Read the book: «Анатомия невидимого убийства»

Пролог

Люди часто думают, что насилие – это крики, шрамы и разбитая посуда. Но самый страшный кошмар всегда начинается с шёпота.

Психологический абьюз – это не удар кулаком. Это медленный, ювелирный геноцид твоей личности. Он начинается с ласкового: «Тебе показалось, родная, я этого не говорил». Продолжается фразой: «Ты слишком чувствительная, ты всё придумываешь». А заканчивается всё тем, что ты стоишь посреди комнаты и больше не веришь собственным глазам, своей памяти и своему разуму. Тебя аккуратно, шаг за шагом, лишают права доверять самой себе.

Это удушение тишиной. Это изоляция, когда вокруг тебя методично выжигают всех близких, внушая, что «весь мир против нас, и только я один тебя люблю». Это дрессировка чувством вины, когда ты извиняешься за то, что плачешь, за то, что дышишь, за то, что посмела иметь своё мнение. Ты превращаешься в послушный манекен в его руках, призрака, который перед каждым шагом мысленно спрашивает у него разрешения. Он забирает твою душу, пережевывает её и заставляет тебя благодарить его за это.

ВНИМАНИЕ! Книга содержит:

- Психологическое насилие и газлайтинг.

- Одержимость и преследование.

- Нецензурную лексику и откровенные сексуальные сцены (18+).

- Темы психических расстройств и саморазрушения.

Глава 1. Привычка выживать

Камилла была высокой, но казалась хрупкой — так выглядят люди, которые слишком долго учились занимать как можно меньше места, чтобы не мешать окружающим. Длинные руки с тонкими пальцами она прятала в рукава оверсайз-свитера даже в самую жару, будто пыталась спрятать саму себя от чужих взглядов. Волосы цвета топлёного шоколада она стригла сама, у тусклого зеркала в ванной, тупыми кухонными ножницами, которые годами никто не точил: терпеть чужие прикосновения к своей голове было физически невыносимо. В её карих глазах с едва заметной прозеленью застыла настороженность зверя, привыкшего ждать удара. Никто не ударял. Но привычка осталась. Она стала её второй кожей.

Когда Камилла входила в любое помещение, она автоматически находила самый тёмный угол, самое незаметное место. Садилась так, чтобы видеть дверь, и никогда не поворачивалась спиной к открытым пространствам. Это не было страхом — скорее, автоматизмом, выработанным годами, таким же естественным, как дыхание. Если бы кто-то спросил её, что она чувствует, она бы, наверное, не нашла ответа. Не потому, что ничего не чувствовала, а потому что давно научилась складывать все чувства в маленький свинцовый ящик где-то глубоко внутри, закрывать его на замок и выбрасывать ключ. Больше всего это помогало выживать по ночам.

---------------

Детство в Орше хранилось в памяти как старая фотография — выцветшая, с размытыми краями. От мамы всегда пахло йодом и валерианой — она работала медсестрой в районной поликлинике и приносила этот резкий запах домой как часть себя. По воскресеньям к нему примешивался запах яблочных пирогов: мама вставала рано, ещё затемно, и к тому моменту, когда Камилла просыпалась, квартира уже была пропитана корицей, уютом и печёными яблоками.

Они жили в хрущёвке на первом этаже. Квартира была крошечной, но маме удавалось делать её уютной: на подоконниках стояли герань и фиалки, на столах лежали вышитые скатерти, а на полке — три затрёпанные книги Агнии Барто, которые Камилла знала наизусть к пяти годам.

Каждую весну за окном шумели тополя. Их пух летел по двору, как первый снег, и мама собирала его, чтобы набить подушку дочери.

— Пух хранит сны, — шептала она, укладывая девочку. — И не даёт им улететь.

Камилла верила. Подушка действительно пахла летом, ветром и чем-то неуловимо тёплым, и засыпать на ней было легко.

Мама вела её за руку в парк по воскресеньям, покупала петушка на палочке, катала на качелях. Камилла помнила, как мама смеялась — звонко, от всей души, запрокидывая голову. Помнила её руки — тонкие, с мозолью на среднем пальце от ручки, которой она записывала назначения пациентам. Помнила, как мама читала на ночь, сидя на краю кровати, и её голос был самым безопасным звуком на свете.

Всё оборвалось в один вечер.

Они возвращались от бабушки из соседнего посёлка. Тёмная трасса, мелкий дождь, дворники, скрипящие по стеклу, встречная фура, вылетевшая на их полосу. Камилла помнила не сам удар, а мгновение до него: мама повернулась к заднему сиденью, чтобы поправить сбившийся плед, и улыбнулась. Потом — белая вспышка, скрежет рвущегося металла и тишина. Тишина, в которой больше не было маминого голоса.

Потом — удушливый запах бензина, смешанный с запахом свежей крови, и собственный крик, который она не могла остановить. Камилла, которой только исполнилось семь, сидела сзади. Сила удара отбросила её вперёд, правая нога намертво застряла между дверью и металлическим каркасом сиденья. Осколки стекла и рваный металл вонзились в бедро так глубоко, что обнажилась кость.

Мать погибла мгновенно. Камилла не видела её лица — его накрыли простынёй. Но этот белый прямоугольник ткани, накинутый на то, что ещё мгновение назад было её мамой, врезался в память сильнее, чем любая рана.

Спасатели вырезали девочку из машины почти час. Камилла не помнила этого — только обрывки: чьи-то грубые руки, лязг гидравлики, свет мигалок, капающую на асфальт кровь. В больнице ей наложили сорок два шва.

Шрам на внешней стороне бедра — заметная белая полоса — остался на всю жизнь. Она скрывала его под одеждой, но перед дождём он начал ныть, и Камилла знала: это не фантомная боль. Это тело помнило то, что разум пытался забыть. День, когда она потеряла мать и детство одновременно.

--------------

Первые недели после похорон были странными. Дом не изменился физически — те же стены, та же мебель, та же герань на подоконниках. Но что-то из него ушло. Будто воздух стал тоньше, будто стены перестали держать тепло.

Отец сначала молчал. Он работал на заводе, возвращался домой, садился за стол, ел, не поднимая глаз, и уходил в гараж. Камилла ждала, что он заговорит, скажет что-нибудь — хоть слово. Но он только кивал, когда она ставила перед ним тарелку, и отворачивался.

Через полгода его уволили за прогулы. Он запил так, что перестал просыпаться по утрам. Днём лежал на диване в гостиной, смотрел в потолок и молчал. Ночью ходил по комнате, бормотал о «расплате» и «проклятой фуре». Иногда плакал — тихо, по-детски, уткнувшись лицом в подушку. Камилла стояла за дверью, слушала и не знала, что делать.

Ей исполнилось восемь.

Она взяла на себя дом: училась готовить по маминому блокноту с рецептами, стирать, штопать его рубашки. Первые борщи были пересолены, первая яичница — сожжена. Но она быстро научилась. Она вообще быстро всему обучалась, когда не было другого выхода.

Внутри она оставалась той же девочкой, которая ждала, что мама вернётся и перевяжет её ранку так же нежно, как в шесть лет, когда она упала с велосипеда. Мама не возвращалась. Вместо неё приходили только ночи, и в этих ночах Камилла лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной отец наливает очередную рюмку.

Годы шли. Она выросла, не заметив этого. Руки стали длиннее, черты лица — острее, взгляд — тяжелее. В школе её считали странной: она не дружила с одноклассницами, не ходила на дни рождения, не смеялась на переменах. Учителя писали в дневнике: «Замкнутая, не идёт на контакт». Камилле было всё равно. У неё не было сил на это. Все ресурсы уходили на то, чтобы просто дожить до завтра.

---------------

В шестнадцать в их доме появилась Ирина.

Камилла пришла из школы и увидела на кухне незнакомую женщину. Полную, громкую, с рыжими крашеными волосами и запахом дешёвых сигарет, от которого Камилла едва не закашлялась. Ирина приехала из другого города, познакомилась с отцом в баре и через месяц перевезла к ним свои сумки, двух кошек и огромные трюмо¹ с треснутым зеркалом, которое она поставила в коридоре, заняв им половину стены.

Она сразу начала переставлять мебель. Сняла со стен фотографии: мама на выпускном, мама с маленькой Камиллой на руках, мама у ёлки в парке. Ирина сложила их в пакет и убрала в кладовку, сказав, что «старьё только пыль собирает».

Камилла молчала. Терпела. Кусала губы до крови, но молчала. Потому что отец, впервые за много лет, выглядел почти живым рядом с этой женщиной. Он смеялся над её шутками. Ел то, что она готовила. Сидел на кухне и разговаривал — после девяти лет почти полного молчания. И Камилла думала: может, так лучше? Может, этот дом снова станет живым?

Пока Ирина не взяла в руки мамину кружку.

Ту самую, с треснувшей ручкой, которую мама любила и не выбрасывала. Она пила из неё утренний чай и говорила: «У вещей с трещинами больше характера». Камилла помнила, как мама обхватывала кружку обеими ладонями, и вся кухня пахла чаем с лимоном.

Ирина взяла эту кружку, покрутила в руках и сказала:

— Она что, треснутая? Выбросить пора этот хлам.

Камилла не помнила, как оказалась рядом. Она выхватила кружку из рук Ирины, но пальцы, привыкшие вечно сжиматься, дрогнули. Посуда выскользнула, ударилась о кафель и разлетелась на три неровных куска. Камилла стояла над осколками и смотрела на отца.

Он стоял в дверях, красный, с бутылкой в руке, и впервые за много лет закричал на неё — так, что стёкла в шкафу задрожали:

— Ты не смеешь портить мою новую жизнь!

Камилла смотрела на его трясущиеся губы, на жилки, вздувшиеся на шее, и увидела чужого человека. Того, кто когда-то был её отцом, остался где-то далеко. Камилла молча опустилась на колени, собрала осколки, сложила их в пакет и унесла к себе. Вечером, заперевшись в комнате, она пыталась склеить кружку скотчем. Не получилось.

Дом исчезал. Сначала пропали мамины книги — Ирина выбросила их в мусорный контейнер, сказав, что они «никудышные». Потом — старая вышитая скатерть. После сам запах дома — привычный запах ванили и старого дерева — сменился дешёвыми духами и табачным дымом.

Камилла перестала чувствовать себя дочерью. Она стала квартиранткой, которую терпят лишь до поры.

Однажды она услышала, как Ирина говорит по телефону. Голос был тихим, но в тонких стенах хрущёвки звуки не умеют прятаться:

— Эта девка ходит как привидение. Шрам у неё на ноге — гадость. Отец её даже не замечает.

Камилла стояла за дверью и слушала. Потом тихо ушла в ванную, заперлась, долго смотрела на своё бедро, проводила пальцем по белой полосе и впервые подумала: может, она и правда призрак? Привидение той девочки, которая погибла вместе с матерью в тот вечер на трассе. А та, что осталась — просто оболочка, которая по инерции ходит, ест, учится и дышит.

«Призрак не оставляет следов, — подумала она, смотря на своё отражение. — Призрак может бесшумно перемещаться в темноте, переставлять вещи, и никто никогда не догадается, чья рука сделала шаг».

В семнадцать, сразу после выпускного, она собрала рюкзак. Страховые выплаты за гибель матери были оформлены на имя отца, но в один из запоев он, пьяный, подписал бумагу, передавшую их дочери — единственное правильное отцовское решение за все годы. Деньги были небольшими, но на первое время хватило бы. Отец не вышел её провожать — он спал в гараже, пьяный. Ирина стояла на пороге, курила, листала телефон. Когда автобус тронулся, Камилла даже не обернулась. Она знала: этот дом больше не её.

---------------

Минск встретил её в конце июня — липким зноем, запахом асфальта и цветущих лип, от которых кружилась голова. Она вышла из автобуса на Центральном автовокзале с одним рюкзаком за плечами и папкой, прижатой к груди, как спасательный круг. В папке лежали аттестат, три фотографии, копия свидетельства о смерти матери и справка о том, что она — сирота при живом отце. Эта бумага давала ей право на льготу при поступлении. Последнее, что лежало в папке, были сертификаты о сдаче ЦТ. Баллы были неплохие, но она всё равно боялась, что её не возьмут - слишком много умных, слишком много с деньгами. Город был огромным, шумным, равнодушным. И именно это равнодушие было тем, что ей нужно.

Она решила поступать на психологический факультет. Не потому, что мечтала лечить чужие души, а из жажды контроля. Камилла хотела понять, по каким законам люди ломают друг друга и как заметить приближающуюся жестокость до того, как она обрушится. Она хотела научиться хирургически читать чужие психотипы, оставаясь при этом невидимой.

Первые две недели она жила в гостинице на окраине — десять белорусских рублей за койку в комнате на восемь человек. Там пахло чужими носками и варёной картошкой, а по ночам храпели дальнобойщики. Одна из соседок каждую ночь кашляла так, что стена ходила ходуном. Камилла лежала на койке и думала: вот так и выглядит жизнь без прошлого. Никто не знает, кто ты. Никому нет дела.

Она вставала в шесть утра, ехала в университет, стояла в очередях приёмной комиссии. Документы приняли, но сказали: «Вступительные экзамены — в конце июля. Ждите». Страховые выплаты постепенно уходили на гостиницу и еду. Денег почти не осталось — хватило только на гречку, хлеб и тушёнку, которую она ела холодной.

Пыталась найти работу. Разносила флаеры, мыла полы в кафе. Оттуда её уволили через три дня — за случайно разбитую чашку. Хозяйка посмотрела на осколки и бросила:

— Не умеешь — не берись.

Камилла молча собрала осколки, кивнула и вышла. На улице шёл дождь. Она стояла под навесом остановки и думала о том, что вся её жизнь — серия разбитых чашек и собранных осколков.

В начале июля она стояла у доски объявлений и вглядывалась в пёструю россыпь бумажек. Среди объявлений о сдаче комнат и продаже котят она увидела листовку с золотыми буквами: «Ночной клуб "Eclipse²“ приглашает танцовщиц. Оплата — от 1500 бел. руб³., плюс чаевые. Гибкий график». Ни адреса — только телефон.

Она перечитала объявление пять раз, будто проверяя, не мерещится ли оно. Мир разделился на две половины: ту, где она студентка-психолог, и ту, куда нельзя заходить, если хочешь потом смотреть на себя в зеркало. Но в гостинице зеркало было треснутым. В нём она всё равно не видела своего отражения.

Она позвонила вечером того же дня. Женский голос в трубке был спокойным, без тени удивления:

— Приходи завтра в девять вечера в клуб "Eclipse". Адрес пробьёшь по картам. С собой ничего не бери. Будь в обуви на каблуках, если есть. Посмотрим, что ты умеешь.

---------------

В клубе было душно. На сцене в свете софитов извивалась девушка в красных перьях. Зал был полутёмным, и в этом полумраке лица мужчин казались одинаковыми: расслабленные, сальные, голодные.

Администраторша Роза — высокая, с короткой стрижкой и лицом, которое не выдавало возраста, — окинула Камиллу долгим взглядом.

— Ты тощая, — сказала она без жестокости, скорее констатируя факт. — Но ноги длинные, руки гибкие. Глаза испуганные — но это лечится сценой. Или не лечится. Тут уж как повезёт. Некоторые так и танцуют всю жизнь с этими глазами. Другие — ломаются. Ты потом поймёшь, к какой категории относишься. Снимай штаны, я посмотрю, есть ли татуировки.

Камилла внутренне сжалась, но послушно стянула джинсы. Она стояла посреди гримёрки, ноги дрожали, и хотелось только одного - развернуться и убежать. Но она осталась.

Роза задержала взгляд на шраме, но ничего не спросила.

— Чистая. Это хорошо, — Роза затушила сигарету. — Завтра — пробный выход. Танцевать научим, тут не балет. Пластика, харизма, наглость. Работать будешь в маске — у нас так принято. Клиентам нравится тайна. Псевдоним придумаешь сама.

Камилла кивнула. Ей было страшно, но отступать было уже некуда. Маска — это было лучшее, что она могла услышать.

На следующий день она вышла на сцену в чёрной полумаске, усыпанной блёстками. Смотрела в потолок, в зеркальные шары, но только не в лица мужчин за столиками. Тело слушалось плохо, она была деревянной, и каждая клетка её тела кричала: "Уходи!".

Роза потом сказала: «Ты держалась. Завтра — второй слот. Работаем над раскрепощением».

К концу первой недели Камилла научилась отключаться. Она не чувствовала ни стыда, ни страха — только пустоту, которая заполнялась музыкой и светом. Маска стала её защитой. Под ней она могла быть кем угодно — только не собой. Она взяла псевдоним «Лола». Потому что так звали её любимую куклу в детстве — единственную, которую мать сшила ей своими руками. Кукла была неуклюжая, с кривыми швами и пуговичными глазами, но Камилла любила её больше всех магазинных. Потому что мама сделала её своими руками.

График был гибким - можно было выходить, когда захочешь, главное - заранее расписывать дни. Камилла работала пять дней в неделю: с понедельника по пятницу. Субботу и воскресенье брала выходные. Роза тогда удивилась:

— В выходные самые жирные чаевые. Ты уверена?

— Уверена, — ответила Камилла.

Она не объясняла, что ей нужно два дня подряд, чтобы прийти в себя. Чтобы смыть с себя этот липкий запах и чужие взгляды. Чтобы снова стать Камиллой.

Первую зарплату — тысячу рублей — она получила через десять дней. Это были огромные для неё деньги. Она сняла маленькую студию на окраине, купила еду, одежду. Перестала ходить пешком через полгорода, начала ездить на метро. Впервые за долгое время она не боялась завтрашнего дня.

Вечером, сидя в пустой студии на полу - из мебели пока не было, только матрас и лампа, - она достала из кошелька одну купюру и положила её перед собой. Просто смотрела на неё. Думала: «Вот так выглядит жизнь, которую ты построила сама».

Ей хотелось плакать, но она сдержалась. Просто убрала купюру и легла спать.

---------------

Июль пролетел в бесконечной череде смен и бессонных ночей. Камилла готовилась к экзаменам между сменами: при свете тусклой лампы на кухне, а иногда - в гримёрке, где Роза выделила ей угол. Она сидела в халате, с ещё не смытой косметикой, и зубрила материал, пока за стеной гремела музыка.

Когда Камилла узнала, что прошла на бюджетное отделение психологического факультета, она расплакалась. Сидела на полу своей студии, прижимала к груди телефон с результатами и ревела, как ребёнок, которому наконец сказали, что страшное закончилось.

Днём она ходила на лекции, слушала про бессознательное и защитные механизмы. Ночью выходила на сцену в маске.

Иногда, стоя за кулисами и наблюдая за залом, она ловила себя на том, что автоматически анализирует мужчин: этот пьёт, чтобы забыть; этот женат и боится; этот смотрит на танцовщиц так, как будто хочет не их, а полный контроль над ними. Она не знала, откуда это умение — то ли из лекций, то ли из детства, проведённого в попытках предугадать шаги пьяного отца. Этот инстинктивный анализ человеческих слабостей давал ей ощущение безопасности.

Шрам на бедре она больше не прятала. В клубе это было бессмысленно. Но иногда дома, после душа, она садилась на пол, гладила белую полосу и вспоминала мать.

— Ты хотела, чтобы я училась, — шептала она в пустоту. — Я учусь. Я человек.

Она сжимала пальцы на шраме и чувствовала под ними холод металла.

— Просто у меня теперь две жизни. Одна осталась в той машине. Вторая — вот она, здесь. И я не дам ей умереть.

Глава 2. Солнечный зайчик в тёмной комнате

Камилла

Я любила свой универ не за архитектуру — серые панели, обшарпанные коридоры, вечно скрипучие двери, которые никто не удосужился смазать с момента постройки здания. Не за пафосную «атмосферу настоящего вуза», о которой говорили на абитуриентских форумах бывшие студенты, явно страдавшие ностальгией по временам, когда ещё ничего не успело разочаровать. И уж точно не за пары, которые начинались так рано, будто преподаватели специально хотели проверить, сколько человек вообще способно проснуться до рассвета.

Я любила это место по одной-единственной причине: там меня ждала Кира.

Даже если день шёл наперекосяк, даже если после ночной смены в «Eclipse» глаза слипались уже на второй минуте лекции, а буквы в конспекте расплывались в мутные пятна. Стоило только увидеть её — и становилось чуть легче. Она влетала в аудиторию, как маленький рыжий ураган: кудряшки цвета раскалённой меди разлетались во все стороны, веснушки на лице будто вспыхивали, а в тёмно-карих глазах плясали азартные искры. И серый мир вокруг мгновенно терял свою удушливость.

Сегодня мы сидели на общей психологии и старательно делали вид, что конспектируем тему когнитивных процессов. На деле делили на двоих плитку шоколада, которую Кира достала из рюкзака с видом фокусника, вытаскивающего кролика. Преподаватель — пожилой мужчина в пиджаке из советских времён — уже третий раз повторял одну и ту же фразу. Это было настолько комично, что удержаться было невозможно.

— Если он ещё раз скажет «это важно», я сама себе поставлю зачёт и уйду, — прошептала Кира.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Ты не можешь поставить себе зачёт. У тебя почерк такой, будто ты пишешь левой ногой во время землетрясения.

Кира скорчила обиженную гримасу, в которой не было ни капли настоящей обиды – только весёлое возмущение.

— Это не почерк, Наумова. Это шифр. Мой личный защитный механизм от преподавателей. Они видят эти каракули и думают: «Лучше поставлю ей зачёт автоматом, пока она не решила прочесть это вслух и не призвала кого-нибудь».

Я уткнулась в сложенные на парте руки, плечи затряслись от тихого смеха. В этот момент мне стало тепло. От того, что в этом огромном чужом городе у меня есть человек, с которым можно быть смешной, нелепой и неидеальной. И это будет в порядке вещей.

Иногда мне казалось, что наша дружба — единственная нить, которая не даёт мне превратиться в человека на автопилоте. Который ест, спит, ходит на лекции, выходит на сцену и не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то настоящее.

— --------------

После пар мы пошли в наше кафе. Оно пряталось во дворах, в пяти минутах ходьбы от универа, и помещало всего шесть столиков. Там вечно пахло свежей выпечкой и корицей. Бариста — парень в очках и с татуировкой дубового листа на запястье — уже знал нас наизусть. Мне — бамбл. Кире — большой стакан горячего какао, потому что «без жидкого шоколада до вечера она не дотянет».

Мы сели за любимый столик у окна. Шрам ныл, а за стеклом моросил мелкий октябрьский дождь, покрывая лужи рябью. Капли стекали по стеклу, и Кира стала рисовать пальцем на запотевшем окне: сначала рожицу, потом сердечко, после — «портрет нашего декана в состоянии душевного покоя».

Я смотрела на неё и думала о том, как мы вообще сблизились.

Два года назад, в первый учебный день, обе опоздали — сама судьба решила свести нас на этой общей неловкости. Я вбежала в аудиторию и с ужасом увидела, что свободным оставалось только одно место на заднем ряду. В тот же момент в дверях появилась эта рыжая, взъерошенная девушка с выражением лица: «Я ненавижу опаздывать, но сейчас ничего не поделать». Мы переглянулись и двинулись к той самой пустой парте.

— Ну вот, — пробормотала Кира, доставая тетрадь. — Теперь мы официально в списке злостных нарушителей.

— Думаю, если мы сделаем очень раскаявшиеся лица, нас пожалеют, — сказала я.

— Я не умею выглядеть раскаявшейся, — честно призналась она. — Зато могу изобразить глубокую ментальную усталость.

С того дня мы больше не рассаживались. Подружились быстро — так бывает, когда не приходится притворяться. Кира стала солнечным зайчиком в моей тёмной комнате. Она махала рукой на советы укротить её кудряшки: «Это моя львиная грива, пусть живёт своей жизнью». А на вопросы об энергии отвечала: «Я робот на батарейках, только вместо батареек — шоколад и чужой смех».

— --------------

Кира рассказывала про родной Борисов — маленький город в часе езды от Минска. Про отца, который возвращался с завода молчаливым, и про маму — учительницу литературы, которая проверяла пачки сочинений до глубокой ночи. Кира была старшей из троих детей. Два младших брата-близнеца — девятилетние торнадо. С детства она привыкла всё тащить на себе: приготовить, убрать, погулять с братьями, помочь маме.

— Знаешь, иногда хочется, чтобы кто-то просто спросил: «Кира, ты как?» — сказала она однажды, помешивая какао. — Не как старшая сестра. Не как помощница. Просто — как я.

Она говорила это буднично, и именно поэтому у меня сжималось сердце. Кира констатировала факт. Именно поэтому она и пошла на психфак. Хотела научиться чувствовать ту тонкую грань, где заканчивается искренняя забота и начинается использование. Хотела понять, как поддерживать других, не превращаясь в бесплатное решение чужих проблем.

За эти два года она стала для меня первым человеком, с которым можно было злиться — и это не разрушало дружбу. Можно было плакать, и знать, что она не станет осуждать. Просто посидит рядом, возьмёт за руку и скажет: «Я здесь». В Орше у меня не было подруг. Тот, кто каждый день возвращается в дом, где никто его не ждёт, быстро разучивается верить, что кто-то может ждать его с радостью.

— --------------

Однажды — в конце ноября на первом курсе, когда за окнами стемнело уже к пяти вечера — я смогла открыть ей то, о чём не говорила никому. Мы сидели в пустой аудитории после последней пары. Все разошлись, а мы задержались, пока Кира рассказывала смешную историю про братьев. Я смеялась так, что болели рёбра. Потом она вдруг замолчала, посмотрела на меня внимательно и тихо сказала:

— Ками, ты никогда не рассказываешь о себе. Совсем. Я знаю про твою студию, про твой график, про то, что ты любишь бамбл. Но я не знаю, кто ты. До того, как приехала сюда.

За окном шёл снег. Руки у меня стали холодными, я спрятала их в рукава свитера. Кира заметила, но ничего не сказала — только чуть подвинулась ко мне. И я рассказала. Про ту страшную трассу под Оршей, маму, шрам, отца, тонувшего в алкоголе, мачеху Ирину, переезд в Минск, про Eclipse, маску, псевдоним. Про то, как я научилась отключаться на сцене. Про то, как холодно и страшно мне было одной в этом городе, пока не появилась она.

Я говорила долго, не поднимая глаз. Голос дрожал, стыд поднимался горячей волной. Я думала: вот сейчас она встанет и уйдёт. Или между нами появится трещина. Кира не перебивала. Сидела рядом и внимательно слушала. Когда я закончила, повисла длинная тишина, в которой было слышно, как ветер трясёт голые ветки за окном.

Потом Кира тихо произнесла:

— Если ты не захочешь больше никогда к этому возвращаться — мы не будем. Но если вдруг захочешь выговориться — я всегда здесь. И я никогда не буду делать вид, что всё нормально, если тебе больно.

Именно тогда я поняла, в чём заключается настоящая дружба. Не в том, чтобы попытаться наспех склеить тебя из осколков, а в том, чтобы просто сидеть рядом в темноте, пока ты не соберешься сама.

— --------------

— Слушай, — сказала Кира, возвращая меня в настоящее. — У тебя ведь сегодня ночная смена. Ты как вообще, вывезешь? Выглядишь бледной. Я сделала глоток кофе и пожала плечами: — Вывезу. Слот в середине ночи, так что успею поспать. Я уже привыкла, Кир.

— Ты привыкла выживать, Ками, — тихо поправила она, и в её глазах проскользнула взрослая печаль. — А это разные вещи.

Я не стала отвечать. Лишь посмотрела в окно — на мокрые деревья, бесконечный поток машин, людей с зонтами. Все куда-то спешили. И мне подумалось: каждый несёт с собой свою тяжесть, шрам, трещину.

Кира посмотрела на меня и обхватила стакан с какао обеими ладонями — так, как мама когда-то обхватывала свою треснувшую кружку:

— Просто пообещай мне, что если станет совсем тяжело — ты скажешь. Не будешь тащить одна. Хорошо?

Я кивнула. Не потому, что собиралась сдержать обещание, а потому что не хотела, чтобы она волновалась. Кира знала, что я лгу. Но не стала давить — просто сжала мою ладонь под столом.

Мы просидели в кафе ещё около часа. Я смотрела в окно, и мне вдруг показалось, что мой хрупкий мир, который я с таким трудом собирала по осколкам, держится на тончайших нитях. Ещё чуть-чуть — и они натянутся до предела. А тот, кто затаился в темноте по ту сторону кулис, уже протянул руку, чтобы дёрнуть за первую.

— Мне пора, — сказала я, когда мы вышли на улицу. Наш пути расходились: её к дому, мой – к клубу.

Глава 3. Здесь правила Лола

Камилла

В «Eclipse» всё было продумано до мелочей: приглушённый, интимный свет, тяжёлые бордовые шторы из бархата, музыка, которая заставляла кровь бежать быстрее. Клуб пах качественным табачным дымом, разлитым джином и разгорячёнными мужскими телами.

Здесь люди прятались от своей серой реальности. А я пряталась от себя.

Для всего этого пёстрого, шумного зала Камилла Наумова переставала существовать в ту самую секунду, когда за мной закрывалась дверь гримёрки. Здесь правила Лола.

Я выходила на сцену и сразу переставала быть собой. Лола была другой: она двигалась на пилоне плавно, почти лениво, гипнотизируя зрителей медленными, кошачьими прогибами длинного тела. Высокий металлический пилон, уходивший под самый потолок, казался игрушкой в её руках. Чулки в купную сетку частично закрывали шрам на внешней стороне бедра. Белая линия всё равно просвечивала между узорами, но Лола умела делать его часть шоу — заставляя мужчин платить за право просто посмотреть на него.

Я специально оставляла открытой только часть лица — глаза и губы, остальное прятала за маской. Так получалось идеально: зрители могли додумать себе любой образ, а настоящую меня никто из них не видел.

Музыка накрывала волнами цветные, лучи софитов скользили по влажной коже, и в какой-то момент я вообще переставала замечать лица. Оставались только ритм, движения и моё собственное дыхание, которое я научилась держать под строгим контролем. Я знала: стоит мне позволить себе хоть на секунду почувствовать, сколько липких мужских глаз сейчас приковано к моему телу, — и я замру на месте. Поэтому я смотрела сквозь них, поверх них, в точку где-то над дальним столиком, и позволяла телу делать то, чему оно научилось за последние годы.

— --------------

В ту ночь в VIP-ложе было шумно.

Валеватый Роман Сергеевич сидел в полумраке глубокого кожаного дивана, закинув ногу на ногу. Его огромная фигура — метр девяносто семь чистых мышц — доминировала над пространством. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, обнажая черные плотные татуировки, выползающие из-под ворота на шею и покрывающие руки до самых запястий.

Роман медленно затягивался сигаретой. Густой, серый дым плавно вырывался из его губ, тая под потоком ложи. В другой руке он лениво покручивал стакан с виски, лед в котором тихо звякал в такт басам.

Рядом с ним сидел его лучший друг, Влад Исаев — сухопарый, циничный парень с вечной ухмылкой на бледном лице и холодными глазами дельца — лениво стряхивал пепел свое сигареты в хрустальную пепельницу, переговаривая с кем-то из местных авторитетов.

Влад был единственным, кто знал, откуда у Ромы берутся шальные деньги на покупку новых фитнес-центров. Крипта, серые схемы по обналичиванию, транзит запрещённых веществ через подставные склады — Валеватый не брезговал ничем, что пахло быстрой наживой и властью. Но даже Влад не подозревал, какая чёрная гниль медленно разъедает разум его друга изнутри.

— Посмотри на ту, что на третьем пилоне, — лениво кивнул Влад, затягиваясь сигаретой. — Хороша. Ноги бесконечные.

Роман медленно перевёл взгляд ледяных голубых глаз на сцену.

И замер.

Сигарета в его пальцах застыла в миллиметре от губ. Лола на сцене как раз медленно опускалась в глубокий эротичный партер, выгибая спину. Её бёдра двигались идеально в такт тяжёлому биту. Это не была похоть в чистом виде — это был мгновенный, парализующий укол глубокой, нарциссической одержимости. Его внутренний зверь, тот самый, что по ночам отзывался на имя Егор, глухо зарычал в глубине подсознания.

«Хочу. Моё»

Роман медленно затянулся снова, не сводя тяжёлого взгляда с девушке в чёрной маске.

— Узнай, кто она, — не оборачиваясь к другу, глухо, с трудом сдерживая вибрирующее напряжение в голосе, произнёс он.

Влад хмыкнул, выдыхая дым через нос?

— Она не общается с клиентами, Ром. Лола — местная недотрога. Танцует, забирает деньги и уходит. Маску не снимает никогда.

— Мне плевать.

— --------------

Камилла

В середине смены я мельком заметила, как администратор — Роза кивнула мне из-за кулис. Такой короткий, почти незаметный жест: «подожди после номера». Я не придала этому значения. В «Eclipse» вечно что-то случалось: забытый реквизит, перепутанные слоты, чей-то срочный звонок. К концу выступления я уже не думала ни о чём, кроме того, как бы поскорее снять туфли, которые к этому часу казались свинцовыми, и умыться.

В ту ночь я получила рекордные чаевые. Когда я спустилась со сцены и подошла к Розе, она протянула мне конверт, в котором лежала пачка крупных купюр.

— Тебе. Чаевые. От одного гостя.

Я приподняла брови.

— Кто?

Она пожала плечами.

— Аноним. Сказал, что ты этого заслуживаешь, — улыбнулась Роза, но в её улыбке не было тепла.

Без записки. Без имени. Только холодный, демонстративный, невероятно дорогой жест чужого превосходства.

Я приоткрыла край конверта. Внутри лежала пачка новеньких купюр. Сумма внутри была слишком большой, чтобы быть случайной. Кто-то не просто оценил танец — кто-то выделил меня.

Я сухо хмыкнула, сдержанно кивнула Розе, спрятала конверт на самое дно сумки и пошла в гримёрку смывать с лица косметику. Мне было абсолютно все равно, какой очередной богатый ублюдок решил поиграть в щедрого покровителя.

Если бы я тогда знала, к чему это приведёт, я бы встретила этот вечер чемоданом у двери, чтобы уйти в никуда, позволив городу спать, пока я навсегда исчезаю с его карты.

Глава 4. День без Лолы

Камилла

Я проснулась и несколько секунд лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к гулкой тишине. И тут меня накрыло внезапным, почти невесомым облегчением: суббота.

Выходной.

Никаких смен в «Eclipse», никакой Лолы, никакой необходимости заталкивать себя как можно глубже в темноту, чтобы чужие глаза не дай бог не дотянулись до настоящей меня. Сегодня можно быть просто Камиллой.

За два года работы в клубе я привыкла к этому ритму: ночные смены, лекции, снова смены. Но иногда, особенно по утрам после тяжёлой недели, меня накрывало ощущение, что я живу на износ. Кира говорила, что это называется «эмоциональное истощение». Я предпочитала не думать об этом. Я просто вставала и шла дальше.

Впрочем, сегодня утром я позволила себе не вставать. Просто лежала, слушая, как за стеной сосед двигал стул – его утренний ритуал. За окном проехал троллейбус – гудящий, тяжёлый, с шипением пневматических дверей. Потом ещё один.

Моя студия была крошечной – одна комната, кухня, совмещённый санузел. Хоть и съёмная. Но сейчас она была моей. Стены, которые я сама покрасила в светло-серый, полка с учебниками, которую так и не прибила ровно, и фикус на подоконнике, который вопреки всему не умирал уже полтора года. Я назвала его Леон. Он держался. Как и я.

Сумка, на самом дне которой лежал тот самый конверт, стояла у двери. Вчера всё было как обычно: музыка, свет, чужие глаза, а после — Роза кивает из-за кулис, протягивает конверт: «Тебе. От гостя. Аноним». Сумма была больше обычной — это я успела заметить, не пересчитывая. Но разбираться, кто и зачем, сил уже не было. Хотелось только снять туфли и просто выдохнуть.

Теперь — утро. Конверт там. Лежит. И я абсолютно не понимаю, что с ним делать дальше. Не потому, что страшно или жутко. Просто… непривычно. Словно в твой давно выверенный маршрут вдруг вставили лишнюю остановку, и ты не понимаешь, зачем она тут, но и сойти негде.

— Ладно, — сказала я вслух пустой комнате, проверяя, насколько ровно звучит собственный голос. — Пусть пока полежит. Сегодня я не хочу о нём думать.

Я села на кровати и сладко потянулась. По спине пробежала приятная волна — тело само радовалось тому, что ему не нужно никуда спешить. На кухне было тихо, и эта тишина впервые за долгое время казалась уютной, а не давящей. Я сознательно отказалась цепляться за тревожные мысли. Сегодня у меня было законное право просто выдохнуть.

Телефон на тумбочке коротко пискнул. Сообщение от Киры:

«Я уже у твоего подъезда. Если ты сейчас напишешь „ещё пять минут“, я войду сама, потому что у меня есть план, и он не терпит промедления».

Я невольно улыбнулась, набрав ответ:

«Какой ещё план?»

«План „вытащить тебя из собственной головы и закинуть в нормальную жизнь“. Одевайся. Через три минуты я звоню в дверь. Не откроешь — начну петь прямо на площадке. А ты знаешь, я пою так, что голуби с карнизов падают без сознания!»

Через две минуты я уже стояла в коридоре, натягивая свитер и тихо смеясь. Кира действительно позвонила ровно через три минуты. Она ворвалась в квартиру раскрасневшаяся от холодного ветра, с двумя бумажными стаканами в руках, будто принесла с собой немного бодрости на двоих.

— Я взяла тебе бамбл! — торжественно объявила она, вручая мне стакан. — Только лёд, кофе и сок. Без сиропа, как ты любишь. И да, я стояла над бариста и следила, чтобы он не схитрил и не плеснул туда хоть каплю сладкого. Я смотрела на него так, будто у меня рентгеновское зрение и я вижу каждую молекулу сиропа. Он смотрел на меня как на сумасшедшую!

Я сделала большой глоток. Горько-кислый прохладный вкус обжёг язык, и внутри что-то окончательно встало на свои места. Не «всё идеально», нет. Просто «прямо сейчас – нормально».

— И какая у нашего отряда миссия? — спросила я, застёгивая куртку.

Кира хитро прищурилась, и её рыжие кудряшки взлетели, как будто даже они хотели участвовать в этом плане.

— Миссия «Забыть, что где-то существуют клубы, маски и чужие дурацкие взгляды». Сегодня мы делаем только то, что не имеет абсолютно никакого практического смысла. Только чистое, беспримесное веселье!

— Звучит как приговор, — сказала я, но уже улыбаясь.

— Это и есть приговор. Тебе – к нормальной жизни. Без обжалования.

— --------------

Октябрьский Минск всегда казался мне нарисованным простым карандашом. Серые многоэтажки, серые израненные кроны деревьев, серый влажный асфальт, блестящий от бесконечной измороси. Этот город не пытался кому-то понравиться, и именно за это я его любила. Он был равнодушным, огромным и давал главное — редкую возможность затеряться в толпе.

Мы пошли не спеша, просто по улицам, где субботний город ещё не успел стать шумным. По проспекту Независимости тянулись прохожие – кто с собакой на поводке, кто с пакетом из магазина, кто с коляской, которую приходилось толкать через лужи, не жалея обуви. Улица не суетилась. Дышала – глубоко и ровно.

Ветер упорно путался в огненной гриве Киры, и она каждый раз отмахивалась от него, как от назойливого поклонника:

— Ну всё, хватит! У меня и так тут ураган пятой категории, не надо мне помогать!

Я смеялась, и этот смех прорывался изнутри так легко и просто, что мне даже становилось неловко. Словно я слишком долго запрещала себе смеяться вот так – без оглядки, без ожидания удара в спину.

— Когда ты последний раз гуляла? – спросила Кира, перепрыгивая через лужу.

Я задумалась. Честный ответ был – не помню.

— Давно.

— Вот. Поэтому мы гуляем. Куда глаза глядят. Без плана, без маршрута, без конечной станции.

Мы свернули с проспекта во дворы – там было тише, и старые клёны закрывали небо рыжими, рваными кронами. Мокрые листья прилипали к подошвам, и каждый шаг сопровождался тихим, влажным шлепком, будто дорога отмечала каждый наш шаг.

В какой-то момент мы забрели в старый тихий сквер, где у детской площадки стояла покосившаяся карусель. Она выглядела так, будто её забросили здесь лет десять назад, но всё ещё упорно надеялась, что кто-нибудь придёт и раскрутит её. Краска на поручнях облупилась до чёрного металла, а деревянное основание покрылось мхом – зелёным, пушистым, почти живописным в своей заброшенности.

— Спорим, она крутится, — заявила Кира, подходя к карусели и хватаясь за ржавый поручень.

— Кира, ей лет сто. И она наверняка давно уже приросла к земле.

— Приросла — не приросла, мы не сдаёмся без боя.

Я покачала головой, но подошла и взялась за противоположный поручень. Он был ледяным. Я почувствовала это даже сквозь перчатки – металл, который годами не видел тепла. Мы толкнули. Карусель тяжело скрипнула, застонала, будто обиделась, что её потревожили, но… поддалась. Медленно, неохотно, но поехала по кругу.

— Видишь! — радостно крикнула Кира, когда мы сделали первый полный оборот. — Она живая! Просто ей нужно было, чтобы кто-то в неё поверил!

Мы запрыгнули на неё и кружились до тех пор, пока не закружилась голова, а смех не стал громче ветра. Мир вокруг смазался в полоски серого, рыжего и зелёного, и на несколько секунд я перестала быть кем-то. Просто телом, которое летит по кругу и смеётся.

Когда карусель наконец остановилась, мы опустились прямо на мокрую скамейку рядом, пытаясь перевести дыхание. У Киры раскраснелись щёки, глаза заблестели, и она выглядела, будто ей снова десять лет и в мире нет ничего важнее этой карусели и подруги рядом.

— Знаешь, что самое классное в таких днях? — сказала Кира, запрокинув голову и глядя в серое небо, где медленно плыли рваные облака. — В такие дни можно быть просто человеком. Просто сидеть, болтать и вообще ни о чём не переживать.

Я кивнула.

И в этот момент я вдруг осознала, что правда не думаю про конверт. Не специально, не «запрещаю себе», а просто потому, что старая карусель, ледяной ветер и Кира вытеснили эти мысли на самый край сознания, где они сидели тихо и не смели мешать.

— --------------

Потом мы забрели в крошечный винтажный магазинчик во дворах. Там пахло старыми книгами, сушёными травами и древесной пылью. На полках пылились странные вещи: пожелтевшие открытки, чашки с отбитыми ручками, книги на немецком языке и мягкие игрушки, которые выглядели так, будто их любили слишком сильно.

Кира тут же схватила плюшевого енота без одного глаза и с перекошенной мордой.

— Он будет нашим официальным талисманом, — строго заявила она. – Посмотри на него. Он видел жизнь. Он знает, что бывает паршиво, но всё равно улыбается.

— У него не улыбка, Кира, у него шрам на морде и перекошенный рот.

— Тем лучше. Зато он искренний. Настоящая вещь – она всегда чуть сломанная. Идеальные – они фальшивые.

У меня внутри что-то кольнуло. Мама когда-то говорила почти то же самое про свою треснувшую чашку. Я посмотрела на енота. На его единственный стеклянный глаз, потускневший от лет, на шов на животе. У него была история. Как у куклы, которую мама сшила мне в детстве. Как у меня. Сломанная, но настоящая.

Мы купили енота за смешные три рубля, вышли на улицу и пошли дальше. Болтали о пустяках: о том, что у нового чая в университетской столовой вкус мыла, о том, как преподу по психологии стоит выдать премию за способность усыпить аудиторию за три минуты, и о том, как смешно выглядит человек, который пытается быстро идти по лужам и не пролить кофе, налитый до самых краёв.

— А ещё, — Кира понизила голос до театрального шёпота, — я вчера узнала, что наш декан танцует в клубе по пятницам. С такими движениями, будто он лягушка на горячей сковородке.

— Откуда ты знаешь?

— Источник засекречен. Но поверь мне – эта информация, которая изменит твою жизнь. Ты больше никогда не сможешь смотреть ему в глаза без того, чтобы не представлять его на танцполе.

Я засмеялась так, что чуть не споткнулась о бордюр. Кира самодовольно кивнула – цель достигнута, пациент улыбается, миссия выполняется.

У лотков с уличной едой Кира заявила:

— Сегодня мы нарушаем все законы диетологии. Едим то, что вкусно, а не то, что полезно.

— Договорились, — с готовностью согласилась я.

Мы стояли у лотка и ели обжигающе горячие бутерброды с расплавленным сыром и грибами. Сыр тянулся длинными нитями, и Кира каждый раз прикусывала их с таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение. И это было так по-простому, так тепло, что я физически ощутила, как с моих плеч сползает тяжёлый, невидимый панцирь, который я носила, не снимая последние годы.

— --------------

К вечеру мы вернулись ко мне в студию. Квартира была маленькой, но сегодня она казалась настоящей крепостью — местом, куда не способны дотянуться чужие взгляды и неясные конверты.

Кира тут же устроилась на диване, обняв нашего одноглазого енота.

— Вот теперь мы дома, — заявила она, устраиваясь поудобнее. — Сегодня мы устраиваем вечер «ничего не решаем». Будем смотреть что-нибудь глупое, смеяться над самыми плохими шутками и есть то, что хочется.

Мы включили старый комедийный сериал, который обе терпеть не могли, но который почему-то всегда заставлял нас смеяться до слёз. Я сидела, поджав ноги, и впервые за долгое время чувствовала, что мне не нужно никуда спешить, не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно быть кем-то, кроме себя.

— Знаешь, — тихо сказала Кира, не отрывая взгляда от экрана, — иногда самое сложное — это разрешить себе выдохнуть. Не думать, не анализировать, не искать подвох. Просто сказать: «Сегодня я отдыхаю».

Я посмотрела на её профиль в полумраке комнаты и тихо произнесла:

— Спасибо тебе. За то, что вытащила меня.

Кира пожала плечами, но в её глазах вспыхнуло столько искреннего тепла, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Всегда, Ками. Я всегда буду тем человеком, который притащит тебе бамбл и заставит тебя крутить ржавую карусель. Даже если она не крутится. Особенно если она не крутится.

Мы досмотрели серию, потом ещё одну, а потом просто сидели в тишине, слушая, как за окном шумит вечерний Минск. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехал чей-то автомобиль, залаяла собака – и всё это звучало как далёкий, безопасный шум чужой жизни, который не имел к нам никакого отношения.

Когда Кира уснула прямо на диване, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плюшевый бок енота, я аккуратно укрыла её пледом. Постояла ещё пару секунд, разглядывая её спокойное, беззаботное лицо. Во сне Кира выглядела ещё моложе. Просто рыжая девочка на чужом диване, которая весь день пыталась спасти меня.

— Спасибо.

Я легла на свою кровать, закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без тревожных мыслей, без образов полутёмного зала, без ощущения чужого взгляда. Просто уснула, зная, что рядом есть кто-то свой.

— --------------

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, я открыла глаза и на секунду забыла обо всём. Потом вспомнила про конверт в сумке. Не стала ни злиться, ни пугаться, ни выстраивать сложных психологических гипотез. Просто подумала: «Ну, лежит и лежит. Пусть пока будет».

Я улыбнулась уголком губ. Сегодня мне вполне хватало, что Кира мирно спит на диване, енот смотрит на мир своим единственным стеклянным глазом, а на столе стоит недопитый вчерашний кофе. И прямо сейчас этого было более чем достаточно.

Глава 5. Цена прикосновения

Камилла

Выходные с подругой пролетели мгновенно. А за ними пришёл серый понедельник – не помню даже, как прошёл. Я двигалась на автомате, будто кто-то поставил у меня внутри режим «энергосбережение» и теперь я работала на остатках заряда.

В памяти остались обрывки: скрип мела по доске, запах кофе в аудитории, чьи-то чужие голоса, сливающиеся в ровный гул.

Кира пыталась вытащить меня из этой прострации: подсовывала шоколадку, шептала что-то про преподавателя, который снова перепутал даты, рассказывала про младших братьев, которые устроили дома мини-революцию против уборки. Я кивала, слушала, иногда даже вставляла пару слов, но всё это было как через толстое стекло. Реальность казалась приглушённой, будто кто-то убавил яркость. Я чувствовала себя отвратительной подругой. Обязательно нужно будет отплатить ей чем-нибудь хорошим.

После — снова дорога в клуб, где реальность становилась чуть более резкой, но при этом какой-то ненастоящей, будто я смотрю на всё это со стороны.

Кое-как я добралась до дома вечером. Сил не осталось даже на то, чтобы снять уличную одежду. Я просто упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, такой, когда утром не сразу пронимаешь, где ты.

— --------------

Вторник начался так, будто кто-то наконец-то убавил громкость у этого бесконечного шума в голове. Я проснулась чуть раньше обычного, и вместо того, чтобы лежать, пялясь в потолок, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу сделать что-нибудь приятное.

И я сделала. Забежала в нашу любимую кофейню – ту самую, где бариста уже узнавал меня по походке. Взяла бамбл – как я люблю и какао для Киры. Хотелось порадовать её хоть немного – так же, как она каждый день радует меня.

Когда я вошла в аудиторию, Кира уже сидела на нашем месте, листала конспект и одновременно пыталась укротить свои кудряшки – безуспешно, конечно.

— Это мне?

Я на секунду выдержала паузу, а потом нарочно сказала с самым серьёзным видом:

— Нет, я себе два купила.

Кира посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых мелькнуло сначала недоумение, а потом – обида, тут же сменившаяся весёлым возмущением.

Я не выдержала и рассмеялась в голос.

— Ну конечно тебе! – сказала я, всё ещё хихикая.

Кира фыркнула, но тут же расплылась в улыбке.

— Очень смешно, – пробормотала она, закатывая глаза. — Ты чудо, — выдохнула она, обхватив стаканчик обеими руками. – Я сегодня вообще не выспалась. Меня как будто собрали и принесли.

— Тогда будем держаться друг за друга, чтобы не упасть.

Пары шли, на удивление, легко. На этот раз я не просто кивала и улыбалась, когда Кира пыталась меня развеселить. Сегодня я сама искала поводы для смеха. Когда преподаватель с гордым видом вывел на экран презентацию с гигантской опечаткой «психопаты высшей категории» вместо «психологи», я наклонилась к Кире и прошептала:

— Кажется, наш факультет только что официально признал правду.

Кира сдавленно хрюкнула, тут же зажала рот обеими руками, но из груди всё равно рвался смех. Она смотрела на меня так, будто хотела одновременно и убить, и обнять.

— Ты невозможная, — прошептала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Если меня выгонят с пары, это будет на своей совести.

— Зато уйдёшь с улыбкой, — подмигнула я.

На перерыве мы вышли в коридор, где было чуть тише и можно было уже не прятать смех. Кира прислонилась к стене и выдохнула:

— У меня пресс болит от смеха. Серьёзно. Я не помню, когда последний раз так хохотала.

— Значит, моя миссия выполнена. Держи ещё одну, чтобы эффект не пропадал. Знаешь, как называется суп из одной рыбы? – я сделала театральную паузу.

— Ну, не тяни.

— Уха. А как из большого количества рыб? – я широко улыбнулась. – Уха-ха-ха-ха!

Кира на секунду замерла, а потом расхохоталась так громко, что несколько ребят из соседней группы обернулись.

— Боже, это ужасно, — сквозь смех выдавила она. – Самая плохая шутка, которую я слышала за всю свою жизнь.

— Именно поэтому она обязана была прозвучать, — важно кивнула я. – Чтобы день не был сильно серьёзным.

После пар мы не пошли в кафе – вместо этого просто пошли гулять. Шли по улицам Минска, не выбирая маршрута, сворачивали туда, куда хотелось в эту минуту. Болтали обо всём и ни о чём.

Ветер трепал её кудряшки, а я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю минуты до конца дня. Сегодня я не просто держалась на плаву – я сама кого-то держала. И от этого становилось чуть легче дышать.

Но день не может длиться вечно. Солнце медленно сползало к горизонту, тени становились длиннее, а в груди снова появлялось это привычное, тяжёлое предчувствие. Время поджимало.

— Мне пора, — сказала я, когда мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились: её – к дому, мой – к клубу.

— Если будет тяжело, — тихо сказала она, — просто позвони. Даже если нельзя будет говорить. Просто позвони, и я буду сидеть на линии и дышать. Ладно?

Я кивнула. Не потому что верила, что позвоню, а потому что от самой возможности становилось чуть легче.

— --------------

Я пришла в «Eclipse» как обычно: через чёрный ход, мимо охранника, который кивнул мне так, будто мы с ним сто лет знакомы, хотя я не знала ни его имени, ни истории его жизни.

Всё шло по накатанной: гримёрка, костюм, маска. Роза поймала меня у двери в зал и, не глядя в глаза, тихо сказала:

— Сегодня у тебя приват в VIP-кабинке.

Внутри всё сжалось, как от удара.

— Я не беру приваты, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты же знаешь.

Она поморщилась, будто ей самой было неловко.

— Знаю. Но это важный гость. Он захотел именно тебя. Я честно предлагала ему других, но он стоял на своём. Для клуба это важно. Рейтинг, репутация… Ты понимаешь.

Я понимала. Слишком хорошо. В «Eclipse» не спрашивают, хочешь ли ты. Здесь говорят: «надо». И ты киваешь, потому что иначе не будет денег, а деньги нужны. Всегда.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь не выдать, как внутри всё дрожит. – Где?

— Кабинка шесть. Он уже там.

В клубе было душно, но в VIP-кабинке для приватных танцев пахло прохладой и кожей. Я вошла туда, мягко ступая на высоких каблуках. На мне было тонкое бельё и маска из чёрного кружева, скрывающая верхнюю половину лица.

Мужчина сидел на низком диване. В полумраке его лица не было видно, да и меня это не сильно интересовало, фигура казалась пугающе огромной, плечи загораживали свет от настенного бра. Когда я приблизилась, он не сделал ни единого движения, лишь его голубые глаза, казавшиеся в темноте фосфоресцирующими, впились в моё лицо.

Я начала танец. Музыка лилась медленно, утягивая в транс. Повернувшись спиной, скользнула ладонями по его коленям, чувствуя под пальцами жёсткую ткань брюк и стальное напряжение его мышц. Этот мужчина пугал своим спокойствием — он не пытался схватить за бедра, как делали другие, он просто впитывал меня взглядом.

Я повернулась, медленно приподнимая край полупрозрачной накидки, и в этот момент тусклый свет упал на моё правое бедро.

Белый, рваный шрам. Он резко выделялся на фоне моей нежной кожи.

— --------------

Зрачки Ромы мгновенно расширились. Он подался вперед, его тяжёлое дыхание коснулось её живота. Этот шрам… он делал её несовершенной для всего мира, но идеальной для него. Сломанная игрушка. Её нужно было забрать, подчинить, спрятать от чужих глаз.

Он медленно протянул руку, покрытую татуировками, и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по шраму. Она вздрогнула от этого прикосновения — оно было странным, не похотливым, а каким-то… исследовательским. Словно патологоанатом изучал надрез.

— Красиво, — тихо, почти ласково произнёс он.

— --------------

Камилла

Его голос обволакивал, проникал под кожу, вызывая лёгкую дрожь отвращения и странного предчувствия.

Я отстранилась, завершая танец. Мужчина поднялся, молча положил на столик стопку денег, превышающую стоимость привата раз в пять, и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и едва уловимый запах табака.

Я осталась стоять в пустой кабинке, посмотрела на деньги, затем на зашторенную дверь. Сердце почему-то стучало слишком быстро.

— Псих, — пробурчала я себе под нос, как будто боясь, что кто-то может услышать.

Мой взгляд упал на стол. Меня насторожила сумма, которую он оставил. Это же не он анонимно передавал конверт? Нет… Нет-нет-нет. Это просто моя паранойя. Совпадение. Так же бывает? Это просто очередной мажорчик, который раскидывается деньгами своего папаши. Буду считать, что это просто удача, не хочу всё усложнять. Нужно просто радоваться деньгам. Да, так и сделаю.