Read the book: «Оберегая от меня»

Name: Оберегая от меня
Author: Карина Луна

Карина Луна

Font::

Дисклеймер

Дорогие читатели!

Прежде чем вы переступите порог этой истории, я хочу быть с вами честной.

Перед вами темное романтическое фэнтези с элементами темной романтики. Здесь нет беспросветной жестокости ради жестокости. Книга балансирует на острие ножа — между страстью и болью, одержимостью и нежностью, любовью и той тьмой, от которой хочется бежать… или остаться навсегда.

В романе присутствуют:

— откровенные эротические сцены между совершеннолетними персонажами;

— токсичные проявления любви: одержимость, ревность, стремление владеть и защищать любой ценой;

— психологическое давление, конфликты власти и сложные, неоднозначные отношения;

— сцены насилия, крови, смерти и древней магии;

— эпизоды саморазрушительного поведения, отчаяния и внутренней борьбы;

— морально серые герои, которые ошибаются, причиняют боль и пытаются стать лучше.

Поступки персонажей и их отношения не являются примером здорового поведения.

Это история о существах, которые носят чудовищ внутри себя. О чувствах, способных исцелить, уничтожить или превратиться в клетку. О тонкой грани между «оберегать» и «запереть». И о том, что порой самая страшная опасность прячется не снаружи, а глубоко внутри каждого из нас.

Если темы контроля, одержимости, насилия, психологического давления или саморазрушения для вас чувствительны, пожалуйста, отнеситесь к чтению с осторожностью. Берегите себя.

Возрастное ограничение: 18+

Роман «Оберегая от меня» — вторая часть цикла «Те, кого нельзя спасти».

Если вам захочется увидеть героев чуть ближе, красивые кинематографичные визуализации, атмосферные видео и другие материалы по книге вы можете найти в моих социальных сетях: @karinaluna_books.

Добро пожаловать в мир, где даже те, кто клянётся оберегать, иногда становятся самой большой опасностью.

С теплом,

Карина Луна

Глава 1. Отец

— Отец?

Слово прозвучало тихо, по-человечески неуместно в тронном зале Ада. Смерть не подошёл. Он стоял среди трещин, погасших чаш и чёрного дыма с таким спокойствием, будто разрушение было обычным способом мира вспомнить о конце.

Амели смотрела на него и не могла отвести взгляд. Каэль говорил ей правду.

Твой отец — Смерть.

Услышать это оказалось легче, чем почувствовать, как кровь внутри перестаёт спорить и узнаёт его. Во взгляде Смерти не было ничего, что она могла бы принять за отцовское чувство. Для него она была сроком, который наконец наступил.

— Ты сама позвала меня, Амели.

Она вздрогнула.

— Что?

— Ты разбудила наследие.

Перед глазами вспыхнули обрывки: тьма, жар, собственный крик, камень под ногами, сила, которая больше не спрашивала разрешения.

Она не помнила всего, но ощущение осталось.

Внутри открылось что-то огромное и равнодушное к человеческим понятиям о добре и зле.

— Это была не я, — сказала она.

Смерть сделал шаг. Огонь в адских чашах пригнулся.

— Это была ты без человека.

Азраил шагнул ближе к ней.

— Достаточно.

Смерть лишь посмотрел на Азраила, и тьма у ног короля отступила сама. Всего на миг, но этого хватило, чтобы зал стал ещё тише.

— Нет, — сказал Смерть.

Угрозы в этом слове не было, но спорить с ним значило спорить с падением клинка после удара. Азраил не отступил.

— Она жива.

— Она удержалась, — ответил Смерть. — Это не одно и то же.

Амели сжала пальцы. Внутри всё ещё дрожало от памяти силы, которой не хотелось убивать: ей было всё равно, и это было хуже.

Голод стоял у колонны, курил и смотрел на них с усталым интересом.

— Семейные встречи у нас всегда такие, — заметил он. — Просто обычно меньше мебели выживает.

Никто не ответил. Амели смотрела только на Смерть.

— Я не звала тебя.

— Звала не ты.

— Тогда кто?

Смерть перевёл взгляд на Азраила.

Амели тоже повернулась к нему. Азраил стоял неподвижно, но привычной королевской уверенности в нём не было. Только напряжение человека, который заранее знает: правда всё равно прозвучит, просто не из его уст.

Смерть продолжил:

— Его тьма, — сказал Смерть. — Та, которую он влил в тебя после того, как забрал твою кровь.

Азраил резко поднял взгляд.

— Не сейчас.

Смерть не посмотрел на него.

— Он знал, что за тобой охотятся. Твоя кровь выдавала наследницу Смерти, и Азраил попытался перекрыть её след собственной тьмой.

Амели медленно покачала головой.

— Он хотел власть, — сказала она.

— Ты так думала, — ответил Смерть.

Она посмотрела на Азраила, но тот молчал.

— Значит, он пытался меня спасти?

— Да.

— Тогда почему его тьма стала дверью?

— Потому что он ошибся. Она не заглушила наследие, а проникла к тому, что в тебе спало, и приблизила его пробуждение.

Холод разошёлся под кожей.

— А когда оно вырвалось наружу, — продолжил Смерть, — его тьма стала путём, по которому твой зов дошёл до меня.

Амели снова повернулась к Азраилу.

— Ты знал, что так будет?

— Нет, — ответил он. — Я думал, что скрываю тебя.

Азраил замер. Теперь всё, что Амели знала о нём, начало сдвигаться, освобождая место для правды, к которой Амели не была готова. Она столько времени верила, что Азраилу была нужна только её сила, что почти научилась ненавидеть его за это правильно.

— Не сейчас, — сказала она. — Если я услышу ещё одну правду, сказанную как приговор, я не выдержу.

Азраил смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

Это «хорошо» он выговорил почти через силу, и потому оно прозвучало честно. Смерть наблюдал за ними без выражения.

— В мире не может быть двух Смертей одновременно.

Никто не заговорил. Даже Голод перестал улыбаться. Азраил медленно выпрямился.

— Нет.

Смерть не посмотрел на него сразу.

— Это не просьба.

— Я сказал нет.

— Ты король Ада, — произнёс Смерть. — Не конец мира.

Тьма Азраила поднялась от пола — живая, густая, оскорблённая, — но не двинулась дальше. Впервые Амели увидела границу его власти. У Смерти такой границы не было: не потому, что он был сильнее, а потому, что существовал раньше самого понятия власти.

— Что значит — две Смерти? — спросила она.

Голос Амели выровнялся: страх уже не помещался в дрожи. Смерть повернулся к ней.

— Я распадаюсь.

Амели моргнула.

— Ты не можешь.

— Могу.

— Но ты же…

— Смерть, — закончил он. — Да.

Он сказал это без гордости, как о должности, которая давно стала усталостью.

— Закон не умирает, — продолжил он. — Но носитель изнашивается. Форма трескается. Я держал Завершение слишком долго.

Голод тихо затушил сигарету о колонну.

— Вот теперь стало неприятно.

Смерть не обратил внимания.

— Ты была рождена не случайно, Амели. Рано или поздно это должно было случиться.

— Что именно?

— Передача.

Она почти рассмеялась. Но смех не вышел.

— Ты хочешь передать мне себя?

— Место.

— Это одно и то же?

— Нет. Поэтому ты ещё стоишь здесь.

Азраил резко сказал:

— Она не займёт твоё место.

Смерть посмотрел на него.

— Она уже начала.

Холод поднялся от живота к груди, и Амели пришлось сделать вдох, прежде чем заговорить.

— А если я откажусь? — спросила она.

Смерть ответил не сразу. И пауза сказала больше, чем хотелось.

— Наследие будет искать выход.

— Через меня?

— Через всё, что ты не удержишь.

Азраил шагнул ещё ближе. Теперь он стоял почти рядом.

— Что случится, если я соглашусь? — спросила Амели.

Смерть молчал. И это молчание было хуже ответа.

— Скажи.

— Человеческое закончится.

Зал будто стал меньше.

— Что значит закончится?

— Чувства, привязанности, желания, страх, боль, любовь — всё, что мешает Завершению быть точным.

Азраил сказал низко:

— Нет.

Смерть не отвёл взгляда от Амели.

— Это не я заберу.

Амели стало трудно дышать.

— А кто?

— Место.

Она медленно покачала головой.

— То есть я просто исчезну?

— Нет.

— Тогда что останется?

Смерть сделал ещё один шаг. Теперь она видела его лицо ясно. Бледное. Спокойное. Почти красивое той красотой, в которой давно не осталось жизни.

— Форма. Память. Закон. Функция.

Амели усмехнулась.

— Прекрасное наследство.

Смерть смотрел на неё дольше обычного.

— Именно поэтому я пришёл сейчас.

Она замолчала. Азраил перевёл взгляд на него.

— Объясни.

— Если бы наследие раскрылось дальше, передавать было бы уже некому.

Амели похолодела.

— Потому что я умерла бы?

— Нет.

Пауза.

— Потому что тебя в теле могло не остаться.

В зале стало мёртво тихо. Даже Ад, казалось, слушал. Амели вспомнила ту силу. Огромную и слишком похожую на неё, чтобы можно было назвать её чужой.

— Сейчас ты ещё здесь, — сказал Смерть. — Слышишь. Злишься. Споришь. Значит, форма держит.

— Как мило, — сказала Амели. — Меня только что назвали исправной оболочкой.

Азраил смотрел на Амели. И в его взгляде было нечто опаснее власти. Страх за неё.

Смерть заметил:

— Привязанности уже мешают.

Амели резко повернулась к нему.

— Не называй это так.

— Как?

— Так, будто всё живое во мне — дефект.

— Живое в тебе, — сказал он, — единственная причина, по которой я ещё говорю с тобой, а не с тем, что проснулось внутри.

Эти слова не были лаской, но ударили сильнее, будто нашли ту трещину, которую она сама от себя прятала. Амели опустила взгляд на руки — обычные, спокойные, не тронутые ни огнём, ни тьмой. Просто руки. Человеческие. Пока.

— Сколько у меня времени? — спросила она.

Азраил резко повернул голову.

— Амели.

Она не посмотрела на него. Если посмотрит — может сорваться.

Смерть ответил:

— Неделя.

Голод медленно поднял бровь.

— Щедро.

— Не щедро, — сказал Смерть. — Необходимо.

Амели сглотнула.

— Почему неделя?

— Потому что завтра ты ещё будешь спорить со мной как дочь.

— А через неделю?

— Начнёшь слышать то, что спорит в тебе глубже.

Зал будто стал меньше.

— А если за эту неделю я снова потеряю контроль?

— Потеряешь.

Он ответил сразу, с пугающим спокойствием. Азраил напрягся.

— Что?

Смерть посмотрел на Амели.

— Наследие уже проснулось. Оно не уснёт потому, что ты испугалась.

— И что мне делать?

— Учиться не отдавать ему первое слово.

Амели сжала пальцы.

— У кого?

Смерть молчал.

— У тебя? — спросила она.

— Сначала — нет.

— Почему?

— Потому что ты ещё хочешь отца.

Она застыла. Несколько секунд Амели не могла заставить себя ответить.

— А ты пришёл не им быть, — сказала она.

Смерть смотрел спокойно.

— Я пришёл потому, что ты позвала.

— Не я.

— Уже нет разницы.

Амели усмехнулась, и в этой улыбке было что-то больное, почти злое.

— Очень удобно.

— Нет, — сказал Смерть. — Неудобно. Верно.

Больше всего Амели ненавидела эту ровность. Каждое его слово стояло перед ней как данность: ему не требовалось ни убеждать её, ни добиваться доверия.

— Через неделю я вернусь, — сказал он. — Покажу тебе, что распадается вместе со мной. Потом ты выберешь первый шаг.

— А если я не выберу?

— Выберет наследие.

Всё было слишком ясно. Именно поэтому хотелось кричать. Когда говорят загадками, можно злиться на туман. Когда говорят точно, остаётся только правда.

— Ты хочешь сделать из меня себя, — сказала Амели.

— Нет.

Она подняла глаза.

— Нет?

— Я хочу научить тебя не исчезать, пока ты становишься тем, для чего родилась.

От этих слов стало хуже. Смерть не угрожал ей — он уже видел её будущее и считал его неизбежным.

Азраил произнёс:

— Она останется в Аду.

Смерть посмотрел на него.

— Пока да.

— Не «пока».

— Это решишь не ты.

Тьма Азраила вздрогнула.

— В моём дворце она под моей защитой.

— В твоём дворце она уже почти перестала быть собой.

Удар был тихим, но попал точно. Азраил не ответил. Амели почувствовала, как между ними снова встала её кровь, его тьма, его попытка спасти — и его попытка владеть. Разговор, который теперь уже нельзя было отменить, можно было только отложить.

Смерть повернулся к Голоду.

— Останешься.

Голод устало прикрыл глаза.

— Семья — худшая форма бессмертия.

— Останешься, — повторил Смерть.

— Да понял я. Посижу с племянницей. Не дам ей случайно стать мировой проблемой раньше ужина.

Амели посмотрела на него.

— Очень заботливо.

— Я вообще сокровище. Просто плохо сохранившееся.

Смерть снова посмотрел на Амели.

— Через неделю.

Он начал исчезать не дымом и не тенью — просто зал стал забывать его форму: сначала края плаща, потом лицо, потом глаза. В последний миг остался только голос: — Ты позвала меня, Амели. Через неделю ты начнёшь понимать, зачем. И он исчез. Холод уходил не сразу — сначала камень снова вспомнил, что он камень, потом в чашах поднялся огонь, и наконец выдохнул сам Ад.

Голод первым нарушил тишину:

— Ну что. Кто-нибудь хочет выпить или все продолжат делать вид, что держатся достойно?

Амели не ответила. Она смотрела на место, где только что стоял Смерть, — и понимала, что видела не отца, а закон, будущее, в котором от неё самой могло не остаться ничего, кроме функции.

Азраил стоял рядом, но не подходил ближе, чем позволял этикет, — и в этом Амели узнавала не равнодушие, а осторожность человека, который боится сделать неверный шаг.

— Ты слышал, — сказала она.

— Да.

Она повернулась к нему. Обычной усмешки не было — как не было и того холёного бархата в голосе, которым он обычно прикрывал всё остальное.

— Ты понимаешь, что он предлагает?

Тьма за его спиной дрогнула.

— Я не позволю тебе исчезнуть.

Амели устало усмехнулась.

— Мне нужно сесть, — сказала она.

— Конечно.

Азраил остался на месте, только повернул голову к дверям.

— Голод.

— Я всё ещё здесь, ваше мрачное величество. К сожалению для всех нас.

Голод посмотрел на Амели.

— Жива?

— Пока да.

— Прекрасно. Семейный вечер удался.

Голод вышел. Двери закрылись.

Амели и Азраил остались вдвоём в зале, где несколько минут назад её отец говорил о её будущем так, будто человеческое в ней было всего лишь помехой, которую пора устранить. Азраил не пытался это опровергнуть.

Амели опустилась на нижнюю ступень трона, когда ноги отказались держать.

Азраил остался стоять над ней — король Ада, забравший её кровь, чья тьма однажды стала для неё дверью. Сейчас в его взгляде было нечто новое. Впервые Азраил понимал, что ни трон, ни власть, ни сам Ад не помогут ему, если Амели исчезнет внутри собственной силы. Не теперь.

Глава 2. Кровь на руках

— Мне нужно в покои, — сказала Амели.

Азраил кивнул, но не подошёл и не предложил руку. После всего, что прозвучало в зале, это было почти милосердием.

— Проводи королеву, — приказал он.

Служанки появились сразу — тихие, одетые в тёмное, с опущенными глазами. Амели пошла за ними, чувствуя спиной взгляд Азраила. Он не остановил её и ничего не сказал вслед. И почему-то именно его молчание тревожило её сильнее, чем прикосновение.

Голод остался где-то за внешними дверями. Амели чувствовала его присутствие смутно — как пустоту за стеной. Он сторожил не покои и не её сон, а то, что могло проснуться вместо неё.

В покоях всё было прежним. Тяжёлые шторы, чёрный огонь в чашах, широкая кровать — всё осталось прежним. В зеркалах она выглядела не королевой, а женщиной, слишком долго державшейся прямо.

— Ванну, моя королева? — тихо спросила служанка.

Амели хотела отказаться. Потом почувствовала на коже всё сразу: жар Ада, пепел дороги, чужие взгляды, голос Смерти, который не поднялся ни разу — и всё равно прозвучал громче крика.

— Да.

Вода была горячей. Амели отпустила служанок и разделась сама. Платье упало на пол тяжёлой тёмной тканью. Она не стала смотреть в зеркало дольше одного мгновения. На коже оставались следы усталости, в теле — память о пережитом, а внутри звучали чужие слова: наследие, кровь, неделя. Амели вошла в воду и закрыла глаза. Сначала стало легче, но тишина быстро наполнилась голосами.

Ты сама позвала меня.

Это была ты без человека.

Человеческое закончится.

Через неделю.

Сейчас ты ещё здесь.

Она резко открыла глаза. Вода у её груди пошла тёмной рябью. Амели сжала край ванны.

— Нет.

Рябь не исчезла сразу, словно сила внутри проверяла, действительно ли Амели способна её остановить. Амели повторила тише:

— Я сказала — нет.

Вода успокоилась лишь через несколько секунд, и именно это напугало её сильнее всего.

После ванны она надела простое тёмное платье без корсета и украшений. Волосы оставила влажными. Выпила горький травяной настой, который поставили у кровати, и легла, не раздеваясь. Спать она не собиралась. Только закрыть глаза, но сон пришёл резко. Ей снились белые крылья в снегу, чёрная чаша, Азраил у трона и Смерть без лица. В воде вместо её отражения оставалось пустое место.

Амели проснулась до рассвета. Сердце билось глухо. Комната была тёмной, но не тихой – где-то за стеной текла вода. Сначала она решила, что это сон. Потом услышала снова: вода, камень, короткий металлический звук, будто что-то тяжёлое положили на край мраморной чаши.

Амели села. Тьма внутри не шевельнулась. Отсутствие движения внутри не успокоило её, а напугало ещё сильнее. Она встала, накинула халат поверх платья и вышла из спальни. В малой купальне при соседних покоях горел один высокий светильник. Дверь была приоткрыта. Амели остановилась у порога.

Азраил стоял у широкой мраморной раковины. Без плаща. В чёрной рубашке с закатанными рукавами. Вода текла по его рукам и уходила в слив уже не прозрачной — тёмно-красной. Кровь оставалась на пальцах, под ногтями, на запястьях и в резьбе серебряного кольца с печатью Ада. Он мыл руки спокойно, долго. Так, будто это была не первая кровь за ночь. И точно не последняя. Азраил не обернулся.

— Тебе стоило остаться в постели.

Голос был ровным, но не холодным до конца. Амели сжала край халата.

— Чья это кровь?

— Не твоя.

— Я не это спросила.

Он взял с края раковины грубую тёмную ткань и тщательно провёл ею по запястью.

— Тех, кто решил, что после ухода Смерти дворец стал удобным местом для проверки границ.

— Моих?

Азраил наконец посмотрел на неё через зеркало. Глаза были тёмные и совершенно спокойные.

— Моих. Через тебя.

Холод лёг под рёбра.

— Они пришли за мной?

— Собирались.

— Почему?

— После того, что сказал твой отец, в Аду найдутся те, кто решит, что будущую Смерть проще убить до того, как она поймёт, чем является.

Амели почувствовала, как пальцы холодеют.

— И ты их убил.

— Да.

Ответ прозвучал без паузы, без сожаления, без единой попытки смягчить его красивой фразой. Амели вошла внутрь. У стены на полу лежал его плащ с разорванным краем — кровь на чёрной ткани была почти не видна, лишь блестела мокрыми пятнами в свете огня.

Азраил опустил взгляд на её босые ноги.

— Пол холодный.

— Сейчас это не самая большая проблема.

— Для тебя — нет.

Он снял с крючка сухое полотенце и бросил ей. Не в руки, а на край мраморной скамьи рядом.

— Встань на него.

Амели посмотрела на полотенце. Потом на него.

— Ты серьёзно?

— Да.

— У тебя руки в крови.

— Именно поэтому я не подойду и не поставлю тебя сам.

Это прозвучало сухо, почти резко — но, как ни странно, от этой резкости не стало холоднее. Амели медленно встала на полотенце. Азраил снова отвернулся к воде.

— Сколько их было?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Это тот ответ, с которым ты сможешь прожить до завтрака.

Она горько усмехнулась.

— Теперь и ты решаешь, сколько правды мне выдерживать?

Он повернулся — не резко, но воздух между ними стал плотнее.

— Нет. Я решаю, сколько крови смыть с рук, прежде чем говорить с тобой.

Амели замолчала. Азраил снял кольцо-печать, опустил его в воду и начал вымывать кровь из резьбы.

— После таких ночей Ад всегда проверяет слабые места. Дворец. Трон. Короля. Королеву. Всё, что может треснуть.

— И я треснула?

— Нет.

Он поднял кольцо к свету.

— Поэтому они умерли.

Ответ был страшный, но честный. Амели долго смотрела на него.

— Ты даже не выглядишь злым.

— Злость мешает точности.

— А ты был точен?

— Да.

Её передёрнуло. Азраил заметил и подошёл на шаг — не ближе, — взял с полки чистый тёмный платок и протянул ей.

— Ты замёрзла.

Амели не сразу взяла платок — вместо этого смотрела на его руку: пальцы были чистыми, но костяшки оставались сбитыми, а на запястье тянулась тонкая свежая царапина. Только потом она взяла платок.

— Тебя ранили?

Азраил посмотрел на своё запястье так, будто только что заметил.

— Пустяки.

— Конечно.

Он чуть прищурился.

— Не начинай заботиться обо мне из упрямства.

— А ты не начинай решать, почему я задаю вопросы.

На секунду выражение его лица смягчилось, но он тут же снова стал собой.

— Справедливо.

Амели вытерла влажные пальцы платком, хотя не понимала, зачем. Нужно было что-то делать руками.

— Ты сказал, утром мы поговорим.

— Да.

— Уже почти утро.

— Почти — не утро.

— Очень удобно.

Азраил надел кольцо обратно, и металл сухо щёлкнул.

— Разговор о крови и браке требует от тебя большего, чем упрямства.

Слово «брак» ударило между ними тихо и тяжело. Амели подняла взгляд.

— Значит, ты всё-таки собираешься говорить.

— Да.

— Всё?

— Всё, что смогу сказать без лжи.

Она поверила и от этого стало хуже. Азраил вытер руки чистым полотенцем и только после этого сделал шаг к ней, оставляя достаточно времени, чтобы она могла его остановить. Амели не остановила. Он поднял руку, на мгновение замер — а затем большим пальцем убрал влажную рыжую прядь с её щеки, так осторожно, что это почти не вязалось с его лицом, его голосом, этой окровавленной ночью.

— Ты должна была спать, — сказал он.

— А ты должен был не приходить ко мне в жизнь с трубками, печатями и кровью.

Его рука опустилась.

— Да.

Одно слово — не раскаяние напоказ, а простое признание факта.

Амели сжала платок в пальцах.

— Смерть сказал, ты пытался закрыть то, что во мне светилось для охоты.

Азраил медлил с ответом — и в этом молчании уже был ответ.

— Это правда?

— Да.

— И ты решил, что имеешь право забрать мою кровь?

— Да.

Она вздрогнула, будто он ударил.

— Даже не попытаешься смягчить?

— Нет.

— Почему?

Азраил посмотрел на неё прямо.

— Потому что смягчение будет похоже на оправдание. А я не имею на него права.

В комнате стало тише. Только вода за его спиной продолжала течь — безразличная к тому, что между ними происходит.

— Тогда что это было? — спросила Амели. — Спасение?

На последнем слове голос сорвался в злость.

— План, — сказал Азраил.

Ей стало противно от того, насколько это было на него похоже.

— Конечно.

— Провалившийся план.

Она замолчала, но Азраил не отвёл взгляда.

— Я думал, что если перекрою твою кровь своей тьмой, охота потеряет след. Небо. Ад. Те, кто ждал наследницу Смерти. Все должны были увидеть не тебя, а меня.

— И заодно ты получил бы власть надо мной.

— Да. Одно не отменяло другого, — сказал он.

Эта фраза будто вернула в комнату Смерть — холодного, точного, невыносимого в своей правоте. Амели смотрела на Азраила и видела сразу двух мужчин: того, кто пытался её спрятать, и того, кто всё равно забрал слишком много.

— Значит, я была и спасением, и инструментом.

— Да.

— Ты чудовище.

— Да.

Ответ прозвучал слишком спокойно, чтобы принести облегчение.

— Но не только, — добавил он.

Она почти рассмеялась.

— Вот оно.

— Нет. Не оправдание.

— А что?

— Самая неприятная часть правды.

Амели ждала. Азраил сказал:

— Я не понял, когда перестал думать о тебе как о средстве. И именно поэтому всё стало хуже.

Она отвела взгляд первой — не из прощения и не потому, что поверила ему, а потому, что эта правда подступила слишком близко к тому, чего она боялась в себе самой: к месту, где её ненависть уже перестала быть чистой.

— Не сейчас, — сказала она.

— Хорошо.

Он взял с мраморной полки её халат и поправил ворот, закрывая ей плечо от холодного воздуха.

— Вернись в покои, Амели.

Она напряглась. Он заметил и поправил :

— Я прошу.

Она прошла мимо него к двери. Он не пошёл следом. Только сказал:

— Возле твоих покоев будет охрана.

Амели остановилась.

— Потому что ты запираешь меня?

— Потому что этой ночью я оставил в живых не всех, кто захочет попробовать снова.

Она медленно повернулась.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Азраил стоял в полутёмной купальне, с влажными рукавами, в чёрной рубашке, с печатью Ада на пальце и лицом короля, который не собирался становиться мягче, чтобы ей было легче его понять.

— Это должно быть правдой.

Амели смотрела на него несколько секунд и потом кивнула.

— Напомнило, где я нахожусь.

— Хорошо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Она уже взялась за дверь, когда он произнёс тише:

— Амели.

Она замерла, но не обернулась.

— Что?

Он помедлил — коротко, слишком коротко для слабости.

— Я рад, что ты вернулась.

Это было почти невыносимо — не потому, что он сказал красиво, а совсем наоборот: сухо, просто, как человек, который вырвал фразу из себя почти силой и тут же пожалел, что она прозвучала вслух. Амели закрыла глаза.

— Я ещё не знаю, вернулась ли.

— Знаю.

— Нет, Азраил. Не знаешь.

Он не спорил.

— Тогда я буду ждать, пока ты решишь.

Она открыла дверь.

За порогом стоял Голод. Прислонился к стене, как человек, которому поручили караулить конец света и не предложили за это ничего крепче скуки.

— Подслушивал? — спросила Амели.

— Сторожил.

— Удобное слово.

— В нашей семье это почти одно и то же.

Азраил бросил на него тёмный взгляд.

— За дверью.

Голод посмотрел на порог. Потом на свои сапоги.

— Удивительно. Кажется, именно там я и нахожусь.

Амели впервые за ночь почти улыбнулась — и эта незаконченная улыбка почему-то причинила боль. Голод заметил, но промолчал. Промолчал и Азраил.

— Проводить? — спросил Голод.

— Нет, — сказала Амели.

Потом добавила:

— Но можешь идти рядом. Молча.

Голод вздохнул.

— Жестокое условие.

Она пошла по коридору, и он двинулся следом. Азраил остался в купальне один. Вода за её спиной снова потекла. Но теперь Амели знала: кровь была не единственным, что Азраил пытался смыть с рук.

Глава 3. Ширма

Амели так и не уснула.

После купальни, крови на руках Азраила и его спокойного признания в том, что всё случившееся было частью плана, сон казался невозможным. Она лежала в темноте, слушая, как за дверью сменяются стражники. Дворец жил своей ночной жизнью, но теперь в привычных звуках чувствовалась настороженность. После прихода Смерти даже Ад вспомнил, что власть короля не делает его неуязвимым.

К утру Амели поднялась сама, прежде чем служанки успели войти. Умылась холодной водой, надела простое тёмное платье и задержалась перед зеркалом.

Она устала от чужих определений. Королева. Добыча. Наследница Смерти. Каждое из них позволяло говорить о ней так, словно её самой рядом не было.

Сегодня Амели собиралась говорить первой.

У двери стояли двое стражников. Рядом с ними, прислонившись спиной к стене, сидел Голод. Он устроился прямо на полу и выглядел так, будто караулил здесь уже несколько часов.

— Доброе утро, племянница.

Амели остановилась.

— Ты сторожишь мои покои?

— Этим занимаются мрачные мужчины с мечами. Я сторожу тебя.

Она устало посмотрела на него.

— Где Азраил?

Голод кивнул в сторону коридора.

— В библиотеке.

Конечно. Их странное место.

Когда-то именно там Азраил обещал, что даст ей правду, если она сама её попросит. Тогда Амели увидела в этом редкое для него проявление уважения.

— Пойдём, — сказал Голод, поднимаясь с пола..

Они пошли по коридору. Стража расступалась перед обоими, но приветствовала их по-разному. Перед Амели склонялись как перед королевой. При появлении Голода движения становились осторожнее, а руки сами ложились ближе к оружию.

В библиотеке пахло старой кожей, пеплом и чёрным деревом. Высокие стеллажи уходили под своды, в чашах горел тёмный огонь. На широком столе лежали раскрытые книги, хотя Азраил к ним не прикасался.

Он стоял у окна в свежей чёрной рубашке. Волосы после воды ещё не высохли, ворот был застёгнут, а на руках не осталось ни следа крови.

Голод остановился у двери.

— Я буду здесь.

Амели обернулась.

— Не войдёшь?

— Я семейный надзор. Брачные советы в мои обязанности не входят.

— Разумное решение.

— Не привыкай. Это случайность.

Он остался в коридоре.

Азраил повернулся к Амели.

— Ты не спала.

— Ты тоже.

— У меня были дела.

Она подошла к столу.

— Сколько человек?

Он встретил её взгляд спокойно.

— Достаточно, чтобы сегодня во дворце стало тише.

Амели посмотрела на его чистые руки.

— Хорошее начало для разговора о доверии.

— Я не обещал тебе приятного утра.

Она усмехнулась, хотя веселья в этом не было.

Азраил указал на кресло у камина.

— Садись.

Амели несколько секунд смотрела на него, затем всё же села. Азраил остался стоять. Так он чувствовал себя увереннее — и как король, и как человек, которому предстояло отвечать за собственные поступки.

— Вчера ночью ты назвал это планом, — сказала Амели.

— Да.

Он отошёл от окна и остановился напротив неё.

— Твоя кровь была связана со Смертью глубже любой метки. Те, кто знал, что искать, могли найти тебя по этому следу. Я забрал кровь, чтобы изменить его.

— Чтобы спасти меня?

— Да.

Он говорил без мягкости, но и без прежнего желания скрыть неудобную часть правды.

— Я выбрал способ, за который ты никогда не захочешь меня благодарить. Если бы след остался прежним, охотники добрались бы до тебя раньше, чем ты успела бы понять, почему им нужна твоя смерть.

— Поэтому ты выкачал из меня почти всю кровь. И едва меня не убил.

— Да.

Амели сжала пальцы на подлокотнике.

— Ты признаёшь это удивительно спокойно.

— Отрицать случившееся было бы оскорблением твоей памяти.

— И всё должно было выглядеть именно так?

— Да.

Он выдержал её взгляд.

— Каэль, Голод, дома Ада и те, кто наблюдал извне, должны были поверить, что я забираю твою кровь ради власти. Даже ты не могла знать истинную цель.

— Почему?

— Потому что любая осведомлённость меняла бы ваше поведение. Достаточно было одной ошибки, одного взгляда или попытки защитить тебя не в тот момент, чтобы за ширмой увидели настоящий замысел.

Амели почувствовала, как внутри поднимается злость.

— Значит, для спасения мне полагалось верить, что ты превращаешь меня в собственность?

— Именно в это должны были поверить все.

— И это было ложью?

Азраил ответил после короткой паузы:

— Не полностью.

Она смотрела на него, ожидая продолжения.

— Я хотел твою силу. Хотел связать тебя с Адом и сделать так, чтобы твой след вёл ко мне. При этом я не желал твоей смерти. План сработал именно потому, что моя ложь опиралась на настоящие намерения.

— Значит, я была для тебя и спасаемой женщиной, и инструментом.

— Да.

— Удобное сочетание.

— Удобнее было бы назвать себя спасителем и забыть обо всём остальном. Или признать себя чудовищем и перестать отвечать за то, что я пытался сохранить тебе жизнь.

— А ты кто?

Азраил не отвёл глаз.

— Король, который решил, что имеет право использовать оба способа.

Амели отвернулась к камину. Тёмное пламя двигалось бесшумно, отражаясь на гладкой поверхности стола.

— А ритуал? — спросила она.

Азраил не ответил сразу.

— Что это вообще должно было быть после свадьбы? О нём говорил весь двор. Его ждали, боялись, называли завершением. Ты переносил сроки, откладывал его, а потом перестал называть даты. Я должна была думать, что он связан с браком, моей силой и твоей властью. Что это было?

— Ничего.

Амели повернулась к нему.

— Что значит «ничего»?

— После свадьбы никакого ритуала и не планировалось. Не в том виде, которого ждал двор.

Она медленно поднялась из кресла.

— Тогда зачем ты заставил всех поверить в него?

— Мне был нужен предлог.

Азраил подошёл к столу и положил ладонь на спинку свободного кресла.

— Весь Ад должен был ждать следующего шага. Закрепления печати, завершения моей власти над тобой, окончательного подчинения королевы законам трона. Пока двор обсуждал несуществующий ритуал, никто не пытался разобраться, что произошло раньше.

В памяти Амели возникли трубки, холод и чёрная жидкость, которую влили в её тело вместо крови.

— Настоящий ритуал уже состоялся тогда.

— Да.

— В тот день, когда ты сказал, что моя кровь теперь у тебя.

— Да.

— Значит, после свадьбы все ждали того, что уже случилось?

— Они ждали то, во что им было удобно верить. Я позаботился, чтобы у них появилась такая возможность.

Амели тихо рассмеялась.

— Конечно.

Азраил продолжил:

— После брака открытая охота внутри Ада остановилась.

— Вот мы и добрались до брака.

— Он тоже был частью плана.

— Какого именно?

— До свадьбы ты считалась свободной силой, на которую никто не успел заявить право. Одни хотели тебя забрать, другие — уничтожить. После свадьбы ты стала королевой Ада.

— И это должно было меня защитить?

— Открыто напасть на королеву означает бросить вызов трону. Тебя по-прежнему могли ненавидеть, бояться и ждать подходящего момента, но прежняя охота стала невозможной.

Амели сжала руки.

— Ты защитил меня, сделав принадлежащей тебе.

— Я связал твой статус с троном.

— И весь Ад решил, что будущая Смерть находится под властью своего мужа.

— Под защитой его дома.

Она горько усмехнулась.

— Для меня это была тюрьма.

— Была.

Азраил не пытался подобрать более удобное слово.

Амели долго смотрела на него.

— Ты всё-таки умеешь говорить правду.

— Умею. Просто начал поздно.

Она отвернулась. Несколько секунд оба молчали.

— Я никогда не собирался проводить послесвадебный ритуал, — произнёс Азраил.

Амели снова посмотрела на него.

— Почему?

На этот раз ответ дался ему труднее.

— В какой-то момент я понял, что твоя сила без тебя ничего мне не даст.

— Власть?

— Пустой трон.

Амели замерла.

Азраил стоял перед ней собранный и суровый. Даже признание он произнёс так, будто сообщал решение, которое невозможно отменить.

— Ты говоришь это после крови, брака и лжи?

— Я не называю это добродетелью.

— Тогда чем?

— Ошибкой, которую долго считал разумным решением.

Амели опустила взгляд на свои руки.

— А Каэль?

Азраил слегка напрягся.

— Что именно ты хочешь спросить?

— Ты собираешься продолжать делать вид, что тебя не интересует время, которое я провела с ним?

— Собираюсь.

В его голосе появилась знакомая тёмная нота.

— Я хочу знать всё. Сколько времени вы были вместе, что он говорил, как прикасался к тебе и что произошло, пока меня рядом не было.

Сердце Амели забилось быстрее.

Азраил подошёл ближе, но остановился, сохранив расстояние между ними.

— Поэтому я не стану спрашивать.

— Почему?

— Потому что тогда твоя ночь с ним превратится в мой допрос. Я причиню боль и тебе, и себе.

Амели долго смотрела на него.

— Ты хочешь вызвать у меня жалость?

— Нет.

— Тогда зачем это сказал?

— Сегодня я обещал не скрывать правду.

— Это ничего не объясняет.

— Объясняет достаточно, чтобы мы оба сохранили достоинство.

Амели промолчала. Злость никуда не делась, но удерживать её в прежней ясной форме становилось труднее.

Азраил не попытался использовать её растерянность. Остался на месте и дождался, пока она сама поднимет глаза.

— То, что было между тобой и Каэлем, касается только тебя, пока ты сама этого хотела.

Амели резко вдохнула.

— А если бы не хотела?

— Тогда Каэль уже был бы мёртв.

Он произнёс это спокойно, и Амели поверила каждому слову.

— Но ты знаешь, что я вернулась сама. Тебе этого достаточно?

— Нет.

Азраил ответил сразу.

— Но я постараюсь не разрушить всё только потому, что мне хочется большего.

Она смотрела на него, чувствуя, что сейчас он говорит честнее, чем когда-либо прежде.

— Ты ужасен.

— Да.

— И всё ещё думаешь, что можешь находиться рядом со мной?

Азраил выдержал паузу.

— Я могу быть достаточно близко, чтобы помочь, если наследие начнёт тебя вытеснять. Остальное расстояние выберешь ты.

— Очень благородно.

— Не оскорбляй меня.

Амели невольно улыбнулась. Азраил заметил, но ничего не сказал.

В коридоре прошёл стражник. Доспехи тихо звякнули за дверью. Жизнь дворца продолжалась, пока они разбирали последствия крови, брака, лжи и той ночи, о которой Азраил не позволил себе расспрашивать.

Амели вернулась в кресло. Усталость навалилась сразу, стоило ей перестать держаться на одном упрямстве.

— Я тебя не прощаю. Этот разговор ничего не исправил.

— Нет.

— Мне даже не стало легче.

— Правда редко приносит облегчение. Она лишь позволяет увидеть то, что раньше было скрыто.

Амели посмотрела на него.

— Ты сегодня всё показал?

Азраил опустил взгляд на свои чистые руки.

— Нет.

Затем снова встретился с ней глазами.

— Но теперь ты знаешь, что ещё осталось за стенами.

Несколько секунд они молчали.

— Через неделю придёт Смерть, — сказала Амели, — Ты будешь рядом?

— Да.

Она хотела напомнить, что не просила его об этом, но не стала. Азраил и без слов понял её сомнение.

— Я не стану удерживать тебя, Амели.

— Тогда зачем останешься?

— Я уже однажды превратил тебя в часть своего плана. Теперь обязан предупреждать о следующем раньше, чем начну действовать.

Амели закрыла глаза.

Это признание мало походило на любовь. В нём не было просьбы о прощении, нежных обещаний или попытки понравиться ей. Азраил лишь впервые признал её человеком, чьё согласие должно что-то значить даже внутри его стратегии.

Она открыла глаза.

— Тогда предупреждай.

Он кивнул.

— Во дворце сегодня небезопасно даже рядом со мной.

— После того, как ты убил всех, кто пришёл ночью?

— Именно поэтому. Теперь они знают, что я готов защищать тебя открыто.

— И это плохо?

— Это раскрывает мою уязвимость.

Амели устало усмехнулась.

— Я думала, твоё любимое слово — правда.

— Моё любимое слово — власть.

Азраил направился к двери.

— Но сейчас она полезна меньше, чем обычно.

У двери он остановился.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Пусть двор продолжает верить в послесвадебный ритуал.

Амели нахмурилась.

— Зачем поддерживать эту ложь?

Азраил немного повернул голову.

— Пока они ждут несуществующей угрозы, у нас есть время разобраться с настоящей.

— Что настоящее?

Теперь он посмотрел прямо на неё. Его взгляд был тёмным и сдержанным, почти горячим.

— Ты.

Он потянулся к двери.

— Удобно сказать это и уйти.

Он обернулся.

— Я ухожу не из удобства.

— Боишься испортить хороший момент?

Уголок его рта едва дрогнул.

— У нас с тобой никогда не было хороших моментов.

— Верно. Только кровь, брак, ложь и твои попытки казаться благороднее, чем ты есть.

Азраил сделал шаг в её сторону.

— Я не кажусь благородным.

— Сейчас стараешься.

— Сейчас я пытаюсь уйти, пока не совершил ещё одну ошибку.

Амели не отступила. Злость смешивалась с усталостью и знакомым напряжением, которое возникало всякий раз, когда он оказывался рядом.

— Тогда уходи.

Азраил остановился перед ней, не касаясь.

— Прикажешь?

Амели подняла подбородок.

— Ты всё равно плохо исполняешь приказы.

Вот тогда он сорвался. Не резко и не грубо — хуже. Точно.

Ладонь легла ей на затылок, пальцы вошли в рыжие волосы, и Азраил поцеловал её так, будто это была ошибка, которую он слишком долго не давал себе совершить.

Амели замерла только на миг — и ответила так же жёстко, почти со злостью. Её тело не собиралось ждать, пока сердце разберётся.

Он сделал полшага ближе, прижимая её к краю стола. Так, что отступать стало некуда. Вторая рука так и не легла на её талию. Осталась на столешнице рядом с бедром и сжала дерево так сильно, что старое покрытие хрустнуло.

Он держал не её, а себя.

Амели это почувствовала — и именно от этого по коже прошёл жар.

Она первой отстранилась. Не резко, но твёрдо. Положила ладонь ему на грудь и слегка оттолкнула.

Азраил сразу отпустил. Его дыхание ещё касалось её губ. Глаза были почти чёрными.

— Мне нужно поговорить с Каэлем.

Азраил замер.

— Сейчас?

— Да.

Он долго смотрел на неё.

— Зачем?

— Каэль должен знать, что Смерть пришёл.

Азраил молчал.

— И ещё я не позволю вам обоим вести себя так, будто второй перестал существовать.

Его лицо стало жёстче, но в голосе сохранилось спокойствие.

— Ты хочешь, чтобы я открыл связь с Каэлем.

— Я хочу убедиться, что твои слова о моём выборе не закончатся через пять минут после того, как ты их произнёс.

Азраил медленно выдохнул.

— Ты быстро учишься находить слабые места.

— У меня были хорошие учителя.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем Азраил повернулся к камину.

— Кровь я использовать не буду.

Амели напряглась.

Он поднял руку. Тёмный огонь в чаше у стены вытянулся вверх и начал собираться в тонкий круг.

— Я открою связь по следу.

— По какому?

Азраил не посмотрел на неё.

— Каэль оставил его на тебе.

Амели поняла, о чём он говорит.

— Тебе это неприятно.

— Да.

— Но ты всё равно откроешь связь?

Он повернулся к ней.

— Я не святой, Амели. Мне не будет легко.

Тьма над чашей уплотнилась, постепенно превращаясь в гладкую поверхность чёрного зеркала.

— Когда связь откроется, я выйду, — сказал Азраил.

— И не станешь слушать?

— Нет.

Амели усмехнулась.

— Не верю.

— И правильно.

Он встретил её взгляд.

— Но я всё равно выйду.

Глава 4. Окно в снег

Азраил поднял руку. Тёмный огонь в чаше вытянулся вверх, свернулся в плотную спираль и постепенно застыл гладкой чёрной поверхностью.

По коже Амели прошёл холод. Она сразу узнала след Каэля: снег, крылья, тепло его рук. Всё, что было связано с ним, до сих пор отзывалось в ней болью, от которой она так и не научилась защищаться.

Азраил тоже почувствовал его присутствие. Лицо короля осталось спокойным, но тьма у его ног стала гуще.

— Скажи его имя.

Амели посмотрела на него.

— Каэль.

Чёрная поверхность дрогнула.

Азраил развернулся и направился к двери. У самого выхода он остановился.

— Если окно начнёт тянуть тебя, оборви связь.

— Как?

— Позови меня.

Амели усмехнулась.

— Разумеется.

Он вышел, и дверь закрылась.

Через несколько секунд на чёрной поверхности появился серебристый отблеск. Амели увидела снег, затем сложенное крыло с красными прожилками у основания перьев.

Каэль повернулся к ней резко, будто почувствовал её ещё до того, как изображение стало чётким.

— Амели.

Она не сразу смогла ответить.

После разговора с Азраилом, после его признаний и поцелуя увидеть Каэля оказалось труднее, чем она ожидала. Всё в нём напоминало о другой жизни: белые крылья, снег, знакомая боль и любовь, рядом с которой она когда-то чувствовала себя в безопасности.

Каэль подошёл ближе. Изображение слегка дрогнуло.

— Где ты?

— В Аду.

Его взгляд стал жёстче.

— В его библиотеке.

— Да.

Каэль медленно выдохнул.

— Он рядом?

Амели помолчала.

— Вышел.

На его губах появилась короткая усмешка.

— Как благородно.

— Не начинай.

Он хотел ответить, но сдержался. Крылья за его спиной дрогнули, выдавая напряжение, которого не было в голосе.

— Это он открыл окно?

— Да.

Каэль отвёл взгляд.

— Ему это, должно быть, понравилось.

Амели сжала пальцы на краю стола.

— Мне важно, чтобы ты сейчас говорил со мной, а не со своей болью.

Каэль замолчал.

— Зачем ты позвала меня? — спросил он спустя несколько секунд.

— Потому что Смерть пришёл.

Он застыл.

— Что значит «пришёл»?

— Он стоял в тронном зале Ада. Передо мной, Азраилом и Голодом.

Каэль побледнел.

— Он говорил с тобой?

— Да.

— Что сказал?

— Что я сама его позвала. И что в мире не может быть двух Смертей одновременно.

Крылья за его спиной дрогнули.

— Что?

— Он распадается. Носитель изнашивается, хотя сам закон остаётся.

— Амели…

— Он дал мне неделю.

Каэль сделал ещё один шаг, и поверхность окна снова дрогнула.

— Неделю на что?

— Чтобы я перестала говорить с ним только как дочь и начала слушать то, что происходит внутри меня.

Она выдержала его взгляд.

— Он хочет передать мне своё место.

Каэль смотрел на неё несколько секунд.

— Не оставайся там.

— Нет.

Он нахмурился.

— Нет?

— Не говори со мной так, будто я должна бежать к первому, кто протянет руку.

На его лице появилась боль.

— Я не первый.

— Я знаю.

— И не чужой тебе.

— Знаю.

Она сказала это тише, чем собиралась.

— Тогда почему ты говоришь со мной так?

— Потому что, если я позволю тебе сейчас ворваться сюда, ты снова начнёшь спасать меня раньше, чем поймёшь, от чего именно.

Каэль смотрел на неё напряжённо.

Его голос стал ниже.

— Ты в Аду, рядом с ним. Твой отец вошёл в тронный зал, а твой след провалился в такую тьму, что я впервые не понял, жива ты или уже нет.

Она знала этот страх. Именно он заставлял Каэля бросаться за ней, закрывать собой и решать раньше, чем она успевала произнести хоть слово.

— Я позвала тебя не для того, чтобы ты забрал меня.

Каэль промолчал.

— Я хотела, чтобы ты знал.

— Что именно?

— Что теперь всё выглядит иначе.

— Что изменилось?Амели посмотрела на него.

— Азраил рассказал мне всё. Про кровь. Про брак.

Каэль резко поднял голову.

— Что именно?

— Что ритуала после свадьбы не существовало. Он и не собирался его проводить.

Каэль нахмурился.

— Что?

— Всё закончилось в тот день, когда он забрал мою кровь.

Он молчал, ожидая продолжения.

— Моей крови было достаточно, чтобы найти меня. Забрав её и заполнив пустоту своей силой, он спрятал меня.

Каэль не сводил с неё взгляда.

—А брак сделал меня неприкосновенной для тех, кто хотел использовать наследницу Смерти в своих целях.

Каэль коротко покачал головой.

— Он врёт.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Конечно, вместе с этим он укрепил свою власть. Появление дочери Всадника Смерти на его троне было выгодно ему. Он никогда этого не отрицал. Но всё, что он сделал тогда, было направлено на то, чтобы меня не нашли раньше времени.

Каэль сжал челюсть.

— Он всё равно лишил тебя выбора.

Амели выдержала его взгляд.

— Я не оправдываю его. Я просто больше не могу делать вид, что он сделал всё это только ради власти.

Каэль молчал.

— Он едва не убил тебя. Связал с Адом. Сделал своей королевой. И теперь ты защищаешь его?

— Нет.

Она покачала головой.

— Я защищаю правду. Даже если она неудобна нам обоим.

Каэль смотрел на неё с тревогой.

— Что он сделал с тобой за это утро?

Амели почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Не делай так.

— Как?

— Не превращай моё понимание в его воздействие.

Он замер.

— Я его не простила. Не сказала, что верю ему или выбираю его. Но теперь я знаю, зачем он сделал то, что сделал. И это не одно и то же.

— Иногда чудовищу достаточно вызвать жалость, чтобы его перестали считать чудовищем.

— А иногда страх не даёт увидеть ничего, кроме опасности.

Он долго молчал.

— Я хотел, чтобы ты жила.

У Амели сжалось горло.

— Иногда одного спасения недостаточно, если после него я должна жить внутри твоего страха.

Каэль смотрел на неё, и Амели едва удержалась, чтобы не смягчить слова. Но она слишком долго соглашалась молчать ради чужой боли.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

Амели замерла.

— Я знаю.

— Нет.

Каэль покачал головой.

— Ты знаешь, что я это говорил. Но я уже не уверен, что ты мне веришь.

Она не нашла ответа.

— Каэль…

Он вдруг замер. Втянул воздух медленно, едва заметно, и его взгляд изменился. Сначала скользнул по её лицу, затем остановился на губах.

Крылья за его спиной напряглись.

— Твои губы…

Амели невольно коснулась их пальцами.

Каэль снова принюхался, и в глубине его глаз вспыхнул красный отблеск.

— На тебе его запах.

Теперь он смотрел только на её рот.

— Вы целовались?

Амели опустила руку и медленно выдохнула.

— Да.

Каэль не двинулся, но крылья за его спиной раскрылись шире.

— Ты хотела этого?

Амели сглотнула. В этом вопросе не было требования осудить Азраила или оправдаться перед Каэлем. Он спрашивал о ней.

— Я ответила ему.

Каэль закрыл глаза. Когда снова посмотрел на неё, его лицо стало спокойнее, но Амели слишком хорошо его знала, чтобы принять это спокойствие за равнодушие.

— Я понял.

— Нет. Я сама пока не до конца понимаю, что произошло.

Он продолжал смотреть на неё, ожидая продолжения.

— Я люблю тебя, Каэль. Один разговор этого не изменил. И один поцелуй тоже.

Его лицо дрогнуло.

— Но?

Амели почувствовала болезненный удар сердца.

— Я больше не могу считать Азраила только чудовищем.

Каэль усмехнулся, и Амели услышала в этом звуке всё, чего он не хотел произносить.

— Этого я и боялся.

— Чего именно?

— Что однажды ты увидишь в нём что-то ещё.

Амели молчала.

— Пока он оставался для тебя только тьмой, его можно было ненавидеть. Теперь тебе придётся решать, что делать с остальным.

— Я сейчас никого не выбираю.

— Выбираешь.

— Кого?

Каэль долго не отвечал. За его спиной продолжал падать снег.

— Не меня.

Амели знала, что эта правда причиняет ему боль. Она причиняла боль и ей, но возвращаться к прежней жизни, где любовь давала другим право решать за неё, она больше не могла.

— Не приходи за мной сейчас.

Каэль медленно поднял голову. В его глазах появилось знакомое напряжение.

— Если Азраил снова тронет тебя…

— Каэль.

— Если Смерть причинит тебе вред…

— Остановись.

Он замолчал.

Амели подошла к окну и остановилась у самой чёрной поверхности. Его лицо было так близко, что ей захотелось поднять руку, хотя она знала, что коснуться его не сможет.

— Мне нужно понять, что происходит со мной, прежде чем вы оба снова начнёте решать, как меня спасать.

— Я не Азраил.

— Я знаю. Но вы оба уверены, что лучше меня понимаете, какой выбор для меня безопасен.

Каэль отвёл взгляд.

— Когда Смерть вернётся?

— Через неделю.

Каэль кивнул.

— Я буду рядом. Я не стану врываться во дворец или пытаться забрать тебя. Но не исчезну совсем.

Амели закрыла глаза, пытаясь справиться с подступившими слезами. Когда открыла их, Каэль всё ещё стоял перед ней.

— Спасибо.

Он слабо улыбнулся.

— Тебе не нужно благодарить меня за право, которое всегда должно было принадлежать тебе.

Серебряные полосы стали ярче, изображение начало расплываться.

— Каэль.

Он смотрел на неё, стараясь удержать связь ещё несколько секунд.

— Живи, Амели.

Она открыла рот, но ответить не успела.

Его лицо растворилось в снегу, и чёрная поверхность погасла. Через мгновение в чаше снова горел обычный тёмный огонь.

Амели осталась возле него, положив ладони на край стола. Разговор ничего не решил между ними, но впервые Каэль согласился ждать её решения, даже зная, что оно может причинить ему боль.

Дверь библиотеки открылась спустя несколько минут.

Азраил вошёл и остановился у порога. Его взгляд скользнул по Амели, затем по чаше, в которой снова горел тёмный огонь.

— Окно закрылось само?

— Да.

Он кивнул.

Амели смотрела на него, ожидая следующего вопроса, но Азраил молчал.

— Не хочешь знать, о чём мы говорили?

— Хочу.

Он ответил сразу.

— До последнего слова.

— Тогда почему молчишь?

Азраил подошёл ближе, но сохранил между ними расстояние.

— Потому что ты расскажешь сама, если решишь, что я должен это знать.

Амели несколько секунд изучала его лицо. По нему невозможно было понять, сколько усилий ему стоило это спокойствие.

— Он сказал, что не придёт, пока я не позову.

Взгляд Азраила стал внимательнее.

— Разумное решение.

Амели устало выдохнула и опустилась в кресло.

Азраил посмотрел на её руки.

— Тебе нужно поесть.

— Я не хочу.

— Ты дрожишь.

— Это не значит, что я голодна.

Он подошёл к столу, взял тарелку с фруктами и поставил её перед ней.

— Значит, поешь без желания.

Амели подняла бровь. Она посмотрела на него и всё же взяла одну ягоду.

— Ты сейчас заботишься обо мне?

— Я поддерживаю твоё состояние до возвращения Смерти.

— Как удобно.

— Для нас обоих.

Амели съела ягоду. Руки действительно дрожали, и скрывать это уже не было смысла.

Азраил отвернулся к окну. За стеклом начиналось багровое утро.

— Ты правда не слушал? — спросила она.

— Нет.

— Даже не пытался?

Он посмотрел на неё через плечо.

— Я дал тебе возможность поговорить с ним без меня. Иначе не стоило выходить.

— Раньше тебя это не остановило бы.

— Раньше я считал, что право знать важнее твоего права молчать.

Амели задержала на нём взгляд.

— А сейчас?

— Сейчас я пытаюсь не повторять одну и ту же ошибку.

Она взяла ещё одну ягоду.

— Получается не очень естественно.

— Мне тоже не нравится.

Амели слабо улыбнулась.

Азраил заметил это, но не подошёл ближе.

— Он всё ещё любит тебя? — спросил он.

Вопрос прозвучал спокойно, однако пальцы Азраила сжались на краю подоконника.

— Да.

Он кивнул.

— А ты его?

Амели помолчала.

— Да.

Азраил отвернулся к окну.

Амели ждала резкости, колкости или приказа больше не открывать связь, но он лишь медленно выдохнул.

Она посмотрела на него.

— И что ты собираешься делать с этим ответом?

Азраил обернулся.

— Ничего.

— Не верю.

— И правильно.

Он подошёл к столу и остановился напротив неё.

— Я буду ревновать, злиться и представлять то, чего не видел. Возможно, захочу найти его раньше, чем он найдёт меня. Но это мои желания, Амели. Они не должны становиться твоим наказанием.

Она медленно положила ягоду обратно на тарелку.

— Ты говоришь так, будто уже научился.

— Нет. Я только понял, чему должен научиться.

Они замолчали.

Перед Амели лежала тарелка с фруктами. За окном горел Ад. Где-то далеко, среди снега, Каэль обещал ждать её зова. Через неделю должен был вернуться отец.

Впервые каждый из них оставил ей хотя бы часть пространства, в котором она могла услышать себя.

Амели закрыла глаза.

Она по-прежнему любила Каэля. Азраил больше не помещался в простое слово «чудовище». А наследие Смерти уже меняло её жизнь, хотя она ещё не дала согласия принять его.

Ответа у неё не было.

Но теперь она собиралась искать его сама.

Глава 5. Чёрная вода

Амели уснула днём — не потому что хотела, а потому что тело выключилось раньше, чем разум успел возразить. После разговора с Азраилом, после окна с Каэлем, после правды о крови, браке и ритуале внутри неё осталось слишком много голосов сразу: они не спорили и не кричали, а просто стояли за закрытыми дверями, как кто-то, чьё дыхание всё ещё слышно.

Она вернулась в покои и велела служанкам никого не впускать. Закрыла двери, села на край кровати и долго смотрела на свои руки — обычные, живые, человеческие. Пока. Потом легла поверх покрывала, не раздеваясь, и закрыла глаза всего на мгновение. Сон пришёл сразу.

В этом сне не было ни света, ни пощады — только чёрный шёлк под кожей и тяжёлое, голодное дыхание двух мужчин, которые смотрели на неё так, будто она была единственной причиной, ради которой стоило сжечь мир.

Амели лежала обнажённой на постели. Шёлк холодил спину, но воздух вокруг был густым и горячим, почти звериным от запаха их тел. Каэль был слева — глаза уже налились красным, а края его крыльев потемнели, как обугленные. Азраил лежал справа: тёмный, тяжёлый, и его огромные чёрные крылья медленно смыкались над ними, отрезая эту постель от всего остального мира.

Они не спрашивали разрешения. Они брали то, что хотели.

Каэль первым перехватил её запястья и прижал их к постели над головой — крепко, почти грубо. В то же мгновение ладонь Азраила легла на её бедро, раздвигая ноги шире, и он опустился ниже. Его язык коснулся самого чувствительного места — медленно, глубоко, с той жадностью, которая будто хотела вытянуть из неё каждый звук.

Амели выгнулась навстречу, но хватка Каэля лишь усилилась; его второе крыло легло на неё сверху, придавливая к постели, пока рот Азраила продолжал двигаться внизу — настойчиво, безжалостно, без единой секунды передышки. Он то замедлялся, дразня её на грани, то ускорялся, вжимаясь глубже, пока она не задрожала, тихо и отчаянно постанывая.

— Не дёргайся, — прорычал Каэль ей в ухо, прикусив кожу зубами так, что она вздрогнула. — Ты никуда от нас не денешься.

Азраил на миг оторвался от неё, чтобы посмотреть ей в глаза — в его взгляде плескалась тьма.

— Ты будешь брать нас обоих, — произнёс он тихо. — И будешь молчать, пока мы сами не решим, что тебе хватит.

Она тяжело дышала, глядя на них снизу вверх, но взгляда не отводила. Тело горело, но что-то в ней оставалось королевой — даже здесь, даже сейчас.

Каэль резко перевернул её на бок и вошёл в неё сзади одним тяжёлым, глубоким толчком, не давая привыкнуть. Амели вскрикнула, вцепившись пальцами в простыню. Азраил в этот момент лёг перед ней, приподнял её голову за волосы и провёл большим пальцем по губам.

— Открой, — велел он низко.

Она подняла на него глаза — и на секунду в комнате будто застыло время. Потом медленно приняла его в себя, не отводя взгляда. Азраил глухо застонал, крепче сжимая её волосы, а Каэль позади продолжал двигаться — жёстко, глубоко, удерживая её крылом и рукой на бедре.

Они держали её вдвоём. Каэль двигался тяжело, почти грубо, прикусывая её плечо и оставляя на коже следы зубов; Азраил направлял её темп своей рукой в волосах. Она чувствовала себя целиком в их власти — и это было страшно ровно настолько же, насколько невыносимо возбуждало.

Потом они менялись местами. Каэль оказывался сзади — сорванный, почти лишившийся человеческого облика от голода. Азраил занимал его место спереди — медленнее, глубже, тяжелее, глядя ей прямо в глаза, будто хотел запомнить каждую её дрожь и вплести её в собственную тьму. То один сжимал её запястья, то другой держал её за бёдра. Их крылья смыкались над ней так низко, что воздух становился густым и раскалённым, а чужие губы и зубы оставляли метки на груди, на шее, на внутренней стороне запястья — и она вскрикивала, уже не различая, где боль, а где чистое желание.

— Ты наша, — прорычал Каэль.

Азраил усмехнулся у её губ.

— Нет.

Каэль поднял голову — глаза стали совсем красными.

— Что?

Азраил не отвёл взгляда от Амели.

— Она не наша, — сказал он и провёл ладонью по её горлу — не сжимая, лишь напоминая, как близко власть всегда стоит к удушью. — Она хочет, чтобы мы так думали.

Эти слова ударили в самый центр сна. Каэль тяжело дышал над ней, а Азраил смотрел спокойно — той спокойностью, что пугает больше крика.

— Правда? — спросил он.

Она хотела ответить, но Каэль снова наклонился и поцеловал её жадно, будто пытался заглушить сам вопрос, а рука Азраила скользнула ниже — и тело предало её раньше, чем вернулся голос. Крик вырвался громко и честно, и оба это услышали, оба это поняли — и стали от этого только опаснее. Каэль сжал её запястья крепче; Азраил ласкал её точно и безжалостно, не оставляя ей укрытия ни от ощущений, ни от собственного отклика на них.

Она дрожала между ними, кричала, не прося ни остановиться, ни продолжать — просто раскалываясь на две половины: ту, что боялась стать вещью в чужих руках, и ту, что сама, во сне, раскрывала ладони навстречу их голоду.

Когда наслаждение накрыло её, оно было почти болью — резким, глубоким, тёмным. Амели выгнулась, задыхаясь, и на миг ей показалось, что её крик услышал весь Ад. Каэль прижался к её шее, тяжело дыша; Азраил накрыл её губы своими, не давая крику превратиться в чьё-то имя. Их крылья сомкнулись над ней — белое с почерневшими краями и абсолютно чёрное, два неба, две клетки, два желания, в которых можно было утонуть сладко, если забыть, что выбирать нужно было саму себя.

Они не отстранились сразу. Каэль остался позади, всё ещё удерживая её так, будто боялся, что она растворится, стоит ему разжать руки. Азраил оставался перед ней, пальцами убирая влажные рыжие пряди с её лица. Оба смотрели на неё голодно и опасно — и в этом взгляде проступала нежность, от которой становилось страшнее всего остального.

— Нравится, — сказал Азраил. Не вопрос.

Амели сглотнула. Каэль замер за её спиной.

— Не заставляй её отвечать.

— Я не заставляю, — ответил Азраил, наклоняясь ближе. — Она уже ответила.

Она закрыла глаза, потому что это была правда — правда сна, но всё равно правда, и именно поэтому её было так тяжело выносить. Сон не выдумывал эту правду из ничего — он лишь снимал с неё стыд.

На самом деле она давно уже жила между ними: между Каэлем, который любил её так, что готов был закрыть собой весь мир — а вместе с миром закрыть и путь наружу, — и Азраилом, который ломал её жизнь и спасал её одновременно, чудовищными способами, и смотрел так, будто впервые в жизни понял, что власть ничего не стоит, если её не выбрали добровольно.

Она хотела ненавидеть одного и принадлежать другому. Хотела, чтобы всё было проще. Но тело, сердце и тьма внутри неё больше не желали простых ответов. Она была их королевой, их желанием, их слабостью и их войной — а они оставались хищниками. И в этот момент она поняла самое страшное: ей это нравилось. Не потому что она была слабой и не потому что хотела быть сломленной, а потому что внутри неё самой жил голод — другой, чем у них, глубже и темнее, но такой же живой. И этой ночью он впервые проснулся от того, что её хотели так, будто миру больше нечего было терять.

Крылья над ней дрогнули. Чёрный шёлк под телом остыл. Первым исчезло дыхание Каэля. Потом — пальцы Азраила. Потом жар. Потом сама постель.

Амели открыла глаза и поняла, что больше не лежит между ними.

Под спиной была чёрная вода. Она держала тело, как гладкое стекло, не пропуская в глубину. Волосы расплылись вокруг головы тёмно-рыжим облаком, а кожа ещё помнила жар чужих рук.

Над ней стоял Смерть.

На нём не было крыльев, и в его лице не отражалось ничего из того, что только что происходило во сне. Он смотрел на Амели спокойно, словно её нагота, стыд и сбившееся дыхание не имели значения.

— Хорошо, — сказал он.

Амели резко села, но поверхность под ней даже не дрогнула.

— Что именно?

— Ты начала понимать, что ими движет.

— Желание?

— Жизнь.

Он сделал шаг по воде.

— Страх, голод, любовь, потребность владеть, боль. Всё то, из-за чего живые ошибаются.

Амели обхватила себя руками и лишь тогда заметила, что на ней снова платье — то самое тёмное платье, в котором она уснула.

— Они не такие.

— Именно такие.

— Нет.

— Ты защищаешь их, потому что хочешь сохранить в них людей.

Она подняла голову.

— А ты хочешь, чтобы я перестала это делать?

— Я хочу, чтобы ты видела их целиком.

— Что именно я должна увидеть?

Он остановился перед ней.

— Тебя пугает их желание, потому что ты отвечаешь на него.

Амели замолчала.

Слова задели то, что она пыталась спрятать даже от себя. Внутри ещё жил жар сна, и от него нельзя было избавиться одним усилием воли.

— Это всего лишь сон.

— Да.

— Тогда почему я должна считать его правдой?

— Не должна. Но сон знает, к чему ты боишься прикоснуться наяву.

Под водой прошло движение.

Амели опустила взгляд.

В глубине медленно шевельнулось что-то огромное. Оно не имело лица Каэля или Азраила, не тянулось к ней руками и не знало желания. Это было то, что проснулось в тронном зале и с тех пор смотрело её глазами.

Оно не видело людей.

Только то, что однажды должно завершиться.

— Нет, — сказала Амели.

Смерть едва заметно склонил голову.

— Хорошо.

— Почему ты повторяешь это?

— Потому что, пока ты способна отказывать, решение всё ещё принадлежит тебе.

Амели всмотрелась в его лицо.

И только теперь поняла, что перед ней не отец.

Черты были его, голос тоже, но за ними не было человека, который вошёл в тронный зал. С ней говорило наследие, уже пустившее корни внутри неё и выбравшее знакомый облик, чтобы она могла его услышать.

Осознание пришло вместе с холодом.

— Ты не он.

Фигура не ответила.

Чёрная вода под Амели потемнела, а лицо Смерти начало растворяться, словно отражение, которого коснулась тень.

Она проснулась, тяжело втянув воздух.

Комната была тёмной. Сквозь щель между шторами пробивался багровый свет, в очаге горел чёрный огонь. Под пальцами лежала холодная простыня, платье сбилось на бёдрах.

Несколько секунд Амели не могла понять, где закончился сон.

Запястья отзывались тупой памятью о хватке Каэля. Губы всё ещё горели, кожа помнила зубы, пальцы и прикосновение крыльев. Тело дрожало, хотя рядом никого не было.

Она закрыла лицо руками.

Во сне ей не хотелось, чтобы они останавливались.

Эта мысль оказалась тяжелее всего.

Она хотела увидеть Каэля, почувствовать, как его крылья снова закрывают её от мира. И вместе с этим ловила каждый звук за дверью, надеясь узнать шаги Азраила.

Амели опустила руки.

Это ещё не было выбором — скорее трещиной, которая расходилась по ней всё глубже.

— Нет, — произнесла она хрипло.

За дверью едва слышно скрипнула кожа. Амели повернулась: кто-то стоял в коридоре так тихо, что именно этой тишиной себя и выдал — ни шагов, ни дыхания, ни привычного шороха одежды.

Голод.

— Плохой сон? — спросил он из-за двери.

— Семейный.

За дверью повисла пауза, потом Голод тихо хмыкнул.

— Худшие из возможных.

Амели невесело усмехнулась — скорее чтобы не признавать вслух, как сильно её трясёт.

— У тебя есть сигарета?

За дверью стало тихо чуть дольше, чем следовало.

— Это вопрос к родственнику или к дурному влиянию?

— К тому, у кого, вероятно, есть сигарета.

— Мудро.

Дверь открылась без скрипа. Голод стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и в руке у него уже была тонкая чёрная сигарета — будто он либо достал её заранее, либо всегда носил при себе что-то, чем можно испортить чужую бессмертную печаль.

— Ты быстро, — заметила Амели, глядя на сигарету.

— Я — Голод. У меня хорошее чутьё на слабости.

— Спасибо за деликатность.

— Не за что. Я над ней не работал.

Он протянул сигарету, она взяла.

— Огонь?

Голод щёлкнул пальцами, и на кончике вспыхнула маленькая тёмная искра — не красная, не жёлтая, а чёрная, с тонким багровым краем. Амели затянулась слишком глубоко и закашлялась. Голод посмотрел на неё с лёгким интересом.

— Ты так и не научилась...

— Зато ты так и не научился молчать.

— Семейное сходство всё заметнее.

Она затянулась снова, уже осторожнее. Горький дым обжёг горло, лёг в грудь тяжёлым теплом — не успокоил, но дал телу что-то простое: вдох, горечь, выдох. Не Каэль. Не Азраил. Не Смерть. Просто дым.

Амели вышла в коридор и прислонилась к холодной стене рядом с ним. Какое-то время они молчали, а из покоев за спиной ещё тянуло чёрной водой и чужим сном.

— Вокруг меня столько вселенских проблем, — сказала она наконец, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Смерть распадается. Ад ждёт, когда я тресну. Кто-то хочет убить меня раньше, чем я пойму, чем являюсь.

Она глухо усмехнулась.

— А я думаю не о том.

Голод повернул к ней голову.

— О мужчинах?

— О них тоже.

— Оба идиоты.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Ты даже не спросил, о ком речь.

— Не пришлось. В мире сейчас только два идиота способны довести тебя до такого лица. Остальные пока недостаточно талантливы.

Улыбка мелькнула и тут же погасла.

— Это неправильно.

— Что именно?

— Думать об этом. О них. О том, кого хочу видеть рядом, кого ненавижу, кого жду, кого боюсь. Это всё мелко.

Голод фыркнул.

— Любовь редко кажется мелкой тем, кто из-за неё рушит города.

Она отвернулась, дым дрожал между пальцами.

— Мне страшно, что я запуталась.

Голод промолчал — не бросил шутку, не уколол, не сделал вид, что это скучная человеческая слабость. Амели выдохнула дым и сказала тише:

— Каэль любит меня так, будто готов закрыть собой весь мир. И иногда мне кажется, что я до сих пор хочу спрятаться за его крыльями. А Азраил… он всё разрушил. Сделал со мной ужасные вещи. Я должна хотеть держаться от него как можно дальше.

Пауза.

— Но я жду его шагов за дверью.

Сказать это вслух оказалось хуже, чем проснуться после сна. Голод смотрел перед собой.

— Ну, если тебе станет легче, это действительно глупо.

— Ты ужасный собеседник.

Он забрал у неё сигарету, затянулся и вернул обратно.

— Ты думаешь, вселенские проблемы должны отменять личные?

— Разве нет?

— Нет. Обычно наоборот. Когда мир собирается сломать тебя как закон, тело вдруг вспоминает, что оно ещё живое. Хочет тепла. Рук. Глупостей. Чужого голоса за дверью. Это не мелкость, Амели.

Она посмотрела на него внимательнее. Голод пожал плечом.

— Это сопротивление.

Слово повисло между ними неожиданно тяжело.

— Желать — это сопротивление?

— Для будущей Смерти? — он усмехнулся. — Почти бунт.

Голод забрал у неё сигарету снова, затянулся и какое-то время смотрел на тлеющий кончик, будто там была не искра, а маленькая версия мира.

— Понимаешь, в чём мерзость? — сказал он наконец. — Твой отец прав. Смерти не нужны ни Каэль, ни Азраил, ни чужие шаги за дверью. Закону не хочется, чтобы его обняли. Завершение не просыпается с мыслью, кто смотрел на него слишком долго.

Он вернул ей сигарету.

— А ты просыпаешься.

— И думаешь, что это делает меня слабой?

— Нет. Это делает тебя живой.

Он сказал это без насмешки, и от этого стало только хуже.

— Мёртвые не путаются, Амели. Законы не мечутся между теми, кто их ранил, и теми, кто обещал спасти. Функции не стыдятся своих желаний — им просто нечего стыдиться. Стыд — очень человеческая вещь. Как и желание. Как и глупость ждать шагов того, кого надо бы ненавидеть.

Амели сжала сигарету пальцами.

— Звучит не как утешение.

— Потому что это не утешение. Это предупреждение.

— О чём?

— О том, что желание доказывает: ты ещё жива. Но не доказывает, что ты свободна.

Молчание затянулось. Голод говорил спокойно, почти лениво, но каждое слово ложилось точно под кожу.

— Иногда мы называем желанием то, что на самом деле привычка к боли. Иногда — страх остаться одной. Иногда — голод по тому, кто первым заставил нас почувствовать себя нужными. И вот это уже опасно.

— Ты сейчас о Каэле?

— Я сейчас обо всех. О Каэле. Об Азраиле. О твоём отце. О тебе.

Она хотела возразить, но не смогла.

— Хотеть — не стыдно, — добавил он. — Стыдно позволить чужому голоду убедить тебя, что это и есть твой выбор.

Амели долго молчала, потом тихо спросила:

— А как понять разницу?

Голод посмотрел на неё так, будто вопрос был слишком хорошим для такого плохого времени.

— Очень просто. Ужасно просто, — он кивнул на дверь её покоев. — Желание говорит: «я хочу». Страх говорит: «я не смогу без этого». А выбор говорит: «я смогу без этого, но всё равно беру — потому что так решила я».

Амели на несколько секунд забыла, как дышать. Слова не ударили — они вскрыли. Каэль. Азраил. Смерть. Все трое по-своему ждали её «да». Но только она сама могла понять, где заканчивается желание и начинается страх.

— А если я не понимаю, чему говорю «нет»? — спросила она.

— Тогда начни с тех, кто требует от тебя «да».

Она подняла взгляд. Голод снова стал прежним — сухим, ленивым, будто не сказал ничего важного.

— Каэль?

— Азраил тоже.

— Смерть?

— Особенно он.

Амели долго смотрела на него, потом тихо усмехнулась.

— Ты странный дядя.

— Я Голод, дорогая. У меня редко бывают нормальные семейные роли.

Она затянулась в последний раз и затушила сигарету о край каменной чаши у двери. Пепел рассыпался чёрной пылью.

— Спасибо.

Голод скривился.

— Не начинай. Благодарность портит репутацию.

Она кивнула и повернулась к покоям. У самой двери он окликнул:

— Амели.

Она остановилась.

— Что?

— Думать «не о том» иногда значит думать о последнем, что удерживает тебя живой.

Она не ответила — только закрыла дверь. И впервые после сна тишина в комнате показалась не пустой. Просто своей.

Глава 6. Мира

После сна Амели больше не ложилась.

День прошёл как в тумане. Она смутно помнила, как служанки приносили еду, как в чашах меняли огонь и как за дверью несколько раз переговаривалась стража. Всё происходило рядом, но почти не касалось её. Внутри всё ещё оставались прикосновения, голоса и образы из сна — Каэль, Азраил, Смерть и её собственное «нет», прозвучавшее слабее, чем ей хотелось.

К вечеру дворец затих. Слуги проходили по коридорам без лишнего шума, огонь в чашах опустился ниже, а за окнами вдоль каменных стен тянулся пепельный ветер.

Амели стояла у высокого окна и смотрела в сад.

Он мало напоминал человеческий. Вместо живых цветов вдоль узких дорожек росли чёрные деревья, чьи ветви тихо звенели на ветру. Между ними лежали камни памяти. В Аду редко хоронили тела. Здесь сохраняли то, что оставалось после тех, кого уже невозможно было вернуть: имя, клятву, чувство, пережившее своего владельца.

У самого дальнего камня стоял Азраил.

Он пришёл один. Чёрные крылья были сложены за спиной, плащ сливался с сумраком сада. В руках он держал несколько белых ирисов. На фоне чёрных деревьев и тёмного камня их лепестки казались особенно светлыми.

Азраил опустился перед камнем на одно колено.

Амели замерла у окна. Она видела его властным, холодным, опасным и насмешливым. Видела, как перед ним склонялись те, кто сам привык распоряжаться чужими судьбами. Здесь, вдали от трона и чужих глаз, в нём не осталось ничего показного.

Он положил ирисы у камня и долго смотрел на выбитое имя.

Амели не разобрала его с высоты, но поняла, что это место значило для него больше, чем он позволил бы увидеть кому-либо во дворце.

Она могла уйти и оставить ему эту тишину. Вместо этого продолжала смотреть.

Не потому, что хотела вторгнуться в чужую память. Ей впервые открылось то, что Азраил обычно скрывал за властью и спокойствием. Раньше она замечала это лишь случайно: в коротких паузах, в прикосновении, которое длилось дольше необходимого, в доверии, не делавшем его безопаснее. Теперь перед ней была боль, существовавшая задолго до неё.

Азраил поднялся лишь спустя несколько минут. Он ещё раз посмотрел на камень, затем повернулся и ушёл по дорожке.

Белые ирисы остались лежать у плиты.

Амели долго не отходила от окна. Она уже понимала, что Азраил не захочет говорить об этом легко. Но теперь молчать было труднее, чем спросить.

Когда она вышла из покоев, Голод не стал её останавливать. Он оттолкнулся от стены и пошёл следом, сохраняя расстояние и делая вид, будто просто оказался в том же коридоре и случайно выбрал то же направление.

Амели вошла в библиотеку.

В воздухе стоял запах старой кожи, пыли и горького дыма. Она знала, зачем пришла, но всё ещё сомневалась, имеет ли право спрашивать.

Азраил стоял у дальнего стеллажа спиной к ней и держал раскрытую книгу. На столе рядом горело тёмное пламя.

— Ты умеешь ходить тише большинства демонов, — сказал он, не оборачиваясь.

Амели остановилась.

— А ты умеешь делать вид, будто заметил меня только сейчас.

Он закрыл книгу и повернулся к ней. Его лицо снова было спокойным, будто в саду ничего не произошло. Только теперь Амели знала, сколько всего могло скрываться за этим спокойствием.

Она подошла ближе, оставив между ними несколько шагов.

— Я видела тебя в саду.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Ты плохо умеешь проходить мимо чужой боли.

Амели задержала на нём взгляд. В его голосе не было упрёка.

— Я пришла не из любопытства, — сказала она. — В саду ты выглядел иначе.

— Иначе?

— Там ты не был королём.

Азраил отвёл взгляд.

— Короли тоже помнят тех, кого теряют.

Голос остался ровным, но Амели услышала, как тяжело ему дались эти слова.

— О ком ты помнишь?

Он опустил книгу на стол.

— Ты уже слышала её имя при нашей первой встрече.

Амели вспомнила заснеженный лес, туман и чёрные крылья. Вспомнила голос Азраила: «В прошлый раз ты тоже так стоял. Между мной и Мирой.» И лицо Каэля, изменившееся при одном упоминании о ней.

— Мира, — произнесла она.

Азраил ничего не сказал. Этого было достаточно.

— Она была с тобой?

— Никто не принадлежит другому полностью.

Он произнёс это просто, и Амели впервые увидела, что за его спокойствием осталась боль, которую он не смог пережить до конца.

— Что случилось? — спросила Амели.

Азраил провёл пальцами по корешку книги, словно ещё мог решить, сколько ей рассказать.

— Каэль.

Она подняла на него глаза.

— Что значит — Каэль?

Азраил посмотрел на неё внимательнее.

— Сейчас ты услышишь мою версию. У Каэля она будет другой.

— А какая из них правдивая?

— Мира одна могла бы сказать наверняка.

Он отошёл к окну. Несколько мгновений смотрел в темноту за стеклом, а затем заговорил:

— Она происходила из одного из старых домов. Её семья обладала достаточным влиянием, чтобы советники терпели её рядом со мной, но для трона они искали другую женщину.

— А ты?

— Я хотел, чтобы она оставалась рядом.

Амели промолчала, позволяя ему продолжить.

— Мира спорила со мной при свидетелях, смеялась во время советов и однажды назвала мой трон креслом с дурной историей. Она не боялась показаться неуместной. Возможно, поэтому рядом с ней я впервые переставал чувствовать себя только королём.

— Ты любил её.

— Да.

— Она не стала твоей королевой?

Азраил медленно повернулся к ней.

— В Аду начиналась война. Старые дома угрожали выйти из подчинения. Совет требовал союза, который укрепил бы трон. Я говорил Мире, что сначала должен навести порядок, подавить мятежи, заставить остальных принять её.

— А потом?

— Потом появлялось что-нибудь ещё.

Амели поняла прежде, чем он произнёс следующую фразу.

— Она устала ждать.

— Она устала быть женщиной, которую я выбирал только тогда, когда за нами закрывались двери.

Азраил посмотрел на книгу в своих руках.

— Перед двором я называл её советницей. Перед врагами — слабым местом, которого у меня якобы нет. Я прятал её, думая, что так сохраняю ей жизнь. Мира считала, что я стыжусь поставить её рядом с собой.

— А ты стыдился?

— Нет. Я боялся показать, насколько она мне нужна.

— Для неё разницы могло не быть.

— Не было.

Он произнёс это без попытки оправдаться.

— Однажды Мира сказала, что рядом со мной ей нечем дышать. Она просто устала жить между моей любовью и всем тем, что я неизменно ставил впереди неё.

— И тогда появился Каэль? — спросила Амели.

Азраил опустил книгу на стол.

— Мира устала ждать, пока я выберу её открыто. А Каэль не умел ничего откладывать. Если хотел — брал. Если злился — рушил. Если входил в комнату, в ней уже не оставалось места ни для сомнений, ни для осторожности.

Амели знала это ощущение.

— В то время Каэль почти не пытался сдерживать своего монстра. Он считал эту ипостась своей настоящей силой. Не стыдился её и не боялся того, что она делала с окружающими.

— А Мира?

Азраил помолчал.

— Ей казалось, что рядом с ним она наконец перестала жить вполсилы. Каэль не просил её ждать, не заставлял быть разумной, не напоминал о том, чего от неё ждут старые дома. Он смотрел на неё так, будто всё, что она привыкла в себе скрывать, было именно тем, чего он хотел.

— И она решила, что сможет быть рядом с ним.

— Она решила, что понимает его лучше остальных.

В голосе Азраила появилась жёсткость.

— Говорила, что в нём нет безумия. Что все просто боятся силы, которую не могут подчинить. Что рядом с ним она впервые чувствует себя живой.

Амели сжала пальцы.

— Ты пытался её остановить?

— Я пытался объяснить, что монстр не выбирает, кого разрушить. Он может хотеть женщину, защищать её, даже любить — и всё равно однажды поставить собственную ярость выше её жизни.

— Она не поверила?

— Нет.

— Почему?

Азраил посмотрел на неё.

— Потому что рядом со мной она слишком долго ждала одного поступка. А рядом с Каэлем каждый день становился поступком, даже если вёл к гибели.

Амели опустила взгляд.

— А Каэль любил её?

Азраил ответил не сразу.

— Возможно. Но тогда его любовь была такой же, как он сам: без меры и без мысли о том, что останется после.

Амели отвела взгляд.

Она знала, как Каэль умеет смотреть и говорить, как легко рядом с ним исчезает всё лишнее.

— Что с ней случилось?

Азраил посмотрел на тёмное пламя в чаше.

— Они отправились к Северному шву. Трещина между мирами существовала там задолго до нынешних домов и тронов. Её закрыли, потому что никто не знал, что окажется по другую сторону, если печати не выдержат.

— Каэль повёл туда Миру?

В голосе Азраила появилась жёсткость.

— Каэль бросил ей вызов. Хотел доказать, что его монстр способен открыть Шов и подчинить силу, перед которой отступали древние. А Мира верила, что рядом с ней он сумеет остановиться.

Азраил отошёл от чаши и опёрся ладонями о стол.

— Я добрался до них, когда печати уже были разрушены. Каэль открыл Северный шов не полностью, но этого хватило. Всё, что находилось рядом, начало затягивать внутрь.

У Амели похолодели пальцы.

—Когда Каэль понял, что происходит, Северный шов уже забирал Миру. Она тянулась к нему, пыталась заставить его отпустить силу и закрыть Шов.

Пальцы Азраила сжались на краю стола. По камню прошла тонкая трещина, и он сразу разжал руку.

— Мира успела понять, что он не удержит её. Успела испугаться и позвать.

Амели заставила себя спросить:

— Тебя?

Азраил посмотрел ей в глаза.

— Каэля.

Он произнёс его имя ровно, но боль проступила в лице раньше, чем Азраил успел её скрыть.

— Потом Шов затянул её внутрь. От Миры ничего не осталось.

Она представила Миру у Северного шва, рядом с мужчиной, ради которого туда пришла. Азраил успел добраться до них, но в последний миг она всё равно звала другого.

Амели положила ладонь Азраилу на плечо. Под тканью чувствовалось напряжение, но он не отстранился.

— Мне жаль, что ты не смог её вытащить, — сказала она тише. — И что после этого остался с этой историей один.

Азраил опустил взгляд на её руку.

— Не жалей меня.

— Я не жалею.

— Тогда что ты делаешь?

Амели выдержала его взгляд.

— Просто остаюсь рядом.

Азраил замер. Его лицо почти не изменилось, но она почувствовала, насколько неожиданными оказались для него эти слова.

— Осторожнее, — сказал он.

Азраил помолчал, потом продолжил тише:

— Тогда в лесу, я говорил о том, что уже видел однажды.

Амели убрала руку.

— Ты думаешь, Каэль может повторить это со мной?

— Я думаю, что он уже подходит к той же границе.

Она хотела сразу возразить, напомнить, что Каэль изменился, научился бояться собственного монстра и хотя бы пытается остановиться. Однако после рассказа о Мире эти слова казались недостаточными.

Азраил заметил её сомнение.

— Ты ищешь разницу между тем Каэлем и нынешним.

— Ты в это не веришь?

— Я верю в поступки. Его раскаяние не вернёт Миру и не изменит того, что произошло у Северного шва.

— Но человек не остаётся прежним навсегда.

— Нет. Только прошлое исчезает не потому, что нам стало больно о нём помнить.

Амели отвела взгляд. Азраил говорил из собственной боли, она понимала это, но история Миры всё равно засела внутри.

— Я не она.

— Знаю.

Он ответил сразу.

— Поэтому и рассказываю тебе сейчас. Мира верила, что её будет достаточно, чтобы Каэль остановился. Ты тоже слишком часто надеешься на это.

— Ты хочешь, чтобы после этой истории я увидела в нём только опасность.

— Я хочу, чтобы ты перестала считать его желание защитить тебя доказательством того, что рядом с ним ты в безопасности.

Ей стало неприятно от того, насколько точно он задел её страх.

Каэль действительно говорил, что спасёт её, заберёт, останется рядом. Раньше в этих словах было столько любви, что Амели не всегда замечала остального. Теперь рядом с ними возникла Мира — женщина, которая тоже верила, что её голос окажется сильнее монстра.

Амели чувствовала, как внутри растёт злость. Она была направлена на Каэля, но не только на него. История Миры давала ей то, чего ей отчаянно не хватало последние дни: ясное объяснение, почему рядом с Азраилом она начала видеть больше, а рядом с Каэлем — всё чаще задыхаться.

— Я не знаю, что теперь делать с тем, что ты рассказал.

— Ничего не делай сегодня.

— Каэль смотрел на меня так, будто со мной всё будет иначе.

— Возможно, он сам в это верит.

Амели сжала пальцы.

— Вот именно.

В этих словах и была самая болезненная часть. Каэль мог говорить искренне. Мог действительно считать, что любовь к ней изменила его. Но Мира, вероятно, тоже слышала обещания, которым хотела поверить.

Амели посмотрела на Азраила.

— Ты всё ещё любишь её?

Азраил перевёл взгляд к окну.

— Мира осталась моей памятью, моей виной и причиной, по которой я каждый год прихожу в сад. Но моей жизнью она быть перестала.

Теперь он смотрел на Амели.

— А ты находишься здесь. Споришь со мной, злишься, заставляешь пересматривать решения, которые веками казались правильными. Делать вид, будто это лишь отголосок прошлого, я уже не могу.

— Азраил…

Азраил немного помолчал.

— Ты та, рядом с кем мне впервые пришлось задуматься, умею ли я сохранять что-либо, не превращая это в часть своей власти.

Ответ оказался честнее признания, которого она ожидала.

— Ты боишься? — спросила Амели.

Уголок его губ дрогнул.

— Я управляю Адом. Разумеется, меня пугает всё, что способно повлиять на мои решения сильнее трона.

Амели медленно отступила. Разговор оставил между ними близость, к которой она пока не была готова приблизиться ещё на шаг.

У двери она остановилась.

— Я не забуду то, что ты рассказал.

— Я и не рассчитывал на это.

Амели вышла в коридор. Голод стоял у стены, скрестив руки на груди.

— Жива? — спросил он.

— Не уверена.

Он изучил её лицо и на этот раз воздержался от шутки.

Амели сделала несколько шагов, затем остановилась.

— Ты знал о Мире?

— Наслышан.

Она обернулась.

— Азраил рассказал, как она погибла.

— Азраил рассказал, как запомнил её гибель.

— Ты считаешь, всё было иначе?

Голод пожал плечом.

— Я считаю, что трое переживают одну катастрофу тремя разными способами. А один из них уже не может возразить.

— Мира?

— Именно.

Амели посмотрела на него, но Голод больше ничего не добавил.

Она могла позвать Каэля прямо сейчас. Услышать его версию, позволить ему объяснить, что произошло у Северного шва и почему Мира до последнего звала именно его.

Но Амели знала себя достаточно хорошо, чтобы понять: сегодня она слушала бы его не ради правды. Она искала бы слова, которые избавят её от необходимости выбирать между любовью к нему и тем, что постепенно возникало рядом с Азраилом.

История Миры давала удобный ответ. Слишком удобный.

Она позволяла решить, что Каэль опасен, а её растущее доверие к Азраилу оправдано.

Она подошла к окну. Внизу, у дальнего камня Безмолвного сада, лежали белые ирисы. Среди чёрных деревьев их было видно даже из дворца.

Азраил приходил туда ради Миры, которой уже не мог ничего сказать и от которой не мог получить прощения. Он просто не позволял её имени исчезнуть вместе с остальными мёртвыми.

Амели ещё несколько секунд смотрела на белые цветы, а затем ушла от окна.

Глава 7. Остаться

В ту ночь Амели долго не могла уснуть.

В её покоях стояла тишина. Огонь в чашах горел ровно, тяжёлые шторы едва колыхались от сквозняка, а на столе всё ещё лежала раскрытая книга, к которой она так и не вернулась после разговора с Азраилом.

Мира.

Это имя не отпускало.

Где-то за ним оставалась ещё одна мысль — через неделю вернётся Смерть. Она не исчезла. Просто отступила, уступив место женщине, которой больше нет, мужчине, который до сих пор приносит ей белые ирисы, и Каэлю, чья любовь после сегодняшнего разговора перестала казаться только спасением.

Амели села на кровати и провела ладонями по лицу.

Ей не хотелось снова разбирать по частям услышанное. Решать, кому верить, кого оправдывать, где заканчивается чужая боль и начинается её собственная.

Она устала.

Не от Ада.

От правды, которая ничего не упрощала.

Покои, отведённые ей Азраилом, были просторными и тихими. За всё время он ни разу не вошёл сюда без её разрешения, не пытался разделить с ней постель и никогда не превращал их брак в право распоряжаться её жизнью.

Чаще всего они спали отдельно.

Наверное, именно поэтому Амели поднялась.

Она подошла к окну. Внизу, за чёрными башнями дворца, темнел Безмолвный сад. Камней отсюда не было видно, но она и без того знала, где лежат белые ирисы.

"Он, наверное, тоже не спит."

Мысль возникла сама собой.

Амели накинула поверх ночного платья тёмный халат и вышла из комнаты, пока не успела себя остановить.

В коридорах было пусто. Лишь где-то вдали дежурный страж склонил голову при её появлении, а за поворотом дрогнул отблеск адского огня.

Никто не попытался её остановить.

В другой день это наверняка разозлило бы её. Сейчас ей было всё равно.

Покои Азраила находились в северном крыле дворца.

Остановившись перед тяжёлой дверью, Амели вдруг поняла, что совершенно не представляет, что скажет.

"Я пришла, потому что мне жаль тебя?"

Слишком жалко.

"Я пришла, потому что не хочу оставаться одна?"

Слишком честно.

"Или потому, что теперь не могу перестать думать о женщине, которую ты потерял, и о мужчине, которого продолжаю любить?"

Она тихо выдохнула. Подняла руку. Не успела постучать.

Дверь открылась. Азраил стоял на пороге.

Без короны. Без плаща. В простой чёрной рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были убраны назад, и только усталость, мелькнувшая в лице, напоминала, что этот день оказался тяжёлым не только для неё.

Власть никуда не исчезла. Она просто больше не нуждалась в короне.

— Амели.

В его голосе прозвучало удивление. Он быстро справился с ним, но она всё равно успела его услышать.

— Я разбудила тебя?

— Нет.

Амели кивнула.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Порог между ними вдруг перестал быть просто дверью. Один шаг отделял коридор от его комнаты, но сейчас Амели казалось, что она стоит на границе чего-то большего. Если переступить её, назад уже не получится вернуться такими, какими они были ещё этим утром.

Азраил опустил взгляд на её босые ноги, на тонкую ткань платья, выглядывавшую из-под халата, на пальцы, крепко сжимавшие край рукава. Затем снова посмотрел ей в глаза.

— Что случилось?

— Ничего.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Обычно этого недостаточно, чтобы ночью прийти к двери короля Ада.

Амели невольно улыбнулась.

— Я не знала, куда ещё идти.

Сказав это, она сразу поняла, насколько беззащитно прозвучали её слова. Но Азраил не воспользовался этим.

— Значит, разговор всё-таки не отпустил тебя.

— Ты рассказал слишком многое за один вечер.

— Я предупреждал.

— Знаю.

Они замолчали.

Азраил не отходил в сторону, но и не закрывал дверь. Он ждал.

И именно это заставило Амели понять: если она сейчас развернётся и уйдёт, он не станет её удерживать.

От этой мысли стало одновременно легче и тяжелее.

— Я пришла не за ответами.

— Тогда зачем?

Она встретилась с ним взглядом.

— Просто побыть рядом.

Азраил долго молчал. Потом медленно выдохнул.

— Осторожнее с такими просьбами, Амели.

Голос был низким, почти мягким — и именно поэтому предупреждение прозвучало серьёзнее.

— Я ничего не прошу.

— Просишь.

Он шагнул ближе, но не коснулся её.

— Не словами. Но просишь.

Амели сглотнула. Азраил смотрел на неё так, будто видел не только её лицо, но и всё, что она пыталась удержать внутри: усталость, смятение, жалость, страх — и то странное желание не оставлять его одного, которое неотличимо переплеталось с желанием, чтобы он не оставил одну её.

— Если ты сейчас переступишь этот порог, — сказал он тише, — я не стану делать вид, что не понимаю, что это значит.

Сердце Амели ударило сильнее.

— А что это значит?

Вопрос прозвучал почти как вызов, но голос дрогнул — и Азраил это заметил.

— Это значит, что ты пришла не к королю, не к союзнику и не к тому, кто может объяснить тебе Ад, Каэля или твою кровь. — Он выдержал паузу. — Ты пришла ко мне.

Слова были простыми — и именно поэтому ударили глубже. Под кожей Амели разлился жар.

— Мне уйти? — спросила она.

Азраил молчал несколько секунд. Потом ответил:

— Нет.

Он выдержал её взгляд.

— Но я хочу, чтобы ты понимала, куда входишь.

Амели молчала.

— Я не Каэль, — продолжил он. — Я не стану принимать решение за тебя. Но не путай мою выдержку с безразличием.

Его взгляд ненадолго задержался на её губах и снова поднялся к глазам.

— Мне не всё равно.

Амели медленно кивнула.

— Я знаю.

Он ничего не ответил.

За её спиной тянулся пустой коридор. Перед ней была его комната. Между ними оставался один шаг.

Амели понимала, что ещё может уйти. Азраил понимал это не хуже неё. Поэтому продолжал ждать. Выбор оставался за ней.

Амели переступила порог. Дверь за её спиной тихо закрылась.

В покоях Азраила царил полумрак. Несколько чаш с адским огнём освещали комнату мягким красноватым светом. У окна стоял широкий письменный стол, заваленный раскрытыми письмами и картой Ада.

Азраил прошёл к столу, отложил несколько бумаг и погасил одну из чаш. Красноватого света стало меньше, однако Амели по-прежнему хорошо различала его лицо.

— Я могу уйти, если мешаю.

Он ответил не сразу, продолжая разбирать письма.

— Если бы ты мешала, я бы не предложил тебе войти.

Азраил подошёл к окну и посмотрел в сторону Безмолвного сада. Амели знала, что отсюда виден дальний камень, у которого он оставил белые ирисы, но возвращаться к Мире не стала. За один вечер она задала ему достаточно вопросов.

— Я не хотела оставлять тебя одного, — произнесла она.

Азраил повернулся. По его лицу невозможно было понять, что он почувствовал, но взгляд задержался на ней дольше обычного.

— Жалость бывает опасна.

— Это не жалость.

— Тогда твоё присутствие здесь значит гораздо больше.

Он не смягчил смысл её прихода и не позволил свести его к простому сочувствию. Амели была благодарна ему за эту прямоту, хотя признать настоящую причину оказалось труднее.

— Я хочу остаться.

Азраил несколько секунд изучал её лицо, словно давал возможность передумать, а затем указал на широкую кровать у окна.

— Оставайся.

Амели сняла халат и положила его на спинку кресла. Тонкая ткань ночного платья сразу показалась слишком лёгкой для прохладной комнаты, но возвращать халат на плечи она не стала. Она пришла сюда без намерения соблазнить Азраила или испытать его выдержку. После разговора в библиотеке собственные покои казались ей ещё более пустыми, а провести остаток ночи в одиночестве она просто не хотела.

Азраил отвернулся, пока она укладывалась. В его жесте не было показной учтивости; он лишь оставил ей столько личного пространства, сколько требовалось. Амели легла на край кровати, хотя места на ней хватило бы ещё для нескольких человек.

Погасла вторая чаша. Через несколько секунд матрас прогнулся под весом Азраила. Он лёг рядом, оставив между ними расстояние шириной с ладонь.

Некоторое время они молчали. Из окна тянуло прохладой, в комнате пахло дымом, тёмным деревом и знакомой горечью его кожи. Амели лежала лицом к окну, чувствуя рядом неподвижное тело Азраила. Даже в постели он сохранял ту собранность, с которой обычно сидел на троне.

— Ты всегда так мало спишь? — спросила она.

— Обычно больше.

— А сегодня?

— Сегодня не хотелось.

Амели провела пальцем по складке покрывала.

— Из-за Миры?

— Из-за тебя.

Ответ прозвучал спокойно, без попытки придать ему больше значения, но именно поэтому Амели повернулась к нему. Азраил лежал на спине, глядя в потолок. Крылья были сложены за плечами, одно из них спускалось к краю кровати. Только напряжение в его лице выдавало, что эта ночь не давалась ему так легко, как он хотел показать.

Амели немного придвинулась, сократив оставленное между ними расстояние. Азраил заметил это, но остался неподвижен.

Её рука лежала на покрывале между ними. Через несколько секунд его пальцы коснулись её пальцев — осторожно, без попытки сразу удержать. Амели могла убрать ладонь, однако позволила прикосновению задержаться. Тогда Азраил накрыл её руку своей.

Его ладонь была тёплой и тяжёлой. От этого простого движения дыхание Амели сбилось сильнее, чем она ожидала.

— Так можно? — спросила она шёпотом.

Уголок его губ дрогнул.

— Ты спрашиваешь у меня разрешения на моё прикосновение?

— Возможно.

— Поздно.

— Почему?

Азраил повернулся к ней чуть ближе.

— Потому что я уже запомнил.

Он провёл большим пальцем по её костяшкам и оставил руку на месте. Амели чувствовала его прикосновение слишком ясно, хотя в нём не было ничего, что можно было бы назвать откровенным. Именно эта сдержанность делала его опаснее.

— Попробуй уснуть, — сказал он.

— А ты?

— Я не стану тебе мешать.

Амели улыбнулась. Азраил сразу заметил это, и его взгляд задержался на её лице. В нём появилось напряжение, которого прежде не было.

— Амели.

— Что?

Он помолчал, продолжая держать её руку.

— Не благодари меня за то, что я соблюдаю твои границы.

Она нахмурилась.

— Я и не собиралась.

— Хорошо. Потому что это не одолжение и не доказательство моего благородства.

Его большой палец снова прошёлся по её коже.

— Я держу их, потому что ты ещё не решила, насколько близко готова меня подпустить.

Некоторое время они молчали.

Амели чувствовала под своей ладонью тепло его руки. Стоило лишь чуть сильнее сжать пальцы — и эта осторожная близость перестала бы быть случайностью.

Она придвинулась ближе, пока её плечо легко не коснулось его руки.

Он не отстранился. Лишь едва заметно расправил крыло за спиной, освобождая ей место рядом с собой.

Амели закрыла глаза, пытаясь уснуть, но вместо этого всё яснее ощущала человека, лежавшего рядом. Она прислушивалась к его дыханию, к теплу его ладони, к молчанию, в котором не было неловкости.

Через несколько минут большой палец Азраила медленно провёл по её руке.

Так осторожно, словно он хотел убедиться, что она ещё не спит.

— Ты не спишь, — негромко сказал он.

Амели улыбнулась.

— Это настолько заметно?

— Для меня — да.

Она едва заметно повернула ладонь. Азраил понял этот жест без слов и спокойно переплёл свои пальцы с её пальцами.

Амели открыла глаза. Он уже смотрел на неё.

В его взгляде не было привычной насмешки. Он просто внимательно изучал её лицо, будто впервые позволил себе не скрывать этого.

— Ты сегодня очень молчалив, — сказала она.

— Потому что ты наконец перестала прятаться за разговорами.

Она хотела возразить, но поняла, что не сможет.

Азраил и без ответа увидел всё, что хотел.

Он медленно поднял её руку к своему лицу, не сводя с неё взгляда.

Губы Азраила коснулись её пальцев — не поцелуем, скорее знаком власти, оставленным на коже. Один раз, потом второй, ниже, у костяшек. Он не торопился, потому что умел растягивать желание.

Амели лежала неподвижно, но тишина внутри неё изменилась: стала горячей и тесной. Он не сразу отпустил её руку — провёл большим пальцем по ладони, будто запоминал линию, и вернул её обратно между ними. Теперь это была не граница, а начало.

Он придвинулся ближе. Кровать почти не скрипнула, только ткань смялась под его весом, а тень крыла легла по краю постели, делая комнату темнее.

— Амели, — произнёс он.

В её имени не было вопроса — только предупреждение, которому не требовались объяснения.

Она сама повернулась к нему полностью, и расстояние между ними сократилось до одного вдоха. Его рука поднялась к её лицу, пальцы убрали прядь волос со щеки и задержались у виска — прикосновение лёгкое, но от него по коже прошёл жар.

Он не был Каэлем. Каэль горел так, будто мир нужно было успеть забрать до рассвета. Азраил не горел — он тлел глубоко и властно, и от этого казалось: если этот огонь однажды поднимется выше, его уже нельзя будет остановить.

— Я хотел тебя задолго до этой ночи, — сказал он тихо.

Слова прозвучали не признанием, а фактом, который слишком долго держали под замком. Амели не ответила — не смогла, только смотрела, чувствуя, как это «хотел» ложится между ними густо.

Она приблизилась ещё на несколько сантиметров — этого хватило.

Он наклонился и коснулся её губ спокойно, почти сдержанно. Но уже через мгновение эта сдержанность обернулась чем-то опаснее грубости: он не взял больше, чем она позволила, — он заставил её саму захотеть отдать больше.

Его ладонь скользнула в её волосы, пальцы легли на затылок, придерживая уверенно, без нажима. Поцелуй становился глубже с каждой секундой — Азраил целовал так, будто ночь и так уже принадлежала ему, спешить было некуда.

Амели положила руку ему на грудь, туда, где под тканью билось сердце — ровное, сильное, но уже не такое собранное. Он почувствовал её прикосновение и на секунду замер от усилия удержать себя, пока что-то внутри трещало тихо, только для неё одной.

Он оторвался от её губ ровно настолько, чтобы вдохнуть, и задержался рядом — так близко, что её дыхание всё ещё касалось его рта.

— После этой ночи, — сказал он низко, — у нас уже не получится сделать вид, что ты просто пришла уснуть рядом.

— Я знаю, — ответила она, чувствуя его пальцы в своих волосах.

В его взгляде что-то потемнело.

— Тогда больше не прячься за тишину.

Она не ответила словами — притянула его обратно и поцеловала сама, уже без прежней сдержанности. Его рука легла ей на талию поверх тонкой ткани платья. Амели выдохнула ему в губы, и этот выдох стал ответом яснее любых слов.

За окном Ад продолжал гореть; где-то далеко, в Безмолвном саду, дрожали у чёрного камня цветы. А здесь, в тёмной комнате короля, ночь стала необратимой.

Он отстранился, чтобы посмотреть на неё в полумраке. Огонь ложился на его лицо неровными отблесками, делал черты резче, а взгляд — тяжелее. В нём было не влечение с разгона, не сорвавшийся голод — терпение существа, которое умело ждать веками.

Его ладонь поднялась к её лицу, большой палец прошёл по нижней губе, стирая последний след попытки что-то сказать, потом скользнул ниже, к горлу, туда, где пульс бился слишком быстро.

Он почувствовал это сразу.

— Ты плохо прячешься, — сказал он.

— А ты слишком много видишь.

— Только то, что мне позволяют.

Его палец снова коснулся её губы — на этот раз властно, будто он уже выбирал, какой звук хочет с неё сорвать.

За его плечом шевельнулась чернота. Сперва Амели приняла её за крыло, но нет — тень. Она поднялась от пола бесшумно, как дым, которому позволили стать плотью, скользнула по краю кровати и легла на её запястье — тёплая снаружи, с холодком внутри.

Амели вздрогнула. Тень обвилась вокруг второй руки, подняла обе к подушке и прижала их тяжело, но не грубо — ровно настолько, чтобы она поняла: руки оставались её, просто эта тьма знала, как легко могла бы забрать их себе.

Азраил смотрел на неё сверху вниз — спокойно, без единого лишнего движения.

— Моя тьма узнаёт в тебе свою, — сказал он. — Поэтому слушается не только меня.

Тень на её коже стала плотнее.

— Она тоже хочет тебя, Амели.

От этих слов по спине прошёл жар — не страх, что-то более глубокое. Тьма не была ни цепью, ни оковами — она держала ровно настолько, насколько Амели ей позволяла. И это пугало сильнее любой силы.

Азраил наклонился к её шее, коснулся губами кожи под ухом, потом ключицы — целовал не часто, а точно, оставляя след глубже, чем на коже.

Его пальцы нашли завязку её платья. Он развязал ткань одним движением. Платье соскользнуло с плеча — ровно настолько, чтобы воздух коснулся кожи. Тень тут же прошлась по открывшемуся плечу тонко, почти ласково, но собственнически.

Амели вздрогнула.

— Не нравится? — спросил Азраил.

— Мне не нравится, что нравится.

Его взгляд вспыхнул — вот это ему понравилось. Не покорность и не молчание — она сама: живая, злая, честная там, где уже не могла быть гордой.

Он спустился ниже, прошёлся ртом по открытой коже, по линии груди — не торопясь. Тень держала её руки, а другая, тоньше, скользнула по бёдрам, будто ночь изучала её вместе с ним.

Платье поднялось выше. Амели невольно выгнулась. Тень легла на её ноги, разводя их шире — тяжестью, от которой мысль о сопротивлении сама становилась частью возбуждения.

Он коснулся губами внутренней стороны бедра, потом выше, ближе, туда, где ожидание уже превращалось в боль. Его губы коснулись самой чувствительной точки — сперва легко. Амели резко втянула воздух. Потом рот стал увереннее, язык прошёл глубоко, и она выгнулась так, что тень на её ногах сжалась плотнее, не позволяя закрыться.

Он не спешил — искал не жадностью, а точностью, будто читал её тело по каждому вдоху, каждому движению бёдер. Находил ту точку, где удовольствие становилось почти нестерпимым, задерживался там, отступал — и возвращался снова.

Амели сначала пыталась молчать, потом сдалась: звуки срывались с губ сами, тихие и откровенные. Тонкая полоса тьмы поднялась к её горлу, не мешая дышать, но заставляя чувствовать собственный пульс острее.

Он услышал этот пульс — и стал настойчивее.

Жар поднимался быстро, тело уже собиралось сорваться — и она почти потеряла себя в этом приближении.

Тогда он оторвался резко — она всхлипнула от внезапной пустоты.

— Нет, — выдохнула она, сама не понимая, просит или злится.

Он поднялся над ней. На его губах было её тепло, в глазах — тьма, слишком глубокая для нежности.

— Не без меня, — сказал он хрипло.

Она едва дышала. Он раздвинул её ноги шире коленом — тень помогла, прижавшись плотнее к коже, не дав ей сжаться от резкости момента. Он навис над ней, закрывая собой свет, и вошёл в неё сразу, глубоко — не грубо, но настолько резко после долгой медлительности, что воздух вырвался из её груди, а удовольствие вспыхнуло заново, уже с ним внутри.

Она выгнулась, сжимаясь вокруг него, и первая волна накрыла её вместе с этим вторжением — тело перестало верить прежним границам.

Он не остановился — даже когда она сжалась вокруг него, даже когда потеряла дыхание, даже когда тьма на её руках вздрогнула и стала плотнее, будто отозвалась на эту волну сама. Он лишь выдохнул у её губ — низко, почти рыком, — и продолжил.

Сначала неспешно, но глубоко — слишком глубоко для тела, которое ещё дрожало после первого пика. Она попыталась закрыть глаза, но тьма у горла напомнила ей о каждом ударе пульса, каждом движении внутри неё. Отстраниться она не могла — и не хотела.

Он двигался сквозь её дрожь, не позволяя удовольствию угаснуть, а ведя его дальше, туда, где первая слабость превращалась в новую жажду. Его рука легла на её бедро — тень ответила раньше пальцев, придержав её раскрытой. Амели вцепилась в него сильнее, и этот жест будто сорвал с него ещё один слой выдержки.

Он стал настойчивее — не грубым, а неумолимым. Каждое движение входило в неё как часть его власти: тягучей, тёмной, точной. Там, где она была особенно чувствительна, он не отступал, а лишь менял ритм, заставляя удовольствие подниматься снова.

Она произнесла его имя не сразу — сперва только воздух, потом сорванный звук, потом:

— Азраил…

Он ответил рычанием у её шеи. Тьма вокруг них дрогнула сильнее, и его движения стали глубже, темнее — будто он решил не отпускать её сегодня. Не из комнаты — из собственного желания.

Хватка на её руках ослабла, позволив ей высвободиться. Амели тут же вцепилась в его плечи, потом в спину, в волосы — ей нужно было держаться за него, иначе всё внутри распадалось слишком быстро.

Он позволил это на несколько мгновений. Потом сам перехватил её руки и снова поднял их над головой; тень легла поверх его пальцев, будто приняла этот жест как приказ. Он смотрел на неё сверху, и в его глазах было нечто темнее простого желания.

— Моя тьма знала тебя раньше, чем я себе позволил, — сказал он низко.

Она не успела ответить — он поцеловал её и сменил ритм: резче, глубже, и вторая волна начала подниматься почти сразу — густая, тяжёлая, растущая с каждым толчком. Тень на её ногах снова развела их шире, и она застонала от того, как полно он был везде — в теле, в дыхании, в темноте вокруг.

Он перевернул её быстро и уверенно, будто её тело уже привыкло к его рукам. Амели оказалась на боку, затем почти на животе, с его грудью у спины, с его ладонью у горла, с тьмой, скользящей по животу и бёдрам туда, где он хотел её чувствовать.

Он вошёл снова — глубоко, с низким выдохом у её уха. Она вцепилась в простыню. Теперь всё стало теснее: он двигался позади неё тяжело и размеренно, прижимая её так, будто хотел стереть саму возможность расстояния между ними. Рука у горла не сжимала — держала. Тень снова нашла её пальцы, развела их по ткани, а крыло легло сверху, отрезая свет.

Он выдохнул что-то низкое, почти беззвучное — не ей, скорее себе, — и в этом сорвавшемся звуке было больше потери самообладания, чем в любом рывке. Амели услышала — и это её добило.

Вторая волна прошла через неё насквозь — от живота к горлу, к пальцам, сжатым в простыне. Она выгнулась, не узнавая собственный голос, а он зарычал ей в кожу, удерживая, пока дрожь не прошла до конца.

Он не остановился — только замедлился, дал ей вдохнуть раз, другой — и снова повёл за собой. Уже не так резко: гуще, ленивее, будто теперь хотел не сорвать её быстро, а держать на грани как можно дольше.

Он перевернул её обратно на спину, и тьма растеклась по простыням лёгкими полосами — теперь она не держала, а лишь скользила по коже, по рукам, груди, бёдрам, усиливая каждое его движение.

Амели сама обвила его ногами.

Он выдохнул резко, почти зло.

— Не делай так, если хочешь, чтобы я был мягче.

— Я не хочу.

Он замер. В комнате будто выключили все лишние звуки.

— Повтори.

Она смотрела ему в глаза — усталая, раскрытая, слишком честная, чтобы прятаться.

— Я не хочу, чтобы ты был мягче.

На секунду в нём не осталось ничего королевского — только тьма и терпение, которое наконец перестало притворяться бесконечным.

Он поцеловал её так, что она забыла вдохнуть.

Третий раз был не похож на первые два. Он не ударил и не разорвал — нарастал медленно, почти мучительно, пока Азраил двигался, не отводя взгляда от её лица. Тень на горле стала тоньше, почти ласковой; тень на бёдрах — теплее, но всё ещё не отпускала до конца. Его пальцы скользнули между ними, нашли то место, где она была особенно чувствительна после всего, и она резко выгнулась, задыхаясь.

— Азраил…

— Я знаю, чего ты хочешь.

Он действительно знал — и делал именно так, как нужно: неторопливо, безжалостно точно, соединяя каждое глубокое движение с прикосновением снаружи, пока удовольствие не стало слишком большим для тела, уставшего держать себя в руках.

Она сорвалась тихо, почти без голоса — только дыханием, дрожью, ногтями на его спине.

Он продержался ещё несколько движений. Потом его выдержка треснула. Он прижался к ней глубже, уткнулся лицом в её шею, и низкий тяжёлый звук вырвался из его груди — почти рычание. Тьма вокруг них дрогнула, крыло сомкнулось плотнее, огонь в чашах качнулся, будто сам Ад ощутил, как король на миг перестал быть только королём.

Потом стало тихо — не сразу. Сначала было только их общее сбитое дыхание, тяжесть его тела, тень, медленно отпускающая её руки, горло, бёдра.

Он не сразу отстранился — лежал рядом, накрыв её крылом, дыша ей в волосы. Амели не открывала глаза — не чтобы спрятаться, а потому что стоило открыть их, и ночь стала бы окончательно настоящей.

Его губы коснулись её плеча — уже иначе. Не как король — как мужчина, который позволил себе слишком много и всё равно не был готов отпустить.

Тьма больше не держала её, но всё ещё касалась кожи. Ждала.

Амели с трудом повернула к нему лицо.

— Мне кажется, твоя тьма наглее тебя.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Она честнее.

— Это многое объясняет.

Он наклонился, коснулся губами уголка её рта.

— Она всё ещё хочет тебя.

Она почувствовала, как от этих слов внутри снова разлилось тепло — вопреки усталости, вопреки здравому смыслу.

— Только она?

Его пальцы прошлись по её талии.

— Я с ней редко спорю.

И в этой честности было больше тьмы, чем в любой угрозе.

Она сама потянулась к нему — без слов. Он принял это движение так, будто ждал именно его.

За окном Ад продолжал гореть. А в покоях короля, тьма больше не держала Амели — она сама не уходила. Где-то глубже, под кожей, будущая Смерть впервые замолчала не потому, что победила, а потому что слушала.

Глава 8. Старый долг

Амели проснулась от непривычной тишины. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, чувствуя прохладу простыни и тяжесть во всём теле. Слабость ещё не ушла, словно ночь закончилась не до конца.

Память возвращалась медленно. Она вспомнила Азраила. Его ладонь, голос у самых губ, тень крыльев, закрывавшую свет. Вспомнила момент, когда перестала искать оправдание тому, что происходило между ними. Она сама осталась и сама потянулась к нему.

Когда Амели наконец открыла глаза и повернула голову, рядом уже никого не было. На второй половине кровати ещё сохранялась вмятина на простыне, а на подушке едва различался знакомый запах дыма, тёмного дерева и металла.

Конечно, Азраил не мог позволить себе провести всё утро здесь. Король Ада просыпался раньше своих желаний. Амели знала это. И всё же пустое место рядом неприятно кольнуло где-то под рёбрами.

Она села, придерживая простыню, и только тогда заметила цветы. У окна стоял большой букет тёмно-красных пионов. Их лепестки были тяжёлыми, почти бархатными, а глубокий оттенок казался непривычно ярким даже для Ада. Рядом лежал сложенный лист бумаги. Амели несколько секунд смотрела на него, прежде чем взять в руки.

На листе было всего несколько строк:

«Меня забрал трон. Не думай, что я ушёл.

Пионы здесь редкость. Они распускаются только там, где тьма признаёт жизнь сильнее смерти.

Сегодня они распустились для тебя.

А.»

Она перечитала записку ещё раз. Никаких обещаний и громких слов. Только несколько коротких фраз, в которых Азраил узнавался лучше, чем в самых длинных разговорах.

«Меня забрал трон. Не думай, что я ушёл».

Амели невольно улыбнулась, но улыбка исчезла почти сразу.

Имя Каэля всплыло само. Перед глазами снова возникла Мира. Женщина, которая в последний миг звала не того, кто пытался её спасти, а того, за кем пошла сама. Амели резко свернула записку. Злость поднялась неожиданно быстро. Она злилась на Каэля. На его монстра. На привычку понимать цену своих поступков только после того, как что-то уже было разрушено. И ещё сильнее — на себя. На то, что после всего услышанного одно его имя всё ещё отзывалось внутри.

Она посмотрела на пионы. Азраил не исчез с рассветом и не сделал вид, будто прошедшая ночь ничего не изменила. Его забрал трон, но прежде он успел оставить ей несколько строк и цветы. Этого оказалось достаточно.

Впервые за долгое время желание сделать выбор пришло почти без колебаний.

Азраил.

Дело было не в его безупречности — прошлое никуда не делось. Просто рядом с ним ей не приходилось отвечать за каждую его рану и каждый возможный срыв. Если наследие Смерти всё-таки изменит её, Каэль этого не примет. Он снова попытается её спасти, снова будет бороться до последнего — и однажды это его убьёт.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось.

— Нет, — тихо сказала Амели — уже не ему, а себе.

Она поднялась и долго стояла под горячей водой, пытаясь привести мысли в порядок, но они только становились громче. Пальцы сами коснулись запястий — следов на коже не осталось, но память о прикосновениях была ещё слишком свежей.

— Дура, — коротко усмехнулась она.

В её голосе не было сожаления. Скорее раздражение на саму себя за то, что она всё ещё пыталась найти сомнения там, где уже приняла решение.

Она надела простое тёмное платье, несколько раз безуспешно собрала волосы, снова распустила их и в конце концов оставила как есть. Сейчас ей было всё равно, похожа ли она на королеву.

Перед выходом Амели ещё раз посмотрела на пионы и забрала записку. Не собиралась хранить её у сердца или придавать этому жесту особый смысл — просто не смогла оставить лист на столе.

* * *

Вейлан ждал во внутреннем дворе.

После полумрака покоев Азраила открытое пространство резало глаза. Ветер приносил запах влажного камня, земли и далёкого пепла. Над высокими арками дворца кружили тёмные птицы.

Вейлан стоял у колонны в простой рубашке. Чёрные волосы были влажными, словно он недавно вернулся из места, где шёл дождь. Он поднял на Амели янтарные глаза и задержал взгляд на её лице.

Она сразу поняла, что скрыть своё состояние не получится. Вейлан всегда замечал больше, чем говорил, но никогда не использовал увиденное против неё.

— Ты плохо спала, — сказал он.

— Достаточно.

На его губах мелькнула улыбка.

Амели уже собиралась пройти мимо, но остановилась.

— Где ты был?

Вейлан не удивился вопросу.

— Рядом.

— Я тебя не видела.

— Потому что быть рядом не всегда означает стоять под дверью.

— Удобное объяснение.

— Мне оно удобным не кажется. Особенно когда человек, которого я должен защищать, уверен, что остался один.

Амели отвернулась.

— Значит, всё-таки остался.

Вейлан ответил после короткой паузы:

— Когда в тебе проснулось наследие и Смерть вошёл в Ад, изменилось не только твоё состояние. Его присутствие затронуло старые переходы и трещины, которые годами оставались закрытыми.

Она посмотрела на него.

— Что связывает тебя с ним?

— Долг моего рода.

— Какой?

Вейлан некоторое время молчал, подбирая слова.

— Когда граница между живым миром и Завершением впервые дала трещину, драконы оказались среди немногих, кто мог приблизиться к ней и сохранить форму. Наш огонь способен удерживать пространство там, где оно начинает распадаться.

Амели слушала внимательно.

— Один из моих предков дал клятву самой границе, — продолжил он. — Не Смерти как мужчине и не Всаднику как правителю. Мы закрываем переходы, через которые Завершение может проникнуть в мир раньше положенного срока.

— Поэтому вас называют свидетелями Смерти?

— Иногда. Ещё правой рукой, хотя мне это название никогда не нравилось.

— Почему?

— Рука исполняет приказ. Дракон сам решает, где нужен его огонь.

Теперь Амели понимала, почему он исчезал, не объясняясь, и всё же обида не прошла полностью.

— Значит, ты уходишь каждый раз, когда где-то открывается трещина?

— Когда чувствую угрозу.

Мысль о трещинах вернула её к разговору в библиотеке.

— Ты знал о Мире?

Вейлан промолчал.

— Знал, — повторила Амели уже без вопроса.

— Да.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Эта история принадлежала не мне.

Он не стал оправдываться, и спорить с ним оказалось труднее, чем Амели ожидала.

— Ты мог хотя бы предупредить.

— О чём именно? Что Каэль совершил ошибку, которая стоила Мире жизни? Ты бы спросила его, он бы рассказал свою версию, Азраил — свою, а потом ты всё равно решала бы, кому верить.

— Зато это было бы моё решение.

— Да.

Вейлан принял обвинение без возражений.

— Я должен был сказать раньше.

Амели посмотрела на него внимательнее. Простое признание немного ослабило злость, хотя простить его молчание она пока не могла.

С Каэлем всё было иначе. Злиться на него оказалось легче. Эта злость удерживала мысли в ясных границах и не позволяла боли разрастись до чего-то, с чем она пока не умела справляться.

— Расскажи мне правду. И не пытайся сейчас защищать его.

Вейлан задержал на ней взгляд, но не стал спрашивать, готова ли она услышать ответ.

— Начни с того, что Мира не была слабой.

Амели нахмурилась.

— Я и не считала её слабой.

— Считала, просто не называла это вслух. В твоей голове она уже стала женщиной, которую увели, не спасли и оставили умирать между двумя мужчинами.

Амели замолчала.

— Мира сама принимала решения, — продолжил Вейлан. — Она была вспыльчивой, упрямой и плохо переносила чужую власть. Азраил любил её именно такой. А потом пытался спасти, хотя она не считала себя той, кого нужно спасать.

— И не смог.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно, без попытки смягчить смысл.

— А Каэль?

Вейлан отвёл взгляд к террасам.

— Тогда он жил иначе.

— Все повторяют одно и то же.

— Потому что это правда. Было бы гораздо легче, если бы Каэль всегда оставался чудовищем. Тогда его можно было бы ненавидеть и больше ни о чём не думать.

— Сейчас меня это вполне устраивает.

— Вижу.

Амели сжала пальцы.

— Нет, не видишь. Я не хочу встречаться с ним, слушать объяснения и снова смотреть, как он ненавидит себя так убедительно, будто одного этого достаточно для прощения. Мне надоело быть местом, куда мужчины приносят свои раны и ждут, что я их вылечу.

Вейлан не перебивал.

— Мира погибла рядом с ним, — продолжила Амели. — Азраил веками ходит к её камню, а Каэль жил дальше. Страдал, молчал, прятал прошлое и, наверное, снова говорил себе, что ничего такого не хотел.

Голос всё-таки дрогнул, и это разозлило её ещё сильнее.

— Я не собираюсь становиться следующей женщиной, после которой он будет красиво мучиться.

Вейлан некоторое время молчал.

— Ты думаешь только о Мире?

Амели резко посмотрела на него.

— А о чём ещё?

— О том, что произойдёт, когда вернётся твой отец.

Она сразу поняла, к чему он ведёт.

— Не надо.

— Ты боишься не только его монстра. Ты боишься, что Каэль не переживёт твоего.

— У меня нет монстра.

— У тебя наследие Смерти. Для него разницы может не оказаться.

Амели отвернулась. Гнев ещё держал её, но под ним уже проступал страх, который она старательно не замечала с тех пор, как отец дал ей неделю.

— Он попытается меня остановить, — сказала она. — Или вернуть ту, которой уже не будет. Решит, что его любовь сильнее наследия, сильнее моего выбора, сильнее самой Смерти.

Она провела ладонью по предплечью.

— Ты думаешь, он погибнет.

Амели ответила не сразу.

— Я думаю, Каэль не умеет отходить от того, что любит. Даже когда должен.

Вейлан посмотрел на неё тяжело.

— Я помню.

Амели замерла.

— Тогда, в замке, он сам подставился под твой клинок из тьмы. Знал, что ты уже не управляешь силой, и всё равно пошёл к тебе.

Она отвела взгляд.

— Он думал, что сможет вернуть меня.

— Нет, — сказал Вейлан. — В тот момент он уже не думал. Он просто выбрал быть рядом, даже если это убьёт его.

Амели сжала пальцы.

— Вот именно. Если я стану Смертью, он снова сделает то же самое. Только в следующий раз я могу не остановиться.

Амели закрыла глаза. Этого было достаточно, чтобы решение перестало казаться безумием.

— Значит, всё.

— Что именно?

Она открыла глаза.

— Каэль. Всё. Я выбираю Азраила.

Фраза вышла резко, как будто Амели хотела одним движением отсечь всё, что продолжало держать её изнутри.

Вейлан не жалел её и не пытался вернуть к более удобному решению.

— Ты выбираешь Азраила из злости?

— И из злости тоже.

— Хорошо.

Амели нахмурилась, не ожидая согласия.

— Только не лги себе, что Каэля в этом выборе нет.

Она отвернулась.

— Пусть будет и то и другое. Я правда больше не могу всё это выдерживать.

— Тогда выбирай, — сказал Вейлан. — Только помни, от чего именно ты бежишь и кого пытаешься спасти этим решением.

Амели горько усмехнулась.

— Ты ужасно неудобный.

— Обычно это называют полезным качеством.

— Обычно это называют занудством.

— Возможно, — согласился он.

Амели отвернулась к нижним террасам. За ними раскинулся другой сад, не Безмолвный, но чёрные деревья и тёмный камень всё равно возвращали её к Мире, Каэлю и Азраилу. В последние сутки их имена вытесняли всё остальное, и собственное сердце казалось единственным, что она никак не могла заставить слушаться.

— Я всё равно не хочу видеть Каэля.

— Это твоё право.

— И разговаривать с ним не хочу.

— Тогда не разговаривай.

Его прямота на мгновение лишила её готового ответа.

— Но если весь твой выбор будет обращён к Каэлю, он останется между вами, даже когда рядом окажется Азраил.

— Я не хочу, чтобы Каэль был между нами.

— Тогда не делай его причиной всего, что происходит с Азраилом.

Амели опустила руку в карман и коснулась сложенной записки.

«Меня забрал трон. Не думай, что я ушёл».

Прошлой ночью Азраил оставил решение ей. Этого пока было достаточно.

— Я хочу к Азраилу.

— Тогда иди.

Она всмотрелась в его лицо, но насмешки там не было.

— А если это окажется ошибкой?

— Значит, ошибёшься сама.

— Очень обнадёживает.

— Зато никто не сможет сказать, что выбрал за тебя.

Амели медленно вдохнула. Именно этого ей и не хватало — права совершить поступок, который мог оказаться неверным, и всё равно оставить его своим.

— А если потом я выберу иначе?

— Значит, выберешь иначе.

— И ты не скажешь, что я всё испортила?

— Нет.

— Почему?

Вейлан посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что моя задача не выбрать за тебя.

— Тогда какая?

— Остаться рядом.

Амели помолчала.

— Даже если я приму наследие Смерти?

— Особенно тогда.

Эти слова задели больнее, чем очередное признание в преданности. Вейлан ничего от неё не требовал и не предлагал взамен новую роль.

В башнях дворца ударил колокол. Второй удар прозвучал через несколько мгновений, и Вейлан поднял голову.

— Начался совет.

— Азраил там?

— Скорее всего.

Амели посмотрела на дворец. За его стенами Азраил уже вернулся к трону, письмам и делам Ада. Ночь не освободила его от власти, как и власть не позволила ему остаться рядом до её пробуждения. Но он оставил пионы и записку, чтобы она не приняла его отсутствие за бегство.

Ей хотелось увидеть его сейчас. Рассказать о решении, которое ещё отзывалось внутри болью, но от этого не становилось менее настоящим.

— Я хочу, чтобы он знал, — сказала она.

— Тогда скажи ему сама.

Вейлан не стал предупреждать её о последствиях или напоминать, сколько злости осталось в этом решении. Он уже сказал достаточно.

Амели направилась к дворцу.

Пионы остались у окна, записка лежала в кармане, а прошедшая ночь всё ещё отзывалась в теле. Каэль тоже никуда не исчез. Его имя по-прежнему задевало сильнее, чем ей хотелось, и именно поэтому сейчас было легче держаться за злость, за Миру, за всё, что он скрыл и разрушил.

Обида давала ей право отвернуться от того, что она пока не могла признать вслух: она всё ещё любила его и всё ещё думала о том, что станет с ним, если наследие Смерти изменит её окончательно.

Сегодня Амели не собиралась разбирать это чувство по частям.

Она шла к Азраилу, потому что хотела сделать собственный выбор — резкий, несовершенный и настоящий хотя бы в эту минуту.

Глава 9. Выбор

Амели нашла Азраила у дверей зала совета. Чёрные створки уже раскрылись, и советники один за другим выходили в коридор, продолжая вполголоса обсуждать принятые решения. Завидев её, они замолкали и склоняли головы.

Азраил появился последним. На нём снова были корона и тяжёлый чёрный плащ, а на пальце блеснул перстень, который утром лежал на тумбе рядом с кроватью. За несколько часов он вернулся к привычному облику короля, словно прошедшая ночь осталась по другую сторону закрытых дверей.

Увидев Амели, он остановился. Следом замерли советники и стража. Десятки взглядов обратились к ней, но Азраил не удостоил их вниманием.

— Оставьте нас.

Он произнёс это негромко, и уже через несколько мгновений коридор опустел.

Азраил подошёл ближе и внимательно посмотрел на Амели. По его лицу было трудно понять, о чём он думает, однако она сразу почувствовала: он догадался, что дело не только в утренней записке.

— Амели.

От звука его голоса по телу прошёл знакомый жар. После бессонной ночи, разговора с Вейланом и всех мыслей о Каэле её собственная реакция раздражала почти так же сильно, как и радовала.

— Ты оставил пионы, — сказала она.

Начать она собиралась совсем иначе.

Уголок его губ дрогнул.

— Оставил.

— И записку.

— Трон забрал меня раньше, чем ты проснулась.

— Но времени на огромный букет всё-таки хватило?

— В Аду букеты не заказывают.

— Разумеется. Они сами вырастают от страха перед тобой?

На этот раз Азраил улыбнулся открыто, хотя улыбка быстро исчезла.

— От страха здесь растёт многое. Пионы к нему равнодушны.

Амели опустила взгляд. Она пришла не ради разговора о цветах, но несколько секунд продолжала молчать, пытаясь собраться.

— Я говорила с Вейланом.

Азраил сразу стал серьёзнее.

— О Мире?

— Да.

Он ждал продолжения. Амели сжала пальцы.

— Я злюсь.

— На меня?

— Нет.

Ответ прозвучал быстрее, чем она успела его обдумать. Азраил понял и без пояснений.

— На Каэля.

Амели резко вдохнула.

— Я не хочу его видеть.

Азраил ничего не сказал.

— Не хочу слушать его объяснения. Не хочу смотреть, как он снова будет мучиться, будто этого достаточно, чтобы всё исправить. И не хочу больше быть человеком, который должен выдерживать его монстра.

Она перевела дыхание.

— Не хочу.

Азраил сделал шаг навстречу и остановился.

— Поэтому ты пришла ко мне?

Амели подняла на него глаза.

— Я пришла потому, что сейчас хочу быть рядом с тобой.

Он долго молчал.

— Что? — не выдержала она. — Ты ожидал услышать другое?

— Нет.

— Тогда почему молчишь?

— Потому что вижу, как тебе больно.

— Мне больно уже давно.

— Сегодня иначе.

Она раздражённо качнула головой.

— И это делает мои слова менее настоящими?

Азраил ответил не сразу.

— Не знаю.

Такой ответ разозлил её сильнее любого возражения.

— Я сказала, что выбираю тебя.

Он медленно выдохнул.

Потом поднял руку и осторожно коснулся её щеки.

— Не отдавай мне то, что ещё принадлежит боли.

Амели замерла.

— Ты сейчас отказываешься?

— Нет.

Его ладонь скользнула к её подбородку, мягко возвращая её взгляд.

— Я слишком долго этого ждал.

Он произнёс это почти шёпотом.

— Именно поэтому не возьму сейчас.

Она смотрела на него, не понимая.

Азраил продолжил спокойно:

— Я хочу услышать эти слова тогда, когда между нами не будет ни Миры, ни Каэля, ни желания доказать что-то самой себе.

Амели отвернулась.

— Думаешь, я не понимаю, что говорю?

— Думаю, понимаешь.

Он сделал короткую паузу.

— Но ещё не отделяешь сегодняшний выбор от сегодняшней боли.

Она снова посмотрела на него.

— Я сама пришла к тебе и сама сказала, что выбираю тебя. А ты смотришь так, будто я протягиваю тебе яд.

Азраил едва заметно покачал головой.

— Я не отказываюсь от тебя.

Он провёл большим пальцем по её скуле.

— Я отказываюсь становиться ножом, которым ты отрезаешь своё прошлое.

Амели сжала губы.

— Дурак.

— Возможно, — отозвался Азраил.

Она раздражённо выдохнула и сделала шаг назад, но его голос заставил её остановиться.

— Амели.

— Что?

— Я не прошу тебя возвращаться к Каэлю, прощать его или выслушивать объяснения, — продолжил он. — Ты имеешь право злиться.

— Тогда почему ты меня останавливаешь?

— Потому что слишком хорошо знаю себя. Если я приму твой выбор сейчас, однажды ты вспомнишь этот день и решишь, что я воспользовался твоей болью.

Азраил приблизился и коснулся её щеки.

— Не думай, что это благородство. Я просто не хочу получить тебя так, чтобы потом ты смогла отнять этот выбор обратно.

Его ладонь легла ей на шею. Амели закрыла глаза и подалась навстречу.

Азраил поцеловал её сразу. После ночи в его покоях этот поцелуй ощущался иначе: теперь вокруг были открытый коридор, свет из огненных чаш и двери совета в нескольких шагах. Он целовал её спокойно, не скрывая желания, но сохраняя ту сдержанность, которая уже успела разозлить Амели.

Она крепко сжала край его плаща. Азраил притянул её ближе, и на несколько секунд ей показалось, что он всё-таки забудет о собственных доводах. Но первым расстояние сократил не он, и Амели сама оторвалась от его губ.

— Я всё равно скажу это ещё раз.

— Знаю.

— И снова будешь делать вид, что мудрее всех?

— Я не делаю вид.

Амели фыркнула, хотя улыбку скрыть не удалось.

— Ненавижу.

Азраил наклонился к её уху.

— Сейчас нет.

По коже прошёл жар. Он заметил её реакцию, но всё же отступил.

— Мне нужно вернуться к совету.

— Конечно.

Сухость её ответа не укрылась от него.

— Амели.

— Что?

— Не думай, что я ушёл.

Она сразу вспомнила записку.

— Я тоже не ухожу.

Азраил коснулся губами её лба и задержался рядом ещё на мгновение.

— Тогда подождём, пока ты сможешь сказать это без боли за спиной.

Он вернулся в зал, а Амели осталась в коридоре. Пальцы сами коснулись губ, где ещё сохранялось тепло его поцелуя. Она по-прежнему злилась, по-прежнему выбирала его и пока не понимала, как эти два чувства умещаются в ней одновременно.

* * *

Вейлан нашёл Каэля в его замке.

Тот сидел в библиотеке за длинным столом, заваленным раскрытыми свитками и тяжёлыми книгами в светлых металлических переплётах. На полях виднелись древние знаки Неба — законы, которые давно перестали читать вслух, но всё ещё продолжали действовать. Каэль изучал записи о Всадниках, их наследии и границах силы, пытаясь понять, что произойдёт с Амели, если она примет место Смерти.

При появлении Вейлана он не поднялся.

— Что ты нашёл? — спросил Вейлан, взглянув на письмена.

— Пока ничего, что помогло бы ей. Законы Неба много говорят о Всадниках и очень мало о тех, кто наследует их силу.

— Значит, ты ищешь способ её спасти.

Каэль медленно закрыл книгу.

— Что случилось?

Вейлан не стал тянуть.

— Амели узнала о Мире.

Кровь отхлынула от лица Каэля, пальцы сильнее сжали край стола.

— Азраил ей рассказал?

— Он солгал?

Вейлан не стал повторять вопрос.

— Он рассказал ей свою правду, — продолжил он. — Жестоко, через собственную боль, но не выдумал произошедшее.

Каэль отвернулся к высокому окну. Белые крылья за его спиной напряглись, перья приподнялись вдоль краёв.

— Она не должна была узнать от него.

— А от кого? От тебя?

Каэль резко повернулся.

— Я собирался рассказать.

— Когда?

— Когда был бы уверен, что она сможет это выдержать.

— Или когда решил бы, что достаточно наказал себя и теперь имеешь право выбрать более удобные слова?

Красный свет в глазах Каэля стал ярче.

— Не смей.

— Именно это Амели и сказала.

Он застыл.

— Она говорила обо мне?

— Да.

— Что именно?

Вейлан выдержал его взгляд.

— Она не хочет тебя видеть. Не хочет слушать объяснения и снова смотреть, как ты ненавидишь себя так убедительно, будто этого уже достаточно для прощения.

Каэль не ответил. Его крылья раскрылись шире, занимая пространство за спиной, но сам он остался на месте.

— Она действительно так сказала?

— Да.

Каэль опустил взгляд на раскрытые книги.

— Значит, Азраил получил именно то, чего хотел.

— Думаю, Азраил хотел, чтобы она знала. Это не отменяет твоей части в этой истории.

Каэль медленно провёл ладонью по лицу.

— Она знает всё?

— Достаточно, чтобы сейчас не хотеть слышать твою версию.

— А ты пришёл сообщить мне это из милосердия?

— Нет. Я пришёл, чтобы ты понял её состояние и не попытался добраться до неё раньше, чем она сама будет готова тебя увидеть.

Каэль посмотрел на Вейлана исподлобья.

— Я обещал не приходить без её зова.

— Тогда сдержи обещание.

— Теперь я не уверен.

Вейлан понял, что дальше молчать опаснее.

— Она провела ночь у Азраила.

Каэль медленно поднял голову.

— Что?

— Ты услышал.

По библиотеке прошёл холод. Белые крылья Каэля распахнулись, красный отблеск скользнул по перьям, а под его ладонью треснул край стола.

— Это был её выбор?

— Да.

Ответ лишил его ярости быстрее, чем любой удар.

— Нет.

— Да, Каэль.

Он покачал головой, словно одно это движение могло изменить услышанное.

— Замолчи.

— Ты должен это понять.

— Я сказал, замолчи.

— А я пришёл именно для того, чтобы ты услышал всё сейчас и не попытался добраться до неё, когда сорвёшься.

Красный свет в глазах Каэля стал ярче, но он остался у стола.

— Она любит его?

Вейлан ответил после паузы:

— Сегодня она решила выбрать Азраила.

— Я спросил не об этом.

— Другого ответа я тебе не дам. Амели сама ещё не знает, что останется от этого решения, когда злость утихнет.

Каэль сжал челюсть.

— Она моя.

Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Вейлан посмотрел на него тяжело.

— Поэтому она и не хочет тебя видеть.

Каэль закрыл глаза.

— Нет. Ты не понимаешь.

— Понимаю достаточно. Любовь не даёт тебе права решать, кому она принадлежит и как должна жить, чтобы тебе было легче её не потерять.

Каэль отвернулся. Крылья медленно опустились, кончики перьев коснулись пола.

— Азраил пользуется её злостью.

— Я пришёл не защищать Азраила.

— Ты его не знаешь.

— Знаю достаточно, чтобы не считать безопасным. Как и тебя.

Каэль резко повернулся.

— Я хотя бы не притворяюсь королём, который действует ради её блага.

— Зато однажды уже убедил себя, что можешь не останавливаться.

Лицо Каэля побледнело.

— Не говори о Мире так, будто видел всё сам.

— Я видел, что осталось после Северного шва.

— Это другое.

— Да. Я не видел её гибели. Но видел тебя, Азраила и тех, кто потом годами жил с последствиями.

Каэль опёрся ладонями о стол и опустил голову.

— Я не хотел, чтобы она умерла.

— Верю.

— Я до сих пор слышу её, — сказал он тихо. — Иногда думаю, что если бы повернулся раньше, если бы отпустил силу и перестал доказывать, что могу открыть Шов… Если бы просто выбрал её…

Он замолчал.

— Когда-нибудь скажи это Амели, — произнёс Вейлан спустя несколько мгновений. — Не ради прощения и не ради того, чтобы она вернулась. Просто расскажи, как всё было для тебя.

Каэль провёл ладонью по лицу и отошёл к окну. За стеклом темнели склоны, окружающие замок.

— Пока я жду, Азраил будет рядом, — сказал он. — Будет говорить спокойно, выбирать правильные слова и давать ей ровно столько пространства, чтобы она сама тянулась к нему. Я ненавижу его.

— Это проще, чем разбираться с собственной виной.

Каэль бросил на него тяжёлый взгляд.

— Уходи.

Вейлан отошёл к дальнему стеллажу, но библиотеку не покинул.

Каэль посмотрел на него через плечо.

— Я просил оставить меня одного.

— В таком состоянии это плохая идея.

— Решил меня охранять?

— Решил не дать тебе сорваться раньше, чем Амели сама захочет тебя увидеть.

Он сжал челюсть.

— Я всё равно поговорю с ней. И расскажу всё сам.

— Так будет правильнее.

В его глазах снова появился красный отсвет, но теперь в нём было больше решимости, чем ярости.

— А если Азраил причинит ей боль?

— Тогда сначала убедись, что не сделаешь это раньше него.

Вейлан остался у стеллажа. Каэль снова посмотрел на древние письмена. Ещё недавно он искал в них способ защитить Амели от наследия. Теперь ему нужен был ответ на другой вопрос: сможет ли он остановиться, если она сама попросит.

Глава 10. Карты Ада

К вечеру дворец стих. В коридорах остались редкие шаги стражи да приглушённые голоса слуг, торопившихся закончить работу до смены караула.

Амели шла одна. Утреннее решение весь день жило в ней. Поначалу оно казалось вспышкой злости, попыткой причинить Каэлю ту же боль, которую он снова оставил после себя. Амели ждала, что к вечеру жар спадёт, а вместе с ним исчезнут и слова, сказанные Вейлану.

Этого не случилось.

Злость никуда не делась, но перестала управлять ею. Она осела внутри тяжёлым горьким осадком, и теперь Амели могла разглядеть то, что скрывалось под ней.

Каэль всё ещё занимал в ней место. Его имя отзывалось болью, стоило мыслям приблизиться к нему, и сегодня Амели не собиралась трогать эту боль руками. Хуже боли было другое: она слишком хорошо представляла, что случится, если Каэль останется рядом. Он снова решит, что сможет её удержать, вернуть, вытащить из того, во что она превращается.

Амели не хотела думать, чем закончится его очередная попытка защитить её. Поэтому держалась за злость. С ней было проще верить, что она отталкивает Каэля за всё, что он сделал. Потому что стоило злости отступить, и оставался страх: однажды от прежней Амели может остаться слишком мало, а он всё равно не уйдёт. Будет держаться за неё до конца, даже если этим концом станет его собственный.

Сегодня ей хватало других вещей: записки, лежавшей в кармане; красных пионов у окна; воспоминания о тьме, скользившей по коже.

И Азраила. Азраила, который мог воспользоваться её слабостью ещё утром, но остановился. Отпустил её, хотя желание удержать читалось в каждом его движении.

У дверей тронного зала дежурили двое стражей. Увидев Амели, они склонили головы и расступились. Створки разошлись бесшумно.

Тронный зал встретил её темнотой камня и редким светом чаш, горевших вдоль стен. Колонны терялись под высокими сводами, а на чёрном мраморе дрожали отсветы тёмного пламени.

Азраил находился у длинного каменного стола в центре зала. Трон за его спиной пустовал. Перед ним лежали карты Ада, раскрытые свитки, письма и печати Совета. Корона стояла рядом, возле чернильницы. Перстень оставался на его пальце, тяжёлый плащ покрывал плечи, а волосы слегка растрепались. Видимо, заседание затянулось надолго и потребовало от него больше терпения, чем он собирался отдавать.

Азраил поднял голову сразу. Амели остановилась у входа. Несколько секунд они смотрели друг на друга через весь зал.

Утром он велел ей подождать. Позже отпустил обратно к Вейлану, оставив наедине с собственной злостью. Теперь она пришла сама — и при одном взгляде на Азраила поняла, что больше не хочет от него ни выдержки, ни осторожности.

— Совет закончился? — спросила она.

Он задержался с ответом, изучая её лицо.

— Для всех, кроме меня.

— Удобно быть королём. Можно заставить всех разойтись, а самому продолжать спорить со свитками.

— Свитки спорят меньше, чем мой Совет.

Его взгляд прошёлся по ней: по распущенным волосам, рукам, складкам тёмного платья. На мгновение задержался у горла, где ткань была застёгнута до последней пуговицы.

— Ты пришла что-то сказать, — произнёс он.

Амели направилась к столу. В пустом зале её шаги звучали отчётливее, чем хотелось. Она остановилась напротив Азраила и положила ладони на холодный камень, разделявший их.

— Ты сказал, чтобы я не торопилась.

— Сказал.

— Я не торопилась.

Азраил едва заметно поднял бровь.

— Прошло меньше дня.

— Для тебя это, наверное, ничего. Ты умеешь ждать веками и делать вид, что тебя это совершенно не раздражает.

В его взгляде мелькнула тень.

— А для тебя?

Холод от стола медленно проникал в пальцы. Амели сильнее прижала ладони к камню.

— Для меня этого дня хватило, чтобы разобраться хотя бы в одном. Утром я злилась. Сейчас тоже злюсь и не собираюсь изображать спокойствие или делать вид, что всё перестало болеть.

Азраил слушал молча. Амели сглотнула.

— Рядом с тобой я не чувствую, что должна исчезнуть, чтобы кому-то стало легче.

Пальцы Азраила, лежавшие на краю свитка, сжались.

Амели обошла стол. Она двигалась медленно, стараясь удержать дыхание ровным. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, и слова, которые ещё несколько минут назад казались ясными, становились труднее.

Азраил повернулся к ней, но остался на месте. Опять ждал. Его выдержка начинала злить её сильнее, чем прежняя властность.

Амели остановилась перед ним. Между ними оставалось совсем немного пространства. Она видела, как под тёмной тканью рубашки поднимается его грудь, чувствовала знакомый холод тьмы и тепло его тела под ним.

— Я выбираю тебя, — сказала она. — Не как месть или нож. Я выбираю тебя, потому что хочу быть здесь.

Взгляд Азраила впился в её лицо.

Он принял её слова без торжества. Удержал движение, которым мог бы сразу притянуть её к себе, и это подействовало на Амели сильнее любой вспышки ревности или победной улыбки.

Она видела, чего ему стоило остаться на месте.

Амели поднялась на носки и коснулась его губ, рука Азраила легла ей на затылок, пальцы вошли в волосы, и он поцеловал её так, что злость превратилась в тяжёлый, тронный жар — сдержанный лишь снаружи. Его вторая рука легла ей на талию, притягивая ближе.

Амели упёрлась ладонями ему в грудь, чтобы почувствовать, как под пальцами ещё держится его сдержанность. Она была там — и это стало почти личным вызовом.

Азраил оторвался от её губ ровно настолько, чтобы вдохнуть.

— На столе лежат приказы, от которых зависят несколько домов Ада.

Амели посмотрела через его плечо на карты и печати.

— Значит, они переживут ещё несколько минут беспорядка.

— Несколько?

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Какая смелая.

Его ладонь скользнула с талии ей на поясницу.

— Теперь я решаю, как долго ты здесь пробудешь.

Одна фраза — и вся кровь в ней вспыхнула.

Азраил двинулся на неё так резко, что Амели не успела ни отступить, ни возмутиться. Одной рукой он обхватил её за талию и потеснил назад, пока каменный край стола не упёрся ей в бёдра. Свитки зашуршали под её ладонями, одна из печатей покатилась по поверхности и упала на пол с глухим стуком. Азраил даже не посмотрел.

— Это был важный документ? — спросила Амели, пытаясь удержать дыхание ровным.

— Уже нет.

Он поднял её на стол одним лёгким движением. Амели села среди карт, писем и тёмных печатей, и от этого стало странно горячо: тронный зал, стол совета, центр его власти — и она на нём.

Азраил медленно окинул взглядом стол, заваленный картами и печатями, потом снова посмотрел на неё.

— Это первое решение Совета, о котором я не пожалею.

Тень за его спиной ожила. Она поднялась от пола, от колонн, от чаш с огнём, тонкими полосами скользнула к столу и легла вокруг них кругом, отрезая зал от дверей, от трона, от всего мира. Потом коснулась её запястья.

Амели резко вдохнула. Азраил почувствовал.

— Она ждала тебя, — сказал он у её губ.

Тень скользнула выше, обвилась вокруг руки — и замерла, выжидая. Как он сам. Амели посмотрела ему в глаза, и сама положила запястье на тёмную карту между ними.

Азраил увидел это. Тьма сомкнулась — быстрее и жаднее, чем в первый раз, словно весь день только этого и ждала.

Вторая полоса тени обвилась вокруг другой руки и развела её ладони по столу, прижимая их к холодному камню —ощутимо, чтобы Амели почувствовала разницу между покоями и тронным залом. Здесь тьма становилась смелее и сильнее, ближе к своему королю.

Азраил поцеловал её шею — точно, коротко, и Амели сразу перестала улыбаться. Его губы прошли ниже, к ключице, к краю закрытого ворота платья. Ткань мешала. Он посмотрел на неё так, словно она нанесла ему личное оскорбление.

— Ты оделась слишком закрыто.

— У меня был сложный день.

— И ты решила спрятаться от меня до горла?

— От себя.

Азраил задержал пальцы на застёжке.

— Это больше не поможет.

Он расстегнул одну застёжку, потом вторую. Ткань раскрылась у горла, потом ниже. Тень скользнула по открывшейся коже раньше его пальцев — тонкая, тёплая, с холодком внутри. Амели вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Твоя тьма совсем распустилась, — выдохнула она.

— Она редко получает то, что хочет.

— А ты?

Он провёл большим пальцем по её нижней губе.

— Я получаю всё, чего по-настоящему хочу.

Его взгляд потемнел.

— Просто не всегда сразу.

Он поцеловал её и развёл её колени одним плавным, уверенным движением. Тьма сразу скользнула следом, закрепляя то, что решил её хозяин. Азраил даже не замедлил поцелуй — будто не видел разницы между собственными руками и своей тенью.

Его рука скользнула под поднятую ткань, и Амели дёрнулась навстречу прежде, чем успела остановить себя. Азраил остался стоять — высокий и тёмный, между её разведённых бёдер, — а руки делали за него то, что вчера делали губы: поднимали ткань, открывали кожу, оставляли след жара там, где проходили. Тень усиливала каждое движение, не заменяя его: скользила по ногам, по талии, по груди, ложилась на горло тонкой полосой, заставляя пульс биться громче. Амели чувствовала себя выставленной перед собственной честностью. Среди карт и печатей на этом столе она уже не могла сказать, что пришла случайно.

Азраил тихо выдохнул у её губ, почти рыком.

— Ты становишься опасной, Амели.

— В хорошем смысле?

— Для меня — нет.

Она улыбнулась — и здесь он сорвался с прежней размеренности. Поцелуй стал жёстче. Его рука легла ей на спину и притянула ближе к краю стола. Свитки смялись под её бедром, чернильница опасно качнулась, но тень перехватила её раньше, чем та упала.

Амели успела заметить это и нервно рассмеяться.

— Даже чернильницу держит?

— Она умнее некоторых советников.

— И так же жадна, как ты?

Он склонился к её уху.

— Нет. Это я научил её хотеть.

От этих слов по коже прошёл такой жар, что улыбка исчезла. Тень отпустила одну руку — только одну. Амели тут же вцепилась в его плечо. Азраил вошёл в неё прямо там, у края стола, среди карт Ада и сорванных печатей — глубоко и тяжело.

Она резко выгнулась, а тень за спиной подхватила её, удерживая от резкого падения назад. Зал сжался до его тела, его дыхания, его руки на её бедре и холодного камня под ней.

Он дал ей один вдох — и начал двигаться: сначала медленно, слишком глубоко для сбитого дыхания, потом тяжелее, настойчивее, с той жёсткостью, что была хуже грубости, — словно каждый раз возвращал ей её же выбор, произнесённый вечером в этом зале.

Амели держалась за его плечо. Вторая рука оставалась прижатой тенью к столу, и от этого каждое движение казалось острее: одна часть её тела цеплялась за него, другая была во власти тьмы. Обе хотели одного.

Он наклонился к её горлу, губы коснулись кожи там, где тень держала пульс.

— Теперь скажи, — выдохнул он.

Амели едва понимала слова.

— Что?

— Почему ты здесь.

Она застонала от злости и жара.

— Ты невыносимый.

Он двинулся глубже. Ответ выбил из неё дыхание.

— Почему?

Амели сжала пальцы на его плече, ногти впились в ткань.

— Потому что хочу тебя.

Азраил замер — только на мгновение, но достаточное, чтобы эти слова вошли в него глубже любого прикосновения. Потом его контроль треснул. Он стал резче, темнее, тяжелее. Тень вокруг них дрогнула, огонь в чашах качнулся, карты под её телом смялись окончательно. Мысли о тронном зале, о стражах за дверями, о важной печати, упавшей на пол, — всё это исчезло. Власть сейчас была здесь, между ними, в его руках, в её голосе, в том, как она сама тянула его ближе, хотя тьма держала достаточно крепко.

Первая волна поднялась стремительно — после вчерашней ночи тело помнило его так хорошо, что сопротивление оказалось почти смешным. Азраил почувствовал это раньше неё: рука легла между ними, пальцы нашли её там, где она уже была особенно чувствительна, и Амели резко запрокинула голову.

— Азраил…

— Да.

Он сказал это как обещание — и сделал именно так, как нужно, соединяя каждое глубокое движение с точным касанием, пока удовольствие не стало неотвратимым. Амели сорвалась резко, с громким, почти злым выдохом, вцепившись в него так сильно, что Азраил низко зарычал у её шеи. Он не остановился — только стал медленнее и глубже, продлевая волну, пока она дрожала на краю стола, среди его карт, его приказов, его власти, уже не в силах отделить себя от этой ночи.

Азраил отстранился и подхватил её со стола. Тьма освободила второе запястье, но не исчезла: скользнула по спине и талии, помогая Амели удержаться в его руках.

Край плаща задел корону, и та с тяжёлым звоном упала возле ножки стола. Азраил не обернулся.

Только когда он направился к трону, она поняла, куда он её несёт.

Она замерла в его руках.

— Что? — спросил он, не замедляя шага.

Амели посмотрела через его плечо на чёрный трон — тяжёлый, огромный, вытесанный из камня, перед которым склонялся весь Ад.

Азраил опустил её на самый край сиденья. Холод сразу проник сквозь кожу, но Амели не успела к нему привыкнуть: он развёл её колени и встал между ними, притянув ближе за бёдра.

The free sample has ended.