Read the book: «До последнего сеанса»

К. К.

До последнего сеанса

Повесть

1. Билет без места

Вера приехала в Заречье с чемоданом, в котором лежали две одинаковые белые рубашки, и с намерением не задерживаться дольше трёх недель. В расписании обратных поездов она заранее обвела пятницу. Билет покупать не стала: последнее время всякое обещание, даже данное самой себе, требовало от неё слишком много сил.

На площади перед кинотеатром продавали рассаду. Был конец апреля, и помидорные кусты в обрезанных бутылках выглядели увереннее людей. Между ними Вера различила надпись на двери: «Закрыто. По вопросам имущества — во двор».

Её имя оказалось вопросом имущества.

Отец оставил ей половину здания. Вторую половину он ещё при жизни продал человеку по имени Михаил Ветров. Вера знала из письма нотариуса, что Ветрову сорок лет и что его адрес совпадает с адресом кинотеатра. Из этого она заключила, что он либо очень любит кино, либо плохо умеет выбирать недвижимость.

Во дворе мужчина сидел на корточках перед водосточной трубой. На нём была выцветшая куртка, в кармане торчала отвёртка. Под трубой стояло ведро с надписью «Попкорн».

— Михаил?

— Если вы по доставке, мне сначала надо посмотреть накладную.

— Я Вера Сомова.

Он поднялся слишком быстро и ударился плечом о низкую перекладину. Вера сделала вид, что не заметила. Мужчина заметил, что она сделала вид.

— Думал, вы завтра.

— Поезда ходят и сегодня.

— Знаю. Чемодан взять?

— Не нужно. Где можно поговорить?

Он посмотрел на ведро, словно советовался с ним, потом достал связку ключей.

Внутри пахло холодной тканью и водой из цветочных ваз. Никаких ваз Вера не увидела. В фойе стояла одинокая кассовая будка, стекло которой было заклеено бумажной снежинкой. Апрель ничего не мог с ней сделать.

— Отопление уже выключили, — сказал Михаил. — Чайник работает.

— Я ненадолго.

— Это я понял.

Он произнёс это без обиды, и потому Вере стало неловко. Она поставила чемодан у стены.

Двадцать лет назад отец стоял за этой кассой и отрывал детям билеты, не пересчитывая деньги. Мать называла это его главным талантом: любить незнакомых людей за счёт близких. После развода Вера приезжала сюда дважды. В последний раз — на похороны, когда снег ещё лежал вдоль забора.

Теперь ей предстояло превратить детство в сумму, которую можно разделить пополам.

— У меня есть покупатель, — сказала она.

Михаил не спросил какой.

— Кинотеатр ему не нужен?

— Помещение. Он хочет открыть магазин.

— Понятно.

— Вы же знаете, что я не собираюсь здесь работать.

— Знаю, что ваш отец об этом говорил. Вы пока ничего мне не сказали.

Она посмотрела на него внимательнее. Неприятно было обнаружить в человеке, которого заранее назначила упрямым провинциалом, способность слушать точно.

— Я живу в Москве. Работаю редактором субтитров. Моя жизнь там.

— Я не спорю.

— Но вы не согласны продать.

— Я не видел предложения.

Вера достала папку. Михаил расчистил стол в кабинете, убрав коробку винтов и чашку без ручки. Он читал медленно, придерживая лист ладонью. На указательном пальце белел старый шрам.

— Цена нормальная, — сказал он наконец. — Условия освобождения плохие.

— Двадцать рабочих дней.

— У нас тридцатого мая последний показ. Уже проданы билеты.

— Я думала, вы закрыты.

— Для ежедневных сеансов. Последний вечер ваш отец запланировал ещё зимой.

На стене висел календарь с обведённым числом. Рядом отец написал: «Свет не выключать сразу».

Вера отвела глаза.

— Сколько билетов?

— Сорок семь.

— Деньги можно вернуть.

— Можно.

Он не добавил ничего. Вера знала этот приём по работе: короткий ответ заставляет другого заполнять тишину оправданиями.

— Мне нужно закрыть вопрос до июня.

— Давайте спросим покупателя, может ли он подождать до первого.

Предложение было настолько разумным, что спорить стало не с чем. Вера набрала номер, отошла к окну и увидела своё отражение в тёмном стекле афишной тумбы. Андрей, представитель покупателя, согласился без затруднений. Магазин всё равно планировали открывать осенью.

Вернувшись, она обнаружила на столе второй стакан чая.

— До первого июня, — сказала Вера. — При условии, что до этого мы подготовим всё для сделки.

— Хорошо.

— И я не буду организовывать ваш вечер.

— Наш вечер пока принадлежит сорока семи людям. Они с вами не знакомы.

Впервые за день ей захотелось улыбнуться.

Михаил протянул ей ключ от кабинета и маленький картонный прямоугольник. На нём было напечатано название кинотеатра — «Луч». Дата и время отсутствовали.

— Это зачем?

— Нашёл среди бумаг вашего отца. Сзади ваше имя.

На обороте действительно стояло: «Верочке. Место найдём».

Она положила билет в кошелёк, отдельно от банковских карт.

— Где здесь гостиница?

— За площадью. Только скажите, что вам номер не над кухней.

— Почему?

— Они начинают отбивать мясо в шесть утра.

— Может быть, мне полезно рано вставать.

— Это разные желания: рано вставать и просыпаться от мяса.

Он проводил её до двери и вернулся к трубе. Ничего не спросил об отце. Ничего не сказал о том, как мало она приезжала. Вера была готова защищаться и не знала, куда теперь деть приготовленные слова.

На площади женщина с рассадой протянула ей горшочек базилика.

— Последний. Возьмите за полцены.

Вера купила его, хотя поставить растение было пока некуда.

2. Человек в третьем ряду

Номер над кухней оказался единственным свободным. В шесть утра Вера убедилась, что Михаил никогда не преувеличивал там, где речь шла о мясе.

Она принесла базилик в кинотеатр и поставила на подоконник кабинета. Из зала доносился стук. Между рядами лежал мужчина, которого она сначала приняла за пострадавшего.

— Вам плохо?

— Уже лучше, — ответил Михаил из-под кресла. — Нашёл гайку.

— Можно было сказать, что вы здесь.

— Я здесь каждый день.

Он выбрался, придерживая правую руку. Вера увидела слуховой аппарат за ухом и сразу отвела взгляд. Михаил заметил и это.

— Слева слышу лучше. Если будете сердиться, становитесь с этой стороны.

— Я не собиралась.

— Тогда просто разговаривать.

Он показал на третье кресло в седьмом ряду.

— Садитесь. Надо проверить, не качается ли.

Она села. Сиденье опустилось мягко, неожиданно бережно. Вера вспомнила, как в детстве не доставала ногами до пола. Теперь её колени почти упирались в спинку впереди.

— Не качается.

— Хорошее начало дня.

— Для кресла.

— Для нас обоих тоже.

Вера достала список. Ей нужны были сведения о коммунальных платежах, договоры, документы на оборудование. Михаил предложил завтрак, и она отказалась, потому что приехала работать. Через час желудок громко опроверг её деловой образ.

Они ели хлеб с сыром в кассе. Здесь было теплее: маленькая комнатка быстрее нагревалась от солнца. Михаил принёс два помидора и разделил их ножом с коротким лезвием.

— Вы были киномехаником?

— Звукорежиссёром. Потом техником. Теперь человеком, который знает, где выключается вода.

— Почему купили половину?

— Пять лет назад ваш отец предложил. Я вернулся из Петербурга, ему не хватало денег на ремонт крыши. Мне казалось, что небольшим залом можно заниматься без большой компании.

— И получилось?

Он оглядел фойе.

— Крыша не течёт.

— Я про бизнес.

— Нет. Бизнес не получился.

Признание прозвучало просто, без просьбы утешить. Вера подумала, что многие её знакомые могли бы продолжать объяснять неудачу часами: рынком, обстоятельствами, неготовностью аудитории.

— Тогда почему не закрыли раньше?

— Потому что два дня в неделю получалось нечто другое.

В дверь постучали. На пороге стояла женщина в ярко-жёлтом плаще и мальчик лет двенадцати с велосипедом.

— Здравствуйте, я Нина, — сказала женщина Вере. — А это мой сын Тимофей. Мы по поводу субтитров.

— Каких субтитров?

Михаил поставил чашку на стол.

— Я хотел вам рассказать.

Нина посмотрела на него так, как смотрят на человека, который опять отложил неприятный звонок.

Раз в месяц в «Луче» устраивали показы с развёрнутыми субтитрами: не только с репликами, но и с обозначениями важных звуков. Приходили люди с разным слухом, их друзья и родственники. Отец Веры предоставлял зал, Михаил готовил оборудование, Нина собирала зрителей. Иногда фильмы были старые, иногда местные авторы отдавали короткие работы.

— На прощальный вечер хотели документальный фильм о городе, — сказала Нина. — Его снимали в девяностых. Николай Павлович нашёл автора. Но копия пока без доступной дорожки.

— Я перевожу сериалы, — сказала Вера. — Это немного другое.

— Я не прошу вас работать бесплатно. Мы хотели узнать, возьмётесь ли за отдельную оплату.

Тимофей всё это время рассматривал рекламный щит с ценой мороженого, давно утратившей связь с действительностью.

— А фильм интересный? — спросил он.

— Про город, — ответил Михаил.

— Это не ответ.

— Справедливо.

Вера рассмеялась раньше, чем успела решить, уместно ли это.

Нина оставила номер. Они ушли, не добившись обещания. В кассе стало тихо.

— Вы рассказали им о моей работе?

— Ваш отец рассказывал всем. Я сказал только, что вы приехали.

Вера отвернулась к окну. На площади грузили пустые ящики. Мужчина в синей шапке перекладывал их с такой осторожностью, словно внутри оставались невидимые растения.

— Я посмотрю фильм, — сказала она. — Потом решу.

Михаил кивнул.

— И никакой истории о спасении кинотеатра. Я не спасатель.

— Я тоже.

Вечером Вера получила от него файл и короткое сообщение: «Длительность 42 минуты. Права на показ уточняем. Слева слышно лучше — это только про меня, не про всех».

Она перечитала последнее предложение. Потом открыла фильм.

На экране появилась площадь, ещё без магазинов и пластиковых горшков. Молодой отец стоял у дверей «Луча», прищурившись от света. Кто-то за кадром спросил, почему он не меняет вывеску.

— Название хорошее, — ответил отец. — Работать надо лучше.

Вера остановила запись. Через минуту включила снова.

3. Сорок две минуты

Фильм оказался несовершенным. Камера дрожала, ветер забивал микрофон, человек в кадре иногда ждал вопроса, который зритель уже слышал. Вера привыкла исправлять чужую речь, сокращая её до двух строк. Здесь сокращение казалось вмешательством в чужую жизнь.

Режиссёр, тогда студент, спрашивал жителей Заречья, что они собираются сделать в ближайший год. Пекарь хотел купить вторую печь. Школьница — поступить в театральный. Отец — вернуть дневные сеансы. Женщина на остановке отвечала, что хочет просто выспаться.

В конце фильма камера оставалась на пустой площади. Слышался трамвай, хотя рельсов в кадре не было.

Вера написала: «Звенит трамвай». Потом стёрла. Звон был совсем коротким и не менял происходящего. Но для человека, который не слышал его, площадь становилась другой: без ожидания движения за границей изображения.

Она сохранила обе версии.

Михаил пришёл в гостиничное кафе к одиннадцати. Вера пригласила его туда, чтобы разговор не выглядел продолжением вчерашнего завтрака.

— Сорок две минуты — это не два вечера работы, — сказала она.

— Я понимаю.

— Нужны проверка текста, тайминг, просмотр с пользователями. И исходный файл лучше этой копии.

— Автор живёт в Рыбинске. Сегодня обещал поискать.

— Нужен письменный ответ о показе.

— Уже написал.

Она подвинула лист со стоимостью. Михаил посмотрел и согласился.

— Вы не будете торговаться?

— Вы же не будете брать деньги за то, чего не сделаете.

— Странная вера в людей для человека с убыточным кинотеатром.

— Это разные статьи расходов.

Вера заметила, как он выбирает место: так, чтобы видеть её лицо и не сидеть спиной к стойке с кофемашиной. Она пересела прежде, чем он попросил.

— Спасибо, — сказал он.

— Здесь меньше бликует экран.

— И это тоже.

Они составили простой договор. Вера настояла, чтобы заказчиком выступала организация Нины, которая собирала деньги на вечер, а оплата не зависела от будущей продажи здания. Михаил позвонил Нине. Та сказала, что давно мечтала услышать в «Луче» слова «срок приёмки».

После разговора Михаил заказал пирог.

— Я не ем сладкое до обеда, — сказала Вера.

— Тогда мне повезло, что сейчас одиннадцать пятьдесят восемь.

Она посмотрела на часы.

— Вы специально?

— Нет. Я не настолько организован.

Пирог был с капустой. Вера отломила кусочек, потом ещё один.

О своей московской жизни она рассказала неожиданно много. О редакции, где человека узнают по стилю комментариев в файле. О вечных просьбах «сделать живее», хотя персонаж на экране только что умер. О квартире, которую они с бывшим мужем продали, и о съёмной студии, где хозяйка запретила сверлить стены.

— А вам что хотелось повесить?

— Полку.

— Для книг?

— Для чашек. У меня восемь чашек и один человек.

Михаил не стал спрашивать, почему они развелись. Вера сама сказала:

— Мы всё время готовились к жизни. Ремонт, отпуск, повышение. Потом выяснилось, что подготовка и была жизнью, только мне в ней не нашлось места.

— Вы сказали ему это?

— После развода. Очень своевременно.

— А он?

— Сказал, что тоже ждал.

В кафе включили музыку. Михаил чуть повернул голову, и Вера остановилась.

— Не надо прекращать, — сказал он. — Только ближе.

Она наклонилась через стол. Впервые за долгое время близость была не намёком и не проверкой, а конкретной необходимостью. Это оказалось удивительно легко.

— А вы? — спросила она.

— Что я?

— Тоже всё время готовились?

Он провёл пальцем по краю блюдца.

— Я долго делал вид, что ничего не изменилось. После болезни слух стал хуже. Работать на концертах так, как раньше, уже не мог. Мне предлагали другие задачи, а я слышал в каждом предложении жалость. Уволился раньше, чем меня успели обидеть.

— Успели?

— Нет. Я справился сам.

Они помолчали. Вера не сказала, что всё к лучшему. Михаил за это ничего не поблагодарил, но плечи у него расслабились.

На выходе он придержал дверь. Она заметила, что у его куртки оторвана нижняя кнопка.

— В гостинице есть набор для шитья, — сказала Вера.

— Это приглашение?

Она почувствовала, что краснеет.

— Это наблюдение.

— Тогда запишем: наблюдательность высокая.

Он не подошёл ближе, не коснулся её руки. Вера почему-то была ему благодарна и одновременно немного разочарована.

В номере она открыла фильм и написала на пустой площади: «Вдали звенит трамвай». На этот раз не стёрла.