Read the book: «Винникотт и Кохут. Новые перспективы в психоанализе, психотерапии и психиатрии: Интерсубъективность и сложные психические расстройства»

Carlos Nemirovsky

La intersubjetividad y los trastornos complejos

WINNICOTT Y KOHUT

Nuevas perspectivas en psicoana.lisis, psicoterapia y psiquiatría

Buenos Aires

«Grama Ediciones»

2007

Перевод с испанского

Л. А. Янсонене

В оформлении использован рисунок первого российского психоаналитика И. Д. Ермакова, любезно предоставленный его дочерью М. И. Давыдовой.

© «Когито-Центр», 2010

Предисловие

Дорогие читатели! Перед вами книга, созданная на зрелой стадии развития психоанализа, которая для России является стадией будущего.

Группа независимых во главе с Д. Винникоттом сформировалась в Британском психоаналитическом обществе, когда противостояние приверженцев А. Фрейд и М. Кляйн стало в большей степени тормозить, чем развивать психоанализ. Фигура Х. Кохута появилась в американском психоаналитическом сообществе тоже на определенной стадии зрелости. И мировое психоаналитическое сообщество к тому времени стало достаточно подготовленным для восприятия этих идей.

Предшественникам Винникотта и Кохута, о которых пишет К. Немировский – Ш. Ференци, М. Балинту, Г. Салливану, Р. Фейрберну, Г. Гантрипу, Х. Хартманну, Э. Эриксону, М. Малер и др., – повезло меньше, так как в их время мировое сообщество было еще не готово к переосмыслению классических взглядов. В последнее время, как это ни парадоксально, интерес к названным авторам стал возрастать.

К. Немировский пишет и об истории Аргентинского психоаналитического общества, которое повторило все те же этапы развития, что и другие. Он сам прошел тренинг и стал аналитиком, основываясь на теориях А. Фрейд и М. Кляйн. И только после этого он обратился к идеям Винникотта,

Кохута и их предшественников, потому что этого требовала клиническая практика. Параллельно автор показывает влияние этих последних и на психиатрическое сообщество в Аргентине и во всем мире. Чего стоит название последней главы – «Психиатрия после Винникотта»!

Российское психоаналитическое сообщество находится еще в основном на этапе тренинга, поэтому интерес к фрейдовским и кляйнинским идеям пока превалирует. А по отношению к Винникотту и Кохуту с их предшественниками пока преобладает скепсис. Нам еще только предстоит дорасти до Аргентинского, Американского, Британского и мирового психоаналитического сообщества. И в этом смысле данная книга будет очень полезна.

К. Немировский исследует многочисленные расхождения в теориях приверженцев А. Фрейд-М. Кляйн, с одной стороны, и приверженцев Винникотта-Кохута, с другой. Основные из них следующие: 1) отношение к инстинкту смерти; 2) отношение к роли матери; 3) отношение к инстинкту самосохранения; 4) отделение первичных потребностей младенца от влечений; 5) отличие истинной самости от ложной.

Первые считают инстинкт смерти действительно существующим и важным, а роль матери (хорошей или травмирующей), роль удовлетворения первичных потребностей и роль инстинкта самосохранения несущественными теоретическими абстракциями. Не так важно, какой была мать и что она делала, а важно, насколько силен в младенце инстинкт смерти и либидинозный инстинкт. Они не пользуются разделением самости на истинную и ложную, но имплицитно приписывают злую волю (инстинкт смерти) истинной самости.

Вторые отрицают существование инстинкта смерти, а роль матери считают важнейшей в удовлетворении первичных потребностей, что, в свою очередь, является решающим в дальнейшем функционировании инстинкта самосохранения. Роль же либидинозного влечения в норме важна будет позднее (в эдипов период), а ее ранняя активация является следствием травмирования и неудовлетворения первичных потребностей. Нет такой вещи, как младенец, без матери. От материнского объекта кардинально зависит, будет ли инстинкт самосохранения фукционировать нормально или он будет поврежден. А также будет ли в более позднем возрасте либидинозный инстинкт функционировать нормально или будет реализован в виде защитной сексуализации. Деструкция является следствием закономерного воспроизведения травмы, исходящим из ложной самости, а не проявлениям инстинкта смерти (который должен был бы существовать в истинной самости, если это влечение).

Это расхождение взглядов относится не только к концептуализации детской истории наших пациентов, но и к восприятию психоаналитического процесса. Если в деструктивности пациента мы будем усматривать его инстинкт смерти, т. е. его злую волю, мы превратимся в морализаторов и перестанем быть аналитиками.

Кстати, здесь уместно вспомнить, что даже У. Р. Бион в своих более поздних работах отказался от концепции инстинкта смерти и ввел значимость объекта О (абстрагированный вариант материнского объекта), кляйнианцы в его теории этого не приняли.

Хочу напомнить, что, чтобы стать настоящим аналитиком, надо ознакомиться со всеми аналитическими теориями и школами и сделать свой собственный выбор, что принимать, а что нет. Это будет свидетельством зрелости. И в этом смысле, как пишет автор, и приверженцы Винникотта и Кохута, и мы все являемся последователями Фрейда, который всю жизнь отвергал устоявшиеся догмы (в том числе и свои собственные) и искал что-то новое, к чему ведет наша клиническая практика.

Действительный член МПА, МПО, ЕФПП-ОПП, профессор ИППП

М. В. Ромашкевич

Январь 2010 г.

Предисловие

Написать предисловие к книге – это, вне сомнения, связано с определенной ответственностью, которая затрагивает личные, профессиональные и этические моменты. Поэтому я не могу не отметить, что автор проявил огромное доверие, поручив мне столь почетную роль. Это несколько не соответствует реальному положению, поскольку я не являюсь экспертом (и полагаю, что это необходимо сообщить читателям) в области психоанализа, представленного именами Х. Кохута и Д. Винникотта, в отличие от Карлоса Немировского, изложившего в своей книге теоретические и практические аспекты их деятельности.

В то же самое время я чувствую уместность своего небольшого вклада в труд Карлоса Немировского по причинам, указанным ниже, поэтому я удовольствием изложу свои размышления по поводу этой книги.

В первую очередь, мне хочется отметить, насколько для меня важна интеллектуальная и эмоциональная связь с аргентинскими коллегами с тех пор, как я был вынужден иммигрировать из Аргентины в Барселону около 30 лет тому назад. С тех пор я и многие мои коллеги бережно поддерживаем эту связь, невзирая на время и дистанцию. Изначально нас связывала совместная работа и дружба, когда мы были сотрудниками службы психопатологии и неврологии в поликлинике Лануса, основанной и руководимой знаменитым и незабываемым профессором Маурисио Гольденбергом. Мне выпала честь исполнять его обязанности в поликлинике Лануса в 1960-е годы, когда он руководил Итальянским госпиталем в Буэнос-Айресе, и после его вынужденной иммиграции сначала в Венесуэлу, а потом в Соединенные Штаты.

Во «Введении» автор отмечает и анализирует влияние, которое мы испытывали на протяжении нашего профессионального формирования в качестве психотерапевтов и психиатров не только со стороны авторов, о которых написана эта книга, но и со стороны многих других аргентинских, европейских и американских психоаналитиков. Многие из них внесли значительный вклад в различные психоаналитические направления и воспринимаются сейчас как фигуры, задающие направление развитию психоанализа не только в отношении теории и практики, но и идеологии. Благодаря многим из них психоанализ стал доступен тем слоям населения, для которых ранее это было невозможно.

В то же самое время автор описывает значимость и важность междисциплинарных коммуникаций. Междисциплинарный подход позволяет взглянуть на базовые принципы любой науки как на относительные и таким образом открывает новый, более широкий ракурс рассмотрения изучаемой проблемы. Помимо этого, такой подход низвергает доминирование какой-либо одной дисциплины, поддерживая демократичную этическую позицию. Кроме того, мы можем заметить, что в настоящее время в клинической практике все чаще используется комплексный подход, отражающий современные эпистемологические принципы. Различные подходы и техники могут иметь комплементарные сцепления, увеличивая эффективность лечения, по сути предоставляя новые инструменты для поставленных задач. Междисциплинарный подход – это вызов, но его стоит принять, во всяком случае в отношении таких сложных и запутанных патологий, которые принято называть «тяжелыми расстройствами», которым в общем-то и посвящена эта книга.

Интерес к этим сложным расстройствам возник у автора достаточно рано, когда он формировался как специалист, работая в резиденции психиатрии, и позже, когда был членом нашей психиатрической службы. Так же, как и наш автор, многие профессионалы, прошедшие свое профессиональное становление в поликлинике Лануса, в настоящее время являются престижными специалистами и работают в подразделениях службы психического здоровья (медицинская помощь, доцентура, исследовательские организации). Все они выбрали свободную практику, ориентированную на интеграцию различных направлений психоанализа, как это принято в общественной службе, называемой «Внимание к психическому здоровью».

Читая книгу, мы можем видеть, как формировалась профессиональная идентичность автора, начиная с его практики в главном госпитале. Он идентифицировался с творческими принципами, поддерживаемыми в настоящее время официальными службами («Внимание к психическому здоровью»). В числе прочего для автора имеет большое значение понятие «субъективность» и возможность использовать различные техники для лечения тяжелых расстройств – техники семейной, групповой психотерапии и институциональной и общественной психиатрической помощи.

На мой взгляд, особого внимания заслуживает то, что автор знакомит читателя с фактами своей личной биографии, начиная с отрочества, когда он начал испытывать интерес к наукам, изучающим психику человека. Он делится своими воспоминаниями о времени, проведенном в поселке Перез среди многочисленной семьи: «Там было всякое – любовь, страсть, соперничество и, конечно же, нежность. Там я учился жизни и не был бы самим собой без пережитого опыта. Я оказался в неком «культурном бульоне», благодаря чему и зародился мой интерес к психоанализу». Такой тип повествования заставляет нас вспомнить Фрейда, который в своих произведениях затрагивал личные аспекты собственной жизни, вплоть до таких интимных моментов, как рассказы о своих снах.

Я предвижу удовольствие читателя от искренности автора, когда они будут читать его рассказ о профессиональном развитии, клинической практике и от его бережной и уважительной манеры упоминания друзей, коллег и учителей – всех тех, кто помог ему обрести свободу мышления и выражения.

Приведу выдержку из книги: «В этой книге я предлагаю некие ориентиры и не претендую на научность. Естественно, я излагаю свои достаточно личные взгляды, но надеюсь, что они будут разделены многими коллегами, принимающими эту точку зрения… Эта книга отражает некий пройденный путь на профессиональном поприще, и я надеюсь, что ее содержание будет полезным и тем, кто находится в начале этого пути, и тем, кто уже идет по нему».

Так же откровенно автор описывает последствия военного переворота в Аргентине в 1976–1983 гг., который разрушил привычные социальные и культурные ценности и отразился на работе тех учреждений и организаций, которые так или иначе были связаны с общественной деятельностью. В числе этих организаций, разумеется, были все психотерапевтические службы.

Не изменяя своей откровенности, автор раскрывает свою критическую позицию (убедительно ее аргументируя) относительно рабочего альянса пары «тренинг-аналитик-кандидат» в рамках психоаналитического обучения в институте. Он подвергает сомнению десятилетиями существующий принцип подготовки психоаналитиков в Международной психоаналитической ассоциации, к которой мы оба принадлежим.

По мере того как читатель будет знакомиться с этой книгой, он проникнется «фундаментальными идеями в отношении психического развития Д. Винникотта и Х. Кохута». Одновременно у читателя будет возможность совершить краткий экскурс в основополагающие произведения Фрейда, к которым Карлос Немировский обращается именно как к той основе, на которой в дальнейшем смогли вырасти новые направления психоаналитической мысли. Вновь и вновь возвращаясь к произведениям Фрейда, автор показывает закономерность возникновения того направления в психоанализе, которое представлено Д. Винникоттом и Х. Кохутом. К. Немировский неоднократно обращается к идеям тех психоаналитиков, которых можно назвать предшественниками и вдохновителями Х. Кохута и Д. Винникотта.

Таким образом, мы может заключить, что эта книга написана творчески и бережно, чтобы «быть полезной для клинической и психоаналитической практики, а также для психиатров и психотерапевтов, которые работают с тяжело нарушенными пациентами». В обширной основной библиографии к книге можно найти перечень работ различных авторов, на которые ссылается автор. Этот огромный список переработанной литературы свидетельствует о скрупулезном продолжительном и квалифицированном труде, который был предпринят автором, чтобы написать эту книгу.

Обращает на себя внимание описание собственной практики автора, сочетающей фундаментальность и оригинальность. Он часто говорит о влиянии исторического и социального контекста на теорию и практику психоанализа и рассматривает это влияние с разных точек зрения.

Другая центральная тема книги – раннее психическое развитие. Концепции, разделяемые Х. Кохутом и Д. Винникоттом, также рассматриваются с различных точек зрения. Автор делает акцент на сложности и многогранности понятий «самость», «нарциссизм», «интерсубъективизм», «психоанализ отношений», объединяя все эти сложные термины общим знаменателем значимости «окружения» (или атмосферы) для психического развития человека. И вновь возвращается к тому, что именно для тяжелых расстройств психики этот этиологический фактор (окружение, атмосфера) приобретает особое значение.

Относительно этой сложной тематики К. Немировский предлагает нам дополнительную библиографию, в которой можно найти источники, более широко и детально освещающие наследие Х. Кохута и Д. Винникотта. Там же указаны адреса веб-сайтов, посвященных работам этих авторов.

В этой работе автор интерпретирует «ортодоксию» в психоаналитической практике и за ее пределами, сам же предстает перед читателем как мыслитель-гетеродокс, опираясь на свою личную концептуальную позицию. Он надеется, что всевозможные дебаты на эти темы обретут конструктивность и обогатят психоаналитическую теорию и практику.

Валентин Баренблит

почетный профессор Университета Буэнос-Айреса, профессор-консультант Национального университета Лануса, член Психоаналитической ассоциации Аргентины (APA) и Психоаналитичежого Аргентинского общества (SAP)

Барселона, декабрь 2006

Благодарности

Марии Александре Рэй – отзывчивой, проницательной и рискующей вместе со мной соратнице в тех превратностях, которые постигли меня при завершении написания этой книги.

Аде, Сантьяго и Лилии, которые выправляли мой рукописный текст.

Моему отцу, который пытался привить мне любовь к свои двум главным ценностям, таким разным но совместимым – природе и учению Маймонида. Полагаю, что до какой-то степени он в этом преуспел.

Моей сестре Хильде – образцу заинтересованности и любопытства.

Тео с его историями, которые сделали меня счастливым, к сожалению, на короткое время.

Биби, Валентину и их многочисленному потомству – моей семье из Барселоны.

Роберто Полито, моему психоаналитику и учителю.

Всем тем, кто постоянно был рядом, с кем я дискутировал, в том числе и заочно: моим учителям из Лануса, доцентам и коллегам из ApdeBA и SAP, моим студентам и пациентам.

И наконец тому, кто обнадежил меня в отношении черновика этой книги, – Мигелю А. Спивакову – строгому критику, внимательному и глубокому лектору.

Безумие – это следствие невозможности найти тех, кто бы нас выносил.

Высказывание Д. Винникотта,

процитированное его другом Дж. Рикманом

Введение
Введение: Мое профессиональное становление

Различные взгляды на психоаналитическую клиническую практику порождают многочисленные гипотезы о природе психического развития. Каждый автор, каждая школа предлагает собственную модель ранних психических феноменов, обуславливающих структуру психики взрослого человека. Оригинальные психоаналитические теории, предлагающие новые парадигмы, всегда сопровождаются пересмотром иерархической значимости тех элементов психики, которые определяют ее развитие.

В этой книге описан подход Д. Винникотта и Х. Кохута (с которыми я нахожусь в ежедневном «диалоге» более двадцати лет) к пониманию процессов созревания психических структур человека. Перспектива, которую я могу осветить, естественным образом связана с моей личной и профессиональной историей. На формирование моих взглядов особое влияние оказал Д. Винникотт, которого я считаю глубоким и свободным мыслителем, прекрасно владеющим языком изложения. Он сделал свои идеи доступными не только специалистам, но и просто интересующимся людям. Очевидно, что это мнение разделяют многие специалисты.

Другой автор, чьи труды всегда находятся у меня под рукой, – Х. Кохут. Его работы повлияли на североамериканский психоанализ, особенно книга «Восстановление самости» (1977), в которой показано зарождение психоанализа в Вене в конце XIX в., представлена иерархия ценностей того времени и концепция самости как эпигенетическая основа психики, проявляющаяся во взаимодействии человека и его окружения.

Начиная с того времени Х. Кохут так и остался в стороне от классической фрейдовской теории влечения/защиты (теория конфликта). Он сместил с центральной позиции мотиваций сексуальные инстинкты, признавая тем не менее их значимость. Тенденция психоаналитической мысли, привнесенная Х. Кохутом, в настоящее время развилась в независимое направление – психологию самости.

В 1981 г. в Международном психоаналитическом журнале посмертно публикуется статья Х. Кохута «Интроспекция, психоанализ и дуга психического здоровья», в которой он противопоставляет миф об Эдипе мифу об Одиссее. В этой работе Х. Кохут более тщательно обосновывает свои идеи относительно нарциссической репарации детей их родителями. Благодаря этой репарации эдипальное соперничество может быть заменено объединением поколений. Исходя из этой теории, смерть Лая (отца-соперника) от рук Эдипа, а также последующая женитьба Эдипа на своей матери, вина и ослепление являются последствием ранней покинутости Эдипа, а также результатом страданий незрелой самости, неспособной справиться с влечениями.

Соглашаясь с Д. Винникоттом, Х. Кохут отводит значимое место человеческой атмосфере во взаимоотношениях с младенцем, который очень сильно нуждается в своих ранних объектах, в их заботе, чтобы в конечном счете с их помощью выстроить свою психику. Как говорил Балинт, младенец нуждается в своих ранних объектах, так же как в воздухе, чтобы дышать и выживать. Для этих авторов ранние нарциссические потребности в творчестве первичны и фазоспецифичны. Они определяют впоследствии способность приручать свои желания. Эти авторы подчеркивают значимость способности этих ранних объектов к отклику на элементарные потребности младенца. Поэтому концепция нарциссизма Фрейда была сильно видоизменена ими, как мы увидим далее.

Х. Кохут (1977) выступает против предубеждения, согласно которому «нарциссизм – это нечто примитивное, а объектные отношения – нечто более развитое», из которого вытекает идея, будто лечение направлено на преобразование нарциссического либидо в объектное, и именно это считается зрелостью. Х. Кохут постулирует как альтернативу этому взгляду две независимые линии развития либидо, не имеющие иерархических отношений – нарциссического либидо и объектного.

Я опираюсь также на положения Балинта, особенно в отношении концепции базового дефекта, на теорию привязанности Боулби и на клинические исследования Макдугалл, о чем будет рассказано ниже.

Я буду постоянно упоминать эти значимые для меня имена в процессе рассказа о моем профессиональном становлении. Во время моего психиатрического образования на меня оказали значительное влияние Эя и Габбард. И уже будучи психоаналитиком, я вновь обращался к размышлениям этих авторов, обогативших аргентинский психоанализ.

Без сомнения, я испытал влияние аргентинских психоаналитиков (Ривьере, Блехера, Барангера, Либермана, Этчегоена, Гиойа). Следуя советам этих авторов, я старался написать полезную книгу для клинической практики психоаналитиков, психиатров и психотерапевтов, которые в основном лечат тяжелые расстройства.

На сегодняшний день в своей повседневной практике я использую психотерапию и психиатрию наряду с психоанализом. С помощью этих дисциплин я пытаюсь наделить смыслом не только мою работу, но и мое существование в целом. Используя психиатрию, я опираюсь на психоаналитические концепции вышеупомянутых авторов, а также на тех, кто развивает интерсубъективное направление следом за Ференци. Их идеи неизбежно оказывают влияние на мою клиническую практику, особенно при лечении тяжелых расстройств. Опыт последних лет приводит меня к мысли, что тяжелые расстройства – это всегда сложные, комплексные расстройства (нарушения проявляются многообразно: в теле, на работе, в семье), и они всегда требуют рассмотрения с различных перспектив – и психоаналитических, и непсихоаналитических.

На мысль дать подзаголовок этой книге, относящийся к психиатрии, меня вдохновила знаменитая статья Винникотта (1959) «Классификация: осуществил ли психоанализ свой вклад в психиатрические классификации?». В этой статье автор пытается отразить диалектику «психиатрия-психоанализ», которая отражает его собственную позицию в отношении этих дисциплин.

Я начал свой профессиональный путь, как и многие мои коллеги, с должности врача-психиатра. Мы работали и с госпитализированными пациентами, понемногу пробуя психоаналитические техники¹. В поликлинике Лануса сформировался тот профессиональный подход, которым мы пользуемся до сих пор. Отсутствие противопоставления психиатрии и психоанализа в Ланусе позволило мне впоследствии обратиться к серьезному психоаналитическому обучению. Я не стал приверженцем жесткого схематичного разделения: «этот пациент предназначен для психиатра, а этот для психоаналитика». Мне всегда было сложно разделить свои действия на психиатрические и психоаналитические. Я считаю себя психоаналитиком, которому не мешает то, что он в то же самое время психиатр и врач. Мне никогда не приходило в голову помогать пациенту каким-то одним способом, избегая других. Я делаю для пациента все, что я могу и что считаю полезным для него. Мои коллеги считают такой подход весьма продуктивным².

Когда страдания пациента от симптомов таковы, что они мешают созданию приемлемых условий для терапии и из-за этого не складывается терапевтический альянс, соответственно, мы с пациентом не можем подойти к новой модели отношений, я признаю необходимость медикаментозного лечения. В то же самое время я не могу отбросить поиск психоаналитических гипотез в соответствии с моим психоаналитическим образованием. Это моя форма исследования и пациента, и себя самого. Может быть, эта позиция приводит к тому, что я не могу быть тем психиатром, который опирается только на таксономию, а также тем психоаналитиком, который работает только в госпиталях и психиатрических клиниках. Моя практика, таким образом, с одной стороны, обогащена, а с другой, ограничена идентификациями с моими бывшими и нынешними учителями, и вряд ли возможен другой путь. Чуть позже я прокомментирую те парадигмы (Guinsburg, 1989), которые легли в основу моих представлений о клинической практике.

Наши идеи, наши способы работы связаны с персональной историей, личным развитием, теми социально-историческим моделями, в которых мы формировались благодаря нашим учителям и профессиональному опыту. Мы подвержены влиянию переменчивой истории. Но показатель качества нашей работы – практика, а не теоретические воззрения. В практике мы все время находимся на грани кризиса. Наша работа нередко «выкручивает нам руки», если мы остаемся искренними с самими собой.

В конечном счете нас характеризует степень универсальности. Пародируя высказывание Гантрипа (Guntrip, 1971), можно сказать, что наши теоретические предпочтения должны быть нашими слугами, а не хозяевами.

В этой книге я предлагаю некие ориентиры, но не претендую на научность. Естественно, я излагаю свои достаточно личные взгляды, но надеюсь, что они будут разделены многими коллегами, принимающими эту точку зрения. Мне хотелось бы доходчиво изложить идеи, которые лежат в основе моих курсов и семинаров. Эта книга отражает некий пройденный путь на профессиональном поприще, и я надеюсь, что ее содержание будет полезно тем, кто находится в начале этого пути, и тем, кто уже идет по нему.

Далее я попытаюсь передать свой более чем тридцатилетний опыт, если считать с момента поступления на медицинский факультет Университета Буэнос-Айреса, и далее в процессе становления психиатром в многопрофильном главном госпитале. В этом учреждении использовались различные способы лечения: индивидуальная психотерапия, групповая, семейная, массовые собрания с пациентами, которые мы называли «ассамблеями», трудовая терапия, мастерские и т. п.

В эти годы мы формировались как специалисты в нескончаемых дискуссиях между теми, кто считал, что следует опираться на некий критерий объективного психического здоровья, и теми, кто устремлялся в «лечение чистым психоанализом» (одна коллега, в то время начинающая лаканианка, дала нам прозвище «психоздоровисты»).

Когда произошел военный переворот в 1976 г. и многие понесли невосполнимые потери, началось разрушение психотерапевтических служб, разрыв связей между различными общественными лечебными организациями. Наша группа потеряла возможность совмещать разные направления в своей деятельности, был утрачен контакт с широкими массами населения³.

Интерсубъективисты небезосновательно заявляют, что невозможно не учитывать контекст, в котором формируется автор, чтобы лучше понять его гипотезы. Контекст и биографические данные помогают нам лучше прочувствовать идеи автора. Борхес писал (1975): «Мое повествование будет верным по отношению к реальности или по отношению к моим воспоминаниям о ней, что, собственно, является одним и тем же».

Я расскажу кое-что о моем происхождении. У меня много корней и много мифов о них, как и у всех нас. Жизненные ситуации порой казались невыносимыми, но, рассматривая их ретроспективно и под различными углами зрения, я понимаю, что они были мне под силу. Мои переживания и опыт не просто накапливались, они открывали новые перспективы восприятия, что заставляло меня сочетать их и синтезировать ради формирования нового направления своей жизни и деятельности.

Пытаться описать нечто строго исторически, демистифицируя прошлое и разрушая веру в «свое» прошлое, – это все равно что стремиться к успокаивающей прямой линии, подобной удобному лестничному пролету. Как нас учил доцент нашей резиденции в поликлинике Хосе Блегер, нет «натуралистичной истории». История формируется сегодня мною, каким я являюсь сейчас, и тем, что я помню о себе. В моем случае это некая амальгама из трех совершенно неразрывных между собой «пейзажей»: Розарио, Ланус⁴, Буэнос-Айрес.

Я родился в Ланусе, но как профессионал совершенствовался в Буэнос-Айресе в APdeBA (Ассоциация Психоанализа Буэнос-Айреса – организация со статусом члена IPA). Свое призвание я нашел в Розарио, если быть более точным, в нескольких километрах от него, в поселке Перез, где мой отец выстроил небольшую дачу, поделив земельный участок между семью братьями. Мы проводили там три-четыре месяца в году среди братьев, сестер и их родителей – всего собиралось человек 40. Там происходило всякое: любовь, страсть, соперничество и, конечно же, нежность. Там я учился жизни и не был бы самим собой без пережитого там опыта. Я оказался в неком «культурном бульоне», благодаря чему и зародился мой интерес к психоанализу. Там мне попались на глаза «Толкование сновидений», «Психология обыденной жизни» Фрейда и первые описания его клинических историй. Все это в мои четырнадцать лет смешалось с другими прочитанными книгами «Искусство любви», «Шандокан», «Сердце», «Слушай, Янки» и Ветхим Заветом.

Я ценю опыт, полученный в Ланусе, до сих пор, потому что именно там были заложены основные идеи и модели мышления, на которые я по-прежнему опираюсь и считаю их реалистичными и обнадеживающими.

Маурисио Гольденберг⁵ и Валентин Баренблит (оказавший на меня особенное влияние) – руководители, использующие разные стили, – создали творческую атмосферу, которая позволила мне и многим моим коллегам совершенствоваться в качестве практикующих психотерапевтов в уникальной и оригинальной манере. Они поощряли синтез и интеграцию самых разнообразных этиологических аспектов патологий. Таким образом, этиология патологий складывалась из серии взаимодополняющих факторов.

Изучая случаи из собственной практики, которую мы проводили в поликлинике Грегорио Араоз Альфаро (ныне это поликлиника имени Эвиты), мы не могли игнорировать разнообразные факторы, приводящие к психической патологии. В своей работе мы учитывали все составные части мозаики болезни: биологические, психологические и социальные. Такая постановка вопроса заставляла нас выискивать комплекс причин в возникновении заболеваний. Это вовлекало нас в нескончаемые горячие дискуссии о происхождении патологии с учетом всех возможных факторов.

Как можно избежать редуцирования, сводя все к одному фактору? Если болезненная проблема была обусловлена социальным фактором, в чем должна заключаться роль психотерапевта? Кроме того, если некая патология, как мы считаем, вызвана социальным фактором и мы пытаемся лишь контейнировать пациента с помощью психотерапии и используем медикаменты, не входим ли мы в сговор с пациентом в отношении избегания иного объяснения его проблемы? Если мы претендуем на то, чтобы быть последовательными, то не должны ли мы в таких случаях (исходя из простой логики) смещать свою активность на социальные действия в ущерб психотерапевтическим? Не будет ли это некой ослепляющей ловушкой: слишком много внимания уделять социальным аспектам в процессе психотерапии? Или не будет ли в таком случае госпиталь неким иллюзорным убежищем, которое укрывает от реальности?

В процессе этих дискуссий формировались поколения врачей-психиатров Лануса. Мы понимали: наиважнейшие факты, которые встречаются в процессе лечения пациентов, не могут быть сведены к простой типизации. Только преодолевая стереотипы классификаций, можно претендовать на постижение всех многочисленных факторов, которые участвуют в этиологии болезней. Естественно, этот опыт оказал на меня большое влияние.

В тот период я общался с Блегером, Ривьере, Либерманом, Заком, Пазом и в процессе повседневной деятельности имел удовольствие консультироваться со старшими коллегами, профессионалами, предоставляя на их рассмотрение свою работу и свои сомнения. Это были Лия Рикон, Фиорини, Моухан, Блейхмар, Слуцкий, Букаи, Кутен, Сикулер.

Получив практику в должности врача-психиатра, вместе с Ферралли и Верруно мы начали новый этап работы в Центре алкоголизма в поликлинике, тогда я уже научился видеть «скелет» патологии. Несколькими годами позже, после потери близкой нам коллеги Марты Бреа во время военного переворота 1976–1977 г., началось рассеивание членов нашей службы в Ланусе. Мой учитель Валентин Баренблит стал искать для меня в Барселоне какое-либо медицинское учреждение, в котором я бы смог продолжить работать в близком мне направлении. Однако по причине личного характера (а может быть, я таким образом просто хочу оправдаться в своих собственных глазах) я не смог продолжить свое профессиональное развитие в Барселоне как частный практик и, вернувшись в Аргентину, нашел для себя поле деятельности с нужным мне многообразием в APdeBA.

Мое сближение с этой организацией началось на одной из конференций по алкоголизму, которую проводил Горацио Этчегоен. Мое знакомство с Г. Этчегоеном произошло во время обсуждения моих пациентов, больных алкоголизмом, я лично познакомился с Г. Этчегоеном, который был расположен к обсуждениям и убедителен в своих доводах. Он комбинировал методы психиатрии и психоаналитические концепции. Великодушно, с большим терпением и приятием он вникал в мои вопросы. Не упоминая о гонораре, он пригласил меня на супервизию и нашел для этого время. Его манера поведения, его рассуждения, его благородство и то, с какой точностью он описывал специфику аргентинских патологий в связи с миграциями, – все это наполняло меня благодарностью и восхищением. Начиная с этого знакомства с Г. Этчегоеном, возросло мое доверие к группе «Ateneo» при APA (Ассоциации Психоанализа Аргентины) – организации, из которой впоследствии сформировалась APdeBA, – и я попросил о проведении обучающего анализа. Этчегоен рекомендовал мне Роберто Полито, который и провел мой анализ, что дало мне исключительный опыт.

Семинары и супервизии сделали свое дело. Я стал кандидатом второй ступени института APdeBA. Там, в процессе обучения на протяжении четырех лет со мной произошло то, что я мог бы назвать «крутым поворотом, виражом»: фундаментальное образование в фрейдовском и кляйнианском направлении.

Однажды в процессе обучения в институте психоанализа я предоставил на рассмотрение один случай. Мой преподаватель, блестящий клиницист, поинтересовался, на основании какой схемы я стоил свои действия и умозаключения. Я ответил ему, что не мог бы выделить что-то детерминирующее в этом вопросе. Я просто рассуждал в соответствии с ситуацией, не имея в виду каких-либо определенных схем (в том числе неизвестных) или авторов, на которых опирался в своих действиях. Этот ответ не понравился преподавателю, и он посоветовал перечитать лекции и сказал, что я должен использовать какие-либо схемы, а не «действовать, как какой-то гибрид». Я попытался последовать его совету, но по-прежнему воспринимал открывающуюся мне панораму как весьма сложную и неоднозначную. Вспоминая Ланус, моих учителей, близких мне и тогда, и сейчас – Валентина Баренблита и Хуго Блейхмара, а также авторитетные для меня имена (Рикон, Фиорини, Слуцкий), я понимал, что не в состоянии рефлексировать в соответствии с какой-либо «уместной схемой».

С тех пор я начал искать с осторожностью, но без особой демонстрации такого преподавателя, который принял бы мой комбинированный подход (далекий от эклектизма и постепенно развивающийся в соответствии с опытом и меняющийся со временем). Я искал такой подход, который позволил бы мне понять моих пациентов и уверенно помогать им. В этот период после погружения в изучение Фрейда мы глубоко и интенсивно изучали кляйнианский и посткляйнианский психоанализ. Другие авторы были представлены на редких учебных семинарах.

У меня есть психоаналитические «дедушки» и «родители», с которыми, я надеюсь, у меня есть что-то общее. Это Балинт, Винникотт, Кохут, Ференци, Фейрберн, Махлер среди иностранцев, а среди аргентинцев это Полито, Либерман, Блейгер, Гиойа, Пайнсейра, Лансейе, Валерос – те, кто взял на себя смелость провозгласить новые идеи. Хотя, отвечая нынешнему времени, я все-таки в большей степени похож на своих «братьев», чем на своих «родителей». Под «братьями» я имею в виду моих коллег и друзей, которые сопровождают меня в моей работе, обучении и писательстве. Это прежде всего: Лернер, Спиваков, Альба, Зонис, Агилар, Брихт, Сейгер, Феррали, Могилланский, М. Немировский, Паулуччи, Депетрис, Хесез, Милхберг. И, конечно, я стараюсь быть похожим на тех, чьи труды мы читаем с большим интересом: это Митчелл, Грин, Блейхмар, Столороу, Макдугалл, Киллигмо, Реник, Бойас, Бакал.

Обратиться к авторам, которые мне близки сегодня, помог один случай из практики. Это была взрослая пациентка с пограничной организацией личности, страдающая от различных симптомов, наиболее острыми из которых были тревога, ипохондрии, конверсии, тики и ритуалы. У нее были обмороки, приступы гнева, припадки, во время которых она билась головой о стену, резала себя и кусала. Ее партнером был шизоидный мужчина, достаточно безрассудный. Он угнетал и подавлял ее, и в результате (по ее словам – «чтобы спасти свою шкуру») она выбрала работу, связанную с поездками, на протяжении которых она могла быть одна. Иногда у пациентки бывали периоды затишья, тогда она отдавалась своим различным интересам, погружалась в них и критически относилась к себе. Но в моменты декомпенсации проявлялся весь спектр ее расстройств, запуская цепную реакцию многочисленных симптомов.

Во время первых визитов в мой кабинет она вскакивала с кушетки и бежала в туалет, затем билась головой об стену, демонстративно хлопала дверью, проявляя таким образом гнев ко мне. Она могла также передразнивать меня. Я должен был ввести определенные запреты на время сессий, чтобы она не могла нанести себе вред. Я запретил открывать двери в приватные помещения и брать предметы, которые она могла бы швырнуть в меня. При этом я не мог, опираясь на те или иные теории, обосновать и объяснить ее поведение. После двух лет лечения, проведенного в традиционном ключе (кушетка, над которой я мог склоняться, четыре сессии в неделю на протяжении более десяти месяцев в году), она начала звонить мне домой по ночам, а иногда на рассвете, чтобы услышать мой голос: «Я хочу услышать ваш голос, больше ничего».

Однажды я понял, что она таким образом пытается уменьшить разрыв между сессиями, что это ее способ «дотянуть» до следующей сессии. Меня удивляло то, что эти звонки не воспринимались мной как насильственное вторжение (как интерпретировал их мой супервизор). Я все время воспринимал эти звонки как ее потребность в поддержании со мной связи, которая ослабевала в промежутках между сессиями. Ей нужно было восстанавливать ускользающий контакт хотя бы по телефону. Интерпретации, которые предлагал делать мой супервизор – вторжение в мою жизнь, нападения на мою гипотетическую партнершу, которую она домысливала между сессиями и т. п., не вызывали во мне отклика, они казались мне странными и малоубедительными.

Я пытался настаивать на своем видении ее поведения, но оставался не услышанным. Когда-то я супервизировался у Альфредо Пайнсейра и с жадностью прочитал ту литературу, которую он мне рекомендовал. После этого в моей жизни начался новый этап. Теперь я мог лучше понять запрос своей пациентки – она пыталась найти среду обитания, отличную от ранее ей известной, такого Другого, который старался бы понять ее впервые в ее жизни. Она пыталась установить обнадеживающую связь, которая на этот раз (!) не оборвалась бы и была бы отличной от ранее ей известных в детстве и юности.

Я стал более чувствительным и отзывчивым по отношению к ее проявлениям. Я стал понимать их как реакцию на сепарацию и перестал интерпретировать ее агрессию в терминах проективной идентификации. Я стал поддерживать нашу связь, избегая интерпретаций, похожих на обвинения. Я понял, что за ее нападениями и попытками меня «обезоружить» стоял сильный испуг, что она в эти моменты чувствовала себя одинокой и беспомощной. Я начал понимать, насколько в такие моменты важен тон моего голоса и моя позиция спокойного ожидания. Стало очевидно, что для нас важнее реконструкция ее истории, чем трансферентные интерпретации. Это привело к тому, что она начала рефлексировать. Мало-помалу ее прошлое и настоящее стали приобретать для нас обоих последовательность и смысл. А атаки гнева и симптомы ипохондрии стали восприниматься как попытки справиться с беспомощностью. Начиная с этого опыта, я стал иначе понимать парадоксальные симптомы моих пациентов и вооружился новым инструментом для работы с ними.

В те годы я осознал, что для понимания современных патологий психоаналитических теорий недостаточно. Мне посчастливилось познакомиться с Мартой Лопес Гил, которая открыла для меня постмодернизм. Немного позже появилась Марта Затони, которая, обнаружив мой интерес к истории искусства, открыла для меня «Ницше» Хайдеггера и труды современных герменевтиков (Рикёра, Гадамера, Ваттимо, Рорти), обогативших наше мышление. Теперь вижу, что многие мои пациенты в большой степени страдают от неопределенности, поверхностности и неустойчивости своего существования, чем от жестокой борьбы между своими желаниями и запретами. Поэтому им сложно помочь классическими способами психоаналитического лечения.

От «истерий» Фрейда до нарциссизма современности, а также от инстинктивного «аппарата психики», ищущего разгрузки, и до построения субъективного пространства Лиона Рута, Реника, Митчелла и Столороу прошло много десятилетий, на протяжении которых появилось представление о переменчивой субъективности как характеристике эпохи. Это сильно отличается от представления о психике в Центральной Европе эпохи Фрейда. Для меня лично гипотезы интерсубъективизма, конечно же, являются способом соединения настоящего и будущего, хотя до сих пор они мне кажутся излишне радикальными.

Я рассказал, откуда я иду, теперь я должен описать, куда я иду в своем психоаналитическом развитии. Тут есть некоторые вопросы, которые я должен отметить, поскольку не вижу для себя возможным проводить обучающий анализ, несмотря на имеющиеся для этого возможности и в профессиональном, и в личностном плане.

Я не считаю, что обучающий анализ, который предлагается сейчас в институтах, является необходимым. В этом смысле я примыкаю к позиции ассоциаций Уругвая и Франции.

Хороший анализ, полученный в институте, позволяющий потом стать кандидатом, должен был бы быть достаточным. Г. Гантрип (1975) спрашивал с некоторой иронией: «До каких пор мы должны проводить наш обучающий анализ, чтобы наконец-то посчитать его полным?»

Мы сталкиваемся со сложной ситуацией смешения отношений с аналитиком и с институтом. В данном случае институт имеет определенную власть в отношении кандидата, которая отличается от подчинения идеям или лицам. Я говорю о требовании института пройти обучающий анализ, чтобы перейти в статус аналитика.

Анализ – необходимая часть образования аналитика, естественно, это наиболее важный элемент, основа обучения наряду с семинарами и супервизиями. Но связь институт – обучающий аналитик способствует определенным ограничениям в отношениях между обучающим аналитиком и кандидатом. Эту сложность можно сравнить с необнаруженным подводным камнем, который затрудняет полноценную коммуникацию.

Многим из нас рекомендуют аналитиков и делают это заботливо вне зависимости от того, обучающий это анализ или нет, и мы можем считать этого аналитика подходящим или нет по качеству самого процесса и по его результату. Почему нужно считать личный психоаналитический процесс кандидата отличным от такового некандидата (проводить анализ в другой манере)?

Моя идея сегодня состоит в том, что форма институционального анализа не благоприятствует нашему обучению, и как мог бы сказать Серрат: «Предпочитаю обычный анализ обучающему или хороший анализ тому, который мне предлагает институт».

Относительно того, что анализ может быть «завершенным», а именно это Гантрип подвергал сомнению, я полагаю, что обучающий анализ будет еще дальше от недостижимой «завершенности» по причине особенностей таких аналитических отношений. Я думаю так особенно потому, что подобная аналитическая пара не сможет создать настоящий анализ. Институт, включенный в процесс аналитического лечения, не только формирует непрямой контрперенос, но и будет присутствовать как нечто третье внутри аналитической пары. Влияние института, на мой взгляд, будет способствовать избеганию определенных трудностей и обхождению некоторых тем.

Глава 1
Взгляды на раннее психическое развитие в постфрейдовский период⁶

Было бы проще принимать в анализ только тех пациентов, чьи матери смогли предоставить им хороший уход в самом начале жизни и на протяжении первых месяцев, обеспечивая, таким образом, достаточно хорошие условия для развития. Но такая версия психоанализа неизбежно себя исчерпывает.

Д. В. Винникотт

В отличие от структуры личности пациентов конца века, которую изучал Фрейд, приходя к дихотомии и позднее к структурному конфликту, организация личности, преобладающая в настоящее время, не характеризуется простым горизонтальным расщеплением, которое провоцирует вытеснение. Психика современного человека, та, которую описывали Кафка, Пруст и Джойс, фрагментирована на множество частей (вертикальное расщепление) и лишена гармонии. Этим объясняется то, почему мы не сможем адекватно понимать наших пациентов и объяснять им, что с ними произошло, если будем делать это, опираясь на модель бессознательного конфликта, которая в данном случае непригодна.

Х. Кохут

Временной контекст

Я остановлюсь на тех перспективах психоанализа⁷, которые базируются на фундаментальных идеях Дональда Винникотта и Хайнца Кохута о психическом развитии.

Вне сомнения, многие вопросы, которыми занимался, в частности, Д. Винникотт, существовали и ранее и задавались как его предшественниками, так и современниками: Фейрберн, Боулби и особенно Ференци высказывали схожие взгляды, но по разным причинам (которые хорошо было бы проанализировать для понимания истории психоанализа), они не были оценены и не стали основой новых направлений и школ в мире психоанализа. И только недавно эти взгляды стали развиваться благодаря авторам, о которых пойдет речь в этой книге⁸.

Несколько лет тому назад (Nemirovsky, 1993) я писал: «…после смерти основателя психоанализа наша наука претерпела значительные преобразования из-за обусловленных новой культурой изменений, происшедших с аналитиками и их пациентами. С тех пор мы являемся свидетелями зарождения и развития таких течений мысли, которые меняют базовые парадигмы. Мало-помалу меняется образ мыслей (теория психоанализа) и способы работы на сессиях (техника психоанализа)».

Г. Этчегоен (Etchegoyen, 1990) подчеркивал: «Если рассмотреть развитие психоаналитической науки в целом, мы обнаружим некую линию водораздела, почти невидимую, которая совпала с закатом жизни Фрейда». Однако брать за линию раздела 1939 г. было бы не совсем верно, поскольку базовые аспекты психоанализа подвергались сомнению не раз и при жизни Фрейда. Его ближайшие соратники Юнг, Адлер и Ференци вступали с ним в активную полемику.

Тем не менее годы Второй мировой войны были весьма значимыми в истории психоанализа. Начиная с 1940-х годов стали зарождаться новые психоаналитические школы (которые мы хорошо знаем сегодня) со своими собственными парадигмами. Э. Грин (Green, 1975) указывал, что «после смерти Фрейда, хотя и до нее, вне сомнения, уже было невозможно относиться к теории психоанализа как к единой законченной системе».

В истории психоанализа всегда было много споров, но это, в конечном счете, обогащало и теорию, и технику. Так, например, в первой половине ХХ в. велась активная полемика между последователями основателя психоанализа и последователями Юнга, Адлера, Ранка, Стекела, а потом и Ференци. Можно говорить о самостоятельном развитии английской школы, анализирующей детей и психотиков, которую возглавляли Э. Джонс и M. Кляйн, и ее противостояние школе А. Фрейд. Это противостояние определило дальнейшее развитие психоанализа в США, начиная с Хартманна, Криса и Ловенстейна, и потом в Европе натолкнуло Ж. Лакана на новые идеи.

Отступая еще дальше в прошлое, мы должны иметь в виду, что Фрейд начал свою деятельность в викторианскую авторитарную эпоху, но руководствовался своими личными ценностями – поиском истины и признанием психологической индивидуальности (Kohut, 1984). Последние годы творчества Фрейда совпали с тем временем, о котором Эриксон пишет: «…исторический период, во время которого началось изучение внутренней жизни человека, является одним из наиболее катастрофических исторических периодов; и идеологическое разделение на „мир внутренний“ и „мир внешний“ может быть отражением угрозы раскола между иудео-христианскими и иллюминистскими⁹ индивидуалистическими ценностями и традициями, с одной стороны, и зарождающимся расистским тоталитаризмом – с другой».

Наука того времени ограничивалась позитивизмом¹⁰и следовала принципам иллюминатов. Ее представителями были (из наиболее известных) Дарвин, Пастер, Кох, Листер, Кюри и такие прагматики, как Пьерс. Чуть позже, на рубеже веков, заявили о себе Рюссель, Бор и Эйнштейн (если перечислять самых выдающихся). Все они оказали определенное влияние на Фрейда в процессе зарождения психоанализа. В этом смысле Фрейд стоял перед двумя различными линиями развития: с одной стороны, был всплеск научных методов на основе естественных наук, исключающих все, что невозможно объективировать и замерить, а с другой стороны, начиналось постепенное зарождение субъективизма в культуре (конец эпохи романтизма и бурное развитие импрессионизма, а затем сюрреализма).

Фрейд был детищем культуры Центральной Европы своего времени. Он формировался под влиянием культурных, личностных и семейных ценностей. Соответственно, и фундамент его аналитического метода, заложенный его собственным самоанализом (анализом взрослого несильно нарушенного человека), нес на себе отпечаток того времени и тех ценностей.

Обитая в самом сердце столицы Габсбургов и работая, как и любой профессиональный врач конца XIX в., у себя дома, в окружении семьи, Фрейд начинал проникать в человеческую психику, находя там эдипов комплекс, инфантильную сексуальность, психическую реальность, системы и инстанции психики, ее структуры и комплексы. Все это происходило в Вене чуть более ста лет тому назад.

Б. Беттелхейм (Bettelheim, 1986) пишет: «Политический упадок и последующее уничтожение древней империи Габсбургов заставило культурную венскую элиту открыть для себя новое направление – изучение внутренней жизни человека, его бессознательного, его мыслительных процессов, до тех пор игнорируемых, и захватить в этом направлении доминирующие позиции. Наиболее впечатляющие проявления этих психических процессов обнаруживались в случаях психических отклонений. Закономерно, что все это произошло в Вене, и именно в то время Фрейд предложил принципиально новую интерпретацию психических процессов – единую для здоровых людей и людей, страдающих психическими заболеваниями».

Таким образом, неудивительно, что идеи психоанализа (вынашиваемые его создателем в таких специфических условиях, с ревностным желанием узнать истину) в результате не становились жесткими догмами. Психоанализ эволюционировал уже на протяжении жизни своего основателя, был рассмотрен им же с разных точек зрения, и, как говорил Гантрип (Guntrip, 1971), то, что Фрейд заложил краеугольный камень психоанализа, не означает того, что он выстроил все здание.

Разнообразные явления культурной жизни (произведения художников, скульпторов, архитекторов и поэтов) непременно несут на себе отпечаток общества, их породившего. Так, венская архитектура начала XIX в. отражала повседневную жизнь, центростремительную по отношению к семье¹¹. Семья определяла социальные ценности того времени. Современная система ценностей кардинально отличается от той. Достаточно посмотреть на наши дома, жители которых порой едва знакомы, и на современную семейную жизнь с ее четко обозначившимися центробежными тенденциями. Словом, сама атмосфера эпохи Фрейда способствовала тому, чтобы «примадонной» психоанализа стала истерия, всегда ищущая публики. Как следствие, первые аналитики, происходившие из той же среды, фокусировали свое внимание на том, что было очевидно, что притягивало их взгляды: эдипов комплекс и его производные, неврозы. Исходя из клинических проявлений этих неврозов, они в полном соответствии с научными методологиями той эпохи толковали их происхождение и развитие, формулировали объяснения для экстренных случаев и периодов обострения. Именно эти аналитики создали метапсихологию неврозов. И если некоторые случаи не укладывались в ее рамки, то они оставались за пределами возможностей зарождающегося психоанализа.

В настоящее время шизоидные и пограничные пациенты, порождаемые разобщенностью и сепарацией и поддерживаемые в болезненном состоянии одиночеством, вытесняют больных истерией с первого плана и требуют новых объяснений. Возникает необходимость создания новых теорий, которые учитывали бы сложившиеся изменения в структуре семейных и общественных отношений, т. е. в окружающей человека социальной среде как необходимом факторе для понимания происходящего.

Эмпатически проникая в наше прошлое, как к этому призывают современные историки (Carr, 1984), мы поймем, что причиной тревог Фрейда было его желание вписать психоанализ в ряды естественных наук. В связи с этим он обращался к таким наукообразным терминам, как «катексис», «психический аппарат», «либидо». В настоящее время почти никто не сомневается в том, что психоанализ не является точной наукой. Сейчас мы ближе к истории, нарративу, чем к естественнонаучным методам.

В своей работе мы исходим из истории (пациента, семьи, группы) и на ее основе и в контексте нашего клинического исследования выстраиваем предположения. Затем мы вновь и вновь возвращаемся к этой истории, к тому, что она собой представляет, что описывает, чем ограничена. Часто мы задаем себе вопрос: «Что же, в конечном счете, представляет собой история?» Было бы тавтологией назвать историю тем, что описывает историк. Это же справедливо и в отношении психоанализа: назвать психоанализом то, что делает психоаналитик, значило бы ничего не объяснить. Существует определенная сложность в том, чтобы очертить поле деятельности психоаналитика. Историки и психоаналитики используют не жестко детерминированные критерии, а описания и рассказы. Можем ли мы пытаться быть более точными, не избежав при этом риска получить противоречивые определения?

С одной стороны, известно, что история никогда не бывает однородной и однонаправленной, не подчиняется принципу «действие-противодействие», не объясняется простыми механическими фактами. С другой – существует такой подход к истории, который ее унифицирует, отрицая многоплановые прочтения исторических фактов. Сторонники так называемой «исторической правды» в достаточной мере ортодоксальны и экспансивны. В связи с этим нам важно определиться со значением термина «факт», в частности, в нашей дисциплине. И здесь мы сталкиваемся с тем, что важные факты, которые излагает нам автор, совершенно очевидным образом являются его интерпретациями случившегося. Но мы считаем эти интерпретации фактами, поскольку в психологическом смысле они ими и являются, они действенны, дают ощущение достоверности произошедшего.

Снова процитируем Карра (Carr, 1984), который говорит об истории как о науке следующее: «…знание прошлого приходит к нам опосредованно, оно уже переработано человеческим разумом, следовательно, это знание изменчиво». Объективной исторической истины не существует и так называемая «материальная правда» не является темой анализа. Таким образом, мы должны считать фактами принятые в настоящее время мнения, которые лишь в определенной степени достоверно описывают произошедшее. История, таким образом, – это история мысли, она подразумевает наличие определенной перспективы. перспективы историка, вписавшейся в его контекст.

Эта реконструкция прошлого в сознании историка (аналитика) опирается на то, что именно для него является эмпирической, установленной опытным путем очевидностью. И это не простое перечисление фактов. Напротив, в процессе реконструкции ведущая роль принадлежит их отбору и толкованию – именно это превращает события в исторические факты. В психоанализе такой отбор и истолкование основывается прежде всего на источниках и причинах происходящего, а не на событийном плане. На мой взгляд, в нашей работе предположения более важны, чем простая статистика или перечисление очевидного (Guinzburg, 1989).

Таким образом, если смотреть с этой точки зрения, ясно, что задача историка (в нашем случае – психоаналитика) – не собирать факты, а оценивать их. Собирать, оценивая, потому что, если мы не будем оценивать, как мы выберем материал, достойный внимания? Нам не должны казаться странными такие часто встречающиеся комментарии в отношении истории: «…ни для какого историка факты в истории не существуют <…> до того момента, пока он их не создаст».

П. Рикёр (Ricoer, 1977) поддерживает току зрения, согласно которой аналитик, опираясь на теорию психоанализа, выбирает и кодифицирует факты в контексте рабочей сессии. Эти факты при помощи языка доносятся до других. Они не имеют одного-единственного прочтения, их наделяет смыслом аналитик с позиции наблюдателя. Факт имеет психоаналитический смысл, если он имеет четыре свойства (измерения): он рассказан, он адресуется другому человеку, он является фантазией, фигуральным изложением или символом и, кроме этого, он является частью биографического повествования.

Рикёр соглашается с Ю. Хабермасом в отношении того, что необходимо отделять историческую герменевтику или описательные науки (науки духа соотносятся с практическим интересом и регулируются интерсубъективностью) от тех наук, которые нацелены на поиск объективности.

Гантрип (Guntrip, 1967), основываясь на работах Г. Хоума (Home, 1966), предлагает рассматривать психоанализ как исследование субъективных переживаний живых объектов посредством субъективного, внутреннего процесса, который мы называем исследованием или постижением наших непосредственных переживаний.

С другой стороны, Б. Кроче утверждает, что всякая история является современной: из прошлого мы можем взять лишь то, что прошло через призму, обусловленную проблемами и нуждами нашего времени.

Но тогда получается, что история – это всего лишь застывшая перспектива. Например, если мы задумаемся, как мы воспринимаем Средние века и как они же воспринимались в эпоху Возрождения, то придется признать, что в первом и во втором случае будут фигурировать совершенно разные и различным образом отобранные факты¹².

Если мы зададимся вопросом, что собой представляет Фрейд для современного психоанализа (если не принимать в расчет идеализацию и восприятие его наследия как догмы), мы можем оценить его как неустанного исследователя, энтузиаста, далекого от конформизма. Он выдвигал теории и сам же их опровергал, потому что его научные труды не сводились к какой-то единой форме или линии.

Мы можем восхищаться его научной страстностью и его любознательностью, научной скрупулезностью и его отношением к новому. Именно Фрейд утверждал, что единственный сакральный текст – это то, что излагает пациент, но этот текст никогда не бывает одним и тем же.

Со временем добавляются другие патологии, смещаются акценты, и мы «конструируем» иных пациентов, приходящих из других культур. Сегодня мы можем дополнять, оспаривать или менять акценты в наследии Фрейда, но все-таки его метод – его подход к исследованиям – продолжает существовать лишь с незначительными изменениями¹³.

А. Грин пишет (Green, 1995): «Скорбя по Фрейду, мы должны признать:

1) его уже нет с нами, он уже не может продолжить работу, как он это делал при жизни, исправляя свои труды в соответствии с тем, чему учит практика,

2) но даже если бы он был сейчас с нами, это бы не принесло никакой пользы, потому что он бы думал и мыслил как человек из начала прошлого века,

3) мы также не можем не отметить, что его гений не защищал его от слепоты в отношении определенных реалий и что сам он был пропитан определенной идеологией, которую мы сейчас подвергаем сомнению,

4) никакой ортодоксальный последователь Фрейда, хотя и внесший значительные вклады в науку, не в состоянии предложить что-либо принципиально новое,

5) мы должны признать, что нам предстоит решать все вопросы самостоятельно, будучи готовыми к критике произведений Фрейда (со стороны психоаналитиков и непсихоаналитиков), основанной на новом опыте и на новых представлениях о познании».

Анализируя историю развития нашей науки, мы должны понимать, что стоим на прочном фундаменте, созданном нашими предшественниками. В то же самое время мы смотрим на пройденный путь с позиций современности. Таким образом, мы понимаем, что находимся в постоянном движении: все происходит в динамике, в развитии непрерывно, безостановочно. Д. Винникотт называл это going on being, используя настоящее продолженное время, что означает «двигаться, существуя».

Произведения авторов, которым посвящена эта книга, распространялись в мире психоанализа после Второй мировой войны. Д. Винникотт в 1945, 1952 и 1956 гг. публикует работы (основанные на его опыте) о значении окружения для раннего формирования психики. Х. Кохут чуть позже, в 1959 г. и 1966 г., осуществляет оценку значимости нарциссизма, до той поры недооценивавшегося. В конечном счете его идеи сводились к тому, что первичные объектные отношения запускают психическое развитие, если эти отношения достаточно хорошие.

Весьма важным обстоятельством для распространения идей Д. Винникотта и Х. Хохута стало то, что они оба занимали в свое время значимые административные посты в психоаналитическом мире. Винникотт на протяжении двух сроков возглавлял Британскую психоаналитическую ассоциацию, а Х. Кохут являлся президентом Ассоциации психоанализа США, затем занимал пост вице-президента Международной ассоциации психоанализа, тем самым добавляя общественный вес своим научным концепциям.

Сегодня мы можем оценить эти новые взгляды на раннее психическое развитие как взгляды неоднозначные, подразумевающие множество вариантов их дальнейшего развития. Многие мыслители могут творчески «играть» с этими теориями, споря с ними, расширяя их, объединяя между собой или с концепциями других авторов, развивая уже имеющиеся конструкции или совершенствуя с их помощью собственные.

В настоящее время уже сложно провести четкие границы между последователями двух этих авторов. В первом поколении к числу сторонников Д. Винникотта можно отнести Хана, Лейнга, Милнера, Гаддини, Бойаса. Приверженцы идей Х. Кохута сформировали несколько различных направлений: сегодня можно говорить о кохутианцах первого поколения, сторонниках теории объектных отношений, интерсубъективистах и многих других участниках формирующихся направлений. К последователям Х. Кохута относятся де Гедо, Орштейн, Оранж, Бакал, Столороу, Голдберг, Митчелл, Браншафт, Лихтенберг и др.

Другие наши современники, например Дж. Макдугалл и А. Грин, не примыкая к какой-либо определенной школе, «пьют из источников», напрямую связанных с наследием Д. Винникотта и Х. Кохута и других исследователей, близких к ним. Они внесли заметный вклад в развитие психоанализа, создавая свои собственные теории.

Стоит вспомнить известное высказываение Г. Гантрипа (Guntrip, 1975): «История – хорошая служанка, но… плохая хозяйка, поскольку склонна порождать разного рода ортодоксии».

Однако мы знаем (если окинуть взором нашу практику), что теория зачастую неизбежно превращается в хозяйку. И это приводит к утопической, наивной попытке сделать клиническую теорию единым, унифицирующим элементом для всех аналитиков, как это пытался сделать Уоллерстейн (Wallerstein, 1988).

Г. Гантрип развивает мысль о некой ригидной позиции аналитиков. Он предполагает, что невозможно избежать принадлежности к тем или иным «знаменам». В результате во время аналитического часа всегда присутствует некий теоретический оплот или бастион. Конечно же, такое положение вещей наводит на мысль о необходимости сделать психоанализ более открытым для других научных направлений.

Совершенствуя обучение психоаналитиков, мы не должны поддаваться соблазну принадлежать «одному хозяину».

Вклад постфрейдистов в понимание раннего психического развития

Традиционно (Cvik, 1984) ранним психическим развитием считалось развитие инфантильной сексуальности ребенка вплоть до формирования у него эдипова комплекса. До этого момента было принято говорить о «предыстории новорожденного». С этой точки зрения, для определения развития во внимание принималось развитие инстинктов. До появления работ рассматриваемых в этой книге авторов появлялись лишь отдельные косвенные упоминания о роли окружающей среды в процессе психического развития.

Такие авторы, как Малер, Д. Винникотт и Х. Кохут, настаивали на том, что раннее развитие происходит исключительно в матрице «мать-ребенок». Винникотт утверждал, что «не существует такой вещи, как младенец». Таким образом, он хотел сказать, выражаясь весьма точно, что невозможно отделить младенца от материнской фигуры.

«Абстрагироваться от небезразличной для ребенка матрицы, в которой он пребывает на первых стадиях развития, и говорить о нем как об отдельном существе (с инстинктами, фантазиями, намерениями и т. п.) означает уподоблять младенца взрослому (прибегать к взрослообразию), что является опасным, искажающим и вряд ли полезным способом понимания реальности младенца» (Lancelle, 1984)¹⁴.

С самого начала жизни младенец нуждается в объектах, которые должны его поддерживать, управлять им и помогать ему приближаться к миру объектов (Д. Винникотт), а также в том, чтобы эти объекты его отражали, позволяли ему развивать способность к идеализации ради будущего чувства уверенности (Х. Кохут). Если эти объекты, воплощенные в материнской фигуре (необязательно в биологической матери), удовлетворяют эти потребности, самость будет связной и не подвергнется травматической фрагментации.

Отличительной чертой концепций этих авторов является акцент на специфических откликах окружающей среды младенца. Если окружение младенца было нездоровым, мы столкнемся с определенными последствиями в клинической ситуации. Если окружение вновь и вновь, повторно не удовлетворяло потребности младенца своими откликами, мы будем иметь дело с патологией дефицита.

Почему же акцент был смещен с трансформаций инстинктов на характеристики ранних связей? Почему краеугольный камень патологий – эдипов комплекс – был потеснен теми отношениями, которые предшествуют триангуляции?

Мы считаем, что это произошло из-за специфики того времени и, соответственно, из-за особенностей практики наших авторов – Винникотта и Кохута и их современников. Человек того времени – строитель урбанистической среды обитания – задавал направление поискам и размышлениям психоаналитиков. Основой психологических страданий людей послевоенного времени было разобщение, ведущее к недостатку эмоциональной близости и надежности в отношениях. Такие важные вещи, как понимание, встречи, объединение поколений, уважение к интимности, были затруднены. Эти проблемы требовали своего разрешения в большей степени в постиндустриальном обществе, чем в эпоху модернизма Фрейда.

Психоаналитики всегда создавали более или менее сложные теории о зарождении психики, предлагая гипотезы о том, что же было в самом начале. Психоаналитический метод предполагает путешествие в прошлое с целью заглянуть как можно глубже, а во времени – максимально близко к самому началу. Д. Винникотт (1967) установил различия между «ранним» и «глубоким». Первое он связывает со средой обитания младенца, а второе – с теми свойствами, которые появляются позже – с депрессией и ненавистью.

Таким образом, «раннее» не относится к самости: имеется в виду заботливое окружение в первые моменты после рождения, выполняющее функции поддержки, руководства¹⁵и присутствия. То, что может иметь глубину, формируется постепенно и является содержанием самости. Если в самом начале раннее окружение не справилось со своими задачами и, как следствие, имели место травматические ситуации, это проявится в ситуации анализа как «перенос потребностей» (Lerner, Nemirovsky, 1989). Для этого переноса будут значимы такие вещи, как сам факт присутствия аналитика, тон и тембр его голоса, его действия. То, что связано с глубиной, будет появляться в процессе анализа, по мере того как будут восполняться ранние провалы в развитии.

О концепции самости¹⁶

Я остановлюсь на тех концепциях самости, которые близки изучаемому нами направлению в психоанализе. Поэтому я не буду подробно останавливаться на взглядах Хартманна, Якобсона, Малер, Кернберга, которые также внесли свой вклад в теорию самости.

Д. Стерн (Stern, 1985) пишет о самости: «Ощущение себя самого и его пределы – основная тема философских спекуляций относительно человеческой природы. Это чувство себя и его противоположность – ощущение другого – универсальные феномены, глубоко воздействующие на любой социальный опыт. Даже если нет двух людей, которые сошлись бы во мнении по поводу ощущения себя самого, любой взрослый человек имеет это ощущение, оно реально и пропитывает собой повседневную жизнь. Этот феномен проявляется в разнообразных формах. Он дает ощущение собственного уникального интегрированного тела, отдельного и отличного от других тел; чувство себя самого – проводник действий; это то, что позволяет переживать прочие чувства, то, что порождает намерения, планы, то, что переводит действия в слова, то, что интегрирует и дезинтегрирует осмысление себя самого. Как правило, это ощущение себя самого не осознается (как дыхание), но может быть осознанно и может поддерживаться осознанным. Мы инстинктивно обрабатываем полученный опыт таким образом, как будто он переживается уникальной субъективной организацией, обычно называемой «чувством себя самого». Несмотря на то что природа чувства себя самого не поддается изучению через внешние проявления, она существует как важная субъективная реальность, как очевидный феномен, достойный признания. То, каким образом мы ощущаем себя по отношению к другим, является организующей основой тех событий, которые разворачиваются в отношениях с другими».

«Предполагается, что есть некое базовое чувство самого себя, существующее задолго до появления способности к самосознанию и до способности пользоваться языком. Чувство себя самого проявляется как интегрирующий фактор, как чувство физической связности, чувство непрерывного существования во времени, как способность формировать намерение».

Вспомним комментарии Дж. Стречея во введении к «Я и Оно»: «Слово Я – das Ich – может быть понято двояким образом: это слово означает „себя самого“ как некую персону, некую целостность (включая тело), чтобы отличать себя от других людей. При другом использовании это слово может означать некую детерминирующую часть психики, которая имеет специфические свойства и функции. Фрейд использовал это слово во втором значению, давая детальное описание Я в „Проекте Психологии“ (SE, 1, р. 322–324), как он делает это в „Я и Оно“, описывая анатомию психического аппарата.

Но в некоторых его работах середины его творчества (особенно если речь шла о нарциссизме) Я в большей степени несет смысловую нагрузку „себя самого“ (das Selbst). Непросто, однако, провести демаркационную линию между этими двумя значениями этого слова».

Фрейд (Freud, 1930) писал об этом немного. Я полагаю, что самое его красноречивое заявление на эту тему таково: «По большей части мы ни в чем так не уверены, как в нашем чувстве „себя самого“, в переживании собственного я». То, что он пытается передать этими словами, трудно подвести под некую теорию. Мы знаем о нашем ощущении себя самого лишь только то, что мы постоянно существуем, можно сказать, это то, как мы осознаем себя самих, это и есть наша идентичность. В цитируемой мной работе Стерна представлен подобный взгляд.

Д. Винникотт (Winnikott, 1970) признавал, что не так просто определить, что же такое самость. Отвечая на просьбу своего переводчика уточнить это понятие, он говорил: «Я спрашивал себя, могу ли я написать что-то о термине самость, но как только я пытался, тут же понимал, как много существует неопределенности, в том числе и для меня самого в отношении значения этого термина. Скорее всего, я имел в виду следующее: „Для меня самость (не то же самое, что Эго) – это личность, которая является собой и только собой, которая обретает некую базовую целостность в процессе созревания… Самость в норме пребывает в теле, но при некоторых обстоятельствах может отделяться от тела, самость может отражаться в глазах и в экспрессии матери, как и в зеркале (зеркальное отражение – аналог отражения в лице матери)“». В следующих главах мы расскажем о понятиях истинная и ложная самость.

Х. Кохут (Kohut, 1977) указывал, что самость непознаваема в своей сущности. «Мы не можем проникнуть в суть самости как таковой посредством интроспекции или эмпатии, мы можем только наблюдать ее психологические проявления с помощью интроспекции или эмпатии. <…> Самость не является абстрактной концепцией; это – обобщение, вытекающее из эмпирических данных. <…> Мы можем объединить сведения о той структуре, в которую постепенно встраиваются отдельные образцы внутреннего опыта, воспринимаемого интроспективно или эмпатически. Эту структуру мы позже назовем „самость“ и сможем наблюдать ее характеристики в динамике».

Р. Шафер (Schafer, 1989) считает, что наша идентичность формируется из различных нарративов самости. Эта точка зрения близка идее С. Митчелл (Mitchell, 1991) относительно того, что психическое здоровье зависит также от степени интегрированности множества структур, составляющих нашу психику.

Винникотт, Кохут и вдохновившие их предшественники (Ференци, Балинт, Салливан, Фейрберн, Малер, Хартманн, Эриксон)

Концепции авторов, которых мы изучаем, базировались на идеях других мыслителей. Их предшественники пытались обратить внимание на определенные феномены, которые в дальнейшем были изучены более внимательно и подробно нашими современниками. Это обычное явление в истории науки, когда какие-либо идеи принимаются научной общественностью спустя некоторое время после их возникновения. Так, Аристарх Самосский заявил в 270 до Р. Х. о гелиоцентризме, на пятнадцать веков предвосхищая открытие Коперника. Однако Бруно и Галилей через многие годы хотя и обнародовали идею Коперника, но тут же от нее и отреклись, поскольку эта идея тогда не могла быть воспринята.

На протяжении всего развития науки истина и ее «дееспособность» несколько расходятся. Их противостояние сменяется взаимодополнением только тогда, когда исторический контекст делает возможным признание истины как достоверного знания.

С другой стороны, теории обуславливаются историческим контекстом, как на это указывал Гантрип (Guntrip, 1971): «…все теории, особенно если они касаются человеческой природы, обуславливаются культурной эпохой, интеллектуальной атмосферой и господствующими идеями, на фоне которых эти теории рождаются и развиваются». Так же обстоит дело (почему должно было бы быть иначе?) и с историей психоанализа. В качестве примера можно привести тот факт, что в произведениях Балинта и Ференци можно найти идеи, которые затем были развиты Д. Винникоттом.

Мы ознакомимся с размышлениями предшественников Д. Винникотта и Х. Кохута, не стремясь их синтезировать, понимая, однако, что все их предшественники имели нечто общее в своих взглядах, а именно положение о том, что психический конфликт не является исходным пунктом любых психопатологий, и признавали другие причины возникновения психических болезней.

Обычно считалось, что линия, которая определяет раннее психическое развитие, берет свое начало в первых моментах существования, а ее финальным пунктом является кульминация эдипова комплекса («предыстория новорожденного»). Другими словами, речь шла об инстинктивном развитии. До появления предшественников Д. Винникотта и Х. Кохута не было никаких теоретических ответвлений от этой основной идеи мотивации эволюции ребенка.

Группа авторов (которые часто цитируются нами, и особенно те, которые названы в подзаголовке) настаивала на том, что раннее развитие может происходить только в матрице «мать-младенец». Мы помним, что Д. Винникотт настаивал: «Не существует такой вещи, как младенец», имея в виду, что его невозможно отделить от материнской фигуры и рассматривать как отдельную психическую сущность. Соответственно, младенец не может быть «хозяином» своей зарождающейся психики¹⁷.

Мы уже указывали ранее, что на ранних эволюционных этапах человеческого существа – такого зависимого и незрелого – необходимы объекты, которые поддерживали бы его (физически и метафорически), управляли бы им и облегчали бы ему постепенное приближение к миру объектов (Д. Винникотт), а также ему необходимы объекты, которые позволили бы ему развивать способность к идеализации, чтобы чувствовать себя уверенно рядом с идеализируемым объектом (Х. Кохут). Если эти объекты воплощаются в материнской фигуре (которая необязательно должна быть биологической матерью) и если эта материнская фигура отвечает на потребности младенца, младенец получит переживание связности самости, и его самость будет нормально развиваться.

В трудах упомянутых авторов делается особый акцент на специфический отклик объектов среды. Если ранняя атмосфера не здорова, это повлечет за собой неизбежные последствия. Таким образом, мы оказываемся «по ту сторону» от эволюции инстинктов и приходим к заключению об иерархической значимости среды, в которой развивается младенец, для достижения здоровья. Если окружение не справилось со своими задачами (если ранние отношения были неадекватными для развития), мы будем иметь дело с проблемой дефицита.

Мы можем найти множество идей предшественников, но остановимся лишь на тех, которые в дальнейшем были развиты Д. Винникоттом и Х. Кохутом.

Шандор Ференци (1873–1933) и супруги Балинт были теми, кто впоследствии стали эмблемами венгерской школы психоанализа. Первый прожил до 60 лет (1873–1933), оставив после себя огромное количество произведений, в которых он описывал психоанализ со своей точки зрения. Полезно почитать его произведения, поскольку его часто обвиняют в «отступничестве» от психоанализа те, кто мало знаком с его произведениями. В последние годы (столько десятилетий спустя после его смерти!) его труды начинают вновь цениться.

Ш. Ференци был пациентом Фрейда, и его анализ состоял всего лишь из девяноста сессий в разные периоды. Наиболее интересные и оригинальные работы Ш. Ференци были написаны им в последние десять лет жизни. Наиболее творческой работой после «Talüssa» (1924) является «Эластичность психоаналитического метода» (1928), где он развивает концепцию эмпатии, которую потом использовал Д. Кохут. Ш. Ференци считал, что эмпатия приводит аналитика к правильной терапевтической позиции в отношении того, как, когда и каким образом интерпретировать. Х. Кохут писал, что эмпатия помогает аналитику регулировать свою активность, поскольку позволяет ему почувствовать, насколько анализанд в состоянии его понять. Без эмпатии мы оставались бы в большей неуверенности в отношении этого вопроса.

М. Балинт написал многие свои работы совместно с супругой. Он работал с тяжелыми пациентами, и его исследования охватывали широкий спектр тем, но как предшественник изучаемых нами авторов он интересен в связи со своей работой «Базисный дефект» (1968). Отсутствие, недостаток, нехватка – чувства, присущие тяжелым больным. Эти чувства развиваются в ответ на неспособность матери удовлетворить потребности ребенка на довербальном, доэдипальном уровне. Эти идеи положили начало теории дефицита (Killigmo,1978).

Фейрберн (1889–1964), о котором мы еще вспомним в дальнейшем, особенно настойчиво после 1940 г. предлагал взглянуть на либидо как на агента, который ищет объект, а не удовольствие, а эрогенные зоны рассматривал как каналы для коммуникации с объектами. Фазы либидинального развития он воспринимал как «техники Я» для регулирования отношений с объектами. Все это давало основание для идеи «первичного импульса» – импульса, направленного на поиск объекта. Этот импульс рассматривался в качестве главной движущей силы психики. То, что Фрейд рассматривал как главный движущий импульс, в концепции Фейрберна было названо «вторичными импульсами». Сексуальность как бы ехала верхом на «первичных импульсах», она оставалась затушеванной, а как мотивация психики рассматривалась потребность в любви (интересе, значении) – это то, что ребенок искал в первую очередь.

Следовательно, схема структуры психики, которую предлагает Фейрберн, «включает в себя функции Я, неразрывно связанные с объектами, что и составляет основу психической реальности, отличную от механически-гидравлической модели внутреннего мира» (Dupetit, 1986).

Фейрберн переформулирует, как мы указывали ранее, теорию инстинктов, которая провозглашает психику в качестве результата конфликта между импульсами и защитами. Так же он не принимал постулат об инстинкте смерти. По его мнению, в первую очередь, возникает связь, отношения между объектами, а потом эта связь наполняется либидо. Инстинктивные импульсы наполняют (субсидируют) самость, а не являются источником энергии, свободным от структуры.

Фейрберн не переставал подчеркивать, что источником его разногласий с Фрейдом являются контекстуальные различия. Он считал, что в XIX в. доминировала «гельмгольцевская концепция физического единства». Если посмотреть на концепцию либидо с позиций Фейрберна и найти аналогичные взгляды у других авторов (тех, кто признает самость центром психики человека), можно понять, что целый мир ранних отношений не находил себе места в психоанализе неврозов, выносился за его пределы в классической метапсихологии.

В США Г. С. Салливан, психиатр и психоаналитик, который жил в первой половине ХХ в. (1892–1949) и посвятил себя в особенности изучению пациентов-шизофреников, создал настолько интересную, насколько же и мало цитируемую теорию. На его представление о развитии личности оказало влияние движение культуралистов (Уайт, Сапир, Мид, Мейер, Бенедикт). Свою теорию Салливан назвал «теорией межличностных отношений». Вне сомнений, многие современные интерсубъективисты опирались на нее.

Салливан считает, что человек, исходя из его биологии, формируется в процессе взаимодействия с себе подобными, начиная с момента рождения; человеческой психике свойственны стремление к достижению удовлетворения и желание обрести безопасность и надежность. Достижение удовлетворения имеет биологическую подоплеку, а поиск безопасности является продуктом культуры. Человек никогда не бывает изолирован, в любой жизненной ситуации он так или иначе имеет какое-либо окружение. Несмотря на биологическую основу человека, он, по сути, является продуктом взаимодействия с себе подобными, начиная с момента рождения. Эти идеи позволили Салливану создать концепцию, связывающую социальные биологические и психологические факторы.

Э. Уайт на конференциях в Институте Вильяма в 1944 и 1945 гг. высказывал идею о том, что психические болезни связаны с межличностными коммуникациями. Если в коммуникации происходит что-то болезненное, неадекватное, затрудняющее нормальное взаимодействие между людьми и если эта болезненная коммуникация еще и длится во времени, возникает психическое нарушение.

Х. Хартманн (1894–1970) разрабатывал свои гипотезы на основе классических позитивистских биологических моделей. В результате он постулировал идею «свободного от конфликта участка Я». Созревание Я, по его мнению, осуществляется в результате непрерывного взаимодействия между потребностями организма и влиянием окружающей среды (Fenichel, 1957). Он считал психоанализ всеобъемлющей психологией и особо интересовался такими психическими функциями, как аффекты, память, сознание и т. п., но особенно системами защит (Bleichmar, Bleichmar, 1989). По его мнению, перенос воспроизводит только инстинктивные эдипальные аспекты, а более ранние доэдипальные содержимые психики не переносятся. Аспекты, связанные с реальной фигурой аналитика, имеют особое значение, поскольку с этой фигурой устанавливаются отношения как раз через зону Я, свободную от конфликта. Так возникает терапевтический альянс. Эти концепции развивали в своих работах Д. Рапапорт, Э. Зетцель и Р. Гринсон.

Эрик Эриксон (1902–1994) занимал значительное место в североамериканском психоанализе. Он считал, что человек развивается постоянно на протяжении всей жизни, и выделял восемь этапов развития. Эриксон не разделял фрейдовскую точку зрения о том, что человек прекращает свое развитие в подростковый период в связи с угасанием эдипова комплекса. По его мнению, человеческое развитие продолжается на протяжении всей жизни и во взрослом возрасте, и в старости.

На каждом этапе развития человек решает определенные проблемы:

Доверие-Подозрительность

Автономия-Стыд и сомнения

Инициатива-Виновность

Способность трудиться-Неполноценность

Идентичность-Смятение, спутанность

Интимность-Изоляция

Креативность-Застой

Целостность самости-Отчаяние

Первые пять этапов он относит к детству и началу подросткового периода, а остальные три – к взрослой жизни и к старости. Каждый этап сопровождается специфическим эмоциональным кризисом, чье проявление будет обуславливаться совокупностью биологических и культурных факторов. Каждый этап может пройти нормально или болезненно. Возьмем, к примеру, первый этап, связанный с базовым доверием. В соответствии с воззрениями цитируемых в этой книге авторов, достижение ребенком способности доверять обеспечивает здоровые отклики объектов среды ребенка на его примитивные потребности. Однако на это также будут влиять принятые в социальной среде нормы вскармливания и воспитания.