Read the book: «Смотри сердцем. Ясновидящая для Генерала»

Смотри сердцем. Ясновидящая для Генерала

Глава 1

Александра

Я мчалась в свои покои, вне себя от счастья! Вообще-то мне не свойственно так носиться. Физические упражнения и пробежки я терпеть не могу: от них нет никакого прока. Я очень быстро устаю, а мои занятия танцами неизменно превращаются в цирковое представление с бегемотиком в главной роли.

С грацией этого самого бегемотика я регулярно сношу горшки с зелеными насаждениями, которые мачеха с маниакальным упорством расставляет по залу. Кажется, она делает это специально — чтобы потом смотреть на меня с укором, прозрачно намекая на мою неуклюжесть. И не со зла она это делает, просто… ну так получается! Я же не виновата, что эти фикусы вечно путаются под ногами.

Репетировать со мной в паре ставят только папенькиного камердинера Василия. Только эта двухметровая туша способна пережить репетицию без серьезных травм. Ну, синяки, ссадины и отбитые ноги, конечно, не в счет.

Итак, я вломилась в свои покои, чуть не вынеся дверь с петлями. В своем взбудораженном состоянии я сперва попыталась таранить ее плечом, забыв, что она, зараза такая, открывается наружу. Заскочив и потерев ушибленное плечо, я с воплем раненой чайки рухнула спиной на диван в гостиной и радостно задрыгала ногами, словно перевернутый жук. Из соседней комнаты примчались Глашка с горничной, до смерти напуганные моим воплем. Они бегали вокруг меня, охая и расспрашивая, что случилось, и лишь спустя минуту до них дошло: в моем визге сквозила не агония, а чистейшей воды радость.

Вскоре в гостиную ворвалась и Виленка. Видимо, сестрица решила, что я умираю, а уж такого зрелища она лишить себя не могла. Но вот фиг вам, не дождетесь! Я тут же выпалила:

— Я выхожу замуж!

— И кто же этот бедолага? — скептически приподняла бровь сестра. — Неужели нашелся такой несчастный, который готов жениться на тебе ради денег и титула?

— Ха! Моему жениху не нужны ни мои деньги, ни титул! Я выхожу замуж за княжича Инвара Вяземского!

— А ему-то это зачем? — изумленно взвизгнула Вилена.

Если честно, этот вопрос терзал и меня. Но, вне себя от эйфории, я гнала его прочь. Сейчас меня гораздо больше волновало, сколько человек будет на свадьбе и как назвать нашего старшего сына. С блаженной улыбкой я застыла, погружаясь в сладкие грезы.

— Сашка, ты дура! Толстая и недалекая дура! — не выдержала Вилена.

— Может, я и толстая дура, но княжич женится на мне, а не на тебе! А ты даром никому не нужна! — злорадно парировала я.

Сестрица фыркнула, гордо вздернула хорошенький носик и выплыла из комнаты, шурша юбками.

До самого вечера я просидела в гостиной. Ела принесенный ужин — и мечтала. Пиля чай с конфетами — и мечтала. Даже недочитанный роман потерял всякую привлекательность, ведь в моих грезах все было куда прекраснее! Вот наша пышная свадьба, среди гостей сам император. Вот я, неземной красоты, в роскошном платье с длинной фатой, стою у алтаря. Мой муж смотрит на меня влюбленными глазами и улыбается своей обаятельнейшей улыбкой. Вот мы на балах, я иду по ковровой дорожке под руку с супругом, высокопоставленные лорды приветствуют меня, а дамы кидают завистливые взгляды. Вот я с маленьким сыном на руках, а муж шепчет ласковые слова и дарит шикарное колье… нет, не колье, а полноценную парюру из двенадцати предметов!

То, что я рожу ему именно сына, я даже не сомневалась. Во-первых, я начиталась любовных романов, где дети появляются строго по графику: свадьба, поцелуй у алтаря — и вуаля, младенец. Иногда, правда, бывало и так, что поцелуй и ребенок, но без свадьбы. Из чего я сделала твердый вывод: дети рождаются от поцелуев. А на свадьбе как раз целуются. Логично же!

Очнулась я только когда за окном сгустились сумерки. И тут до меня, наконец, дошло, что при встрече с женихом я вела себя как последняя дурочка. Наверное, поэтому вид у него был такой… пришибленный. Ну надо же было сказать ему, как я рада, что я согласна и буду ему замечательной женой! А он, бедняга, решил, что я совсем не рада, вот и расстроился. Надо срочно бежать и все объяснять. А то вдруг передумает? Хотя нет, одернула я себя, куда он денется, не передумает. Но поговорить все равно надо.

Я отправилась на поиски жениха. Служанки сказали, что они с графом Пинским (который вроде как дядя ему по материнской линии) расположились в левом крыле особняка, в синих покоях. Туда я и двинулась, но по дороге заглянула на кухню и прихватила пару пирожков. Моих любимых, с малиной. Съела их еще в коридоре. От нервов аппетит проснулся зверский. Потом жалела, что взяла всего два: похоже, нервничала я сразу на все четыре.

Синие покои были на первом этаже, поэтому я решила сперва провести внешнюю разведку. Ну мало ли, вдруг они с папенькой как раз свадьбу обсуждают? Обойдя особняк, я вычислила нужные окна. В одном горел свет — это была гостиная. Я подошла поближе. В ярко освещенном проеме виднелись две фигуры: Инвар и его дядя. Они что-то бурно обсуждали, и мной овладело безумное любопытство.

Вообще-то я не люблю подслушивать. И не из-за каких-то там дурацких правил приличия, а потому что у меня это плохо получается. То слишком громко соплю в замочную скважину, то нечаянно громыхну креслом. А однажды я так неудачно облокотилась на дверь, что просто вывалилась в гостиную к папеньке с мачехой, которые как раз обсуждали меня. В общем, не мое это ремесло.

Но тут не удержалась. Благо из-за жары окно было распахнуто настежь и лишь слегка прикрыто легкой занавеской. Под окном располагалась клумба с любимыми розами мачехи, а сбоку, привязанная к дереву, скучала чья-то лошадь. Она явно пыталась слегка проредить мачехины цветы. Животное явно не наше, всех своих я знаю. Видимо, ее хозяин планировал скоро уехать. Впритык к окну стоял большой керамический вазон с какой-то пышно цветущей ерундой. Это у нас Кристина ландшафтным дизайном увлекается. Ну, она это так называет, а по мне — просто папенькины денежки на ветер спускает.

Я аккуратно (насколько это в моих силах) подобралась к вазону и начала на него вскарабкиваться. Ухо поближе к окну — слышимость лучше. Думаю: вот послушаю, как княжич с дядей попрощается, и сразу к нему войду. А так, конечно, неловко вламываться.

— Ты точно уверен в том, что делаешь? — спрашивал чуть хрипловатый голос графа. — Понимаешь, что это ответственный шаг? Навсегда.

— Ой, дядя, не надо мне мозги прочищать! Отец хотел, чтобы я немедленно женился, да еще и на аристократке. Я выполняю его волю, пусть получит то, чего требовал!

— Это называется «назло мамке утоплюсь». Я же видел твою реакцию на эту девушку. Ты будто лимон съел.

— Ну да, не ожидал, что она будет настолько… своеобразная. Ладно, скажем честно: она страшная. Огромная туша, похоже, еще и тупая, как пробка. Стоит, глазами лупает и молчит, двух слов связать не может. Я же видел ее портрет, но теперь понимаю, что художник ей весьма польстил. На пару десятков килограммов точно. Но что сделано, то сделано. Мне все равно велено срочно жениться.

— Причем это должен быть магический брак, который практически невозможно расторгнуть. Отца твоего понимаю, он неспроста потребовал именно его. Ты маг, и только так можешь получить наследников. Но ты сейчас одним взмахом руки меняешь всю свою жизнь. Ты понимаешь это?

— А что мне делать было? Мне поставили срок в один месяц, иначе отправят семейным делом заниматься, закончить учебу не дадут, да и заниматься тем, что мне интересно, уже не получится. Ты же знаешь, как я ненавижу всю эту нудятину по управлению землями. Я уже начал строить карьеру в твоем управлении императорской госбезопасности, планирую занять видное положение, а не счета вести да за урожайностью репы следить!

— Ты сам виноват! Если бы не накосячил, ввязавшись в пьяную драку со скандалом в подозрительной забегаловке, отец так бы не разозлился. Он надеется, что брак тебя образумит.

— Глупо ожидать от меня, что я остепенюсь, женившись на ком попало. Я вообще жениться не планировал.

— Он надеялся, что, прижатый к стенке, ты возьмешь в жены протеже княгини. Милую, послушную девочку, которая нравится твоим родителям.

— Ага, у ее отца как раз общий бизнес с моим. Вот поэтому я и поехал в эту тьмутаракань. Причем срочно. Мне еще тестя с полным контролем моей семейной жизни под боком не хватало!

— Тебе серьезно придется пересмотреть свой образ жизни, когда станешь женатым человеком.

— Да ничего я менять не собираюсь! -– воскликнул княжич.

— Но жена… — попытался образумить его дядя.

— Жена — не стена, подвинется, - безапелляционно заявил племянник. — Это всего лишь ширма для папочкиного спокойствия. Отправлю ее в Северный замок, пусть там в глуши сидит и не отсвечивает. А меня при дворце ждут…

— Кто ждет? Очередная вдовушка не очень тяжелого поведения? Ты что, при живой жене планируешь встречаться с любовницами? — скептически спросил его граф.

— Так не с этим же кошмаром любовью заниматься! — фыркнул в ответ Инвар.

— Но наследники…

— Ну наследника сделаем. Один-два раза потерплю уж. Хотя даже не знаю, это ж сколько выпить придется! А там посмотрим. Может, если будет лезть в мою жизнь, вообще в монастырь отправлю, — с презрением в голосе ответил молодой мужчина.

— Зачем же ты выбрал именно ее? Посимпатичней не нашлось?

— Да тут очень удобно, что семейка ее живет далеко от столицы. Родственнички особо мешаться под ногами не будут. Да и, говорят, не сильно-то она им нужна. Сплавят девицу замуж и забудут про ее существование, — услышала я слова, которые болью и обидой отозвались в моей душе.

— Тебе девушку не жалко? — решил спросить граф.

— А чего ее жалеть? Будет жить в свое удовольствие, только подальше от меня, — с равнодушием в голосе ответил княжич.

— Это в Северном-то замке в удовольствие? Это ж какая глушь! — продолжал сомневаться граф.

— Ой, дядя, ну ты посмотри, где она сейчас живет, тоже ведь глушь несусветная, так что ей не привыкать. Будет себе тихо-мирно там сидеть. Дите родится, чуть подрастет — заберу к себе в столицу, а эта страшила пусть там живет и не мешает мне.

— А свадьба…

— Свадьбы не будет, — снова прервал дядю Инвар. — Быстренько обвенчаемся и сразу отправлю ее в Северный замок. Мне вся эта шумиха ни к чему. Изображать из себя счастливого молодожена я не собираюсь. Все будет тихо и скромно.

Я стояла на краю вазона ни жива ни мертва. До меня медленно, но верно доходило: они обсуждали меня. Слышите этот грохот? Это рушатся мои мечты и надежды, погребая под собой все иллюзии. От шока ноги подкосились, и я начала падать. Прямо на пышные кусты роз, любовно взращенные мачехой. С криком подстреленной гусыни я летела на длинные острые шипы.

Лошадь у соседнего дерева, испугавшись моих резких движений, дернулась и громко заржала. Граф Пинский, услышав странные звуки, выглянул в окно. К счастью, он не стал заглядывать за подоконник, а лишь увидел забеспокоившуюся скотинку. Не заметив ничего подозрительного, он тут же отошел. По сути, меня спасло то, что на улице уже стемнело и свет из окна не падал на ту часть клумбы, где я лежала.

Стараясь не стонать от боли в ушибленной пятой точке, которая теперь была продырявлена острыми шипами нежнейших цветочков, словно дуршлаг, я скатилась с кустов на четвереньки и начала потихоньку отползать подальше от окна. Сместившись на безопасное расстояние, я, держась за стену и тихо кряхтя, поднялась на ноги.

Мои прекрасные мечты лежали в руинах, перемешанные с мятыми малиновыми пирожками и розовыми лепестками. Я неторопливо, хромая, двинулась в сторону папенькиных покоев. Мне нужно было поговорить с отцом. Срочно.

Глава 2

На самом деле я, конечно, лукавила, когда говорила сестре, что никому она не нужна. В отличие от меня, вокруг Виленки всегда крутилось множество ухажеров, надеющихся получить хотя бы капельку её внимания или, на худой конец, право поцеловать ручку. Хрупкая, нежная блондинка с огромными оленьими глазами на личике в виде идеального сердечка, она у мужчин всегда вызывала первобытное желание заботиться, оберегать и носить на руках.

А я… И вовсе я даже не толстая! Всего лишь слегка упитанная. Ну подумаешь, лишние килограммы! Всего-то пара-тройка… десятков. Мы вообще с Виленкой были друг на друга совсем не похожи, словно нас лепили из разного теста.

Говорят, я больше взяла от своей матери. Длинные черные, как воронье крыло, гладкие волосы совсем не походили на волнистые, пушистые и светлые локоны сестры. Глаза… ну может быть, они у меня и были не меньше Виленкиных, но, честно говоря, разглядеть их за моими пухлыми щечками было непросто, особенно когда я улыбалась, а щеки, предательницы такие, поднимались, пряча глаза.

Изящные, аристократичные пальцы сестрицы даже близко не походили на мои пухлые «сардельки». Вообще, это странно. Я видела мамины портреты в галерее, и она совсем не была толстой или хотя бы слегка упитанной. Стройная, словно фарфоровая статуэтка. Хотя некоторые черты лица действительно напоминали мои.

Мама умерла почти сразу после моего рождения. Папа честно выждал положенный срок траура, вытер скупую слезу и, недолго думая, женился на моей мачехе Кристине, объясняя это тем, что его дочери необходима мать. Можно подумать, без такой «матери» он бы не справился! Учитывая то количество нянек, кормилиц и гувернанток, которые прыгали вокруг меня все мое детство, я была окружена заботой, как орех крепкой скорлупой.

Через год после свадьбы Кристина родила Виленку. Нет, мачеха меня не обижала, не кормила одной гречкой и ни в чем открыто не обделяла. Мы с ней держали своего рода вооруженный нейтралитет: она не совалась в мое воспитание, я не мешала ей наслаждаться семейной жизнью с моим отцом, но обе были всегда начеку, тщательно оберегая границы своего пространства на случай внезапного нападения противника.

По большому счету, и отцу, и мачехе было на меня, если честно, плевать. Чем я беззастенчиво пользовалась, игнорируя большую часть занятий и не особо обременяя себя какими-либо обязанностями. Совсем не ходить на уроки с нанятыми для нас с Виленой учителями я не рисковала: папенька, хоть и относился чаще всего безразлично ко всему, что я делала, под гнетом бесконечных жалоб педагогов мог и разозлиться. А в гневе он был страшен. Я же отчетливо ощущала границы дозволенного и переходить их не рисковала. С него станется сослать меня в какой-нибудь далекий пансион для бедных дворянок, а там уже наступил бы конец моей свободе, любовным романам под подушкой и вкусным булочкам от нашей добросердечной кухарки.

А вот Виленке спуску не давали. Мачеха жестко контролировала её успехи в учебе, требовала тщательно следовать этикету, ограничивать себя в сладком и жирном и вести себя достойно леди. Она аргументировала это тем, что в дальнейшем сестре придется крутиться в высшем обществе, управлять хозяйством в доме мужа, принимать гостей и прочее-прочее. В общем, упасть в грязь лицом она не могла. А вот в каком виде находится мое прекрасное румяное личико и насколько элегантно я умею пить чай, Кристину совершенно не волновало.

Так что, хоть и учились мы с Виленой вместе и у одних учителей, знала и умела она гораздо больше, чем я. Несмотря на то, что была на пару лет меня младше. Такой подход её невероятно злил, поскольку она считала, что к ней слишком сильно придираются. Да и о каком серьезном будущем могла думать пятнадцатилетняя девчонка? Ну разве что о любви мечтать, а не о том, чтобы уметь читать расходные книги и проверять работу управляющего!

Поэтому мы с сестрой друг друга недолюбливали, постоянно конфликтовали, строили мелкие козни и устраивали всяческие подставы. Опять же, не переходя границ разумного, чтобы не разозлить папеньку. Иногда я обижалась на своих родных так, что даже объявляла голодовку! Назло папеньке, мачехе и всем окружающим. Вот пообедаю – и объявляю голодовку! К ужину, так и быть, прощаю эту противную сестрицу, ибо сердце у меня доброе, а желудок голодн… Ой, ну, то есть, куда мне деться от своей широкой души, готовой простить любую стерву. Собственно, именно потому мое тело такое большое — мою широкую душу оно должно вмещать!

В целом жить в отцовском особняке мне было вполне комфортно. Папе проще было уступить моим капризам, чем строжиться и воспитывать меня. Все мои няньки и гувернантки также не пытались заставлять меня делать то, что мне не нравится. Ведь я, в конце концов, дочь графа Домбровского, и моей основной задачей в этой жизни будет выгодно выйти замуж и рожать наследников моему родовитому мужу.

Ну и, как показал недавний опыт, мое положение и титул автоматически делали из меня красавицу, существенно повышая мой рейтинг на брачном рынке. Род у нас был древний, аристократический. Хоть и далекий от самых привилегированных. Причем далекий и в смысле расстояния (от нас до столицы неделю в карете трястись надо), и в смысле расположения к нам правящей семьи. Наше поместье находилось на самой окраине империи, в жуткой глуши. Постепенное развитие транспорта вроде поездов несколько сокращало путь из одного конца княжества в другое, но до наших лесов железная дорога пока не добралась, перемещаться приходилось по старинке — в карете. Впрочем, относительно недалеко от нас находилось море, и можно было сократить часть пути, отправившись на корабле. Если, конечно, вы готовы три дня страдать от морской болнзни.

Так что родственные связи у нас нередко страдали из-за далеких расстояний. Сложно поддерживать родство, когда для того, чтобы пообщаться с родней, необходимо несколько дней трястись по ухабам. Ну и, исходя из всего этого, ничего удивительного нет в том, что с маминой родней я знакома не была. Вроде был где-то далеко какой-то двоюродный дядька, но мы никогда не виделись.

По слухам, мамин род обладал зачатками какой-то магии. Прабабка была то ли ясновидящей, то ли предсказательницей. Но ни маме, ни мне ничего из этого не передалось. Магия обошла нас стороной, осев на ком-то другом. А папенькин род магией не обладал вообще. Тем не менее в наших краях мы все же пользовались определенным авторитетом. Что называется: на безрыбье и рак — рыба. Соседи у нас были такие же богом забытые, пусть даже и аристократические.

Поэтому было весьма удивительно, что едва мне исполнилось семнадцать лет и я вошла в брачный возраст, к папеньке посватался не сосед-барон, а сам единственный сын князя Всеволода Вяземского — княжич Инвар. Семейство Вяземских было в каком-то не очень дальнем родстве с императорским семейством и обладало всем, что положено столь обласканной двором ветви: положением, связями, состоянием и, что самое важное, мощной магией. Инвар Вяземский был самым завидным женихом империи. И поэтому я, будучи хоть и наивной, но не совсем идиоткой, весьма сомневалась в том, что княжич стал жертвой моей несравненной красоты. Хотя бы потому, что до момента сватовства мы и не виделись ни разу. Но когда тебе семнадцать, и тебе предлагают сказку, ты предпочитаешь не задавать лишних вопросов.

В тот день ко мне в комнату ворвалась запыхавшаяся служанка и выдохнула, что папенька срочно требует меня к себе в кабинет, добавив при этом, чтобы я оделась «поприличнее», ибо сейчас у отца очень важные гости. Меня не особо вдохновила необходимость отрываться от своих дел и мчаться на аудиенцию. А дела были архиважные — я как раз дочитывала очередной любовный роман Мэри Марсо, закусывая его обалденно вкусными шоколадными конфетами, выписанными папенькой из самой столицы. В этот момент как раз вот-вот главная героиня должна была поцеловаться с несравненным красавцем-герцогом. Но, судя по перекошенному лицу служанки, дело было серьезное, и промедление мне не простят.

Пришлось, тяжко вздохнув, идти выбирать платье «поприличнее» и терпеливо ждать, пока моя личная служанка Глафира с горничной в четыре руки переоденут меня. Платье оказалось розовым суфле с бесконечными рюшечками и оборочками. Ну да, я в нем напоминала себе, да и окружающим, этакую пирженку, украшенную блестками и стразами. Но зато в нем меня невозможно было не заметить. Да я вообще была вся такая замечательная, ибо не заметить меня даже в толпе было очень сложно — габариты не позволяли.

Не особо торопясь, я постучалась в кабинет к папеньке и, получив разрешение, вошла, старательно изображая светскую львицу. Помимо графа в кабинете было еще двое. Невысокий седой мужчина в черном камзоле смотрелся весьма скромно на фоне стоящего рядом с ним молодого парня. На вид седому было лет пятьдесят, но, судя по значку магического сообщества на груди, это был маг. А маги живут долго, так что вполне возможно, что ему и все сто пятьдесят. Что касается молодого, то он был ненамного старше меня. Может быть, лет на пять. В нем уже не было юношеской мягкости, но и особо зрелым его назвать было нельзя. Высокий, широкоплечий, подтянутый, он радостно улыбался обаятельнейшей улыбкой… пока его взгляд не упал на меня.

Его улыбка сразу как-то потухла, словно свечка на ветру, а в серых глазах промелькнуло что-то очень похожее на панику. Впрочем, мне, наверное, все это показалось. Почти сразу его лицо стало невозмутимым, а улыбка вернулась, но уже какая-то… вежливая. Официальная. Так улыбаются аристократы на приеме своим злейшим недругам, которых не могут вызвать на дуэль.

Я сделала реверанс. Впрочем, не особо глубокий и, возможно, слегка корявый (ненавижу уроки этикета с этими их книксенами, от которых у меня всегда тянет спину). Папа представил меня гостям, а их — мне. Седой оказался графом Владимиром Пинским, а вот молодой — тем самым знаменитым княжичем Инваром Всеволодовичем Вяземским, о котором мне Виленка все уши прожужжала. Нет, она его тоже не видела ни разу, но ей рассказали подруги, которым рассказали их подруги, присутствовавшие на последнем балу у Вяземских. И, если верить этим самым подругам подруг, княжич был образцом красоты, силы, мужества и благородства.

От сладости этих описаний скулы сводило, хоть я и люблю сладенькое. Но не сладеньких же мужчин! В книжках вон главные герои все мужественные, крепкие и ни капельки даже не слащавые. Да и, честно говоря, мне во все эти сказки для очарованных княжичем дурочек слабо верилось. Слишком сильно искажались слухи по мере продвижения из уст в уста. Как в игре про магический переговорник — эти штуки уже появлялись у особенно богатых людей, но работали пока скверно, сильно коверкая речь говорящих.

Тем не менее, надо сказать, княжич был и правда симпатичен. Не смазливой, приторной красотой, а просто приятный, крепкий мужчина с обаятельной улыбкой. И вовсе даже я на него не запала. И совсем даже не была очарована. Просто где-то там в груди неожиданно растеклось тепло и скатилось куда-то в низ живота горячей, обжигающей волной.

Мне хотелось смотреть в эти красивые… ну симпатичные серые глаза, чувствуя, как меня затягивает его взгляд. Как же мне хотелось стереть с его лица эту вежливую надменность и вернуть ту теплоту, что буквально секунду назад я успела заметить! Все слова разом вылетели из моей головы. Меня хватало только на то, чтобы стоять, часто моргать и глупо улыбаться, пялясь на княжича во все глаза.

– Сашенька, — обратился ко мне папенька таким сладким, маслянистым голосом, которого я у него и не припомню. Обычно мне доставалось только строгое «Александра», и то в редких случаях, когда его светлость соизволит вообще заметить, что у него есть старшая дочь. — Сашенька, я не буду ходить вокруг да около, скажу тебе сразу: княжич Инвар попросил твоей руки. Сейчас мы договариваемся о дне свадьбы. Помолвка будет завтра.

Это было сказано так, будто это не моя жизнь делала резкий поворот, а папенька выгодно прикупил на рынке нового коня и теперь радостно делится удачной покупкой в кругу семьи. Меня слегка покоробило то, что у меня даже не спросили согласия на этот брак, а просто обухом по голове огорошили такой новостью, поставив перед фактом. Но я настолько обалдела от улыбки и взгляда этого симпатяги, что не обратила на отцовские манеры никакого внимания. Да и какие могут быть сомнения? Конечно, я согласна! Я не могла ничего ответить, просто стояла и глупо улыбалась, чувствуя, как горят щеки.

Княжич же снова начал мрачнеть. Прилепленная на его лице улыбка становилась все более искусственной, а панику в глазах ему уже сложно было прятать за маской безразличия. Папенька, похоже, понял, что пора прекращать это немое представление, и милостиво отпустил меня к себе готовиться к завтрашней помолвке.

На подгибающихся ногах я выплыла из кабинета, старательно (хоть и не очень успешно) пытаясь не свернуть по дороге фарфоровые статуэтки, стоящие по обе стороны от двери. Их громкое «бамс» и «звяк» не смогло заглушить мое грохочущее набатом в груди сердце. Я летела по коридору, прижимая к щекам горячие ладони. Я выходила замуж! За княжича! За настоящего, живого княжича!

Насколько я счастлива была тогда, выходя из папенькиного кабинета, паря в облаках из розовых рюш и сладких грез… Настолько же потерянной и разбитой я оказалась теперь, сидя на земле, исколотая шипами роз, после услышанного разговора моего «жениха» с его дядей.

Глава 3

Надо сказать, человеческий организм — штука удивительная. Вот смотрите: пострадали нижние полупо… полушария, а прочистились полушария мозга. Уж не знаю, как они связаны между собой, но не зря же некоторые родители пытаются воздействовать на мозговую деятельность своих отпрысков с помощью розог. Видимо, в этой связи есть какая-то тайная физиология.

Неудачное падение в розовые кусты окончательно рассеяло розовый туман в моей голове. На смену ему пришло трезвое, холодное осознание: меня пытаются использовать, совершенно не считаясь с моими интересами. Я для родителей — всего лишь удобная ширма, и они нашли способ избавиться от неудобной дочери и получить выгодный брак.

По мере того как отпускала боль в… эээ… чуть ниже спины, во мне росла злость на жениха. Это что же получается: меня отправить в глушь, посадить по сути под замок, лишить всего того, что я себе уже намечтала, а сам… по любовницам? И даже поцеловать меня ему будет противно, но придется, иначе ведь как наследников заводить? И я, значит, ему не нужна? Совсем? Да как ему вообще такое в голову пришло?!

Боль и обида рвали душу, потихоньку преобразуясь в такую злость, что хотелось ломать и крушить всё вокруг. И что значит — свадьбы не будет? А мое роскошное платье, которое я уже мысленно примерила? А бал и император в гостях? А приемы, восторженные взгляды гостей, завистливые вздохи светских львиц? Всё это коту под хвост?

Я вломилась в папенькины покои, от возмущения даже забыв постучаться. Дверь распахнулась с громким треском, и я предстала перед картиной, которая в иных обстоятельствах заставила бы меня густо покраснеть и ретироваться. Отец сидел в любимом кресле у камина, а на коленях у него пристроилась Кристина. Верхние пуговицы её любимого домашнего платья были расстегнуты, а папенькина рука покоилась на её плече весьма недвусмысленно. Но такие мелочи меня в данный момент волновали меньше всего. Я кипела!

Мачеха вскочила на ноги, лихорадочно застегивая пуговки и пытаясь придать себе пристойный вид. Папенька попытался рявкнуть на меня что-то вроде «Да как ты смеешь!» Но, увидев мою зареванную, распухшую от слез физиономию, понял, что ситуация форс-мажорная. Тут же притих, нахмурился и спросил уже совсем другим тоном:

— Александра, что случилось?

Граф терпеть не мог женских слёз. Чем Кристина, честно говоря, нещадно пользовалась, используя это оружие как последний аргумент в их спорах. Стоит отметить, аргумент весьма весомый. Но сейчас мои слёзы были искренними, и папенька это понял.

Я бросилась на грудь к папаше и, рыдая навзрыд, требовала срочно отменить свадьбу. Кричала, что мы так не договаривались, выла, стенала и поливала слезами папочкину жилетку, оставляя на ней мокрые пятна. Отец еле удерживался на ногах под напором центнера моих страданий, похлопывая меня по спине и бормоча что-то невразумительное.

Кристина пробормотала, что она распорядится сделать чай, и юркнула из комнаты. Вскоре она вернулась, а следом за ней шла служанка с чашкой чая на подносе. Папа прошел до бара, вынул оттуда бутылку коньяка и щедро плеснул из этой бутылки в мой чай. В меня влили содержимое чашки, и я пришла в себя в достаточной степени, чтобы более внятно объяснить, что, собственно, происходит.

— Он меня не люуууу-бит! ЫЫЫЫЫ!!! Надо срочно отменять свадьбууу! — выла я, снова начиная захлёбываться слезами.

— Деточка, ну ты же прекрасно понимаешь, что он бы никак не успел тебя полюбить за такое время, — увещевал папенька, осторожно отстраняя меня от себя на расстояние вытянутой руки. — Вам нужно пообщаться, познакомиться поближе, и он обязательно полюбит тебя. Ты у нас девочка хорошая, добрая…

— Ты не понимаешь! — перебила я, вытирая нос рукавом. — Он женится назло князю, ему всё равно, на ком! Он отправит меня в Северный замок и запрет там навсегда! Ыыыыы!

— Александра! — сухо сказала мачеха, наблюдавшая эту сцену со стороны с всё возрастающим раздражением. — Это лучшая партия для тебя. Его семья в родстве с самим императором, у них положение, состояние, связи. Да всё! Мы не вправе отказываться от таких возможностей.

— Какие возможности?! — взвилась я. — Какие связи, какое состояние? Зачем они мне в глуши, в далеком замке? Я там что, с коровами на лугу танцевать вальс буду? Или для волков приемы устраивать?

— Сашенька, — мягко успокаивал меня папенька, пытаясь вернуть меня в состояние, когда можно вести конструктивный диалог. — Не торопись, успокойся и подумай. Не такой уж большой выбор подходящих женихов у тебя в наших краях. И не так уж много ты можешь им предложить. Может быть, тебе стоит несколько снизить планку своих требований?

— Вот как ты обо мне думаешь? — я снова почувствовала, как к горлу подступает ком. — Ты и правда решил избавиться от меня, сплавить кому попало?

— Саша, княжич Инвар — не «кто попало»! — снова вставила свои пять копеек Кристина, нервно теребя кружево на рукаве.

— В конце концов, доченька, это всего лишь помолвка, — добавил отец, явно пытаясь сгладить углы. — Ты можешь её потом расторгнуть, не доводя дело до свадьбы.

— Вот именно! — оживилась мачеха, ухватившись за эту мысль. — Мы не можем отменить помолвку, которая уже завтра. Сама понимаешь: гости, прием, будет некрасиво в последний момент заявить, что помолвка отменяется. Давай всё же объявим помолвку, а потом без особой шумихи её расторгнем.

Эта мысль меня неожиданно успокоила. И правда, помолвка — не свадьба. До свадьбы можно ещё всё переиграть. А покрасоваться в шикарном платье завтра перед всеми знакомыми с красавчиком-женихом будет только в радость. Все кумушки из соседних имений от зависти веера свои слопают. Тётушка Марта точно лопнет, когда увидит, какой жених у меня. Так что хотя бы ради этого можно потерпеть это дурацкое представление.

Но замуж за него я не пойду! Может, он и обаяшка с супер-улыбкой, но такое отношение к себе я терпеть не намерена. Пусть думает, что может мной командовать, а потом посмотрим, кто кого. Я ещё покажу ему, кто здесь «страшила» и «тупая пробка».

Меня ещё раз напоили чаем (на этот раз без коньяка, к моему разочарованию) и позвали Глафиру, с которой отправили в мои покои отдыхать и приходить в себя перед завтрашней помолвкой. В покоях на столе меня уже ждал вкусный и плотный ужин, какао с любимыми плюшками, что окончательно примирило меня с текущей реальностью и вселило надежду на лучшее будущее. В конце концов, пока есть еда и сладости, жизнь не так уж плоха.

Глашка переодела меня ко сну, расчесала волосы и уложила в постель. Я лежала и размышляла, потихоньку погружаясь в сон. Иногда в моей памяти всплывала улыбка княжича — та самая, тёплая и живая, что я успела заметить в самом начале, до того как он меня увидел. И я мечтательно вздыхала, чувствуя, как тает и растекается моё сердце, словно шоколад на солнце. Мне хотелось вернуть ему эту улыбку, хотелось, чтобы он смотрел на меня так, как смотрят на любимую женщину в моих романах.

Но потом я вспоминала его обидные слова про «огромную тушу» и «тупую пробку», и шоколад в моём сердце превращался в совершенно несъедобные ледяные осколки, которые кололи изнутри. Нет, замуж за него я не пойду. Пусть даже он самый красивый мужчина на свете. Пусть даже у него самые обаятельные серые глаза. Я не буду ширмой для его похождений и не позволю себя выслать в глушь, как ненужную вещь.

Постепенно я погрузилась в сон, и мне приснилось, что я стою у алтаря в роскошном белом платье. Но когда жених повернулся ко мне, это был не Инвар, а какой-то другой мужчина — добрый, ласковый, с тёплыми карими глазами. Он смотрел на меня с восхищением и любовью, и мне было так хорошо, так спокойно…

Глава 4

— Саша, я люблю тебя! Прости меня, родная! — кричал Инвар, стоя на коленях передо мной и протягивая руку.

— Ты обманул меня, никогда тебя не прощу! — гордо отвечала я, отворачиваясь и закидывая волосы через плечо, как это делала главная героиня последнего романа.

— Саша, неужели я ничего не могу сделать для тебя, чтобы ты меня простила? Хочешь, я совершу подвиг? Я пожертвую жизнью для тебя! Я убью дракона, хочешь?

Я задумалась, приложив палец к губам. Ну, если только дракона… И чтобы он был большой и страшный, с огнём изо рта.

— Ну если только дракона… — задумчиво протянула я. — И пироженку хочу… нет, тортик. Два! Безе и маковый. И колбаски копчёной! Много колбаски!

— Я всё сделаю для тебя, Саша! Саша! Саша!

Голос Инвара почему-то менялся, становился всё выше и резче, и он зачем-то тряс меня за плечо с удивительной для рыцаря силой.

— Саша, вставай! Саша! — звал Инвар голосом мачехи, продолжая трясти меня, как грушу.

— Мммм… — ответила я, пытаясь укрыться с головой одеялом.

Что означало: "Зачем вы мешаете мне спать, коварная женщина? Дракон ещё не убит, колбаска не съедена".

— Саша, вставай, тебе пора готовиться к приёму!

— Ыыыы…

Перевожу: "Отстаньте от меня, нехорошие вы человеки, дайте мне спокойно умереть во сне".

— Саша, у нас всего пять часов до начала мероприятия! Впереди слишком много дел. Немедленно вставай!

— Ууууу…

Перевожу: "Никуда я не пойду, останусь навечно лежать под любимым одеялком, и пусть весь мир подождёт".

Вскоре до моего носа донеслись божественные запахи свежесваренного кофе и сдобных булочек с корицей. Такой аргумент в пользу раннего (всего-то полдень ещё, между прочим) подъёма сработал весьма эффективно, и я всё же выкарабкалась из-под одеяла, чувствуя себя квашней.

Потом я сделала открытие века. Ещё через несколько минут я с трудом открыла второе веко (первое уже было открыто, но смотрело куда-то в потолок) и попыталась сфокусироваться на окружающем мире. Ну, а дальше всё понеслось.

Пока я шустро поглощала булочки, которые отменно получались у нашей кухарки (я съела штук восемь, не меньше), служанки в четыре руки меня раздевали, распускали мои косы. Прямо с чашкой кофе меня запихнули в ванну с ароматными маслами. Моё тело скребли, оттирали всякими скрабами, мазали чем-то пахучим, мои волосы мыли, смазывали чем-то липким, подравнивали и завивали. Короче, из меня делали конфетку. Сладкую и ароматную.

Потом в меня влили ещё чашку какого-то странного чая и начали делать одновременно в четыре руки маникюр и педикюр. И ещё чашка чая (хорошо, хоть в туалет отпускали между процедурами), и за мою причёску взялся приглашённый парикмахер. После очередной чашки чая я взвыла, что у меня уже в ушах булькает, но была уже в таком состоянии, что мне было всё равно, что со мной творят. Только удивилась, что надели на меня не любимое пышное алое платье, а скромное белое. Но я даже не возмутилась этому факту — никакого желания спорить и кому-то что-то доказывать уже не было. Да и платье было красивое, с длинным шлейфом и кружевами. Как у принцессы.

Меня повели в Большой зал, где у входа меня уже ждал папенька. Он взял меня под руку и по ковровой дорожке повёл через весь зал. Наверное, было много гостей, но я не видела. Все вокруг превратилось в какие-то цветные пятна, словно я смотрела через калейдоскоп. Может быть, я переволновалась? Мысли стали медленные и текучие, как мёд. А потом их вообще не стало. Я просто куда-то долго-долго шла через этот бесконечно длинный зал, чувствуя, как ноги сами собой переставляются.

Меня поставили куда-то напротив странного дядьки в чёрном одеянии. Рядом стоял мой жених. Сама не знаю, как я поняла, что это он. Наверное, определила по тому, как подпрыгнуло моё сердце, стоило мне увидеть его, и как ещё больше затуманились мои мозги. Кажется, я даже была за что-то на него в обиде, но уже не помнила, за что. Зато я помнила, как он улыбался, а я зачарованно смотрела в омут этих серых глаз, чувствуя, как тает моё сердце.

Тем временем странный дядька что-то долго бубнил, но я никак не могла понять, что он говорит. Слова проплывали мимо, как облака по небу. Потом у меня что-то спросили. Наверное… Это я краешком сознания отметила, а сама стояла, молчала и глупо улыбалась, чувствуя, как Инвар сжимает мою руку.

— М-да… надеюсь, это не наследственное, — услышала я голос графа Пинского где-то сбоку.

— Скажи "Да"! — громко шипела мачеха, толкая меня локтём в бок.

— Да, — сказала я, продолжая улыбаться и чувствуя, как что-то тёплое разливается по телу.

Потом о чём-то спросили Инвара, он тоже что-то ответил. Смутно я услышала, как странный дядька говорит что-то типа "А теперь поцелуйтесь". В голове мелькнула мысль, что целоваться мне нельзя, я же собираюсь расторгнуть помолвку и детей заводить мне пока не надо. Но Инвар наклонился ко мне, и я забыла обо всём на свете. Его губы были тёплыми и мягкими, и мне вдруг захотелось, чтобы этот момент длился вечно.

Но он отстранился и сказал, что не нужно лишних церемоний и ему пора. Куда и зачем пора, я не поняла. По дороге из зала он сказал мне, что им с дядей нужно ехать, они поедут верхом, чтобы заехать в соседний городок к губернатору и обсудить с ним какие-то дела. А я поеду завтра утром в карете, и через пару дней мы встретимся в том городке. Куда и зачем ехать, я не поняла, но и спрашивать не стала. В голове всё ещё был туман, вязкий и мутный, в котором, цепляясь за проходящих мимо ёжиков, застревали мысли, а язык просто отказывался шевелиться.

Также в тумане я возвращалась в свою комнату, где меня переодели и уложили в кровать. За окном было уже темно, так что я благополучно приняла к сведению тот факт, что уже пора спать, закрыла глаза и погрузилась в темноту. Последней мыслью перед сном было: "Надеюсь, дракон окажется добрым…"

Глава 5

— Саша, вставай! — противный голос мачехи буравчиком вонзался в мозг, вытаскивая меня из самых сладких сновидений.

Господи, дежавю какое-то! Только вчера (или это уже позавчера?) меня так же будила Глашка, и тоже было рано, и тоже хотелось убивать.

— Сколько времени? — пробурчала я, не открывая глаз и надеясь, что если не смотреть на мачеху, то она растворится.

— Уже пять утра! Тебе пора ехать!

— ЧТООО?!

Я подскочила на кровати, но не потому, что боялась опоздать куда-то там ехать, а потому что меня до глубины души потряс и возмутил сам факт. В пять утра… В ПЯТЬ, мать его, УТРА… меня куда-то выдергивают! У них совсем совести нет, что ли? Или инстинкт самосохранения напрочь отбило? И почему пять — это утра, когда это ещё совсем глухая ночь, и надо ещё спать и спать, по крайней мере часов шесть, а лучше все двенадцать?

Но никаких репрессий провернуть я не успела — меня снова взяли в оборот мачеха с двумя служанками. Я даже не очнулась толком, как меня опять переодевали, уже в серое дорожное платье. Кофе с булочками употреблялся буквально на ходу, в процессе сборов, причём булочки я жевала с таким видом, словно они были виноваты в том, что мне приходится вставать в такую рань.

В углу комнаты сгрудились какие-то сундуки. Много сундуков. Очень много сундуков. Я спросила, что за сундуки, мне ответили, что это мои вещи. Когда они успели их собрать, я не поняла. А главное — я не поняла, зачем мне с собой брать так много вещей? Ведь я еду в гости к князю и княгине Вяземским, там я с ними пообщаюсь, расскажу про коварный замысел их сына, мы тихо-мирно расторгнем помолвку, и всё, я поеду обратно. Мыслительная деятельность не запускалась ни в какую, даже после чашки крепчайшего кофе, который, правда, был вкусным.

Меня одели, собрали и вывели во двор. Там уже стояли запряжённая двумя лошадьми карета и, также запряжённая двумя лошадьми, повозка, в которую как раз грузили мои сундуки. Лошади фыркали, недовольно переминаясь с ноги на ногу — видимо, им тоже не нравилось вставать в такую рань. Все мои украшения Глаша собрала в отдельную сумочку, сказав, что по дороге ими лучше не светить. Тем более что ночевать нам придётся в каком-нибудь придорожном постоялом дворе. На мне остался лишь скромный серебряный кулон в виде сердечка, оставшийся мне от мамы. Я носила его, не снимая, сколько себя помню. Он был тёплым, словно хранящим мамино тепло.

Провожать меня вышли только мачеха, которая контролировала мой отъезд, и пожилая кухарка Мария. Её, похоже, подняли ещё раньше меня, чтобы приготовить мне завтрак и собрать еду в дорогу. Папенька и сестра, видимо, ещё почивали. Ну, да и ладно, я ж ненадолго, чего там прощаться. И соскучиться-то не успеют. В карету со мной села Глаша. Слава богу, хоть не одна еду!

К нашему кортежу присоединились три всадника в дорожной одежде. Глаша пояснила, что это охрана, оставленная нам для сопровождения княжичем Инваром. Я обнялась с мягкой и пахнущей свежей сдобой Марией, которая перекрестила меня на дорожку и пожелала доброго пути. Махнула рукой мачехе, у которой на лице написано было что-то вроде облегчения, что я, наконец, сваливаю от них подальше. Ничего, я скоро вернусь, пусть особо не расслабляется.

Мы тронулись в путь. Карета мягко покачивалась, и я удобно устроилась на диванчике, прислонившись к стене, и почти сразу задремала.

Ближе к полудню сон, наконец, начал отпускать меня, и в голове начало проясняться. Я смотрела в окно на меняющийся пейзаж и думала. Всё, что произошло вчера, показалось мне странным. Весь день я была как в тумане, не понимала, что происходит, шла, куда вели, делала, что велели. Это всё странный мачехин чаёк, сделала я вывод. Явно меня чем-то убойным накачала, змея подколодная! Не просто успокоительным, а чем-то, подавляющим волю и превращающим меня в зомби. Я читала в каком-то романе про этих мертвяков без души и собственного разума, полностью подчиняющихся поднявшему их некроманту.

Вот и мне вчера было абсолютно всё равно, что происходит. Может быть, папенька с Кристиной боялись, что я скандал при гостях устрою? Или откажусь от помолвки? Ну, я ж не совсем неразумное дитя, чтобы такое при посторонних людях устраивать! Вот сейчас приеду, поговорю с Вяземскими, и мы вместе придумаем, как решить нашу маленькую проблему с наименьшей шумихой.

Я перекусила сложенными мне в дорогу доброй Марией котлетками с мягким белым хлебом с хрустящей корочкой, выпила ещё не совсем согревшийся при летней температуре компот из бутылки, которую только перед нашим отъездом достали из погреба. Котлетки были вкусными, с чесночком, и это немного подняло мне настроение.

Глаша, увидев, что я проснулась, начала трещать без умолку, видимо, пытаясь меня развлечь. Она рассказывала про каких-то соседских девиц, которые выходили замуж за бродячих актёров, про то, как одна барышня сбежала с цыганом, и её потом искали три месяца. Но мне в данный момент не нужно было такое развлечение, и я сделала вид, что опять сплю. А сама думала. О княжиче, о том, насколько подлым может оказаться нутро, спрятанное за приятной внешностью и обаятельной улыбкой. О том, что ждёт меня в будущем, и не будет ли следующий жених таким же бесчувственным и жестоким.

В этот момент я особенно остро осознавала, насколько я завишу от того, кто возьмёт меня замуж, от его семьи и окружения. Я прекрасно понимала, что мужа мне будет выбирать отец. Хотя нет, скорее даже мачеха. Я вообще ничего не решаю. Могу, конечно, устроить скандал и закатить истерику, но кто может гарантировать, что меня опять не накачают каким-нибудь особенным чаем? И что-то мне подсказывало, что выбор будет сделан не в пользу доброго и заботливого человека, а в пользу того, кто больше предложит папеньке. Денег, влияния, связей. А я — всего лишь товар, для которого подбирают наилучшего покупателя.

Сейчас, когда мои мозги начали слегка очищаться от вчерашнего дурмана, я начала очень сомневаться в том, что мне позволят расторгнуть помолвку. Слишком уж выгодный брак для семьи. Слишком много усилий потрачено.

Но что в этой ситуации я могу сделать? Будучи в полной зависимости от родни, я даже сбежать не могу. То есть, сбежать-то могу, но где и как я буду жить, на что? У меня нет своих денег, а тех немногих украшений, что у меня есть, хватит ненадолго. Я ничего толком не умею, у меня нет друзей и родных, к которым я могла бы сбежать. Кстати, и украшения продать так, чтобы не обманули, скорее всего, не смогу. В общем, единственная надежда на то, что князь будет на моей стороне и поможет мне с расторжением этой дурацкой помолвки.

Я сидела и размышляла о грядущем дне, и дно то виделось мне весьма глубоким, глубже некуда. Я чувствовала себя одинокой и несчастной. И даже заточение в Северном замке уже казалось не столь страшным по сравнению с полной беспомощностью.

Пока я была погружена в свои невесёлые думы, Глаша, которую, похоже, укачало мерное покачивание кареты, уснула, приоткрыв рот и мило посапывая. А я смотрела в окно, наблюдая, как поля сменяются лесом, а лес — скалистой местностью. Вот мы уже ехали вдоль берега моря, по дороге, которая шла в некотором отдалении от береговой линии. Вдоль дороги росли довольно редкие кустарники, а дальше шёл каменистый склон, уходящий к морю. Небольшая жёлтая полоска песчаного пляжа отделяла камни склона от морских волн. Солнце клонилось к закату, постепенно погружаясь за линию горизонта, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Залюбовавшись на эту картину, я даже не сразу поняла, что мы уже не едем, а стоим вдоль дороги.

Я высунула свой нос в окно кареты: к охране впереди нашего кортежа подъехали какие-то всадники и о чём-то разговаривали. Я же почувствовала большое желание сходить в ближайшие кустики, открыла дверцу кареты и начала спускаться по ступенькам.

— Куда? — рявкнул мой кучер, и от его голоса я чуть не подпрыгнула.

— Мне надо, я быстро! — жалобно проскулила я.

— А служанка? Возьмите её с собой!

— Она спит. Я недалеко, только до ближайших кустиков и обратно. Далеко отходить не буду, честно-честно. Да тут и уйти-то некуда, вы ж без меня не уедете, подождёте, если что, пару минут?

— Ну ладно, давайте только туда и обратно! — буркнул кучер, явно недовольный, что приходится ждать.

Я добежала до ближайших достаточно густых кустов, сделала всё, что планировала, и пошла обратно к карете. И тут яркая вспышка буквально ослепила меня, потом раздался грохот, и карета взорвалась, разлетаясь на части. Огненный шар взметнулся в небо, и меня отбросило горячей волной.

Вокруг послышались крики, дикое ржание лошадей. Но это я слышала уже в каком-то заторможенном состоянии, словно под водой. Я смотрела, как рама окна кареты при взрыве отрывается и её угол летит прямо мне в голову.

Внезапная боль в височной области — и меня отшвыривает куда-то в сторону. Я отлетела на склон и покатилась вниз, прямо по камням. Было невыносимо больно. Наверное, я кричала. Но мой крик потонул в шуме нового взрыва. Я катилась вниз, пересчитывая рёбрами и прочими частями тела все камни на склоне. Камни царапали, кололи, оставляя ссадины. Я чувствовала, как что-то тёплое стекает по лицу — кровь.

Потом я потеряла сознание.

Глава 6

Когда я очнулась, болело примерно всё. И именно это дало мне понять, что я пришла в сознание. Сомнения в этом были, потому что было совсем темно и очень тихо. Но когда ты в беспамятстве, ведь не бывает так больно? И если больно, значит, я ещё не умерла. Просто ушиб всей Саши. Всей. Целиком.

Я чувствовала острые камни, на которых лежу, ощутимо впивающиеся в моё тело, и от этого было ещё больнее. С огромным трудом я смогла перекатиться на живот. Стало чуть полегче. Но всё равно больно.

Встать даже на четвереньки мне не удалось. А вы пытались встать на четвереньки, лёжа на неровных и острых камнях? А если при этом на вас висит груз килограммов в сто? Несмотря на то, что груз этот был равномерно распределён по всему моему телу в виде жировой прослойки, это было очень больно и трудно. Если бы я могла сейчас видеть себя со стороны, то наверняка бы пожалела эту бедную толстую девушку, ползающую по камням, как раненый тюлень.

Я прислушалась и всё-таки услышала далёкий шум. Это был шум моря. Настолько это возможно было в моём состоянии, я порадовалась тому, что хоть какой-то дополнительный канал связи с реальностью появился. Шум моря — это хорошо. Море — это жизнь. Море — это спасение. Я вытянула руки и, подтягиваясь на камнях, ломая ногти, поползла. Я старалась ползти на шум, в сторону моря. Это было очень трудно, всё же я — не пушинка. И очень больно. Острые края камней раздирали моё не слишком плотное дорожное, но летнее платье, оставляя царапины и раны по всему телу. Я чувствовала, как тёплая кровь стекает по рукам и ногам, смешиваясь с песком и пылью.

Но что-то мне подсказывало, что надо двигаться к морю, что где-то там должно быть спасение. Может быть, там найдут меня добрые рыбаки и спасут. Может быть, там будет корабль, который увезёт меня далеко-далеко от всех этих Вяземских, от папеньки с мачехой, от всех, кто меня предал.

Воздух явно стал прохладнее, видимо, наступила ночь. Какое-никакое, но движение позволяло мне не очень мёрзнуть. Несколько раз я делала передышки и, кажется, даже иногда отключалась, теряя сознание. Но потом приходила в себя и снова ползла. К морю. К волнам.

Я ползла и думала о том, как глупо всё это. Вот лежу я на камнях, ползая, как червяк, вся в крови и ссадинах. А ведь всего пару дней назад я мечтала о балах, о роскошных платьях, о красавце-муже. И вот вам, пожалуйста, реальность. Камни, кровь, боль. И море где-то вдалеке, которое, может быть, меня спасёт, а может быть, просто смоет мои останки и унесёт в неизвестность.

Наконец, я почувствовала руками впереди песок. Это придало мне энергии, и из последних сил я сделала ещё один рывок, вползая на песчаную полосу. Прохладный песок под моим телом принёс мне небольшое облегчение, хотя по-прежнему болело всё тело и особенно болела голова. Но острые камни уже не впивались в израненные бока. И я снова отключилась.

Когда я очнулась в следующий раз, было по-прежнему темно. Но воздух был явно теплее. Как будто наступило утро и начало пригревать солнышко, которое я не видела, но чувствовала. Где-то вдали я услышала голоса. Мужские, отметила я про себя остатками сознания. Голосы были грубые, с акцентом, явно не аристократические. Рыбаки? Бродяги? Контрабандисты? Мне было всё равно. Лишь бы помогли.

— Ой, глянь, труп лежит! — воскликнул один голос, молодой и довольно громкий.

— И правда, баба! — ответил ему другой, явно принадлежащий мужчине постарше. Голос был хриплый, словно его владелец много лет курил дешёвый табак.

— Избитая вся. Насильничали?

— Да не похоже, одёжа, хоть и драная, но на месте. И лицо, глянь, целое. Хоть и опухшее, как у жабы, но целое.

Голоса приближались. Я попыталась хотя бы повернуться к ним, но голова была наполнена чем-то очень тяжёлым, просто неподъёмным. Тем не менее, они, похоже, заметили движение.

— Смотри-ка, шевелится! Неужто живая?

— И то верно, — ответил старший, и я почувствовала, как чья-то грубая рука перевернула меня на спину. — Девонька, что с тобой случилось?

— Как тебя зовут? — задал младший вопрос, который почему-то показался ему важным.

— Алекссссааа… — с трудом прохрипела я, чувствуя, как язык заплетается.

— Оса? — удивился старший. — Странное имя. Ты, часом, не иностранка какая? Воды хочешь?

Я хотела ответить, что хочу не только воды, но и чтобы всё это закончилось, чтобы меня кто-нибудь подобрал, вылечил, и чтобы всё было как раньше. Но вместо этого я опять отключилась.

А потом я лежала на облаках и плыла по небу. "Наверное, я умерла и теперь на небесах", — подумала я. Только почему-то было по-прежнему темно. Наверное, на небе пока ночь. А ещё, если я на небе, то, наверное, встречу, наконец, маму. И это хорошо, что я на небе, значит, я не так уж много плохого сделала, раз меня не отправили в ад. Хотя, если честно, я ведь собиралась расторгнуть помолвку, а это, наверное, считается плохим делом. Но мама меня простит. ведь теперь я на небе. И скоро увижу маму.

И с этой мыслью я опять потеряла сознание, чувствуя, как чьи-то сильные руки поднимают меня, и я плыву куда-то в темноту, навстречу маме, навстречу покою.

Глава 7

Я снова очнулась и снова в темноте. Я лежала уже не на камнях и даже не на песке. Чувствовалось, что подо мной находится что-то вроде довольно жёсткого матраса, набитого, похоже, соломой — она кололась сквозь тонкую ткань. Но кровать подо мной слегка покачивалась, мягко и ритмично, словно колыбель.

Рядом негромко разговаривали мужчина, по голосу которого мне сложно было определить его возраст, и женщина, явно уже весьма немолодая. Смысла разговора я не улавливала, выхватила только фразу, обронённую мужчиной: "Организм молодой, может, и очухается. Лишь бы после такого удара по голове в своём уме осталась".

Я отстранённо подумала о том, в чьём же тогда уме я буду, если в своём не останусь, и с этой мыслью опять отключилась.

Когда я проснулась в следующий раз, рядом уже было тихо, никто не разговаривал. В пересохшем рту была пустыня. Откуда-то я знала, что пустыня — это место, где много песка и очень сухо, совсем нет воды. И ещё там живут верблюды. Странная мысль всплыла в голове, пока я силилась вспомнить что-то более важное. Я слабо прохрипела:

— Пить!

Не особо надеялась, что кто-нибудь откликнется, но услышала старушечий голос, тёплый и заботливый:

— Очнулась, болезная! Сейчас-сейчас, подожди маненько, напою тебя.

Вскоре к моему рту прикоснулся край чашки, и в рот полилась благословенная жидкость. Это был какой-то травяной настой, довольно противный и горький, с привкусом полыни, но мне было всё равно, потому что самое главное — он был жидкий! Я пила жадно, глотками, чувствуя, как влага оживляет пересохшее горло.

Слегка утолив жажду, я почувствовала себя лучше. Хотя вокруг по-прежнему была кромешная тьма.

— Где я? — хрипло спросила я у старухи.

На самом деле меня больше интересовал другой вопрос: "Кто я?". Я силилась понять и вспомнить, что произошло со мной, но не помнила ничего. Даже своего имени. В голове была пустота, словно кто-то стёр все воспоминания ластиком.

— На корабле, — ответила старушка, и я услышала, как она устраивается поудобнее на стуле рядом. — Шхуна "Святой Николай" называемся. Тебя Бориска с Силычем нашли. Отправились, значится, на берег, облепихи да зелени какой набрать. В тех местах уж дюже знатные кусты с ягодой растут. А места безлюдные, не собирают их толком. А у нас тут ребятки часто болеть начали, ну фельшер наш, Палыч, и велел, мол, этих, ви-та-ми-нов надо. Вот они с утреца-то и отправились за витаминами теми на берег. Выходят, а там ты лежишь. Думали все — совсем сдох... богу душу отдала. Ан нет, вроде очухалась. Ну там-то неясно было, очухаешься ли. Ребятки-то и взяли тебя к нам на корабль, ибо не по-божески это — ещё живого человека вот так бросать на верную смерть. Там поблизости ведь даже деревеньки захудалой нет, куда тебя определить можно было бы. Пришлось с собой взять. А тут и Палыч тобой занялся. Говорит, повезло тебе, что в теле, не худоба какая — переломов нет, только ушибы всякие. Как это он говорил? А, "подкожный жир защитил", вот! Только на голове рана серьёзная. Кто ж тебя так, несчастную?

Я с трудом подняла руку и ощупала голову: она была плотно перевязана какими-то тряпками, грубыми и шершавыми. Снова попыталась открыть глаза. Они не открывались, словно веки слиплись. Ощупала лицо и зашипела от боли: похоже, там сплошной синяк, прикасаться больно. Веки тоже отекли так, что глаза не открывались. Я чувствовала себя мягкой, бесформенной и всю в синяках.

— А меня Агата зовут, — продолжала словоохотливая старушка, и я услышала, как она возится с какими-то склянками. — Я жена кока на этом корабле. Вот муженёк-то мой в этот рейс с собой взял подработать слегка. Где на кухне помочь, вернее, этом... кам-бу-зе, где зашить чего, где фельшеру нашему подсобить. Ну а как тебя, значит, принесли, так меня к тебе сиделкой и приставили. Фельшер наш ещё заходит иногда, проверяет, как ты. Да только ты в себя всё никак не приходила.

Слово “фельшер” она так и произносила, хотя мне почему-то казалось, что оно произносится немного по-другому.

— И сколько я была без сознания? — спросила я, чувствуя, как голова начинает кружиться от этого вопроса.

— Да почитай дня два уже лежишь. На-ка, выпей ещё отвару полезного. Палыч велел напоить, как очнёшься. Сказал, спать с него будешь, а сон — лучший лекарь, значит.

К моим губам опять поднесли чашку с отваром, и я покорно выпила, морщась от горечи. Затем Агата помогла мне сходить в туалет и снова уложила в постель. Вставать и идти было не то чтобы больно. Было просто невыносимо и адски больно ступать на ноги, которые едва не подкашивались. Голова болела и кружилась, и каждый шаг давался с огромным трудом, словно я шла по канату над бездной. Но Агата, даром что по голосу казалась совсем старой, по ощущениям оказалась бабулей довольно крепкой и сильной. Видимо, на корабль других и не берут. Поход в соседнюю комнатку вымотал меня так, что, едва моя голова снова коснулась подушки, я погрузилась в сон.

Когда я очнулась в следующий раз, Агата уже была рядом. Она сразу заметила, что я проснулась, подошла ко мне, напоила отваром из кружки, сводила в туалет и ненадолго вышла, сказав, что пора меня накормить. Вскоре она вернулась, приподняла мне подушки так, чтобы я приняла полусидячее положение, и поднесла к моему рту ложку с чем-то приятно горячим. Я надеялась на какую-нибудь сытную пищу — котлетку, кашу, может быть, пирожок, — но тут я жестоко обманулась: во рту оказался бульон, судя по вкусу, куриный, чуть подсоленный. Впрочем, и эта еда мне показалась очень вкусной. Я так давно ничего не ела! Интересно, как давно? Не меньше двух дней, точно. Выхлебав весь положенный мне бульон, я устало откинулась на подушки. Этот процесс отнял все мои силы.

Глаза по-прежнему не открывались, и пришлось делать всё вслепую, на ощупь, с помощью пожилой женщины. Я чувствовала себя совершенно беспомощной, как новорождённый котёнок.

— Так как же ты оказалась на берегу-то, детка? — решила начать допрос Агата, и я услышала, как она садится рядом, скрипя стулом. — И кто тебя так избил?

— Не помню, — честно ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Вообще ничего не помню. Даже имени своего не помню.

— Да ты что?! — удивилась она.

А потом рассказала, что когда Бориска с Силычем нашли меня на берегу, я успела назвать им своё имя, прежде чем потерять сознание.

— Ты сказала, что зовут тебя — Оса, — уточнила Агата.

— Странное имя, — пробурчала я, прислушиваясь к своим ощущениям. Не чувствовала я это имя своим. Оно было чужим, как одежда не по размеру. Но всё равно ничего не помню, так что какая разница. — А вещи какие-то со мной были, может, по ним понять что-то можно?

— На тебе только платье было. Скромное, но из хорошей ткани. Подрано и грязное было настолько, что пришлось выбросить, как и всё нижнее бельё. Обувку свою ты, похоже, где-то там потеряла. Одела тебя пока в свою сорочку. Ты не подумай, она чистая, стираная.

Я ощупала себя: и правда, на мне была сорочка почти до пят с длинным рукавом, грубая, но мягкая от частых стирок. Похоже, Агата была несколько выше меня.

— Волосы у тебя были длинные — состричь пришлось. Колтун тот вычесать было невозможно — спутались совсем, репейника на него нацеплялось. Да и рану на голове обрабатывать так оно проще-то.

Голову я ощупывала, но под повязкой размер катастрофы был незаметен. Только пальцы нащупали коротко остриженные волосы, непривычно колючие.

— Ещё кулон у тебя на груди серебряный, его я не трогала.

— Может, ищет меня кто, — с надеждой сказала я, нащупывая кулон. Он был тёплым, словно хранящим чьё-то тепло.

— Может, и ищет. Только как понять. Вряд ли тебя сейчас и узнать-то смогли бы. Это хорошо, что ты сейчас не можешь видеть себя. Лицо-то всё в синяках, отёках.

Я в красках представила это зрелище и нервно сглотнула. Наверное, выгляжу как побитая жаба.

— И что вы со мной теперь делать будете? — жалобно пропищала я, не узнавая своего голоса — он был хриплым и слабым.

— Через пару дней у нас стоянка в Приморске. Городок небольшой, но там есть больница для неимущих. На лекаря поприличней-то у тебя денег нет, да и у нас тоже. А там тебя подлатают, опять же полицию вызовем, может, в розыск тебя уже объявили, да отыщутся родные твои. Всё образуется, девонька, не переживай!

Не сказать, чтобы я особо была уверена в том, что легко и быстро получится со всем разобраться, но так хотелось верить в лучшее, что я слегка успокоилась, расслабилась и снова задремала.

Так и подрёмывала я, не ощущая течения времени. Агата уходила по каким-то своим делам, только время от времени заглядывала в каюту, проверить, как я себя чувствую, не нужно ли чего. Она кормила меня бульоном, поила всё тем же противным отваром. Иногда заходил фельдшер Палыч, обрабатывал рану, менял повязку на голове, смазывал мои синяки и ссадины какой-то вонючей мазью, от которой меня тошнило. В такой полудрёме и прошли два дня пути до Приморска.

На третий день в выделенную мне махонькую каюту снова вошла Агата и сказала, что мы прибываем в порт и надо бы мне собираться в дорогу. Я не совсем поняла, что именно я могу собрать, но женщина начала переодевать меня сперва в чистую нижнюю сорочку, потом надела сверху какую-то рубаху и длинную юбку. Видимо, поделилась своей одеждой. Потом натянула мне на ноги какие-то старые растоптанные ботинки. Они были мне слегка велики, Агата сказала, что это ботинки юнги, из которых он давно вырос. Хорошо, что не выбросил, пригодились вот.

Немного погодя в каюту зашли двое матросов, меня подхватили с двух сторон подмышки и практически вынесли куда-то наверх. Я пыталась переставлять ноги, но они всё равно меня не держали, и я чувствовала себя как мешок с мукой.

Порт шумел. Я не видела, что происходит вокруг, но хорошо слышала звуки активной деятельности. Зычным голосом боцман командовал погрузкой, перемежая свои команды отборным матом. Видимо, грузчики не всё делали как надо. Кричали чайки, их голоса были резкими и требовательными. Вдали лаяла собака. Негромко переговаривались матросы. И фоном всю эту какофонию сопровождал шум моря — ровный, бесконечный, словно дыхание огромного зверя.

Меня куда-то вывели... практически вынесли и через какое-то время усадили, а вернее даже — уложили, судя по ощущениям в телегу. Ехали мы не очень долго, потом остановились, послышался голос возчика: "Вот она, лечебница-то для бедных". Матросы поблагодарили (видимо, не только словами, но и в позвякивающем денежном эквиваленте), снова подхватили меня и понесли в больницу.

Глава 8

Пять утра. Ещё темно — даже сквозь запылённые окна подсобки свет не пробивается. Загремело пустое ведро, скрипнула дверь, и в проёме возник силуэт санитарки.

– Оська, подъём!

Это Нина Кузьминична. В больнице, где я нахожусь вот уже больше трёх месяцев, активная жизнь начинается в семь утра. В это время медсёстры начинают суетливо бегать по палатам: измерять температуру, давление, сахар в крови, делать уколы, раздавать таблетки — словом, приводить больных в более-менее божеский вид. Поэтому Нина Кузьминична приходит в пять утра — благо, живёт совсем рядом, через два двора, — и принимается мыть коридоры, кабинеты, столовую и прочие помещения, где в этот ранний час пока нет никого, кроме меня. Заодно и будит.

Я выползаю из-под тонкого казённого одеяла, на ощупь нахожу свои тапочки — один неизменно оказывается под стулом, халат на стоящем рядом колченогом стуле и бреду умываться. Вода ледяная, но бодрит отлично. Затем иду помогать Кузьминичне. В мои обязанности входит носить и менять воду в ведре, отжимать тряпку и прочие незамысловатые работы, на которые я худо-бедно годна. Нина Кузьминична ворчит на меня ласково, как на родную внучку, и иногда сует в руку кусок сахара — «попей чаю, совсем исхудала».

Три месяца назад, когда меня привезли в больницу, которую тут по-простецки называют «для бедных», лекари меня слегка подлатали. Залечили многочисленные ушибы и ссадины, затянули глубокую рану на голове — ту самую, от которой, видимо, и пропала память. Отёчность спала, и я наконец смогла открыть глаза. Да вот беда: всё равно ничего не увидела. Зрение пропало совсем — ни силуэтов, ни света, ни теней. Просто тьма. Густая, непроглядная, будто кто-то выключил мир. И память так и не вернулась.

Главврач Семён Степанович только охал да руками разводил:

— Результат какого-то магического воздействия, девушка. Сильного воздействия. И лечится такое только магами-целителями, что специализируются на проблемах головы. А стоит это лечение целое состояние.

А у меня и грошика-то нет. Из всего имущества на мне оказался единственный серебряный кулон в виде сердечка — на тонкой цепочке, прямо на груди. Много с него не получишь, даже если попытаться продать. Впрочем, и целители-то такие только в столице есть, а в маленьком городке в далёкой провинции нашей страны им делать нечего — не по карману местным.

Так и получилось: хоть меня и подлечили, а идти мне некуда. Семён Степанович — добрая душа, не поднялась у него рука выгнать меня на улицу, где уже вовсю хозяйничала осень, поливая окрестности мелким, моросящим, но пронизывающим дождём. У меня и одежды-то — рубаха да юбка, выданные Агатой, да халат, выданный в больнице. Работать я, незрячая, нигде не могу. И не умею-то толком ничего — ни шить, ни готовить, и ремесла никакого за душой нет. Вот и привлекают меня к нехитрым обязанностям: принести воды (благо, освоилась уже в больнице, могу на ощупь передвигаться по ней довольно уверенно, хотя и синяков набиваю изрядно), помочь сестричкам из большой упаковки ваты тампонов для обработки ран наделать или выстиранные бинты сматывать. Больница-то бедная, так что использованные бинты из плотной ткани тут не выбрасывают, а аккуратно снимают, стирают, сушат на солнце и пускают в ход снова.

Приходили ко мне и из полиции. Видимо, по просьбе всё того же Степаныча. Расспрашивали, пытались хоть что-то из меня вытянуть: откуда я взялась, что со мной случилось, как оказалась на корабле, кто меня так избил. Только ничего я сказать не могла. Даже места, где меня нашли, не знаю. А «Святой Николай» — так, говорят, называлось судно, на борту которого меня обнаружили, — всего-то пару дней в Приморске стоял, с якоря давно снялся, и рассказать про это место было некому.

Когда основные отёки и синяки с моего лица сошли и стало оно хоть как-то походить на человеческое, сделали мой портрет и вроде как обещали объявление в газету дать. Даже и не знаю, дали ли. Я ж газет не читаю, а дёргать всех вокруг и расспрашивать — неудобно. В отличие от меня, все делом заняты.

– Иди уже, помощница! — говорит мне старшая медсестра, к которой я пришла за очередным заданием. — Нет для тебя ничего сегодня.

– Тогда я пока к Ванечке? — радуюсь я.

– Иди к своему Ванечке. Только смотри — совсем не зацелуй, избалуешь! — ворчит она, но мне в её голосе ясно слышится улыбка.

Улыбаюсь в ответ и быстрым шагом направляюсь к Ванечке. Его палата расположена в дальнем конце коридора, куда я и топаю, уже довольно шустро обходя всякие препятствия. Хотя, подозреваю, что целый ряд живых препятствий сами отодвигаются в сторонку, чтобы я в них не врезалась. Бывалые больные уже привыкли ко мне и уступают дорогу — кто молча, кто тихонько вздохнёт: «Эх, девочка…»

Захожу в палату к Ванечке и слышу радостное:

– Осяяяяаа!

Мои колени крепко обнимают маленькие ручонки, а малыш весело верещит:

– Плисла, уляяя!

Присаживаюсь на корточки, обнимаю Ванечку и нежно целую в пухлую щёчку. Ну разве можно такого сладкого не тискать? Пахнет он молоком и чем-то тёплым, солнечным — может, это просто запах детства.

Ванечке три года. Его спасли во время пожара, в котором погибли его родители. Отец успел вынести мальчика из горящего дома, передал его чужим рукам и бросился обратно — за матерью. Тогда и рухнула вовсю уже разгоревшаяся крыша, похоронив под собой и мать, и отца ребёнка. Соседи рассказывали, что пламя было такое — будто само небо горело.

Родных в Приморске у Вани не оказалось, но в приют его Степаныч пока не отдал. Настоял на том, чтобы полиция отыскала родню мальчика, пока тому в нашей больнице залечивали небольшие ожоги на руках и спине.

И ведь сыскалась какая-то дальняя тётушка. Ехать ей далеко, телеграфировала, что приедет через несколько дней. Степаныч по своим каналам выяснил, что тётушка та — хоть и бездетная вдова, но в целом добрый человек, да и Ванечку к себе забрать не против. И слава богу! Ждём её теперь со дня на день.

Ванечку поселили отдельно — в маленькой палате в конце коридора, где раньше хранили всякий хлам. За ним по очереди присматривали медсёстры, сиделки, да и Семён Степанович иногда забирал его к себе в кабинет, когда некому было с ним посидеть. Я забегала к Ванечке в свободное время, хотя не всегда моя помощь была актуальна.

Покормить, переодеть, помыть — это было не ко мне, тут нужны зоркие помощники. А вот поиграть, поговорить, обнять — тут мы нашли друг друга: два одиноких и, по сути, никому не нужных человечка. Впрочем, Ванечка был уже нужен — просто тётя ещё не приехала.

Мы поиграли с Ванечкой в прятки. Конечно, он прятался, а я искала. И делала это нарочито плохо. Шла совсем не в ту сторону, в которой за шторкой у окна слышалось громкое сопение и тихое хихиканье. Шарила под кроватью, за тумбочкой, открывала дверцы шкафа, охала и причитала: «Куда же он делся? Пропал мальчик!» И только когда малыш нетерпеливо начал возиться в своём зашторье, наконец, его «нашла».

С радостным визгом Ванечка выскочил и запрыгал вокруг меня, цепляясь за руки. Потом я водила по его ладошке пальцем, приговаривая: «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила…» Откуда я знала эту игру для самых маленьких — я не помню. Так же, как не помню, откуда знаю колыбельную, которую пела ребёнку, когда он явно устал и угомонился, уютно устроившись рядом на кровати. Голос мой, кажется, знал слова лучше, чем голова.

Маленькая ладошка, крепко сжимавшая мою руку, наконец расслабилась и отпустила меня — уснул. Дыхание стало ровным и тихим. Аккуратно, на ощупь, получше укрыла малыша одеялом и пошла на кухню — за обедом.

Первое время мне было очень страшно самостоятельно ходить по больнице. Когда вдруг перестаёшь видеть окружающее, понимаешь одну страшную вещь: глазами ты не только воспринимал зрительные образы — ты буквально держался взглядом за находящиеся вокруг предметы. Мы выхватываем точки опоры, цепляемся за них глазами, как за соломинку. И когда вдруг слепнешь — теряешь опору. Ведь и вестибулярный аппарат связан со зрением, и тело это чувствует. Тут вдруг понимаешь, что возможность видеть этот мир — это гораздо больше, чем ты мог себе представить. Это контроль происходящего, твоё положение в пространстве, твоя уверенность, твоя опора. Как ноги, которые удерживают тело даже на узкой поверхности. Как руки, что держат тебя за стену или за перила лестницы. И когда вдруг исчезает этот канал восприятия, ты чувствуешь себя сферическим конём в вакууме — я не вижу, кто я; я не вижу, где я; я болтаюсь где-то в пространстве и всё время боюсь упасть, хотя даже не вижу, куда падать. Я боюсь на что-то наткнуться, споткнуться, рухнуть.

Мир вдруг оказывается гораздо опаснее и страшнее. Пугают даже внезапные пороги или ступеньки лестниц, когда ты в любой момент можешь не почувствовать тот самый край и, потеряв опору, полететь куда-то вниз, больно пересчитывая ступени многострадальной тушкой. Откуда-то я помню, что падать, разбиваясь обо что-то твёрдое и неровное, — это очень-очень больно. Память тела помнит, хоть голова и молчит.

Наверное, если ты уже много лет живёшь без этого канала восприятия, такого чувства потерянности не возникает. Но у меня, похоже, раньше всё было хорошо с глазами — потому что паника, настигающая меня каждый раз, когда я теряла опору в виде стены, перил или руки какой-нибудь доброй сестры милосердия, явно указывала на то, что это — непривычное для меня состояние. И тем больнее становится одиночество, когда ты понимаешь, что по большому счёту никому не нужна и опереться тебе не на кого. Когда теряешься в лабиринте многочисленных коридоров и кажется, что осталась тут навсегда — бродить в этом неизвестном тебе мире, натыкаясь на стены, на предметы, спотыкаясь о пороги или оставленные на полу вёдра с водой. А иногда даже кажется, что ты зависла одна в огромной пустой вселенной и болтаешься где-то среди звёзд, и за много-много тысяч световых лет вокруг — только тёмная пустота, в которой кружится маленькая песчинка в виде тебя. Только не спрашивайте меня, откуда я знаю, что такое световой год. Просто знаю. Откуда-то.

Впрочем, когда такие мысли вдруг возникали в моей ушибленной голове, я старалась не позволять им овладевать мной. На самом деле мне грех было жаловаться: люди по большей части были добры ко мне.

Медсёстры помогали там, где я не справлялась сама, особенно первое время, пока я изучала окружающую действительность, училась на ощупь есть, мыться, одеваться и передвигаться по больнице. Даже больные в коридорах, если видели, что иду не в ту сторону или есть риск натолкнуться на что-нибудь, брали меня под руку и отводили, куда нужно. Кто-то молча подставлял плечо, кто-то тихо подсказывал: «Порожек, деточка, перешагни».

Никто надо мной не смеялся, не издевался. Просто у всех были свои дела, свои заботы, свои боли. Больные помогали скорее от скуки и от того, что доброе дело скрашивало их собственные серые дни, а персоналу больницы — просто некогда было заниматься ещё и мной.

Я дошла до кухни и встала в проёме двери. Дальше проходить сама я не рисковала — слишком много опасного ждало меня в этом помещении. Кастрюли с кипящим супом, шипящие сковородки, острые углы столов — тут повсюду были какие-то столы, плиты, шкафы, и идти, держась за них, было опасно: можно было ненароком свернуть со стола подготовленный тазик с нарезанным хлебом или просто врезаться и без того не очень здоровой головой в угол навесного шкафчика с посудой. Поэтому обычно я вставала у двери и ждала, когда освободится кто-нибудь из работниц и поможет мне. Одна из поварих, тётка Анна — женщина огромная, шумная и вечно пахнущая сдобой, — заметила моё появление.

– Привет, Осинка! Голодная? Садись за столик, он свободный, у самой двери. Сейчас принесу тебе поесть.

Я осторожно прошла к маленькому столику недалеко от входа и села на табуретку. Тётка Анна принесла мне тарелку супа — густого, наваристого, с запахом укропа и чеснока, — кусок хлеба и кружку с компотом. Еда в больнице была простая, но кормили три раза в день, так что голодать мне не приходилось. Хотя, судя по тому, как отчаянно голодно мне было первое время, когда шоковое состояние прошло и я наконец смогла нормально питаться, привыкла я к совсем другой пище. Мне всё время хотелось чего-нибудь вкусненького — чего-то такого, от чего замирает сердце. Но чего именно — я не помнила. И эта немота памяти о вкусах была, пожалуй, обиднее всего остального.

Глава 9

Матушка Прасковья

Настоятельница женского монастыря, расположенного в нескольких верстах от Приморска, матушка Прасковья посещала муниципальную больницу имени Святой Марии — которую в народе попросту называли «больницей для бедных» — достаточно часто. Многие послушницы из её обители проходили там послушание в качестве сестёр милосердия, санитарок и прочих подсобных работниц. Да и сама матушка приезжала сюда не только для того, чтобы проконтролировать работу своих подопечных, но и чтобы исполнить свой пастырский долг. Она беседовала с больными — в основном с женщинами: кого-то наставляла на путь истинный, кого-то утешала, кому-то помогала принять скорую кончину и достойно пройти свой последний земной путь. Иногда она возвращалась в монастырь с новой послушницей.

Разные женщины попадали в эту больницу. Порой это были забитые, несчастные жертвы домашнего насилия. Порой — оставшиеся без родственников и крова беспомощные старухи, которым некому было подать руку. А то и выгнанные из родительского дома девки, имевшие несчастье так или иначе опорочить свою семью связью не с тем мужчиной. Нередко встречались беременные жертвы изнасилований — с поломанной душой и потухшим взглядом. Когда им некуда было идти, когда единственным выходом из тьмы они видели петлю на перекладине, матушка Прасковья помогала — добрым словом, участием, советом, а то и самой конкретной помощью: находила работу по силам, недорогое жильё, хлопотала о приданом для сирот. Те, кто готов был принять правила и уклад монастыря, становились новыми послушницами. Иногда уход от мирской суеты в монастырские стены помогал женщине обрести новый смысл в этой жизни. Впрочем, и общения с родственниками несчастных матушка не гнушалась. Могла поговорить с родителями выгнанной из дома девицы, помочь им образумиться, в результате чего семья приходила к примирению и воссоединению. Не раз и не два случалось, что отец, приехавший было за тем, чтобы пристыдить дочь, уезжал обратно с покрасневшими глазами, планируя вернуться за ней в ближайшее время.

Что касается новых послушниц, то у матушки не было цели запереть их в монастыре навечно, как в тёмной клети. Нет, она считала, что у каждой женщины должен быть выбор. Иногда — придя в себя, переосмыслив прожитое и успокоив израненную душу — женщина находила в себе силы начать новую жизнь либо изменить старую до неузнаваемости. Те же, кто находил своё призвание в служении Богу и бескорыстной помощи ближним, продолжали жить и трудиться в монастыре и в подшефных обители организациях — больницах, приютах, домах милосердия.

Конечно, монастырь — не дом отдыха и не курорт с блаженствами. Все, проживающие тут, работали по мере своих сил и возможностей. Для всякой находилось полезное дело. Даже немощные старушки могли выполнять что-то посильное — например, вязать шерстяные носки для сирот, чистить овощи на кухне, перебирать крупу, молиться за упокой — что тоже было немалым трудом. Быть мягкосердечной и чересчур доброй настоятельница себе позволить не могла: своих подопечных и подчинённых она держала в строгости и требовала дисциплины. Не готова работать и помогать по мере своих сил — отправляйся обратно на улицу, где ветер и голод быстро научат ценить крышу над головой. Не умеешь ничего — получи в помощь наставницу из числа опытных монахинь. В общем, не можешь — научим, не хочешь — заставим. Таков был негласный устав.

Но многих устраивала и такая, скажем прямо, диктатура. Они с радостью складывали ответственность за свою жизнь на плечи монахинь. Ведь как это удобно, когда решения принимают за тебя, когда тебе устанавливают рамки и правила, а твоя задача — всего лишь следовать им, не ропща. А свобода… Не всем она нужна. Многие наелись этой свободы до такой степени, что и жизнь не мила стала. Размеренный образ монастырской жизни — с минимумом страстей и соблазнов, с чётким распорядком дня — мог дать иллюзию счастья. Счастья не думать о завтрашнем дне, не бояться голода и холода. Впрочем, как было уже сказано, жаждущих свободы никто не держал. Но и поддержки от монастыря тогда ждать не стоило — ступила на этот порог добровольно, так и неси свой крест.

Матушка Прасковья прошла по длинному коридору, пахнущему карболкой и чем-то ещё — больничным, горьковатым, — и постучала в кабинет главного врача. Ей нужно было обсудить с ним работу своих послушниц, выслушать рассказ Семёна Степаныча о нуждах больницы, разработать план дальнейшей помощи. Нужно было подумать, к кому из благотворителей и меценатов обратиться за материалами для ремонта, у кого попросить материальную помощь на медицинские принадлежности, а кто может привезти овощи, крупы для питания больных. Муниципалитет выделял какие-то деньги больнице, но их едва хватало на самое необходимое да на небольшую зарплату сотрудникам. Помощь была нужна всегда, и матушка активно участвовала в её обеспечении — по мере своих сил, возможностей и связей. Она много общалась с богатыми аристократками, жёнами и дочерьми купцов, зажиточных мещан, среди которых вошло в хорошую традицию проведение благотворительных балов, аукционов, лотерей, доход от которых частично шёл на содержание данной больницы, а также приюта, организацию бесплатных обедов для голодающих и прочую помощь неимущим. А матушка Прасковья содействовала тому, чтобы эта помощь доходила по адресу, а не оседала в карманах посредников.

Поэтому матушка-настоятельница была достаточно частым гостем в больнице для бедных. Помимо прочего, настоятельнице просто приятно было пообщаться с хорошим и умным человеком, которым являлся главврач. Редкий в наше время случай — когда человек на своём месте и при этом не очерствел душой.

Семён Степаныч сидел в своём кабинете, уткнувшись в счета. Под глазами залегли глубокие тени, усталость и хронический недосып в его возрасте очень плохо сказывались на внешнем виде. Седые волосы на висках поредели, а когда-то прямая спина теперь слегка сутулилась, будто на неё давила невидимая тяжесть всех тех бед, что проходили через эту больницу. Увидев вошедшую в его кабинет матушку, он заметно оживился, поднялся навстречу, предложил ей сесть в удобное кожаное кресло для дорогих гостей — для неприятных визитеров был припасён отдельный жёсткий стул со скрипящей спинкой — и попросил пробегающую мимо медсестру Лилечку принести чаю.

– Лилечка, милая, будь так добра — чайник на стол, да пряничков каких-нибудь. У нас матушка в гостях.

Расположившись за столом с незамысловатыми больничными кружками, из которых поднимался ароматный пар, они повели неспешную беседу. За окном моросил мелкий осенний дождь, и в кабинете было по-особенному уютно — по-больничному и по-домашнему одновременно. Обсудили нужды больницы, обговорили, какие послушницы останутся работать здесь медсёстрами и санитарками, а каким придётся вернуться в монастырь и заняться другим делом — эта работа им не по силам или не по призванию. А потом Семён Степаныч, отставив в сторону кружку, неспешно рассказал настоятельнице про недавнюю пациентку больницы, которую они вынуждены были приютить и после выздоровления.

– Её привезли в отвратительном состоянии, матушка. Лицо — сплошной синяк, да опухоль такая, что черт не разберёт, где нос, где глаз. Руки-ноги, всё тело в синяках, да ранах, да кровоподтёках. А главное — сильная рана на голове. Причём, я вам скажу, явно было магическое воздействие. Не простое это было побоище, а с применением силы. У нас врачи неплохие, хоть и приходится им работать порой без выходных, да и зарплатой особо порадовать не могу — сам еле-еле выбиваю премиальные по мере возможностей. Они сделали всё, что могли. Рана затянулась, кости срослись, но зрение к ней пока так и не вернулось. Как и память. Тьма кромешная и в голове, и перед глазами.

Семён Степаныч помолчал, задумчиво глядя куда-то в угол.

– Она старается помогать по мере сил. Ходит потихоньку, воду таскает, бинты сматывает. Хотя вроде как грамотная — письмо вспомнила, перо в руке держит уверенно. Но даже за бумаги я её посадить не могу: писать-то может, а вот читать — нет. Буквы выводит, а прочесть написанное не в состоянии. Но вот что интересно… — Семён Степаныч задумчиво потер переносицу и понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Есть в ней кое-что необычное. Было у нас с ней пара случаев, после которых я сам не знаю, что и думать.

Матушка заинтересованно наклонилась в сторону собеседника, сложив руки на коленях. Ей очень интересны были необычные случаи — она, можно сказать, коллекционировала их за долгие годы своего служения. Всякое видела, всякого на своём веку встречала, но истинные чудеса — а не фокусы шарлатанов — случались редко.

– Привезли к нам как-то роженицу, — продолжил Семён Степаныч. — Молодая баба, первая беременность. Никак родить не может. Мучается уже почти сутки, схватки есть, а раскрытия нет. Для ребёнка это очень опасно — задыхается ведь там, мучается. Врачи суетятся, пытаются помочь, а время идёт, и силы у роженицы тают. И вот подходит к ней эта Ося — тихо так, потихоньку, ведь она не видит ничего. Прикасается к её животу. Аж обалдели все от такой наглости — кто она такая, лезет к больной? А главное — почувствовала же, куда подходить, хоть и слепа совсем. И вот кладёт ладонь на живот и говорит тихо: «Там, — говорит, — двое малышей. Вместе пытаются выйти, вот и мешают друг другу. Один боком лёг, другой головушкой упирается». Не то чтобы мы поверили сразу — мало ли что мерещится. Но всё одно — дело шло к кесареву. На каталку роженицу и в операционную. И что вы думаете, матушка? И правда ведь двойня оказалась! Ещё и пуповиной обмотались оба, вот и не могли никак родиться. Едва-едва вытащили — оба живы, слава Богу.

– Как же она узнала-то? — удивлённо спросила Прасковья, и глаза её заблестели.

– Спрашивали, конечно. Сама не знает. Просто, говорит, увидела. Как увидела — непонятно. Глазами-то она не видит вовсе. Другой случай был на днях. Привезли к нам ребёнка лет пяти. Плачет навзрыд, живот болит, не может показать, где именно. Ну, пока мы пытались понять, что болит да почему, подходит к нему Оса. Послушала, потрогала животик аккуратно, смотрит так — незряче смотрит — и говорит: «Железный болтик малыш проглотил. Вот тут он сейчас». И тыкает пальцем в область кишечника, чуть ниже пупка. Давай мы выпытывать у малыша, что да как. Мальчишка перепугался, но потом сознался — играл папиными железками из коробочки, да одну штучку в рот сунул, а там и проглотил нечаянно. Дали ребёнку слабительное, да процедуры прочие провели, к утру выкакал он болтик. Цел и невредим. Опять же — сама не знает она, как увидела. Уж точно не глазами своими незрячими.

– Как интересно… — матушка Прасковья медленно выдохнула. — Какие-то магические способности, по-вашему?

– Да кто ж её знает, матушка. Ежели она сама себя не помнит, то и про магические способности ничего не понятно — были ли они у неё прежде, или это новое, от раны головной пробудилось. Но в анатомии она ничего не смыслит — это я проверял. Просто тыкает пальцем, мол, вот тут вижу. Порой сама не понимает, что видит, — говорит, будто картинка в голове вспыхивает, а потом гаснет.

Матушка задумчиво постучала пальцами по столу. Кабинет погрузился в тишину — только за окном шумел дождь по жестяному отливу, да где-то в коридоре послышались торопливые шаги медсестры.

– А давай-ка я её заберу к себе в монастырь, — наконец произнесла Прасковья. — И обузу с тебя снимем — не к лицу тебе, Семён Степаныч, благотворительностью такой заниматься, у тебя и своих забот полно. И, глядишь, разберёмся с её способностями.

– Что ж, это вариант, — оживился Семён Степаныч. — Тут ею и заниматься-то некому, нам бы с больными справиться, а не в ясновидение играть. А её явно учить надо, раскрывать способности, если таковые и правда есть. Хоть какой-то приличный способ заработать себе на хлеб у девчонки будет — не век же ей бинты сматывать. Сейчас попрошу, чтобы её привели. Познакомишься, матушка, сама решишь — нужна она тебе или нет.

Семён Степаныч поднялся из-за стола, подошёл к двери и выглянул в коридор.

– Лилечка! Найди-ка мне Осу, пусть зайдёт ко мне.

Глава 10

Оса

– Оська! Тебя Степаныч зовет, топай к нему в кабинет! – прокричала мне Лилечка, пролетая мимо.

Эта смешливая задорная сестричка ни секунды не сидела на месте. Постоянно куда-то бежала, семеня легкими шагами. Чувствуете, сквозняк по коридору прошел, запахло крахмалом и дешевым мылом? Это Лилечка промчалась. Почему-то мне казалось, что она рыженькая, с россыпью конопушек на круглом, как яблоко, личике. Откуда взялся этот образ – не знаю, но он был очень четким.

– Зачем? – удивилась я, поворачиваясь на звук её удаляющихся шагов.

– А я почем знаю? Велено позвать – зову! – донеслось уже издалека, и судя по звукам, она полетела куда-то дальше по своим срочным делам.

Я недоуменно пожала плечами и поплелась в кабинет главврача, на ощупь отсчитывая шаги. Раз, два, три… поворот у стены с шершавой штукатуркой…

У Степаныча в кабинете уже была посетительница. Я почувствовала это сразу: в воздухе, привычно пахнущем старыми бумагами, йодом и табаком, витала новая нотка. Тонкий, еле уловимый аромат ладана, пчелиного воска и чего-то травяного.

Я тихо произнесла положенное приветствие в сторону гостей. Хозяин кабинета поднялся навстречу, мягко взял меня за локоть, направляя к стулу, и представил:

– Оса, познакомься. Это матушка Прасковья, настоятельница женского монастыря. Она предлагает тебе помощь и крышу над головой.

– В монастырь? – вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул.

Не знаю, почему, но монастырь в моем воображении был сродни тюрьме. Тяжелые дубовые двери, скрип ржавых петель, безликие тени в черных одеждах. Какие-то обрывки знаний об этом мире у меня время от времени всплывали в голове. Это как есть ложкой или говорить – уже и не помнишь, как тебя учили это делать, просто умеешь, и всё. Так и я что-то знала, не помня, откуда я это знаю. А монастырь мне виделся чем-то страшным, закрытым, откуда нет выхода. «Сослать в монастырь» для меня звучало примерно так же, как «похоронить заживо». Поэтому сообщение Семена Степановича меня по-настоящему напугало.

«Я им обуза, – горько подумала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Сколько можно меня, бесполезную и слепую, кормить? Вот теперь от меня и избавляются».

– За что? – не удержалась я от хриплого вопроса. Хриплого, потому что горло от страха и обиды сжало спазмом.

– Деточка, ты что, решила, что это наказание? – удивленно спросила настоятельница. Голос у неё был красивый, сочный, бархатный, с такими низкими, теплыми нотками. Таким голосом только речи толкать да стихи декламировать, убаюкивая слушателей.

– Но монастырь, это же… – я замялась, не найдя слов, как объяснить то, что я чувствовала и чего боялась. Ведь и страхи мои были, по сути, безосновательные, я не могла их объяснить даже себе.

– Это не тюрьма, деточка, – мягко, но уверенно объяснила матушка. Я почувствовала, как её теплая, сухая ладонь накрыла мою руку. Кожа у неё была шершавой, но прикосновение казалось невероятно надежным. – Мы просто поможем тебе. Ты сможешь уйти в любой момент, когда захочешь. Мы никого никогда не держим силой. Свобода воли – дар Божий, и мы его не отнимаем.

– Правда? – недоверчиво спросила я, чуть повернув голову в её сторону.

– Абсолютно! – подтвердил Степаныч, и в его голосе послышалась легкая, добрая усмешка.

И вот ему я поверила. Потому что знала: этот человек в обиду меня не даст. Только сейчас я поняла, какой глупостью было подумать, что Семён Степанович решил сплавить меня куда-то вроде каторги.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. – И когда мы отправимся?

– Да вот сейчас и поедем, – ответила настоятельница.

– Так что иди собирай вещички, – подмигнул, наверное, главврач, потому что в его голосе зазвучали веселые нотки.

Пошутил. Какие у меня вещички-то? Из своих вещей у меня только серебряный кулончик в виде сердечка, что был на мне, когда меня нашли. Да и тот всегда «собран» – на шее у меня висит, греет кожу. Больше ничего моего и нет.

– Одеяло возьми, – сказал Степаныч, – на улице холодно, осень на дворе, а у тебя и пальто никакого нет. Матушка потом вернет одеяло при следующем визите.

– А можно, я с Ванечкой попрощаюсь?

– Можно, – тихо ответил Семён Степанович.

– Я жду тебя у входа в больницу через полчаса, – добавила матушка, поднимаясь. Шелест плотной ткани, тихий звон металлического креста на груди – и она вышла.

Я пошла к Ванечке. В его палате было пусто и пахло свежей простыней. Я отправилась на пост к сестричкам, спросить, где он.

– В сторожке, с Геннадием, – ответила мне кто-то из медсестер. – Завтра уже тетка за ним приедет, вот Генка его и балует.

Геннадий у нас в больнице выполнял функции охранника. Его привлекали тогда, когда нужна была недюжинная физическая сила. Например, алкаш какой-нибудь вены себе перерезал, его зашивают, а он, придурок, в драку лезет или буйствует. Тогда зовут Генку, чтобы помог зафиксировать одержимого. Я нашего охранника представляла себе этаким огромным, косматым бугаем под два метра ростом, с руками, похожими на медвежьи лапы. Да и голос у него был низкий, глухой, будто камни на дне колодца перекатывались.

В то время, когда нужды в его физической силе не было, Геннадий находился в специальной комнатке с окном на приемный покой – следил за порядком. У нас эту комнатку между собой называли «охранницкой». Когда Ванечку не с кем было оставить, его отводили к Генке под присмотр. Крохотный, шустрый Ванечка и огромный, суровый Геннадий – забавная, наверное, картинка, мысленно веселилась я. При всей своей внешней, пугающей суровости охранник наш был добрейшей души человеком.

Я дошла до знакомой двери, постучала и вошла.

– Оса плисла! – обрадовался моему приходу Ванечка. Я услышала громкий стук деревяшек. – А мы замок стлоим!

– Из чего это вы замок строите? – удивилась я, направляясь на звук.

– Из кубиков!

Откуда у Генки вдруг появились кубики, я не знаю. Похоже, специально для Ванечки раздобыл где-то или сам выстругал.

– Здравствуй, Оса, – пророкотал откуда-то из угла глубокий голос Геннадия. – Проходи, садись. У нас тут архитектура.

Я присела на скрипучий топчан у стены, протянула руки, и Ванечка тут же оказался у меня на коленях, пахнущий молоком и детским мылом.

– Ванечка, я уезжаю, – тихо сказала я, гладя его по мягким, пушистым волосам.

– Засем? – насторожился он.

Можно подумать, я знаю, зачем. Чувствую себя какой-то ненужной вещью, которую и выбросить жалко, и поставить негде, вот и передают из рук в руки, как эстафетную палочку.

– У меня дела, – соврала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

– Ты сколо плиедешь?

– Не знаю. Но завтра за тобой приедет твоя тетя. Она хорошая, она будет любить тебя, – пообещала я ребенку то, о чем на самом деле ничего не знала. Господи, прости меня за эту ложь во спасение.

– А ты к нам с тетей плиедешь?

– Я постараюсь.

Надеюсь, что и правда, смогу попозже хотя бы навестить Ванечку, узнать, как у него дела. Надо будет только у Степаныча адресок его тети взять. У главврача он должен быть, он ведь с ней телеграфом списывался.

Крепко обняв малыша, я поцеловала его в макушку. Ванечка мне виделся светловолосым и синеглазым мальчиком с хитрыми глазёнками. Кажется, я просто придумываю, создаю у себя в голове образы окружающих меня людей, словно художник, потерявший краски, но не потерявший воображение. Но психологически так легче. Видимо, сказывалась прошлая, до слепоты, привычка иметь зрительный образ каждого человека. Мозг отказывался принимать мир как набор звуков и запахов, он упорно рисовал мне картинки.

Долго сидеть на коленях Ванечке не позволило шило в попе, так что ребенок соскочил, и тут же послышался громкий стук упавших кубиков и его веселый визг.

– Ну, стлойте, башню! – скомандовал он Геннадию.

– Строим, малыш, строим, – пророкотал охранник.

Я вздохнула, поднялась с топчана и пошла на ощупь к двери. В новую жизнь.

Выйдя в коридор, я плотнее закуталась в грубое, пахнущее больничной хлоркой одеяло. Серебряный кулончик на груди казался чуть теплее обычного. Я шла к выходу, отсчитывая шаги, и с каждым шагом за спиной оставалось мое привычное, пусть и убогое, но такое безопасное убежище. А впереди шумел холодный осенний ветер, и меня ждал неведомый мир.