфиффера, словно ожидая от них подтверждения того, что увиденное ею нереально. Это существо, видно, околдовало ее подругу, поскольку острый запах плесени и гнили подсказывал Гортензии, что перед ней – восставший мертвец. Но вот гость поднял лохматую голову и повернулся к Гортензии. О, она узнала его с первого взгляда, однако не поверила своим глазам, приписав все расстроенным нервам. И неудивительно, ведь перед ней оказался оживший болотный утопленник.

У кухонного очага сидел Фендель Эйхаз из деревни Звездчатка, отшельник с берегов реки Лисички, которого считали погибшим в Черных камышах. Хотя сама Гортензия видела этого бедолагу всего несколько раз и только издалека, у нее не было никаких сомнений, что это он. Но вот жуткий гость, пахнущий торфяником, заговорил, и тихий его голос был подобен шелесту камыша.

– Мне не место здесь, – сказал он, – ни в тепле, ни на свету. Верните меня под сень вечных сумерек, которые ласково укрыли меня, утаили от зла, заботливо окутали, утолили горькую тоску, заполнили пустоту…

Если бы дверца кухонного шкафа была открыта, Гортензия наверняка втиснулась бы внутрь, потеснив тарелки и чашки Бульриха, но пока она мужественно стояла на месте, хотя по ее спине бежали холодные мурашки.

– Святейшие трюфели, он мертв, – прошептала она. – Ну конечно, он мертв, потому что даже то, что от него осталось, желает вернуться в царство тьмы! Он сам об этом говорит…

Фендель, освещенный огнем с одной стороны и укрытый тенью с другой, казался воплощением ужасного будущего, неизменно ожидавшего всех квенделей.

– Как вы посмели привести его сюда? Что все это значит? – срывающимся голосом спросила Гортензия.

Тут, прервав ее, скрипнула дверь, и в кухню проскользнул хозяин дома. Бульрих огляделся по сторонам и, заметив Гортензию, бросил на нее виноватый взгляд.

– Это я попросил добрейшего Бульриха никому ничего не рассказывать заранее, – пояснил старик Пфиффер. – И он все исполнил. Мы поступили так, чтобы защитить Эйхаза, ведь после трагедии на маскараде рисковать было опасно – к чему распространять слухи о его возвращении, если наши квендели и без того перепуганы? Нередко под влиянием страха ищут виноватых и слишком легко находят беззащитную жертву – поэтому я спрятал Фенделя у себя. Кроме Бульриха, об этом знала только Хульда, а значит, и Звентибольд, который сейчас живет у нее.

– Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, мне очень жаль, – осторожно подбирая слова, обратился к Гортензии Бульрих. – Наверное, нам следовало подготовить тебя к этой встрече.

– Лучше бы вам подготовить остальных! – оборвала его Гортензия.

Вид у нее был потрясенный, и Бульрих подозревал, что дело не только в восставшем из мертвых отшельнике. Куда большее значение имело то, что картограф ничего ей не сказал. За две долгие недели, с тех пор как они вернулись в Зеленый Лог и виделись каждый день, ему и в голову не пришло доверить тайну соратнице, которая прошла с ним через страшные испытания и теперь заботливо присматривала за ними с Карлманом.

Расправив плечи, Гортензия отошла от кухонного шкафа и повернулась к двери, которую загораживал Бульрих. Она словно решила, что раз дело с отшельником ее не касается, значит, и тревожиться об этом не стоит.

– Пойду-ка я в гостиную и прослежу, чтобы всем нашлось место, – холодно и с достоинством произнесла она. – Кто-то должен позаботиться об удобстве гостей. Сегодня я не хочу никому портить настроение и сделаю все, как мы договорились, потому что на карту поставлено очень многое. Однако ни одному Самтфус-Кремплингу не придется по нраву, если его отстранят от участия в важных событиях, скрывая правду, как таятся от повара, садовника или кучера. И раз вы решили отнестись ко мне именно так, вам придется обойтись в дальнейшем без моих советов и помощи.

Замолчав, она одарила Бульриха столь ледяным взглядом, что он сразу отступил в сторону, выпуская Гортензию из кухни. Пожалуй, их разговоры о том, что нужно держаться вместе, которые они вели за терновой настойкой, теперь казались ей издевкой, и он вряд ли мог ее в этом винить.

– Святые трюфели, – вздохнул картограф из Зеленого Лога, ощущая, как улетучивается его уверенность.

Что будет, когда остальные увидят Фенделя? Он сам не понял, отчего у него вдруг закружилась голова: от неизбежности этой встречи, от отчаянного положения в Холмогорье или от последних слов Гортензии.

– Клянусь сморчками, она успокоится. – Эти слова произнес не старик Пфиффер, а Хульда, нисколько не смущенная уходом подруги. – Успокоится и все поймет, потому что у нее хватит на это ума.

Когда чуть позже Бульрих вошел в гостиную вслед за Гортензией, он увидел, что там разместилось около дюжины квенделей. Те, кому не хватило кресла, стула или табурета, стояли, прислонившись к стене, или устроились на сундуке. Сначала картограф ощутил густой запах сырой шерсти, мокрых кожаных сапог и дыма, потом возобладали ароматы вкусной еды и напитков, трубочного табака и медовых свечей с тонкими нотками сушеных лепестков роз в фарфоровых чашах. Все это напомнило ему обстановку знаменитого трактира «Старая липа» в Вороньей деревне, где в Туманную, Ледяную или Желудевую Луны с уютом собирались члены большой семьи или добрые друзья. И на несколько мгновений квенделей, собравшихся под крышей Шаттенбарта, охватила тоска по спокойной и беззаботной жизни, когда подобные посиделки в холодное время года (а весной и летом квендели предпочитали пикники под открытым небом) были самым обыкновенным занятием жителей страны холмов.

В камине пылал жаркий огонь, над пламенем на крюках покачивались два сверкающих медных чайника. На огне ароматно бурлил не только пунш с особыми приправами Гортензии, но и гречневый суп, еще одну порцию которого уже подали хранителю моста. На столе у окна громоздились пироги, свежий хлеб, ветчина и сыр, засахаренные фрукты и даже пирожные из коричневого мха с кремовой начинкой – фирменное блюдо, которое особенно ценили в холодные месяцы. Угощения было вдоволь для всех, хотя, стоя накануне у плиты, Гортензия и задумывалась, не готовит ли она все эти деликатесы, только чтобы прогнать охватившее ее отчаяние. Она внимательнее любого трактирщика следила за тем, чтобы никто ни в чем не испытывал недостатка, ведь пришедшие издалека гости наверняка проголодались. И вместе с тем она еще не оправилась от зрелища, так ошеломившего ее на кухне. Гортензия избегала встревоженного взгляда Бульриха и с состраданием всматривалась в знакомые лица, которые, однако, за последнее время сильно изменились из-за пережитого несчастья.

Винтер-Хелмлингам сильно досталось в Баумельбурге. Господин Левин ослеп на левый глаз после удара горящей веткой, седые волосы поредели над обожженным лбом, и теперь он выглядел намного старше своих лет, что подчеркивало и мрачное выражение лица. С ним пришли его старший и младший сыновья – у Фоско была перевязана рука, и он подволакивал ногу, а лицо Горма носило следы мелких, но многочисленных ожогов, обезобразивших его, будто сыпь. Еще сильнее бросалась в глаза перемена в его характере – прежде беззаботный юноша помрачнел, душа его была искалечена куда сильнее, чем тело. Страшное увечье поразило его сердце, ведь он был любимым братом Гризельды и безмерно обожал свою сестру.

Они втроем – Левин, Фоско и Горм – уселись на скамью у камина и, держась очень прямо, застыли, точно обветренные каменные статуи. Рядом с ними на табурете сидела, нахохлившись, как ворона, сгорбленная старуха, закутанная в серебристо-серую вуаль. Когда она выпрямилась, траурная вуаль сползла на плечи, и свет камина осветил суровое, недвижное, будто маска, лицо.

Гортензия, да и не только она, с изумлением узнала старую Армилларию Сандборстлинг, нянюшку Гризельды и остальных детей рано овдовевшего Левина, который потерял в Баумельбурге не только любимую дочь – два его средних сына, Руфус и Венделин, остались лежать под окровавленными деревьями, как и многие другие обитатели Фишбурга, прибывшие на Праздник Масок.

Гортензия заметила, что Армиллария прячет что-то под плащом и прижимает к груди, как маленького ребенка. Понемногу неизвестное создание успокоилось, и из-под плаща показалась любопытная голова с заостренными ушками. Это была изящная дымчато-серая кошка, и если бы Карлман был рядом, а не в другом углу гостиной, он бы с тоской вспомнил, кому она принадлежит на самом деле.

«Должно быть, эта кошка очень им дорога, раз на ней серебряный ошейник, – подумала Гортензия, глядя на это удивительное зрелище. – Но зачем Армиллария потрудилась привезти ее из Фишбурга в Зеленый Лог? Возможно, в присутствии этой кошки, как и в присутствии черного Синдри, есть какой-то особый смысл».

Тем временем пушистый спутник хранителя моста расположился рядом с хозяином на подоконнике в эркере и, казалось, беззаботно наблюдал оттуда за происходящим необычными яркими глазами. Себастьян разговаривал с кем-то: его собеседник был таким худощавым и высоким, что доставал Эйхен-Райцкеру почти до подбородка. Не только Гортензия радовалась тому, что с берегов Холодной реки вместе с четырьмя квенделинцами пришел сам Уилфрид фон ден Штайнен, мельник из Вороньей деревни.

Мельник был добродушным квенделем, наделенным даром предвидения. Его уравновешенность и здравомыслие оказались очень кстати, когда на маскараде разразилась беда. При пожаре в Баумельбурге они потеряли друг друга, и жители Зеленого Лога опасались, что Уилфрид погиб в огне или с ним случилось что-то ужасное, пока не пришло спасительное известие: мельник жив! Уилфрид почти не пострадал и смог перед возвращением на мельницу забрать своего серого коня Снеговика из конюшни Винтер-Хелмлингов, где оставил его, как и Биттерлинг – своего любимого пони Фридо. Сейчас Звентибольд стоял в гостиной рядом с хранителем моста и Уилфридом. Похоже, он не следил за разговором собеседников, возвышающихся над ним на целую голову, а с тревогой оглядывался по сторонам.

Пока Бозо Райцкер присматривал подходящее место перед камином, трое других квенделинцев уселись за стол и подкрепились горячим супом и лавровой настойкой – путешествие через темный Колокольчиковый лес выдалось долгим и утомительным.

Карлман настороженно наблюдал за ними из угла, отмечая, как блестят их рыжие волосы и мечи, которые они не отстегнули от поясов, даже усаживаясь за стол. Юный Шаттенбарт был знаком с кланом Райцкеров по визитам в Квенделин и дружил с внуком Бозо, Эппелином. Карлман и не ожидал, что Эппелин придет на собрание, но все равно огорчился: рядом с другом на все смотришь иначе. Хотя Горм Винтер-Хелмлинг был старше Карлмана всего на несколько лет, они не успели познакомиться поближе, да и Горм все равно не обращал внимания на молодого Шаттенбарта.

Наконец все насытились. Посуду убрали, а бокалы вновь наполнили в ожидании того, что должно было начаться. За стенами дома завывал ветер, и сидеть внутри, пусть даже в тесноте, было приятно. На стенах висели в рамках карты Холмогорья, составленные Бульрихом. Мерцающий отблеск огня и свечей освещал многозначительные аббревиатуры на пергаментах и берестяных свитках, испещренных кривыми, линиями и точками, которые картограф из Зеленого Лога тщательно выводил в течение многих лет упорного труда по наброскам на местности. В реальности все было гораздо менее определенным, чем на надежных картах Бульриха. Рисунок тропинок, дорог и рек, подъемы и спуски холмов и долин, прямые и извилистые края лесов, болот, лугов и полей могли внезапно измениться, потому что коварный туман без предупреждения опускался где угодно, а вместе с ним и граница с потусторонним миром. Где угодно и нигде.

Но теперь, в эту роковую зимнюю ночь, время словно замерло, и в пустые часы между полуночью и рассветом уютный домик Бульриха стал тайным убежищем для обретших друг друга соратников. Никто пока не знал, что именно их объединяет. Каждому из них предстояло выполнить опасное поручение: одним – совершить нечто отчаянное, другим – мучительно ожидать возвращения друзей безо всякой надежды… И как знать, что из этого тяжелее?

Старик Пфиффер вошел в гостиную последним, без Хульды и ее необычного спутника. Одилий остался стоять рядом с Бульрихом перед камином, где в любимом кресле хозяина, будто на троне, восседал старый Бозо Райцкер. Бозо попыхивал великолепной резной трубкой, окутывая себя и окружающих пряным туманом баумельбургского тысячелистника, легендарно прекрасной и безошибочно узнаваемой травы. Маленькая скамеечка у его ног тоже была занята, но не ногами главы семейства из Квенделина, обутыми в грубые сапоги. На изящной подушечке сидел не кто иной, как Карлман. Гортензии это не понравилось. Она бы предпочла, чтобы племянник Бульриха держался подальше от дерзкого и хитрого квенделинца. Бульрих, напротив, улыбнулся: на мгновение Карлман стал похож на квенделенка, который случайно забрел на собрание старейшин.

1.Здесь и далее цитируется в переводе С. Лихачевой.

2.Перевод В. Летучего.

3.Перевод Ю. Куимова.

4.Перевод А. Корсуна.

5.Здесь и далее стихотворения приведены в переводе В. Соломахиной, если не указано иного.

The free sample has ended.