Read the book: «Молчание между нами»

Переводчик: Виктория Лаптева

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Мария Москвина, Диана Коденко

Леттеринг: Александра Витько

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by Joanna Ho

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Глава 1

Мама владеет целым арсеналом разных видов молчания и использует его, как джедай – Силу, чтобы подчинить меня своей воле. Бывает молчание, похожее на желтый сигнал светофора, – «будьте осторожны»; бывает молчание, через которое она рассматривает меня, как инопланетную букашку под лупой. Но чаще всего ее молчание напоминает разочарованного бегемота. И мама способна продемонстрировать мне этого бегемота, ни на секунду не отвлекаясь от непринужденного чаепития с гостями.

Так было и в тот вечер, когда погиб Дэнни.

Когда к нам в гости пожаловало семейство У, Дэнни стремглав слетел вниз по лестнице с грацией огромного буйвола в шортах и крикнул:

– Мэй-Мэй! Где мои носки со «Звездными войнами»? – Заметив гостей, он на миг замер, а потом расхохотался. – Все любят «Звездные войны», разве нет? – С этими словами он развернулся и побежал обратно к себе. Последние пару месяцев он был еще рассеяннее, чем обычно. Меня это удивляло.

Из кухни вышла мама, безупречно одетая, с жемчужинами пара на волосах. Покачав головой, она рассмеялась.

Затем смерила взглядом мои рваные джинсы и закрученные в пучок волосы. Я надела свою самую красивую толстовку, но мама все равно неодобрительно вскинула правую бровь. Впрочем, ее улыбка ни на миг не потускнела.

– Селеста! Ни юэ лай юэ пяолян а¹.

Мне она ничего не сказала.

Я быстро глянула на Селесту. Та и вправду выглядела безупречно. Прямые волосы ниспадали ей на спину шелковистой волной. Одета она была в скромное черное платье чуть выше колена. На мне одежда такого свободного кроя смотрелась бы как мешок из-под картошки, но Селеста напоминала супермодель. Ее фигура будто была создана для ципао²: тоненькая, с едва заметными изгибами в нужных местах.

В ответ на мамино приветствие Селеста улыбнулась и чуть опустила голову.

– Сесе, аи³. – Она говорила на китайском без тени акцента, словно родилась не в Америке, а на Тайване.

Через пять минут Дэнни снова спустился к нам, по-прежнему посмеиваясь. На этот раз он был одет.

– Привет, дядюшка, привет, аи⁴. Привет, Селеста.

На щеках Селесты вспыхнул румянец, нежный, как цветы вишни.

«Тут ты ничем не отличаешься от других девчонок в школе», – подумала я, закатив глаза. Мама слегка цокнула языком и посмотрела на меня искоса.

Пока папа рассаживал гостей в столовой, я тихонько пробралась наверх и переоделась в облегающие джинсы с высокой талией и кремового цвета кардиган с кружевными рукавами. Его купила для меня мама некоторое время назад, а я даже ценник до сих пор не сняла. Как по мне, уж лучше толстовки. Я постаралась расчесать волосы, но они весь день были закручены в пучок и никак не хотели ложиться ровно. Пришлось снова убрать их наверх.

Когда я вернулась в столовую, поддергивая низ кардигана, Дэнни закашлялся и насмешливо приподнял бровь, глядя на меня. Я сердито зыркнула в ответ, и он попытался спрятать улыбку, дуя на горячую ню жоу мянь⁵.

Мама поставила передо мной полную миску:

– Жэдэ ганькуай чи а⁶.

Даже чересчур горячо, но слишком аппетитно, чтобы долго ждать. Нежное мясо буквально таяло у меня во рту. Обжигаясь, но продолжая уплетать лапшу с говядиной за обе щеки, мы все дружно нахваливали мамину еду.

– Хайхао, эръи. Неплохо, но не более того. Я совсем забыла приготовить суаньцай⁷, с ними было бы вкусней, – с напускной скромностью отозвалась мама и сменила тему: – Как у тебя дела в школе, Селеста?

Та замерла, не донеся до рта палочки с лапшой:

– Все хорошо, аи.

– Я слышала, ты отлично сдала контрольную по математике, Мэй, – вмешалась тетя У.

– Не так хорошо, как Селеста, – тут же заметила моя мама. – Мне сказали, у нее лучший результат в классе!

Селеста смущенно поежилась. Уж не знаю, каким образом, но мама всегда в курсе моих оценок. И математика вызывает у нее особый интерес: она инженер по профессии. Это еще один повод для появления разочарованного бегемота. Мне на математику пофиг – я больше люблю писать.

– Чжэнь лихай⁸, – одобрительно добавила мама, обращаясь к дяде и тете У.

– Она вечно занимается допоздна, совсем не щадит наши нервы, – покачала головой тетя У. – Я ей говорю: ложись спать, глаза испортишь! Но она все сидит над учебниками.

– Буяо даньсинь⁹. Она просто прилежная ученица.

– Я все время говорю ей, что надо больше отдыхать. Пятерка с минусом еще никого не убила! – Дядя У рассмеялся, глядя на моего папу. – Если б я принес домой пятерку с минусом, мама устроила бы праздник.

– Пятерка тебе светила только за взятку. Ты больше времени проводил в кабинете у директора, чем на уроках, – отозвался папа. Они посмотрели друг на друга и расхохотались, погрузившись в воспоминания.

Дядя У и мой папа росли вместе в Чайна-тауне Сан-Франциско. В разговоре они то и дело перескакивали с кантонского на английский и обратно – как амфибии, которым комфортно и в воде, и на суше. Мне нравилось смотреть, как преображался папа в компании дяди У. Он будто снова становился развязным, веселым подростком.

– Что бы подумал Джо, увидев нас сейчас? Приличных людей, да еще и семьянинов? – сказал дядя У, чавкая лапшой. – Глазам бы не поверил.

– Он был бы рад. – Папа погрустнел и кинул взгляд в сторону гостиной, где на книжной полке стояла выцветшая фотография дяди Джо. – Это все благодаря ему.

– Ай-я¹⁰, какими же хулиганами вы были, – сказала мама с притворным упреком, возвращая разговор в позитивное русло. – Хорошо, что мы познакомились уже после Чайна-тауна.

Она начала раскладывать по мискам новые порции лапши. Я помотала головой:

– Спасибо, мам, мне достаточно.

– Достаточно? Ты почти ничего не съела, Мэйбелин. – Имя мне придумала мама. В молодости, едва выпустившись из самого престижного тайваньского университета, она как-то раз увидела рекламу косметики Maybelline. Название показалось ей очень красивым и утонченным – в самый раз для ее будущей дочери.

Никто, кроме нее, не зовет меня полным именем.

Перед гостями мама старалась вести себя жизнерадостно, но ее жизнерадостность выглядела так же фальшиво, как загар на коже жителя Миннесоты посреди зимы. Подливая мне в миску бульон с мясом, она добавила:

– Я думала, ты любишь ню жоу мянь.

«Не позорь меня», – читалось в ее глазах.

Я и правда наелась, но спорить тут было бесполезно. Лучше уж промолчать. Каждый раз, погружаясь в свой внутренний мир, я немного его украшаю. У меня уже обустроена целая комната с книжками, кроватью и закусками. Мне здесь вполне комфортно.

Все принялись за вторую порцию лапши, а мама сделала вид, будто ее только что осенило, хотя, скорее всего, она ждала этого момента весь день.

– Дэнни, поделись хорошими новостями! – сказала она.

Тетя У выпрямилась.

– Ши а!¹¹ Сегодня ведь…

Дэнни замер, и в его глазах промелькнуло отчаяние. Он закашлялся:

– Мам, давай не сейчас.

– Сейчас самое время! Мы, считай, одна большая семья.

Пару мгновений Дэнни смотрел на миску с лапшой застывшим взглядом. Потом на его лице расцвела сияющая улыбка – так быстро, что никто ничего не заметил.

– Меня взяли в Принстон. – Сверху на правой щеке у него появилась ямочка. Мне каждый раз казалось, что кто-то по ошибке разместил ее слишком высоко.

Все наперебой принялись его поздравлять, и тут прозвучал чей-то вопрос:

– А из Стэнфорда еще не ответили?

Дэнни покачал головой. Он по-прежнему улыбался, но вот ямочка куда-то исчезла. Мне почудилось, будто он вот-вот растворится в воздухе под напором всеобщего энтузиазма и радостных возгласов.

Я нахмурилась, глядя на брата. Что-то было не так. Он отказывался встречаться со мной глазами, хотя наверняка чувствовал, как я телепатически заваливаю его вопросами.

– У нас тоже есть хорошие новости, – объявила тетя У, глядя на Селесту. Та ответила ей взглядом, в котором явно читалось: «Помолчи, мам», – и слегка помотала головой. Но тетю У это не остановило.

– Селесту взяли на летнюю стажировку в Google! Обычно туда принимают только выпускников, но ей удалось пройти, хотя она в десятом классе.

Тетя У прямо-таки надулась от восторга. Мама лишилась дара речи и с улыбкой всплеснула руками. Она никогда так не сияла от гордости, глядя на меня. Только на Селесту.

– Мэй, ни нэ?¹² Чем ты займешься этим летом? – спросила тетя У.

До меня донесся аромат жасмина – Селеста подлила всем чай, не поднимая глаз, а свою чашку наполнила в последнюю очередь. Глядя на тетю У, я беспомощно ответила:

– Ну, я… Я пока не решила.

Это явно был неправильный ответ.

– Мэй прекрасно пишет, – как всегда, заступился за меня Дэнни и добавил с ухмылкой: – И отлично танцует брейк.

Я подавилась куском говядины, но Дэнни это ничуть не смутило. Он продолжил:

– Раньше она хотела выступать вместе с Jabbawockeez и все свободное время разучивала движения.

Он глянул на меня и быстро подмигнул. Я благодарно улыбнулась в ответ. Дэнни знал, что я терпеть не могу быть объектом чужого внимания. Не выношу, когда меня пристально разглядывают. Оценивают. В такие моменты мне кажется, что окружающие видят все мои изъяны. Я до того ненавижу это чувство, что в седьмом классе чуть не завалила английский, отказавшись выступить с презентацией перед классом. К счастью, мистер Джонсон разрешил мне сделать это в одиночестве после уроков. С тех пор я осмелела, но ненамного.

– Помню, как Дэнни занимался вместе с Мэй в ее комнате, – добавил отец и неуклюже подергал головой, изображая танцевальное движение.

– Боже, па, прекрати. Этот талант она явно унаследовала не от тебя, – сказал Дэнни. Папа шутливо толкнул его в плечо. Все рассмеялись, разговор повернул в другое русло.

Мама убрала со стола грязные миски и палочки. Она ни слова мне не сказала. Это было излишним. Я и так прекрасно видела бегемота, неодобрительно качающего головой.

Глава 2

После ужина папа залез на стремянку, чтобы заменить лампочки в прихожей. Он одержим лампочками. Если они продаются со скидкой, он обязательно берет одну-две коробки, а то и десяток. У нас в доме есть целый шкаф, целиком набитый лампочками разных форм и размеров. Светодиодные, флуоресцентные, галогенные, неоновые, компактные люминесцентные и простые лампы накаливания – у папы есть все. Он меняет лампочки в доме подобно тому, как нормальные люди смотрят любимые сериалы – по расписанию, а иногда и запоями. Клянусь, когда-нибудь он сделает в гостиной стену из лампочек.

Я ущипнула его за большой палец ноги и сказала, задрав голову:

– В доме страшная вонь, па. Ты даже перед приходом гостей ноги не помыл?

– Мытье для слабаков. Вонючие ноги – признак настоящего мужчины, – отозвался он. Я поморщилась и зажала нос. Наверняка папа специально меня поджидал, потому что заметил, что я расстроилась. Он всегда начинает менять лампочки рядом со мной, когда я хочу побыть одна.

– Ты закончил?

– Осталась только твоя комната, – жизнерадостно ответил он, слезая со стремянки. За последние годы он слегка располнел.

Я потыкала мягкую складочку у него на животе.

– Это классическая отцовская фигура, – сказал папа. – Твоя заслуга – и твоего брата.

– Лучше подушки и не придумаешь, – улыбнулась я.

– Ай-я. Не так уж сильно я потолстел. – Притворно обидевшись, он направился вверх по лестнице. В папиной походке есть что-то развязное, даже когда он ходит по дому в одних носках. Детство, проведенное на улицах Чайна-тауна, дает о себе знать. Папа любит сиу е, поздний ужин. Яичные тарталетки покупает только в пекарне «Голден Гейт» на Грант-авеню в Чайна-тауне. Всегда садится спиной к стене, чтобы видеть все выходы из помещения. Я спросила как-то раз, почему он так делает, но он сменил тему.

Когда я зашла к себе в комнату, он уже возился с освещением.

– Йем, передай вон ту лампочку, – сказал папа, стоя одной ногой на спинке кровати, другой – на книжной полке. «Йем» – это «Мэй» наоборот и одновременно слово «ем». Такие вот у папы шутки.

– Ты же менял ее на прошлой неделе.

– Это светодиодные лампочки, они энергосберегающие. И продавались со скидкой. Не волнуйся, старые я оставлю про запас. – Его нога чуть не соскользнула с края полки.

– Осторожней, па.

– Все нормально, – легкомысленно ответил он. Затем добавил вполголоса: – Как у тебя дела, Йем?

– М-м. – Я знала, что он просто хочет меня подбодрить, но не собиралась обсуждать наш ужин. И маму тоже.

Папа молча вкрутил лампочку в патрон. Потом сказал заговорщическим тоном:

– Помнишь, когда я менял эту лампочку в прошлый раз, ты рассказывала мне про мальчика в школе. Как там его зовут? Джон, Джо, Джейкоб…

– Джош.

– Точно, Джош. Тихий мальчик, играет в футбол. Сын важного венчурного инвестора. Видишь? Я все помню. Он пишет тебе смешные записки в классе.

– Да, складывает их в маленькие бумажные мячики.

– Скажи ему, что тебе нельзя ходить на свидания, пока не исполнится сорок пять.

– Свидания? Какие еще свидания? Это для стариков, па. В наше время люди просто ищут, с кем бы замутить. – Я сделала вид, будто не заметила, как папа обеспокоенно вскинул брови, и залезла на кровать, чтобы найти телефон. Он у меня вечно теряется где-то под одеялом или между стеной и матрасом. – Да и вообще, он меня не интересует. Мы просто друзья.

– Если он благоразумен, то пусть и дальше ограничивается записками. Ну вот и готово. – Папа с грохотом спрыгнул на пол и похлопал меня по спине. Стоя в дверях, он непринужденно добавил: – Твоя мама сейчас на кухне. Ты бы сходила, поговорила с ней.

Когда я вошла на кухню, мама кивнула мне и молча продолжила убирать остатки еды в холодильник.

Я загрузила и включила посудомоечную машину. Не считая шума воды, на кухне царила мертвая тишина. Дурацкий бегемот нарезал круги вокруг меня, как на арене цирка, пока я оттирала губкой кастрюли.

Наконец мама заговорила.

– Селеста чжэньдэ хэнь сяошунь¹³, – сказала она. «Сяошунь» – это, считай, мамино любимое слово. Как-то раз я вбила его в поисковик и узнала, что оно переводится как «сыновняя почтительность». Не понимаю, почему не «дочерняя»? В общем, это уважение, послушание, забота и все остальные положительные качества в одном флаконе. Все хорошие китайские дети должны проявлять сяошунь.

Меня задело, что мама, оказывается, весь вечер думала про Селесту, в то время как я думала про нее. Пусть не очень лестные мысли, но все же про нее.

– Да, мам, она прямо идеал.

Я прикусила язык, чтобы не наговорить лишнего. Мама резко повернулась ко мне, почуяв невежливость.

– В чем дело, Мэйбелин?

– Ни в чем.

– Селеста думает о своем будущем и очень старается. Тебе есть чему у нее поучиться.

– Я тоже стараюсь, мам.

– Да ну? – Она защелкнула крышку на стеклянном контейнере. – Селеста хэнь лихай¹⁴, но ты тоже могла бы попасть на стажировку в Google.

– Не хочу я ни на какую стажировку.

– Тогда чего ты хочешь?

Я почуяла подвох и не стала отвечать.

– Дэнни в твоем возрасте вступал во все клубы и был капитаном баскетбольной команды.

Я изо всех сил терла кастрюлю, будто пытаясь отскрести тефлоновое покрытие. В моей голове эхом отдавались обрывки предыдущих разговоров. «Надо было записать тебя в летнюю школу или на образовательную программу. Дэнни в этом никогда не нуждался, он сам проявлял инициативу». Бегемот неодобрения уставился на меня не мигая, а мама продолжила складывать еду в контейнеры.

Впрочем, она еще не договорила.

– Ты тоже умна. Так умна, что не думаешь об учебе. Просто плывешь по течению. Тебя ничего не волнует.

– У меня хорошие оценки, мам.

– Хороших оценок недостаточно, Мэйбелин. – Она поставила контейнер в холодильник и повернулась ко мне. – Ты должна думать о будущем.

– Ладно, мам. – Моя рука с губкой будто двигалась сама по себе. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Медленно, чтобы мама не обвинила меня в дерзости.

Взглядом она сверлила мне затылок. Потом вздохнула:

– Я пытаюсь тебе помочь, Мэйбелин.

Я не ответила. От этого стало бы только хуже.

Время тянулось невыносимо медленно. Я убедилась, что тефлоновое покрытие не пострадало, и убрала кастрюлю на сушилку для посуды. Потом принялась за большие миски, не влезавшие в посудомойку. В последнюю очередь я сполоснула палочки и ложки. Мыть приборы совсем не интересно, так что я всегда оставляю их на потом. Закончив, я вытерла руки кухонным полотенцем и молча прошла мимо мамы.

Глава 3

Переодевшись в мешковатые спортивные штаны и свободную футболку, я рухнула на кровать. Она приняла меня в свои мягкие объятия, и я уткнулась лицом в подушку. Мое раздражение чуть поутихло.

Я выудила из-под матраса свой дневник. Пролистав старые рисунки, стихи, чувства и воспоминания, принялась писать на чистой странице.

Дверь отворилась, и в мою комнату проскользнула тень. Я поспешно запихнула дневник обратно под матрас. Я никому не показывала то, что пишу, даже старшему брату.

Дэнни подкрался ко мне, тихонько напевая «Lay Me Down», песню Сэма Смита. Постепенно его пение становилось все экспрессивнее.

– Позволишь лечь рядом с тобой? – Он драматично растягивал гласные. – Ря-я-я-я-я-я-я-ядом с тобо-о-о-о-о-ой, тобо-о-о-о-о-о-о-о-о-ой. Все ли с тобой хорошоо-о-о-о-о-о-о?

Я улыбнулась:

– Боже, Дэнни. Это еще хуже, чем обычно.

Он плюхнулся на кровать рядом со мной и завернулся в одеяло.

– Как ты, Мэй-Мэй? Я слышал только часть разговора. – Прозвище, которое он придумал для меня, – шутливое. Одновременно мое имя и китайское слово «мэймэй», младшая сестра.

– Все как обычно. Так каждый раз, когда приходит Селеста. – Я прижалась к Дэнни, и он похлопал меня по голове, как пуделя, а потом вздохнул:

– Еще и эта ее стажировка.

Я взмахнула руками:

– Ну конечно, ее позвали на стажировку в Google. Она же безупречна. Готовится выпуститься с отличием, получает престижные приглашения, а я что делаю? Попусту трачу свою жизнь, потому что у меня нет планов на лето.

Дэнни фыркнул:

– Могло бы быть и хуже.

– Да, я могла бы забеременеть.

– Прогулять уроки китайского.

– Сделать пирсинг в носу, как Кэлвин.

– Я слышал, его мама выдрала это кольцо с мясом. – Дэнни содрогнулся и потер собственный нос.

– Ну еще бы. – Я передразнила маму. – «Кольца в носу – это для свиней и коров!»

– У него нос, наверное, железный. – Мы вместе рассмеялись, потом затихли в колыбели нашего смеха.

Я немного выждала и перевернулась на спину.

– Почему ты не рассказал мне про Принстон, гэ?¹⁵

Дэнни посерьезнел и будто бы съежился, глядя в потолок.

– Не знаю, – прошептал он. – Я как-то не особо рад.

– Не рад? Это же Принстон.

– Знаю. Надо радоваться, да? Кто угодно обрадовался бы.

– Но не ты. – Я повернулась и вгляделась в его лицо. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и покачал головой.

– Я ничего не чувствую.

– Ну, можешь не поступать туда, если не хочешь. Тебя возьмут куда угодно, раз уж взяли в Принстон.

Он снова покачал головой, и несколько минут мы лежали в тишине.

– Тебе все же ответили из Стэнфорда? – спросила я.

Он кивнул, не открывая глаз.

– Меня не взяли. – Он помолчал. – Я не хотел портить настроение за ужином. Все так радовались.

Дэнни мечтал попасть в Стэнфорд с тех пор, как несколько баскетболистов оттуда посетили нашу школу. Я тогда ходила в подготовительный класс и ничего не помню, но Дэнни уже учился во втором. Он пришел в полный восторг, выпросил у родителей стэнфордскую толстовку и носил ее так часто, что она даже после стирки продолжала пованивать. Прошлой осенью он уже подавал документы в Стэнфорд, но ему сказали подождать до следующего года.

– Гэ, мне так жаль. – Я обняла его и прижалась поближе. – Они понятия не имеют, что теряют.

Он поморщился и тихо сказал:

– Надо радоваться, что взяли в Принстон, да? Но я очень хотел в Стэнфорд.

– Ты так много учишься. Ты заслужил Стэнфорд! Но из нашей школы туда попадают только дети выпускников или сотрудников. Это дурацкая система, Дэнни. Они совершают ошибку. – Я ударила подушку кулаком. – Эй, ты чего?

Дэнни молчал, глядя в потолок. Молчание напоминало черную дыру, и я продолжила говорить, чтобы чем-то ее заполнить.

– Тебе понравится в Принстоне, гэ. Они даже не представляют, что их ждет! – Я через силу улыбнулась и потыкала его в бок.

Он приподнялся на локте и усмехнулся, указав широким жестом на свое внушительное телосложение:

– Со мной им точно не совладать.

Я рассмеялась. Дэнни снова похлопал меня по голове.

– Не расстраивайся из-за мамы, – сказал он. – Она просто переживает. Она всегда будет о тебе заботиться… Даже если ты вставишь кольцо в нос. – Он засунул пальцы в ноздри и показал мне язык. Мой брат снова стал собой.

Резкое перевоплощение застало меня врасплох. На секунду я подумала, что Дэнни-черная-дыра мне привиделся.

– Ты не ответил. Как ты себя чувствуешь?

Его телефон завибрировал.

– Это Марк. – Дэнни стремительно набрал ответ. – У Аннетт сегодня вечеринка. Ее родители уехали за город. Наверное, Марк подвезет Тию. – Он свесился с края матраса и пошарил под кроватью. – Где твой телефон, Мэй-Мэй? Тия наверняка тебе написала. Я, пожалуй, схожу развеюсь. Ты со мной?

Я похлопала руками по одеялу в поисках телефона. Он же только что был здесь! Клянусь, мой телефон иногда отращивает ноги, чтобы спрятаться куда подальше. Однажды в поисках я весь дом перевернула вверх дном и в конце концов нашла его в холодильнике.

Наконец я обнаружила телефон – он каким-то образом оказался под наволочкой. Меня и правда ждало несколько сообщений от Тии.

Мэйдэй, настали весенние каникулы!

Поехали веселиться!

Мэйдэй

Мэйдэй

Мэйдэй

Ты куда пропала??

К нам в гости приходила Селеста с родителями

И как оно?

Да как обычно

У Аннетт вечеринка

Приходи, потанцуем

Покрутим попами

Тебе полегчает

Не, побуду дома

Наверняка тут будет Джоооош

Фу. Ты же знаешь, что между нами ничего нет

А он хочет, чтобы было

Завтра все мне расскажешь

Веди себя хорошо

Иммигранты – на нас можно положиться

Не надо на меня ложиться!

P. S. Проверь голосовые

В голосовых меня ждало сообщение от Тии. Я нажала на кнопку воспроизведения и включила громкую связь, чтобы Дэнни тоже послушал.

«ПОЙДЕ-Е-Е-Е-Е-ЕМ ПОТУСИ-И-И-ИМ! Я хочу ПОТУСИ-И-И-И-ИТЬ!» – из динамиков раздался пронзительный голос Тии, исполняющей арию Мими из «Богемы». Я узнала песню, потому что Тия обожала мюзиклы еще со времен средней школы и делилась этой своей любовью со мной. Ей нравилось громко распевать, идеально попадая в ноты, ну а мне нравилось слушать.

Тия Мари Дюверн и я стали лучшими подругами еще в седьмом классе. Нас поставили в пару, чтобы сделать проект по обществознанию, и мы вместе придумали танец, посвященный мировым религиям. Дальше все сложилось само собой. Моя мама любит Тию, потому что та хорошо учится и съедает все, что бы мама ни положила ей на тарелку. Ее мама любит меня по тем же причинам. Оказывается, гаитянские родители-иммигранты не так уж отличаются от китайских.

Телефон Дэнни снова завибрировал. Он прочитал сообщение и подмигнул мне:

– Марк тоже хочет, чтобы ты пошла.

Марк, брат Тии, стал лучшим другом Дэнни благодаря баскетбольной лиге в начальной школе. Они были там единственными не белыми ребятами и потому держались вместе. Дэнни был на год старше Марка, но они оба оказались капитанами баскетбольной команды старшей школы Секвойя-Парк и играли вместе почти каждый день. Они – как пара хорошо разношенных баскетбольных кроссовок. Один без другого никуда.

Я пожала плечами:

– Ты хочешь, чтобы я пошла? Могу и пойти. Или ты можешь остаться дома. Будем есть мороженое и ругать Стэнфорд.

– Нет уж, я вижу, что у тебя плохое настроение. Не хочу всю ночь с тобой нянчиться. – Дэнни улыбнулся и показал пальцами две буквы «V». – Давай отложим мороженое и ругань на завтра.

Он пошел в свою комнату. Оставшись в одиночестве, я улеглась на спину и раскинула в разные стороны руки и ноги. Полежав какое-то время без движения, снова достала дневник и продолжила писать. Это всегда помогает мне привести мысли в порядок. Почему-то мне проще выразить свои идеи на бумаге, нежели вслух.

Краем уха я слышала Дэнни в соседней комнате. Перед уходом он еще раз заглянул ко мне. Он был одет в джинсы, простую белую футболку и носки со «Звездными войнами». Я заметила у него на ногах его любимые кроссовки, KT3. Странно: обычно он надевал их только перед матчами. Кажется, он даже почистил их перед вечеринкой.

В свой восемнадцатый день рождения Дэнни скакал и вопил от восторга не хуже банши¹⁶, когда увидел коробку, завернутую в сине-золотую бумагу с логотипом команды «Уорриорз». Он больше всего хотел получить фирменные кроссовки Клэя Томпсона, так что я специально откладывала на них деньги. Обычно Дэнни хранил коробку с кроссовками в багажнике, чтобы иметь возможность сыграть где угодно и когда угодно. Сейчас он держал коробку в правой руке – наверное, собирался снова положить в багажник. На запястье у него болталась куртка.

– О-о-о-ох, – прошептала я. – Я все расскажу ма-а-а-аме. Она будет ругаться, что ты ходишь по дому в обуви.

– Ябедничать нехорошо, Мэй-Мэй. – Он широко улыбнулся и изобразил бег на месте. Я кинула в него подушкой.

Он шагнул к кровати и споткнулся о ботинок на полу.

– Мэй-Мэй, – он покачал головой, – ну и беспорядок у тебя.

– Возьми и убери, раз тебе так мешает. – Я кинула вторую подушку. Опустившись на корточки, он сгреб мою одежду в кучу и запихнул в шкаф, не складывая. Я делаю так, когда мне лень убирать – то есть все время. На самый верх кучи он торжественно положил ботинок, о который споткнулся до этого, и отряхнул руки.

– Чего только не сделаешь для родной сестры… – пробубнил он и обнял меня.

– Точно не хочешь остаться? Мне еще много чего нужно убрать.

– Нет уж, спасибо.

– Можем посмотреть «Звездные войны»… – В ответ на мои уговоры он лишь рассмеялся и взъерошил мне волосы. Мне хотелось схватить его и не отпускать, но он ускользнул, будто бесплотное облачко, и снова перекинул куртку через руку. У дверей он на миг замер, вернулся и поцеловал меня в лоб.

– Я тебя люблю, Мэй-Мэй. – Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся своей кривоватой улыбкой с ямочкой не на месте.

И потом он ушел.

Глава 4

Меня разбудил пронзительный гудок поезда. Потом завизжали сирены, развеивая обрывки моих снов. Звук сирен то затихал, то раздавался вновь, раз за разом. Снова и снова. Я обратила на это внимание даже в полусне. Сирен было слишком много.

Кажется, я заснула прямо над дневником, потому что нечаянно столкнула его с кровати, потянувшись за телефоном. Тот в кои-то веки оказался под рукой, на прикроватном столике. Потирая глаза, я поднесла экран к самому носу. В темноте не было смысла искать очки.

Три часа ночи. Пять пропущенных звонков, три голосовых и десяток сообщений от Тии.

Мэйдэй

Мэйдэй

Мэйдэй

ПРОСНИСЬ!!

Дэнни ушел с вечеринки

Он уже дома?

Марк говорит, он как-то странно себя вел

Хочет убедиться, что он дома

Все в порядке, я не сомневаюсь

Но проверь на всякий случай?

Прочитав сообщения, я побрела в комнату Дэнни – убедиться, что он спокойно спит.

Но его кровать была пуста.

Меня пронзила ледяная игла тревоги.

Куда запропастился Дэнни?

Глава 5

Возвращайся домой, гэ

Где ты?

С тобой все хорошо?

Не шути так

Дэнни, возьми трубку

Ответь мне

Где ты?

Мне стремно

Возвращайся домой, пожалуйста

Глава 6

Тревога постепенно охватила все мое тело. Пальцы на руках и ногах начали лихорадочно подергиваться. Я спустилась в столовую. Там горел свет. Мама сидела за обеденным столом. Папа ходил туда-сюда, поправляя настенные светильники, и то и дело выглядывал в окно. Еще несколько часов назад мы ужинали здесь вместе с семейством У. Теперь столовая напоминала комнату для допросов. Свет горел слишком ярко, а по углам таились черные тени.

Родители едва глянули на меня, когда я села за стол.

– Мэйбелин, ты почему не спишь? Уже поздно. Иди ложись, – тихо сказала мама. Я уставилась в окно, не обращая на нее внимания.

Мама продолжила говорить в пространство.

– Обычно он возвращается до полуночи. – Мамина рука выстукивала на столе неровный ритм. – Я ему звонила. Он не отвечает. – Ее правая нога подпрыгивала вверх-вниз. – Он всегда звонит сам.

Воцарилась тишина, полная предчувствия и страха.

Я смотрела то в окно, ожидая, что Дэнни вот-вот подойдет к двери, то на экран телефона, надеясь увидеть его имя. Мама была права. Он всегда предупреждал, если задерживался где-то допоздна.

– Я пойду его искать, – сказал папа. О сиренах никто не промолвил и слова.

– Он вот-вот придет, – заявила мама чересчур уверенным тоном. – Он скоро будет дома.

Папа отправился наверх за свитером. Он еще не успел вернуться, как за окном засверкали красно-синие огни. Несколько секунд спустя кто-то постучал в дверь.

Тук.

Тук.

Тук.

Мы с мамой встретились взглядами. Я оцепенела от дурного предчувствия.

Мама приблизилась к двери и положила дрожащую ладонь на ручку. Папа сбежал вниз по лестнице в тот самый момент, когда она сделала глубокий вдох и открыла дверь. На пороге стоял бледный полицейский с темными кругами под глазами.

– Мистер и миссис Чэнь?

– Да, где наш сын? – поспешно спросил папа.

Полицейский стоял скованно, с неестественно прямой спиной. На его жетоне значилось Д. Джеффрис. Похоже, он был слишком молод и неопытен, чтобы скрыть свои чувства. Я видела, что он рад этому разговору не больше, чем мы.

– Сэр, возможно, вам лучше присесть… – начал он.

– Прошу вас. Мой сын. Где он? Что с ним? – прошептала мама.

– Пожалуйста, мэм, сядьте. – Джеффрис сглотнул и замолчал. Никто не пошевелился.

– Где наш сын? – Папа побледнел и напрягся. Одной рукой он обхватил маму за плечи.

– Произошел… несчастный случай.

Мама пошатнулась и прижалась к папе. С ее губ чуть слышно слетели слова:

– С ним все хорошо?

Джеффрис помрачнел и сгорбился, больше не пытаясь сохранять профессионализм. На его лице проступила искренняя печаль.

– Поверьте, это самое трудное, что я когда-либо делал. Мне правда очень жаль. – Он запнулся. – Вашего сына, Дэнни, сбил поезд. Он… он не выжил.

У мамы вырвался страшный, животный крик. Такой, будто ее душа разрывалась на части.

У нее подкосились ноги. Папа подхватил ее, и они вместе опустились на пол. В дом зашла женщина-полицейская, которую я до этого не заметила, и помогла маме с папой дойти до стола. Я замерла на месте, уставившись на двух полицейских. Я смотрела, и вокруг меня пульсировало напряжение. Я смотрела, и у меня звенело в ушах. Я смотрела, и смотрела, и смотрела, как они что-то говорят, но не слышала ни слова.

В моей голове гремела оглушительная тишина.

Потом до меня донеслись обрывки фраз Джеффриcа, шокировав меня еще сильнее.

Предположительно самоубийство… вскрытие… с вашего разрешения…

Нет-нет-нет-нет. На меня накатила тошнота.

И потом настала тьма.

Глава 7

Меня унесло волнами. Потеряв свой якорь, я очутилась в открытом океане под беззвездным небом. Я покачивалась на воде вверх-вниз. Вверх-вниз. Плыла по течению без мысли и без цели. Тьма была одинакова повсюду.

Всюду была одна только тьма.

Глава 8

Папа принес домой сине-золотой резиновый браслет, брелок для ключей с логотипом «Уорриорз» и поцарапанную кроссовку.

КТ3.

Разрозненные частички, оставшиеся после смерти Дэнни.

После его самоубийства, согласно медицинскому заключению.

Прижимая к себе эти сокровища, папа поднялся наверх и закрыл за собой дверь.

Глава 9

Я оттянула колючий кружевной воротник белого платья, которое мама заставила меня надеть на похороны. Белый – это цвет скорби, сказала она. Белый, как огромные венки из хризантем с трепещущими лентами, окружавшие стены похоронного бюро. Белый, как кроссовки Дэнни в тот вечер, когда он вышел из моей комнаты.

Все вокруг были одеты в черное и посматривали на нас искоса. Посматривали и жалостливо перешептывались. Я не слышала отдельных слов, но чувствовала их затылком, словно стаю мошкары.

Я не сумела встать и подойти к гробу. Осталась на месте, когда мои родители поднялись на ноги, и тем самым нарушила наше семейное единение.

Я не могла ни подойти, ни отвернуться.

Я не верила, что он лежит в том ящике.

Не верила, что его больше нет.

Глава 10

Никто не мог подобрать нужных слов. Вместо этого люди просто приносили нам еду. Еда заполнила всю нашу кухню. Вазы ломились от свежих фруктов. Золотистые бананы возлежали на столешнице подобно загорающим туристам на пляже. Они напоминали мне о летних поездках в Санта-Круз вместе с Дэнни. Там мы отдыхали на песочке, пытались искупаться в ледяной воде, на обратном пути обязательно лакомились карамельным мороженым с кусочками «Орео» и молочного ириса.

Этим летом солнце едва пробивалось сквозь задернутые шторы.

Ярко-желтым бананам было не место в нашем доме. Почернев, они начали вписываться в обстановку намного лучше. Обеденный стол был уставлен кексами, домашним печеньем и разнообразной выпечкой. Холодильник ломился от чужой стряпни. Еда в стеклянных контейнерах. Еда в фольге. Еда в картонных коробках. Еда, наперебой взывавшая к нам.

Почти вся она испортилась, нетронутая.

Постепенно нам перестали приносить еду.

Глава 11

 
Женщина в розовой блузке.
Психолог.
    «Поговори со мной, когда будешь готова».
        Как я могу об этом говорить?
Другая женщина, в жакете.
    «Распишись вот здесь».
        Куча бумажных конвертов из школы
        Холодных и безжизненных
        как я.
        Как мой брат.
Потом инстинкты взяли верх –
    школа прежде всего –
и я выполнила все задания
проставила все галочки
и конверты испарились
вместе с учебным годом.
 

Глава 12

 
Я спала
    пока мир бодрствовал.
Я спала
    когда мир ложился в кровать.
Меня окружали тьма
сны
и кошмары.
Но самый страшный кошмар поджидал меня наяву.
 

Глава 13

ТУ-У-У-У-У-У-У!

ТУ-У-У-У-У-У-У!

Гудок поезда пробудил меня ото сна. Мое сердце заколотилось, все тело охватила мучительная дрожь. Я увидела Дэнни, стоящего на рельсах. К нему стремительно приближался поезд. «Дэнни, отойди!» – кричала я изо всех сил, но не издала ни звука.

Меня вырвало на пол.

Поезда, направляющиеся из Сан-Хосе в Сан-Франциско и обратно, проходили мимо нашего дома раз девяносто за день. Я не обращала на них внимания…

…до сих пор.

Глава 14

Мы с папой стали призраками. Прозрачными, почти невидимыми, но все же реальными. Словно размытые силуэты самих себя, мы приспосабливались к жизни без Дэнни. Слабое желание обрести покой связывало нас с земным миром, поддерживало в нас проблеск жизни.

Но не в маме.

Она всегда говорила, что материнство изменило ее. Дэнни, ее первенец, сделал ее матерью и придал жизни новый смысл. Без него она разбилась на тысячу разрозненных осколков.

От нее не осталось даже призрака.

Смерть Дэнни омрачала все ее воспоминания. Все, во что она верила, перевернулось с ног на голову. Ни осталось ничего, что привязывало бы ее к миру. Никакой надежды на умиротворение. Ее тело дышало, но самой ее не стало.

Она лежала в постели, не произнося ни слова, уставившись в пространство. Мы с папой суетились вокруг, кормили ее, мыли, шептали на ухо, гладили по волосам. Иногда что-то мелькало у нее во взгляде, но тут же затухало.

Два призрака пытались склеить осколки маминой души.

Но кто заботился о призраках?

Глава 15

Прохладная ладонь коснулась моего лба.

Я приоткрыла глаза

и увидела мягкую улыбку.

Тия

сидела рядом

лежала рядом

обнимала меня в темноте.

Она не дала мне утонуть.

Глава 16

С первого этажа до меня донесся запах чистящего средства с базиликом. Ветерок из окон, открытых впервые за несколько месяцев, принес аромат солнца и позднего лета. Тия, чьи волосы были замотаны тканью с узорами, обняла моего папу, поцеловала маму и вооружилась шваброй, мурлыкая себе под нос песни из мюзиклов. Марк надел резиновые перчатки, будто они были боксерскими, и бросил вызов груде грязной посуды в раковине. Всякий раз, когда я или папа пытались им помочь, эти двое поднимали страшный шум и яростно протестовали. В конце концов мы были вынуждены сдаться. Я через силу заставила себя улыбнуться.

Марк по локоть в мыльной пене смотрел на меня через всю комнату. Тия изобразила несколько танцевальных движений и опустила швабру к моим коленям, словно партнера в танго. Вместе они мыли, скребли, пшикали спреем и терли, пока дом не заблестел как новый.

Весь, кроме комнаты Дэнни.

Туда они не заходили.

Глава 17

Я проснулась посреди ночи и побрела в ванную.

Нажала на выключатель.

Щелк.

Никакого эффекта. Я попробовала еще раз.

Нажатие. Щелк.

Нажатие. Щелк.

По-прежнему ничего.

Я ощутила растерянность. Все лампочки перегорели.

Я подошла к шкафу и порылась в папиной коллекции. Я понятия не имела, где у него что лежит, поэтому взяла самую простую на вид лампочку, вернулась в ванную и вслепую залезла на столешницу. Нечаянно включив воду в раковине и опрокинув бутылку с жидким мылом, я все же смогла заменить лампочку.

Снова нажала на выключатель.

Щелк.

Свет меня ослепил.

Глава 18

Мэйдэй, готова к завтрашнему дню?

Неа

Ты справишься

Мы с Марком заедем за тобой в 8:30

Я буду в постели

Я разбужу тебя ведром воды

Ты меня знаешь

Будь готова

Аааааргх

Ну ладно

Глава 19

Дэнни всегда притягивал к себе людей, а заодно и ко мне. Я шла следом по расчищенной им дороге, и он прикрывал меня от всяческих неурядиц социальной жизни. Я старалась не высовываться, чтобы не нарушить хрупкое равновесие.

Влияние Дэнни ощущается даже после смерти. Но теперь его незримое присутствие отталкивает от меня окружающих. По пути в класс меня замечает Тейлор Харлоу и подходит с распростертыми объятиями.

– Мэй, где ты была? Я так давно тебя не ви… – Тут она резко осекается и краснеет. Опускает руки, глядя в сторону. – Блин, прости.

Неловко потоптавшись на месте, она бормочет что-то себе под нос и отходит. Я заворачиваю за угол и слышу, как перешептывается кучка девятиклассников. До меня доносятся только отдельные слова. «Ее брат… Самоубийство… Под поезд…» Все расступаются передо мной, не зная, что говорить и как реагировать. Кто-то машет и нерешительно улыбается, кто-то отворачивается, кто-то подходит ближе, но не может найти нужных слов. Я сглатываю и захожу в класс.

После смерти Дэнни я окончила учебный год заочно. Бесконечные конверты с заданиями едва отпечатались в моей памяти. Я исчезла вместе с Дэнни, а теперь появилась снова, чтобы начать учебу в одиннадцатом классе¹⁷. Все в старшей школе Секвойя-Парк хотели бы поскорее забыть о горе и утрате, но я служу им напоминанием.

Ученики не знают, как себя вести. Учителя тоже.

Некоторые встречают меня с преувеличенным радушием. «Мэйбелин, как же приятно снова тебя видеть. Это большая радость».

Некоторые чересчур заботливы. «Мэйбелин, не переживай насчет домашнего задания. Если тяжело, можешь не делать».

Один учитель меня просто игнорирует.

Другая начинает всхлипывать. «Мэйбе… Ох!» (Хватает салфетку.) Дэнни тоже у нее учился.

Я терплю все это, сжав зубы. К обеденному перерыву мне уже не терпится увидеть Тию. Она ждет меня на выходе из класса и тут же начинает лихорадочно тараторить, захлебываясь собственными словами.

– Мэйдэй, ты не поверишь, они что-то напутали с моим расписанием. Мне надо сходить и разобраться. Как же я на них зла, я хотела пообедать сегодня с тобой. Как твои дела? Как уроки? Как ты вообще? Прости. Хочешь сходить со мной? Или посиди пока с Марком, а я потом приду. Или сходи со мной. Погоди…

Она кладет руку мне на плечо и наклоняется, чтобы отдышаться.

– У-у-у-уф! Я совсем не в форме. О чем это я? Точно, обед. Не хочешь сходить со мной в администрацию? Говорят, там в столовой очень вкусно кормят.

Я улыбаюсь, чтобы ее успокоить:

– Все нормально, Тия Мари. Я поем у нашего дерева. В администрацию меня что-то не тянет.

– Уверена?

– Иди разберись со своим расписанием. Потом ко мне присоединишься.

– Не успею, они же все делают медленно, как улитки.

– Значит, встретимся у шкафчиков после уроков. Иди, не беспокойся обо мне.

Тия спешит в администрацию, готовая к битве за расписание. Я лениво иду к дубу, у которого мы обычно обедаем. Он растет между корпусами английского языка и истории на маленьком зеленом пригорке, окруженном невысокой бетонной стеной. Вытянутые ветви дуба напоминают руки, приветливо распростертые для объятий. Мы с Тией облюбовали это место еще в девятом классе. Интересно, с кем она обедала, пока я не ходила в школу? Я даже не догадалась спросить.

Школьная территория совсем не изменилась. Все те же корпуса. Та же красная черепица, те же козырьки, под которыми можно укрыться от дождя. Клумбы между зданий. Атмосфера стресса и достигаторства. А вот я изменилась. Вся моя жизнь изменилась.

Такое странное чувство.

По дороге к нашему приветливому дубу я думаю: «Дэнни тоже здесь ходил». Я представляю, как он ждал звонка, прислонившись к бетонной стене, окруженный другими людьми. Представляю, как он вел баскетбольный мяч по коридору, ловко обманывая друзей, которые пытались выполнить перехват. «Это мой брат», – говорила я себе с гордостью. Он всегда выглядел таким счастливым. Не понимаю, как я могла не заметить, что он думает о самоубийстве?

Я прохожу мимо его шкафчика, мимо поворота, где он иногда ждал меня на переменах. Каждый уголок, где когда-то стоял, смеялся или дышал Дэнни, теперь кажется мне черной бездной.

Погруженная в свои мысли, я вздрагиваю, услышав чей-то смех у корпуса истории. Мимо моего дерева проходит компания белых девочек в летних платьях с цветочными узорами – они что, нарочно подбирали похожую одежду? Все это напоминает сцену из фильма. Элегантные локоны, сверкающие улыбки, звонкий смех. Я содрогаюсь. Как они могут смеяться? Неужели они не знают, что случилось?

Я пытаюсь осознать простую мысль: прошло уже четыре месяца. Жизнь идет своим чередом. Она прервалась только для Дэнни, а не для всех вокруг.

Девочки собираются вокруг высокого широкоплечего белого парня с русыми волосами. Он поворачивается, и я узнаю Джоша Макинтайра. Он одет в зеленую футболку с серебристой надписью «Футбольная команда Секвойя-Парк».

Я смутно припоминаю, как папа советовал Джошу ограничиться смешными записками. Кажется, это было в другой жизни. Рассеянно гляжу на Джоша и стайку девочек в платьях. Мой мозг отказывается работать, будто застрял в морозилке. Я не могу сдвинуться с места и продолжаю на них пялиться.

Джош вздрагивает, заметив меня, и тоже смотрит в упор. Я неохотно машу ему и иду дальше; мне не хочется ни с кем разговаривать. Я направляюсь к просторной деревянной террасе посреди лужайки. Дэнни часто сидел тут со своими друзьями. Проходя мимо библиотеки, я натыкаюсь на Марка.

– Мэйдэй, вот ты где. Тия пошла в администрацию, и я решил, что тебе не помешает компания. – Он улыбается и указывает на террасу. Я замечаю, что он подстригся. Волосы на затылке и висках у него гладко выбриты. Полуденное солнце придает его коричневой коже теплый красноватый оттенок. – Давай сядем.

Он забирает у меня рюкзак, и мы вместе идем к террасе. Для нас освобождают место на скамейке, и я сажусь поближе к Марку. В его присутствии я чувствую себя спокойнее. Кто-то передает по кругу пачку чипсов. Марк протягивает ее мне, а потом берет несколько чипсов себе. В ответ на чью-то шутку он запрокидывает голову и хохочет. Две девочки подходят и со всеми обнимаются, прежде чем сесть на скамейку, и я вдруг понимаю, что больше не могу это выносить.

Пока Марк непринужденно болтает про летние каникулы и обсуждает первый учебный день, в моей груди разгорается злость. Как он может делать вид, что ничего не произошло? Есть чипсы, шутить и обниматься с девчонками? Они с Дэнни были лучшими друзьями. Как он мог так быстро забыть?

Я резко встаю и ухожу. Марк зовет меня по имени, но я не оборачиваюсь.

До звонка еще три минуты, но я захожу в класс, по-прежнему распугивая всех своей аурой. Пока вокруг постепенно рассаживаются другие ученики, кладу голову на парту и закрываю глаза. Потом снова открываю, чтобы понаблюдать, как утекают одна за другой секунды на настенных часах. На табличке под ними написано: «Время бежит, но ты лучше иди шагом». Ха-ха. Ох уж эти учительские шуточки.

– МЭЙДЭЙ!

Я поднимаю голову и вижу Тию. Она сияет. Вокруг ее головы уложена толстая коса, спадающая на плечо. У нее такой же темно-коричневый оттенок кожи, как у Марка.

– Мэйдэй, мы теперь в одном классе. Я волшебница!

– Шикарные новости, Тия Мари. Садись.

Я усаживаю ее за парту передо мной. Мы уже давно уяснили, что так проще перешептываться на уроках, чем сидя вместе. Тия машет своей подруге Аянне. Потом в класс заходит Джош, и все наперебой зовут его к себе. Тия оборачивается и приподнимает бровь. Я ее игнорирую. Джош садится рядом со своими друзьями в другом конце класса и тут же смотрит на меня. На соседнее с ним место садится Ава Принс, замечает меня и радостно машет обеими руками, будто говорит: «Мы в одном классе, как здорово!» Я улыбаюсь ей, а потом резко застываю, когда в класс входит Селеста.

Миз Дэниелс прибегает сразу после звонка, торопливо объясняя:

– Прошу прощения, что опоздала в первый же день, так себе начало учебного года! Но, поверьте мне на слово, если не успеешь сходить в туалет в обеденный перерыв – потом придется терпеть до вечера. – Она ни на миг не замолкает, поднимая крышку ноутбука, что-то настраивая и подключая его к проектору. – Я думала, ладно, потерплю, но оказалось, у меня не такой крепкий мочевой пузырь. Наш перерыв между уроками – всего пять минут, представляете? Как будто этого достаточно, чтобы прорваться через толпу в учительской. Бесчеловечное отношение! – Она замолкает, услышав хихиканье в классе. – Ах, слишком много подробностей, да? Добро пожаловать на урок американской литературы.

Она стоит перед доской, положив руки на бедра, и решительно улыбается. У нее даже дыхание ничуть не сбилось, только выступил легкий румянец на коричневой коже. Темные кудри, обмотанные бирюзовым шарфом, немного напоминают ананас. Тыльной стороной ладони миз Дэниелс вытирает пот со лба. Мне она сразу нравится.

Я шепотом говорю Тие:

– Она прямо как ты, только взрослая.

Тия кивает и показывает пальцами сердечко. Миз Дэниелс дает нам тему сочинения, и мы садимся писать – по старинке, на бумаге. Доставать ноутбуки не разрешается. В конце урока, когда я подхожу, чтобы отдать свою работу, миз Дэниелс накрывает мою руку своей, смотрит мне в глаза и твердо говорит:

– Я много о тебе слышала, Мэйбелин. Уверена, ты не обманешь моих ожиданий.

Я смотрю на нее в ответ и киваю. Возвращаясь за парту, я показываю Тие сердечко из пальцев.

Марк вопросительно смотрит на меня, когда я сажусь в его машину после уроков.

– Что случилось, Мэй?

– Ничего, – отвечаю я, отводя взгляд.

– Куда ты убежала во время обеда? У тебя все хорошо? – Он заводит мотор и выезжает с парковки.

– Ты был занят. Я не хотела мешать. – При мысли о том, как Марк смеялся и болтал с друзьями, во мне снова пробуждается злость. Я съеживаюсь на заднем сиденье, будто надеюсь удержать чувства внутри.

Тия, сидящая впереди, смотрит то на Марка, то на меня и хмурится. Она делает рукой вопросительный жест, и я пожимаю плечами.

– У меня все прошло отлично, – говорит Тия, чтобы сменить тему. – На истории, боюсь, будет сложно. Нам уже задали сочинение на следующую неделю. Но зато на литературу я буду ходить вместе с Мэйдэй. Угадай, кто ведет уроки.

– О, вам досталась миз Дэниелс? – Марк улыбается.

– Да, я глазам своим не поверила. – Тия поворачивается ко мне. – Миз Дэниелс – наш куратор из Союза чернокожих студентов. Она классная.

– Ты вступила в СЧС? – спрашиваю я.

– Да. Марк уговорил меня сходить на пару собраний в прошлом году, когда ты… – она на миг задумывается, – …была дома. Потом мы начали ходить туда вместе с Аянной и Микейлой. Ты тоже как-нибудь загляни к нам, Мэйдэй. Собрания открыты для всех.

Марк добавляет, глядя на меня через зеркало заднего вида:

– Да, приходи, Мэй.

Но стоит ему открыть рот, как у меня в голове взрываются петарды ярости.

Мэй-до-смерти-Дэнни растеряна и немного напугана этой злостью. Почему бы Марку не поесть чипсов, болтая с друзьями? Я должна радоваться, что он оправился от потери. Но я не радуюсь. Я хочу, чтобы он страдал так же, как я. Чтобы скучал по Дэнни так же, как я.

Мэй-после-смерти-Дэнни раздувает пламя гнева, потому что благодаря ему чувствует себя живой.

Раздираемая между двумя половинами себя, я прячусь в своей комнате молчания и всю оставшуюся дорогу не говорю ни слова.

Глава 20

Мне удается пережить первую учебную неделю. Вернувшись домой в пятницу, я вижу, что кто-то наполнил кружку клубничными палочками «Поки», равномерно распределив их по краю. Неужели мама? Раньше она делала так, когда мы приходили из школы. Пока родители готовили ужин, мы с Дэнни строили друг другу рожицы. Дэнни особенно любил изображать моржа. Он засовывал себе в рот две палочки, будто бивни, и хрюфырчал – мы придумали это слово, посмотрев видео с моржами. Однажды он так меня рассмешил, что у меня от хохота потекло из носа молоко с полупережеванными «Поки».

Мама стремительно обернулась и рявкнула:

– Мэйбелин, ни цзай гань ма?¹⁸ Не балуйся за столом!

Не успела я и рта раскрыть, как Дэнни кинулся меня защищать.

– Мам, Мэй-Мэй ничего не делала, это я. Смотри! – Он сунул в рот две новые палочки и снова изобразил моржа. Маму так развеселило его хрюфырканье, что она аж согнулась пополам от смеха. Потом она схватила немного вареной лапши и повесила ему на верхнюю губу, будто усы. Тут уж мы все расхохотались.

Я откусываю немного «Поки» и вспоминаю, как Дэнни удавалось рассмешить маму. Жаль, что мне этой суперспособности не досталось. Мама пока не вернулась на работу. Она даже из комнаты толком не выходит. Кажется, официально она на больничном. Папы нет дома: наверное, остался помогать ученикам после уроков. Я наливаю стакан воды, очищаю апельсин, кладу на блюдце несколько крекеров. Потом отношу все это наверх и ставлю на мамин прикроватный столик. За последнее время мне пришлось повзрослеть, заботясь о маме и о нашем доме. Я отправляю папе несколько сообщений.

Тия пригласила меня на ужин, но я не хочу оставлять маму одну

Волнуюсь

В ожидании ответа я расчесываю маме волосы, поправляю одеяла, меняю ее шерстяные носки и включаю посудомоечную машину. На улице стоит такая жара, что можно вспотеть, даже прячась в тени в одной футболке. Но родительская спальня напоминает пещеру, а мама постоянно дрожит.

Мой телефон вибрирует.

Не волнуйся, Йем.

Сходи в гости к Тие.

Я скоро буду дома. Потом поговорим.

Люблю тебя.

Какое-то время я сижу, держа маму за руку. Потом иду за курткой, потому что раньше мама всегда напоминала мне об этом, даже посреди лета.

Миссис Дюверн целует меня в обе щеки, потом обнимает и прижимает к груди. От нее пахнет свежеиспеченным хлебом и спелыми манго, и я утыкаюсь в нее, как в подушку.

– Дай-ка посмотреть на тебя, шери, – говорит она, обхватывая ладонями мое лицо. – Как ты, Мэй?

Я прижимаюсь к ней сильнее, и она обнимает меня еще крепче. Потом зовет:

– Тия Мари! Мэй пришла! Положи ей поесть!

Тия сбегает вниз по лестнице, во весь голос распевая «В моих мечтах» из «Отверженных». Она одета в баскетбольные шорты и футболку с логотипом «Уорриорз», позаимствованную у Марка.

– Песни не помогут тебе поступить в колледж, Тия Мари. Сколько можно витать в облаках? – Миссис Дюверн всплескивает руками. – Говорю же, положи Мэй поесть.

– Сейчас, маман! – откликается из кухни Тия.

– Прости, что не дождались тебя, – говорит миссис Дюверн и качает головой, направляясь на кухню. – Доктора Дюверна вызвали обратно в больницу, так что мы быстро поели перед его уходом.

– Все нормально. Спасибо, что оставили и мне немного. – У меня текут слюнки, когда Тия вручает мне полную тарелку еды. – Пахнет потрясающе, миссис Ди.

– Когда-нибудь я научу тебя готовить, шери. – Миссис Дюверн цокает языком и бросает взгляд на Тию. – Эту учить бесполезно. Она совершенно беспомощна на кухне.

– Я умею варить рис! – с улыбкой протестует Тия и втягивает голову в плечи, когда мама отвешивает ей легкий подзатыльник. Миссис Ди закончила Гарвардскую бизнес-школу и в молодости создала успешную кейтеринговую компанию. Она даже готовилась открыть свой ресторан, но отказалась от этих планов, когда у нее появились дети. Сейчас она снова работает, но берет лишь те заказы, которые ей по душе. Миссис Ди целует меня в лоб, а потом Тия тащит меня наверх.

Комнату Тии освещают белые рождественские гирлянды. Стены покрыты пестрой мозаикой: вырезанные из журналов изображения мест, где она хочет побывать, фотографии, кусочки ткани, бусины, старые билеты, чеки. Тия вешает на стены все, что напоминает ей о ее мечтах. Тут и там попадаются фотографии активистов. Майя Анджелу, Юри Котияма, Долорес Хуэрта, Томми Смит и, наконец, три основательницы движения Black Lives Matter: Алисия Гарза, Патрисс Каллорс и Опал Томети. Вешая на стену обложку журнала с их фотографией, Тия настояла, чтобы я запомнила их имена.

И, конечно, огромный постер с Одрой Макдональд – «богиней Бродвея», как говорит Тия, – и постер поменьше с цитатой: «Для тех, кто в минуту нравственного кризиса сохраняет нейтралитет, в аду заготовлен отдельный котел». Это хаотичное многообразие красок и образов идеально подходит Тие.

– Ну вот ты и пережила первую неделю, Мэйдэй, – говорит Тия, едва закрыв за собой дверь. Она садится за стол и сразу переходит к делу. – Как ты себя чувствуешь?

Я сажусь на ее постель и взбиваю подушку.

– Сама не знаю. Как машина, наверное?

– В смысле?

– Функционирую. Со всем справляюсь, делаю что нужно.

– Но…

– Никаких «но». Хватит.

– То есть ты ничего не чувствуешь, вернувшись в школу после?..

– Я стараюсь об этом не думать, иначе не смогу ничем заниматься.

Тия хмурится:

– По-моему, это не очень хорошо, Мэйдэй.

– А что вообще хорошо? – Я сжимаю подушку.

Тия молчит несколько секунд, прежде чем ответить.

– Знаешь, в школу приходили психологи. Показывали презентации о том, как справиться с потерей и все такое. Как до этого, когда покончили с собой Кристиан, Бекка и остальные. Но после смерти Дэнни администрация реально засуетилась.

– Он уже пятый…

– Да, за полтора года. Кристиан и Бекка учились у нас, двое других ребят – в школе «Лос-Арболес». Кто-то уже говорит про эпидемию самоубийств. Да и вообще, это же Дэнни. В общем, руководство школы напугано. Нам разрешили в любой момент уходить с уроков, чтобы поговорить с психологом. Многие так и делали. Я тоже. – Она приглаживает волосы. – Мне это очень помогло, Мэйдэй. И тебе поможет.

Я мотаю головой. Мне и так едва удается держать себя в руках. Меня мутит при мысли о том, чтобы излить душу какому-то случайному человеку и вновь погрузиться в непроглядную тьму.

– Тебе станет легче, Мэйдэй, честное слово. Марк тоже ходил к психологу.

– Серьезно?

– Ну еще бы. Дэнни был нам как брат. Мы вместе были на той вечеринке. Вдруг мы могли его остановить?

Я задавала себе этот вопрос каждый день. Могла ли я его остановить? Я еще столько всего не знаю. Раньше мне не хватало смелости спросить, что случилось на вечеринке, но упустить этот шанс я не могу. Я с трудом выговариваю:

– Тия… что именно произошло… в тот вечер?

Тия вздыхает и обводит взглядом комнату.

– Честно говоря, Мэйдэй, я знаю только со слов Марка. Он был с Дэнни. Я сама танцевала с Аянной и Микейлой, о мальчиках совсем не думала.

Я укладываюсь на кровать и слушаю ее рассказ.

– Потом Марк вдруг схватил меня за руку и спросил, не видела ли я Дэнни. Сказал, что тот выпил больше обычного, потом отлучился в туалет и не вернулся. Мы начали ему звонить, но каждый раз срабатывал автоответчик. Наверное, Дэнни выключил телефон.

– И тут ты написала мне.

– Да. Прости меня, Мэй.

– Тебе не за что извиняться, – говорю я. – Ты ни в чем не виновата.

– Нам нельзя было его отпускать.

Я мотаю головой, хотя по ночам и сама порой думаю о том, как мне следовало бы поступить. Мои мысли движутся по накатанной колее. Надо было уговорить его остаться. Надо было расспросить его про Стэнфорд. Надо было пойти с ним на вечеринку.

Надо было заботиться о нем так, как он заботился обо мне.

Может, тогда он не оставил бы меня одну.

– Знаешь, Тия, я даже не плакала ни разу. Я только все время злюсь.

Тия колеблется, прежде чем ответить.

– Я знаю, что ты разозлилась на Марка в первый день. Но ему тоже нелегко, Мэйдэй. Ему снятся кошмары. Во сне он все время кричит Дэнни, чтобы тот сошел с путей. Он винит себя.

– Что? Правда? Но он ведет себя так, будто все в порядке.

– Ну еще бы. Он притворяется. – Она переставляет мой рюкзак на край стола, вровень со своим. – На самом деле ему тяжело.

Я задумываюсь.

– Надо перед ним извиниться.

– Да не переживай, этот чурбан не в обиде. – Она садится рядом и обнимает меня. – Психологи сказали, что злиться – это нормально. Ты не сможешь оправиться мгновенно. Марк никуда не денется, об этом можешь не волноваться.

– Когда ты стала такой мудрой? Всего-то на два месяца старше меня, а рассуждаешь как бабулька.

Тия пожимает плечами.

– Я с тобой, Мэйдэй. Если хочешь, давай вместе поговорим с Марком. Он за тебя волнуется. Его расстраивает, когда люди замыкаются в себе. – Она встает, подходит к двери и широко улыбается. – Такой уж он любопытный.

Марк невольно улыбается, когда я заглядываю к нему в комнату с виноватым выражением на лице.

– Марк? – нерешительно говорю я, прежде чем Тия заталкивает меня внутрь и заходит следом. – Прости ме…

– Иди сюда, Мэй. – Марк откладывает в сторону открытую книгу – он все время что-то читает, – встает и обнимает меня, совсем как его мама. В отличие от нее, он совсем не похож на подушку. Благодаря баскетболу у него отлично развита мускулатура. На ощупь он напоминает идеальное авокадо – упругое и самую малость податливое, но не мягкое. Наверное, странное сравнение, но мне плевать. Это правда.

– Прости, что я на тебя рассердилась, Марк, – бормочу я, не разрывая объятий. – Я просто…

– Я понимаю, Мэй. – Марк делает шаг назад и смотрит мне в глаза, будто видит в них мое смятение. – Я тоже был не прав. Не стоило в первый же день приводить тебя в любимое место Дэнни.

– Дело не в этом. Ты просто казался таким… таким… беззаботным.

– А, вот ты о чем. Я стараюсь жить сегодняшним днем. Шаг за шагом.

– Притворяешься, да? – Я беру Тию за руку.

– Как умею. – Он снова смотрит на меня, и в глубине его глаз я вижу океан, похожий на мой.

– А я что говорила? – Тия усаживается на его кровать и тянет меня за собой. Комната Марка совсем не похожа на ее. Здесь преобладает черно-белая палитра с деревянными элементами. Кровать идеально заправлена. На стене висит коллаж из пяти фотографий, расположенных под прямым углом на расстоянии ровно 4,5 сантиметра друг от друга. Я вижу на фото семейство Дюверн, Марка и Дэнни в баскетбольных формах, Марка и Тию, корчащих смешные рожицы, нас вчетвером на пляже, Марка с трофеем в руках. У стены стоит какое-то растение с вытянутыми вверх листьями. Несмотря на приглушенные цвета и дотошную опрятность, комната выглядит теплой и уютной.

– Какие у вас планы на вечер? – внезапно спрашивает Марк. Он кладет закладку между страницами книги и закрывает ее. Закладка у него в виде сжатого кулака.

– Как ты ловко меняешь тему, – фыркает Тия.

– Особо ловким меня не назовешь. – Он наклоняет голову набок. – Разве что на баскетбольном поле.

– Мы, наверное, просто посмотрим какой-нибудь фильм, – говорит Тия. – Может быть, пиксаровский мультик. Хочешь с нами?

Марк задумчиво постукивает пальцем по губам.

– Заманчиво, весьма заманчиво. Но я слышал, у Джоша Макинтайра сегодня будет вечеринка. Его отец уехал, он остался один в большом доме. Знаете его? Он в одиннадцатом классе.

Тия бросает на меня многозначительный взгляд.

– Да, он ходит с нами на литературу.

– Я хочу съездить с ребятами. Поехали вместе?

Тия смотрит на меня:

– Можем остаться и посмотреть кино с моей мамой. А можем потанцевать.

– Даже не знаю, – говорю я. – Я люблю смотреть фильмы с твоей мамой.

– Решай сама.

– Пойдем, – говорит Марк. – Если надоест, я отвезу тебя домой.

– Думаю, тебе не помешает развеяться. Ты же любишь танцевать. – Тия вопросительно приподнимает брови.

Я колеблюсь. С одной стороны, я не ходила развлекаться с тех пор, как Дэнни не стало, да и вообще не бывала на вечеринках без него. Иногда мы приезжали вместе, иногда он приходил попозже вместе с друзьями, но он всегда за мной присматривал. Однако Тия права: мне и правда нравится танцевать. Танец – это почти как стихотворение, которое я пишу своим телом. Кроме того, я никогда не перестану сожалеть о последней вечеринке, на которую не пошла.

– Ладно, – решаюсь я. – Давай сходим ненадолго.

Марк улыбается и начинает собираться.

– Он уговорил нас, потому что иначе там была бы скукотища, Мэйдэй, – говорит Тия.

Я улыбаюсь и отворачиваюсь, чтобы она не увидела моей гримасы.

Я справлюсь. Я могу сходить на вечеринку без брата.

А если не могу… что ж.

Для того и нужен алкоголь.

Глава 21

Джош живет в Секвойя-Хиллс, суперпрестижном районе недалеко от Секвойя-Парк, на возвышенности. У него просто огромный дом. Он окружен деревьями, и к нему ведет петляющая подъездная дорожка. Сплошная показуха, как по мне. Одна эта дорожка по площади превосходит наш дом. Да, он у нас не слишком большой, но все же.

Наш дом был куплен почти двадцать лет назад; сейчас у моих родителей точно не хватило бы на него денег. Цены на недвижимость взлетели, когда в нашем районе обосновались крупные технологические компании. Родители говорили, что даже не самые младшие сотрудники этих компаний вынуждены жить в трейлерах. Моя мама работает инженером, папа – учителем, и их зарплат едва хватает нам на жизнь. Но мы не переезжаем, потому что здесь лучшие государственные школы. В общем, в этих местах даже сарай стоит дохреналлион долларов, вот почему дом Джоша – это что-то невообразимое.

Мы идем по двору мимо гостей в разной степени подпития. Парочки то и дело отделяются от общей толпы, чтобы уединиться в укромном уголке. Кто-то громко хохочет над пьяными выходками друзей. Футболисты, встречающие гостей у главного входа, хлопают Марка по плечу в знак приветствия. Один из них едва заметно удивляется, увидев меня, и говорит:

– Давненько тебя не было, Мэй. – Он кивает Тие. – Без вас на танцполе делать нечего.

– Значит, туда мы и пойдем, – смеется Тия, и мы заходим внутрь. Она одета в короткую футболку и облегающие джинсы и ведет себя так, будто она здесь хозяйка.

Другой парень кричит нам вслед:

– Стаканы на кухне! Выпивка во дворе!

Вонь пива, пота и травки заглушает аромат дорогих свечей. Мы протискиваемся через толпу в холле, проходим мимо оживленной игры в пиво-понг. Тия хватает меня за руку, и мы следуем за звуками музыки на веранду. Все вокруг слишком заняты: общаются, флиртуют, пьют, сплетничают и развлекаются, – на меня никто не обращает внимания. Я ничуть не против. Это совсем не похоже на школу, где меня пытаются неловко избегать. Здесь я почти сливаюсь с толпой.

С другого конца комнаты Марка зовут Сионе Вайниколо и Уэс Снайдер, друзья Дэнни из баскетбольной команды. Марк дотрагивается до моей руки, прежде чем направиться к ним. Сионе по происхождению тонганец, а Уэс – белый; руководство школы любило фотографировать их вместе с Дэнни и Марком для разных буклетов и тому подобного. Старшая школа Секвойя-Парк демонстрировала таким образом свое этническое разнообразие. Если бы Дэнни сегодня был здесь, то уже наверняка смеялся бы вместе с ними. От этой мысли у меня перехватывает дыхание.

Я беру Тию за локоть и напоминаю, перекрикивая музыку:

– Стаканы на кухне.

– Ты уверена? Необязательно пить, Мэйдэй, можем просто потанцевать.

– Идем. – Я тяну ее за собой.

Мы берем красные пластиковые стаканчики и наполняем их из бочонка с пивом во дворе. Понятия не имею, где школьники их находят. Наверное, некоторым помогают родители, но я такого даже представить себе не могу. Мои родители скорее согласились бы, чтобы им вырвали клещами ногти, чем налили бы мне стакан пива. Мама – потому что думает, что хорошие девочки не пьют, а папа – потому что знает, что еще как пьют.

Пиво напоминает на вкус мочу. Нет, я никогда не пробовала мочу, но вкус у него такой же, как запах у мочи. Чтобы не чувствовать его дольше необходимого, я залпом опустошаю стакан.

– Э, Мэйдэй, полегче, – говорит Тия, заметив пустой стакан. Она отбирает его у меня и выкидывает в урну. – Все, с тебя хватит. Тема закрыта.

Алкоголь первым делом проявляется у меня на лице. Я чувствую, как тяжелеют веки, а щеки заливает румянец. Кажется, я еще никогда не выпивала целый стакан пива, так что оно сразу ударяет мне в голову.

– Все нормально, Тия. Давай потанцуем.

Музыка вибрирует в воздухе. Мы не пытаемся пробраться в середину танцпола, а находим место, где не так много людей. Это наша любимая зона – на краю толпы, где мы ощущаем себя частью группы, но при этом не толкаемся ни с кем локтями. Мы танцуем только для себя. А мы обожаем танцевать.

Первые несколько песен дают мне возможность разогреться и немного встряхнуться. Потом начинает играть трек, который я раньше не слышала – видимо, что-то новое, – и он меня по-настоящему заводит. Тия начинает подпевать, и я улыбаюсь, слушая ее голос. К нам присоединяются Аянна и Микейла – их родители дружат с Дювернами, и Тия, видимо, проводила больше времени с ними, пока я сидела дома. Мы танцуем вместе, и я полностью отдаюсь музыке. Мелодия проникает в мою кровь и разливается по телу. Ритм вплетается в мышцы, словно кто-то запускает пальцы в волосы. Бедра, руки, ноги, грудь, уши… Каждая частичка тела ощущает музыку.

– Хе-е-е-ей, Мэйдэй! – смеется Тия, танцуя рядом со мной. Мы движемся в едином порыве, подчиняемся течению музыки. Исчезают люди вокруг, исчезает темнота, исчезает вообще все. Остается только гармония музыки и танца. Я чувствую себя живой.

Счастливой.

И стоит мне это осознать, как все вокруг замирает. В моем сердце не может быть места счастью. На меня накатывает чувство вины. К горлу подступает тошнота.

Я жестом показываю, что хочу ненадолго отлучиться. Тия пытается было пойти со мной, но я мотаю головой и кричу, заглушая музыку:

– Скоро вернусь.

Выбираясь из танцующей толпы, я чувствую спиной взгляд Марка. Он как Мона Лиза. Следит за мной глазами, куда бы я ни пошла.

Я подхожу к краю веранды и окидываю взглядом пейзаж. Вдалеке мерцают огни бухты. Глядя в темноту, я пытаюсь собраться с мыслями. Если я чувствую себя счастливой, значит ли это, что я забыла Дэнни?

Я должна о нем помнить.

Дэнни тоже был на вечеринке перед тем, как покончить с собой. Он выпил больше обычного. Уходя, знал ли он, что прощается навсегда? Я пришла на эту вечеринку – почему я не могла прийти и на ту? Смогла бы я его отговорить?

Вопросы сводят меня с ума. Это невыносимо. Я возвращаюсь в дом и беру еще один красный стаканчик. Наполняю его пивом и тут же опустошаю, стоя в толпе. Потом наполняю и выпиваю снова.

Мне не хочется беспокоить Тию, так что я иду в дом и вскоре забредаю в какой-то темный коридор. У меня начинает кружиться голова, и я прислоняюсь к стене, нечаянно задевая фотографию в рамке. Потом резко замираю, заметив стайку девочек в летних платьях. На меня накатывает чувство, будто мне нельзя здесь находиться. Я крепко зажмуриваюсь, как ребенок, пытающийся спрятаться.

– Мэй? Все в порядке? – Кто-то мягко дотрагивается до моей руки. Я приподнимаю веки и вижу бледно-розовое лицо Авы Принс. Ее ореховые глаза смотрят на меня обеспокоенно. Я киваю. – Ты уверена?

В начальной школе мы с Авой были неразлучны. Я обожала ходить к ней в гости, потому что ее мама всегда угощала нас чем-нибудь вкусным, пока мы играли. Домашнее печенье, крекеры в виде зверушек, сыр-косичка – дома я такого никогда не ела.

В средней школе мы постепенно отдалились друг от друга: она стала проводить больше времени с девчонками в платьях, а я подружилась с Тией. Но у нас по-прежнему хорошие отношения. Ава все время занимается чем-то полезным: она состоит в студсовете, помогает другим с учебой, собирает средства для помощи жертвам стихийных бедствий, организует различные протесты. Я всегда восхищалась ее вовлеченностью.

Я снова киваю в ответ на ее вопрос.

– Я прсто одыхаю. – У меня заплетается язык. Я жестом показываю Аве, чтобы возвращалась к подругам. Она осторожно похлопывает меня по руке и говорит:

– Давай я налью тебе воды. Подожди тут. – Она направляется на кухню и бросает на меня взгляд через плечо, озабоченно нахмурившись.

Я выпрямляюсь и поправляю фотографию, которую задела. На ней запечатлена женщина с перекинутыми через плечо золотистыми кудрями. Она сияет, целуя младенца в пеленке. Со спины их обоих обнимает улыбающийся мужчина. Должно быть, это Джош и его родители. Я перевожу взгляд на соседнюю фотографию, где они втроем хохочут и кидаются друг в друга едой. Лица у них перемазаны глазурью. Джошу на вид лет шесть. На следующей фотографии он постарше – они с отцом стоят бок о бок в одинаковых костюмах. Другая фотография – Джош-подросток в футбольной форме. Джош с отцом в шикарном ресторане. Джош с отцом катаются на лыжах в Тахо. Джош с отцом в рубашках Йельского университета играют в гольф. Джош с отцом загорают на тропическом пляже.

У меня все плывет в глазах. Пошатываясь, я иду дальше по коридору. Меня будто подбрасывает вниз-вверх на американских горках. Ну где же здесь туалет? Я хочу спрятаться там на случай, если меня вырвет.

– Мэй?

Я судорожно моргаю, чтобы избавиться от тумана перед глазами. Передо мной стоит не Ава, а Джош. Он спрашивает:

– С тобой все хорошо?

– Всехршо. Я прсто устла. – Я прижимаюсь к стене.

Он обхватывает меня за пояс, чтобы я не упала. Я опираюсь на него.

– Да, и я устал. Не хочешь присесть?

Я делаю шаг и спотыкаюсь. Джош ведет меня в комнату и усаживает на кровать. Через пелену, обволакивающую мой разум, прорывается красный сигнальный огонек: «Будь осторожна». Я мотаю головой, и огонек растворяется во мгле.

Джош нерешительно садится рядом. Кажется, он растерян не меньше моего. Через пару минут он спрашивает:

– Может, тебе налить воды?

Я киваю, и Джош исчезает. Вертя головой по сторонам, я замечаю футбольные постеры на стенах, трофеи на полке и аккуратно убранный стол, ровно посередине которого стоит ноутбук. Похоже, это комната Джоша. Я сижу на его постели. Дэнни был бы не рад. Совсем не рад.

Но Дэнни здесь нет.

Во мне вспыхивает боль и злость. Почему Дэнни меня бросил? Собственная ярость застает меня врасплох. Я падаю на кровать и погружаюсь в мягкое пуховое одеяло. Сворачиваюсь калачиком. Мой взгляд падает на несколько пар спортивных кроссовок, выставленных вдоль стены ровным рядком. Все они выглядят идеально новыми и стоят на чистых обувных коробках. Конверсы. Вансы. Джорданы. Найки.

КТ3.

Они стоят на белой обувной коробке. Точно такую же держал Дэнни в тот вечер. Даже здесь, в спальне Джоша, далеко от моего привычного мира, я не могу сбежать от черной дыры, которая разверзлась после смерти Дэнни. Я все время помню о нем и вижу его повсюду.

Тук. Тук. Кто-то тихо стучит в дверь спальни.

В комнату заходит Джош, помогает мне сесть и выпить стакан воды.

– Спсибо, – бубню я и ложусь обратно на кровать. У меня стучит в висках. Джош ложится рядом. Луна заглядывает в комнату через ставни и отбрасывает на его лицо полоски света. Я на миг прикрываю глаза, но потом открываю снова, когда Джош подает голос.

– Ты сколько выпила, Мэй?

Я вяло поднимаю два или три пальца – сама точно не знаю.

– Всего-то? Как мало тебе надо. – Он кладет ладонь мне на лоб. – Голова кружится?

– Угу. – Я жалобно киваю.

– На постель тебя не вырвет?

Я утыкаюсь лицом в одеяло и медленно мотаю головой.

– Не-а.

– Очень на это надеюсь. – Он улыбается уголком губ. – Когда я услышал, что ты пришла на вечеринку, то пытался тебя найти. Хотел поговорить. – Он качает головой. – Но ты явно для этого не в форме.

Джош осторожно убирает волосы с моего лица прохладными пальцами. Заправляет прядку за ухо. Негромко говорит, скорее себе, чем мне:

– Поговорим в другой раз… когда ты будешь трезва. Сейчас тебе пора домой, Мэй.

Он придерживает меня правой рукой за голову, а левой обхватывает за пояс и начинает аккуратно поднимать. Он так близко, что я чувствую его дыхание.

Бах! Дверь в спальню распахивается. Загорается яркий свет.

– КАКОГО ЧЕРТА, ДЖОШ?

Глава 22

Тия врывается в комнату, пылая праведным гневом, хватает Джоша и стаскивает с кровати. Или, может быть, он сам упал от шока? Мне трудно что-то разглядеть. Тия намного ниже Джоша, но ярость придает ей сил. На пороге стоит Марк с нечитаемым выражением на лице. Он смотрит на происходящее взглядом Моны Лизы. Смотрит на меня.

За спиной у него я замечаю нерешительно застывшую Аву со стаканом воды в руках.

– Ты что творишь, Джош?! – Тия проносится по комнате, как торнадо. Подбирает с пола мои ботинки – я даже не помню, когда их сняла. Потом забирается на кровать, закидывает мою руку себе на плечи и поднимает меня на ноги. Марк подходит и крепко обхватывает меня за пояс, чтобы я не упала. Я заливаюсь краской.

– Мэйдэй, да от тебя разит. Сколько ты успела выпить? – бормочет Тия себе под нос. Потом резко разворачивается к Джошу. – Я СЕРЬЕЗНО, ДЖОШ! КАК ТЫ ПОСМЕЛ?!

– Я пытался ей помочь, Тия! – Раскрасневшийся Джош сжимает кулаки.

– Скорее пытался забраться ей в штаны! Как будто ей и без этого мало проблем!

– Да блин, Тия, ты все не так поняла! Я бы ни за что…

– Что я не так поняла, Джош? Ты не обжимался у себя в комнате с девочкой, которая так напилась, что наутро ничего не вспомнит?

Джош открывает рот, потом снова закрывает. Смотрит на меня.

– Что, язык проглотил? – Тия делает шаг, испепеляя Джоша взглядом. – Я так и думала.

– Хватит, Тия. Идем отсюда. – Марк остужает ее гнев, обрывает новую тираду. На Джоша он даже не смотрит.

Моя голова весит целую тонну. И как мне удается удерживать ее на весу день за днем? Наверное, у меня шейные мышцы как у Геракла. Я укладываю голову Марку под плечо и там и оставляю. Мы проходим мимо Авы, и до меня доносится ее голос:

– Я ее искала, но нигде не могла найти…

– Спасибо, что позвала меня, Ава, – отвечает Тия.

Потом она оборачивается и говорит Джошу:

– Все в курсе, что ты к ней неровно дышишь, но так поступать нельзя. Если бы она хотела с тобой замутить, это случилось бы иначе.

Я укладываюсь на заднее сиденье машины и закрываю глаза. Марк и Тия не проронили ни слова с тех пор, как мы ушли с вечеринки. Я погружаюсь в полудрему, мое дыхание замедляется. Я слышу, как Марк оборачивается ко мне, но не открываю глаза.

– Тебе следовало пойти вместе с ней, – сухо говорит он Тие.

– Она не хотела. Сказала, что скоро вернется, – напряженно отвечает она. – Ты мог бы пойти за ней, когда увидел, что она зашла в дом.

– С каких пор ты слушаешь, что люди говорят спьяну?

– Тогда она еще не была пьяна. Она выпила всего один стакан, – оправдывается Тия.

– Ты же знаешь, ей много не надо.

– Ну так почему ты ее не остановил, когда она снова начала пить?

– Я этого не видел. – Марк утирает пот со лба.

– Селеста говорит, она выпила еще два стакана.

Я издаю невольный стон. Имя Селесты заставляет меня забыть, что я притворяюсь спящей.

– Даже во сне реагирует на это имя, – бурчит Тия.

– Два стакана? Господи. Тия, ты повела себя безответственно. Нужно было за ней присматривать.

– Безответственно? Это не я уговорила ее поехать на вечеринку. – В ее негромком голосе проскальзывают опасные нотки.

Я самую малость приоткрываю глаза. Марк и Тия напряжены и смотрят прямо перед собой. Какое-то время они оба молчат.

– Я совершил ошибку, – наконец произносит Марк. Он ведет машину по петляющей дороге, крепко сжимая руль.

– Поначалу все было нормально, – говорит Тия. Раскаяние Марка притушило ее гнев. – Она казалась такой счастливой, совсем как раньше. Не знаю, что пошло не так. Она танцевала от всей души, а потом вдруг испарилась.

Марк включает поворотник.

– Она стояла на краю веранды, но я не заметил, как она вернулась к бочке с пивом.

– На нее это совсем не похоже. Мне и в голову не могло прийти, что она будет с… ну, с этим.

Марк колеблется, а потом спрашивает:

– Он ей нравится?

Тия смотрит на Марка, будто не верит своим ушам.

– Нет, – твердо говорит она.

Марк погружается в свои мысли. Посреди Секвойя-Парк он вдруг резко тормозит. ЧУХ! ЧУХ! ЧУХ! Машину озаряют красные огни шлагбаума, и несколько мгновений спустя мимо проносится поезд. Я всем телом ощущаю стук колес, будто крошечные землетрясения, разрывающие меня на части.

Шлагбаум поднимается, и машина подскакивает, переезжая через рельсы. Мы разом выдыхаем, все втроем.

– Прости, что рассердилась, – шепчет Тия. – Я так перепугалась, когда мы не могли найти Мэй. Я подумала, вдруг она пошла к железной дороге?..

– Знаю, сестренка. Я тоже испугался. – Марк сжимает ее руку.

– Раньше она ни за что не стала бы так напиваться. И никогда не пошла бы к нему в комнату… Это на нее не похоже.

– Знаю. – Марк вздыхает. – Я знаю.

– Я так за нее волнуюсь.

– И я.

У меня перехватывает дыхание. Мне отчаянно хочется выбраться из машины. Я никогда не хотела стать человеком, о котором все волнуются, о котором перешептываются за спиной. Я никогда не хотела быть обузой.

Марк протягивает руку и берет Тию за ухо. Для них это универсальный жест. Они дергают друг друга за уши, когда злятся. Когда играют. Когда выражают привязанность.

Меня пронзает зависть. Я обхватываю колени руками.

Мне так не хватает старшего брата.

Глава 23

Как самочувствие?

Голова болит

А так нормально

Спасибо, что подвезли

Ни за что не прощу Джоша

Почему?

В смысле – почему?

Он тебя облапал

Да нет

Он пытался помочь

А в постель к нему ты упала случайно?

Сомневаюсь

Он мог бы помочь тебе иначе

Тебе можно прямо в лицо признаться в вечной любви

И ты не поймешь намека

Ну, знаешь ли…

Когда тебе каждый день признаются в вечной любви

Перестаешь обращать внимание

Но я серьезно

Он хотел помочь мне добраться до дома

Как скажешь

Все равно не прощу

Ладно

Папе расскажешь?

Нииии за что

И без этого проблем хватает

Оно того не стоит

Ты того стоишь

Люблю тебя

Представляю, как мистер Чэнь гоняется за Джошем

С бейсбольной битой

Заткнись

Глава 24

Мы с родителями проскальзываем в спортзал и садимся поближе к выходу. Все вокруг переговариваются, ищут свободные места, и на нас почти никто не обращает внимания. Мама укуталась в бесформенное коричневое пальто, напоминающее бумажный пакет. Можно подумать, нас ждет лютый мороз. Папа выбрал более подходящую для конца сентября одежду – штаны цвета хаки и синюю рубашку с короткими рукавами. Он берет маму за руку, и та крепко сжимает его руку в ответ. Они будто стараются слиться со стеной. Папа держит в поле зрения весь спортзал и дверь, через которую в случае чего можно будет быстро сбежать. Такова уж сила привычки.

Тия жестом привлекает мое внимание и показывает на свой телефон. Хочет что-то мне написать.

Поверить не могу, что твои родители пришли.

Скажи, что я очень рада их видеть!

Я показываю им сообщение и тыкаю пальцем в Тию, сидящую на другом конце зала. Тия машет им рукой и улыбается до ушей. Уголок маминого рта чуть приподнимается. Я не помню, когда в последний раз это видела. Тия – настоящая волшебница.

Мимо торопливо проходит миз Мэттьюс, высокая белая женщина, обожающая спортивную одежду. Раньше она преподавала Дэнни математику и была куратором нашего класса. Заметив нас, она останавливается и берет моих родителей за руки:

– Я так рада вас видеть.

Мама с папой встают с застывшими фарфоровыми улыбками на лицах. Миз Мэттьюс убегает, чтобы разобраться с какой-то технической неполадкой.

Все начинают перешептываться, когда в спортзал входят Джош и его отец, Натаниэль Макинтайр, известный венчурный инвестор. Как говорит Марк, мистер Макинтайр определяет судьбы людей. Его решения о том, в какие стартапы инвестировать, оказывают влияние на развитие технологий по всему миру. Или что-то вроде того. Он не то чтобы звезда мирового уровня, но в нашем городе его знают все.

Джош окидывает помещение быстрым взглядом. Женщина, одетая в струящуюся блузку и юбку-карандаш, указывает на три свободных места рядом с собой, и Джош с отцом идут к ней. Они садятся всего в паре рядов перед семьей Тии. Мистер Макинтайр что-то шепчет на ухо Джошу, и они оба посмеиваются. Потом рядом с ними садится Ава. Выходит, женщина в юбке – это ее мама? Ничего себе. Она похудела килограммов на пятнадцать с тех пор, как я видела ее в последний раз.

Говорят, когда Ава была в восьмом классе, ее родители развелись из-за того, что отец завел любовницу. В то время мы уже толком не общались, поэтому до меня донеслись только слухи – я никогда не спрашивала об этом саму Аву. Мистер Макинтайр наклоняется и дружелюбно с ними здоровается. Потом смеется в ответ на что-то, что говорит ему Ава.

Джош ерзает на месте, потом замечает меня. Я отвожу взгляд. В прошлом году на уроке английского миз Перес задала нам написать сочинение. Темой был портрет работы Пикассо. Что, по-нашему, происходит на картине? Что хотел сказать художник? В то время я понятия не имела, что написать. Я видела только странное, перемешанное лицо. Сейчас, думая о Джоше, я сама ощущаю себя таким портретом. Я как мешанина разных эмоций, выплеснувшихся на холст: здесь – фрагмент смущения, тут – мазок благодарности, и все это на фоне глубочайшей растерянности.

В спортзал незаметно входят Селеста с родителями и садятся рядом с нами в тот самый момент, когда миз Мэттьюс и другие кураторы старших классов открывают собрание. Мое сердце екает при виде Селесты. Она, как всегда, выглядит безупречно – даже в легинсах и теплой кофте. Я киваю в знак приветствия.

– Проверка, проверка, – говорит миз Мэттьюс, и ее микрофон издает оглушительный визг. – Ой! Простите! Спасибо всем, кто пришел сегодня на наше собрание для учеников одиннадцатого класса. Меня зовут миз Мэттьюс, я главный куратор одиннадцатиклассников. Поприветствуйте также моих коллег-кураторов: миз Дэниелс, миз Чинь и мистера Гонсалеса. Давайте перейдем к делу.

Миз Мэттьюс включает проектор, и на портативном экране вспыхивает слайд.

– Одиннадцатый класс – тяжелое время для школьников. Вот-вот придет время подавать заявления в колледжи, нужно думать о средних баллах, а тут еще и экзамены на носу: по программам углубленного изучения, вступительные и все прочие…

Она переключается на следующий слайд.

– Мы устраиваем эти собрания, чтобы помочь школьникам подготовиться к новому учебному году. Сразу скажу, будет непросто. Вы и без меня знаете, какие высокие требования предъявляет к ученикам старшая школа Секвойя-Парк. Мы все хотим, чтобы наши дети преуспели в жизни…

Бла-бла-бла… Я наслушалась этой болтовни еще в начальной школе. Нам все время твердят, что нужно хорошо учиться, иначе не поступишь в хороший вуз и будешь жить на улице. Учителя, конечно, формулируют эту мысль иначе (в отличие от некоторых родителей), но мы прекрасно понимаем, что они имеют в виду. Эта мысль преследует нас по пятам. Я бросаю взгляд влево и вижу, как Селеста, склонив голову, чирикает что-то карандашом в блокноте с обложкой в горошек, который она всюду носит с собой. Ну еще бы, кому, как не ей, писать конспект на этом собрании.

Селеста замечает мой скептический взгляд и смущенно улыбается. Она приподнимает блокнот, чтобы показать мне. На странице нарисован идеальный портрет миз Мэттьюс с микрофоном. Я вскидываю брови от удивления. Селеста перелистывает страницу, показывает мне смешной набросок храпящего мужчины и тыкает пальцем в левую половину спортзала. Я замечаю папу Алана Джонсона – он запрокинул голову и так широко раскрыл рот, что туда поместился бы целый стакан. Бедняга Алан одновременно пытается его растолкать и спрятать свое лицо, красное, как помидор. Мы с Селестой беззвучно смеемся.

Я протягиваю руку, и она без возражений отдает мне блокнот. Его страницы заполнены множеством самых разных рисунков: удивительно реалистичные цветы, абстрактные завитушки, пухленькие животные, ученики в классе, случайные прохожие с мороженым, летящие драконы, стиральная машина. Я говорю Селесте одними губами: «Потрясающе!». Она улыбается.

Я вновь начинаю прислушиваться к происходящему, когда миз Мэттьюс передает микрофон миз Дэниелс. Ее широкая улыбка отлично сочетается с розовым платьем-батик и повязкой на волосах. Она начинает:

– Как уже отметила миз Мэттьюс, в последние годы мы наблюдаем значительный рост уровня тревожности, стресса и депрессии среди наших учеников. Из-за этого мы уже понесли трагические, невосполнимые потери. Сегодня мы хотим поговорить не только об успеваемости, но также о психическом и социально-эмоциональном благополучии подрастающего поколения.

Вот так сюрприз. Я-то ждала еще одну презентацию о подготовке к колледжу. Миз Дэниелс объясняет правила дискуссии, похожие на те, которые мы соблюдаем на ее уроках. Мы садимся лицом к лицу с родителями. Ученикам и родителям дается по две минуты, чтобы ответить на вопросы. Перебивать запрещается.

Первый вопрос для учеников: чем вы больше всего гордитесь?

Даже прийти в школу в одном нижнем белье было бы менее неловко. Я изо всех сил пытаюсь вспомнить что-то подходящее. В первом классе я нашла на обочине брошенного бельчонка и три часа подряд ревела, пока мама не согласилась отвезти меня (вместе с бельчонком в коробке) в центр охраны дикой природы. Я почти наверняка спасла детенышу жизнь, но мама была недовольна лишней тратой времени. В восьмом классе меня наградили титулом «Лучшая собеседница». Но, когда я показала маме фотоальбом с подписями, она лишь сказала:

– Какая разница, хорошая ты собеседница или нет? Мэйю исы. Кань¹⁹. – Она показала на фотографию Селесты, которой достался титул «Самая целеустремленная». – Вот это другое дело. Почему ты не на ее месте?

В прошлом году миз Перес отправила мой рассказ на литературный конкурс, где он занял третье место. Маме я даже говорить об этом не стала, но Дэнни еще целый месяц называл меня Максин Хун Кингстон и давал прочитать мой рассказ всем друзьям.

Дзынь! Миз Дэниелс подает сигнал – время вышло. Я так и не придумала, что сказать.

– Молодцы! – говорит миз Дэниелс, глядя прямо на меня. – Что ж, родители, теперь ваша очередь. Ответьте на вопрос: чем вы особенно гордитесь в ваших детях? Время… пошло!

Папа откашливается в кулак, мама ерзает на месте. Все родители вокруг нас исторгают из себя похвалу сплошным водопадом. У некоторых моих одноклассников на глазах наворачиваются слезы.

Мама пристально меня разглядывает. То ли я дар свыше, то ли у меня по лбу ползет таракан – по ее выражению лица не понять.

– Мэйбелин, почему ты без куртки? На улице холодно, – говорит она.

Я закусываю губу и бросаю взгляд на Селесту. Она хмурится, опустив глаза в пол. На другом конце помещения Тия тоже выглядит нерадостно. Наверное, родители снова ругают ее за чрезмерную любовь к пению. В этом году они не пустили ее на пробы в школьный мюзикл – не хотели, чтобы она отвлекалась от учебы. Я достаю телефон, чтобы отправить ей сообщение, а мама тем временем продолжает:

– Ни бянь шоу лэ. Ни чи бугоу ма?²⁰

Ну да. Я похудела, я недостаточно ем. Еда кажется мне безвкусной, особенно полуфабрикаты, которые я ем на ужин. Мы с папой вместе размораживаем себе еду в микроволновке, когда он возвращается с работы по вечерам. Мамину порцию я всегда стараюсь разложить на тарелке посимпатичней. Я где-то читала, что красивая еда пробуждает аппетит и кажется вкусней. Но маме это не помогает. Как и я, она почти ничего не ест.

Мама встает, невнятно что-то бормочет и выходит из спортзала. Какой уж там водопад – она даже ручейка не смогла из себя выдавить. Если мама мной и гордится, то где-то в самой недосягаемой глубине души.

Папа трогает меня за колено и говорит:

– Она старается как может, Йем. Поверь мне.

Я сжимаю губы:

– Неужели так сложно назвать хоть одну причину, по которой она мной гордится, па?

– Знаешь, когда я был особенно тобой горд? – спрашивает он, и я мотаю головой. – Когда тебе было три, а Дэнни – пять.

– Ты последний раз гордился мной, когда мне было три года?

– Да нет конечно же. Просто послушай меня. – Я отвечаю кислым взглядом, и он продолжает. – Я смотрел, как вы играете на детской площадке. Ты каталась с горки, а Дэнни захотел покачаться на качелях. Но в последний момент мальчишка постарше его оттолкнул и занял последние свободные качели. Дэнни заплакал, а ты в мгновение ока слетела со своей горки, подбежала и спихнула этого мальчика с качелей с криком: «Это для моего братика!»

Папа посмеивается, а я потрясенно на него гляжу.

– Серьезно?

– Ты все время что-то такое выкидывала.

– Да?

Он смеется и хлопает меня по колену:

– Ты была самой заботливой сестренкой в мире.

Я медленно обдумываю услышанное. Папа берет меня за руку:

– Йем, Дэнни всегда тебя поддерживал, но и ты поддерживала его. Он в тебе нуждался.

– Не так сильно, как я нуждалась в нем.

– Ты делала его сильнее. А он – тебя.

Я смаргиваю подступившие слезы.

– Значит, я не справилась. Не сделала его достаточно сильным.

Папа берет меня за руки и говорит надломленным голосом:

– Йем, посмотри на меня. Ты не виновата.

Я сижу, уперев взгляд в свои желтые кроссовки. Мы с папой несколько минут проводим в молчании, пропуская новые вопросы миз Дэниелс мимо ушей. Наконец я смотрю на него и спрашиваю:

– Он все-таки смог покачаться?

Папа хлопает в ладоши и улыбается:

– Конечно! Ты об этом позаботилась.

Нас прерывает визг микрофона. Им успел завладеть поднявшийся на ноги мистер Макинтайр.

– При всем уважении, – начинает он тоном, в котором не слышно ни капли уважения, – с меня хватит этих телячьих нежностей. Давайте перейдем к делу и обсудим настоящую причину этого так называемого роста тревожности.

Аудитория ловит каждое его слово. Мама возвращается и вновь занимает свое место; ее глаза припухли и покраснели. Мистер Макинтайр продолжает:

– Если ученики нервничают и впадают в депрессию, то уж явно не из-за того, что я не умею говорить с собственным сыном. Детям приходится сложно из-за всех этих азиатов в наших школах.

Что за…

Ярость, угольки которой всегда тлеют в моей груди, вспыхивает ярким пламенем.

В кармане вибрирует телефон. Я на ощупь его заглушаю. Тия сердито что-то печатает. Учителя застывают в шоке, на их лицах написано изумление. Женщина в юбке и некоторые другие родители кивают в знак согласия. Ава опускает взгляд и прячет лицо в ладонях. Джош замирает, глядя куда-то в стену.

Мистер Макинтайр и не думает заканчивать.

– Родители-азиаты столько требуют от своих детей. Их ничего не волнует, кроме хороших оценок и престижных вузов. Они не занимаются спортом. Они ни с кем не общаются. Они роботы, а не люди. Они так сильно давят на своих детей, что не оставляют нашим детям ни единого шанса. Неудивительно, что тех одолевает стресс и тревожность.

Миз Мэттьюс забирает у него микрофон.

– Ну же, мистер Макинтайр, не стоит…

– Он прав! – выкрикивает кто-то с другого конца зала. – Наши дети не могут соревноваться с азиатами. Из-за этого нам придется переехать. Здесь слишком высокая конкуренция.

– Т-тише, миз Чемберс… – запинается миз Мэттьюс. Она напоминает мне тряпичную куколку, которую вот-вот отшвырнет в сторону разбушевавшийся бык. Родители вокруг кивают все с большим энтузиазмом.

Ава пораженно смотрит на свою маму, которая поднимается и заявляет:

– Родители-азиаты заставляют своих детей посещать занятия китайским в пятницу вечером. В пятницу! Они все играют на фортепиано и занимаются дополнительно по выходным и на каникулах. Я слышала, что одной китаянке в этом классе уже предложили стажировку в Google. Подумать только! Из-за родителей-азиатов нам всем становится хуже. Давайте уже признаем это. – Она кладет руку на плечо мистеру Макинтайру и улыбается ему. Он сжимает ее ладонь и улыбается в ответ. – Спасибо, что не побоялся сказать правду, Нейт.

Кто-то начинает хлопать. Дядя и тетя У опускают головы. Селеста смотрит на происходящее ледяным взглядом. У Тии, кажется, вот-вот пойдет дым из ушей.

Мистер Макинтайр снова встает.

– Давайте поговорим об этих «трагических потерях». Все знают, что вы имеете в виду самоубийства. За последние полтора года в Секвойя-Парк с собой покончили уже пятеро учеников. Раньше такого никогда не случалось. Это началось, когда к нам стали приезжать азиаты. В прошлом году какой-то мальчик-азиат бросился под поезд, получив приглашение в Принстон. Только вдумайтесь! Что такого наговорили ему родители? Как этих людей мог не устроить Принстон?

Джош стремительно бледнеет. Он отчаянно смотрит на меня, и я прожигаю его взглядом в ответ. Его папа продолжает:

– Все так озабочены политкорректностью, но я не боюсь сказать прямо: настоящая проблема – это азиаты. Я уверен, большинство из вас со мной согласятся.

Пламя злости пожирает меня изнутри. Я готова вскочить с места и врезать мистеру Макинтайру.

Потом я замечаю лица родителей.

Хрупкая маска, под которой они скрывали свои истинные чувства, рассыпалась под напором обвинений. Кажется, мама с папой вот-вот упадут прямо на бетонный пол.

Нужно увести их отсюда.

Я поднимаю родителей на ноги и чуть не падаю, когда они оба опираются на меня. Мы медленно бредем к выходу, провожаемые взглядами всей аудитории. Шаг за шагом.

Как он смеет так говорить о моих родителях, о моем брате? Мама едва нашла в себе силы встать с постели. Как она оправится от такого? Я содрогаюсь от злости, которая полыхает во мне все ярче. Но сейчас я не могу о ней думать. Мне нужно отвести родителей домой. Я сдерживаю это жгучее пламя… Пока что.

Глава 25

Родители погружаются в молчание. Оно обволакивает их мысли, крепко сковывает тела. Я отвожу их в спальню наверху.

Там я помогаю маме переодеться в пижаму и укладываю ее в постель. Подтыкаю одеяло, каждый его уголок, как делала она, когда я была маленькой. Целую ее в лоб. Из ванной, шаркая, выходит папа в пушистом банном халате. Мы с Дэнни подарили его папе на Рождество четыре года назад, и он износил халат до дыр. Как-то раз в начале этого года к нам в гости пришли Тия и Марк и папа вышел к ним в этом халате. Дэнни пулей слетел с дивана, опрокинув бутылку «Гаторейд», заорал: «Па, веди себя прилично! У нас тут не стриптиз-шоу!» – и торопливо оттеснил папу обратно, прикрывая его своим телом. Мы категорически запретили ему носить этот халат перед нашими друзьями.

Помнится, в тот вечер Дэнни долго не мог решить, какой фильм мы будем смотреть. Мы все были уверены, что нас ждет очередной марафон «Звездных войн», но Дэнни почему-то не мог определиться. Мы над ним посмеялись, ведь обычно он не оставлял нам выбора.

– Па, как ты? – нерешительно спрашиваю я.

Он отводит меня к двери и поглаживает по спине.

– Потом поговорим, Йем. – И тихо закрывает за мной дверь.

Я иду к себе в комнату, падаю на постель и открываю сообщения, которые отправила мне Тия во время собрания.

Что за хрень?!

Что он несет?!

Я сейчас выхвачу у него микрофон

Или просто ему врежу

Пусть захлопнет пасть

Да ну? Азиаты давят на детей?

Джош едва ходить научился, когда ты отправил его на футбол

Но проблема в азиатах

Ну конееечно

Почему миз Мэттьюс его не заткнет?

Почему она такая бесхребетная!

А мама Авы с какой стати вылезла?

Ава все время занимается с репетиторами

Математикой

И английским

Ходит в спортивные клубы

Состоит в студсовете

Но на детей давят азиаты

Яяяяясно

ЧТО ЗА @#&$*! он только что сказал

Этот придурок-расист ничего не знает про твою семью

Мэйдэй

Забудь об этом идиоте

Позаботься о родителях

Напиши мне, когда сможешь

Люблю тебя

Во мне вновь пробуждается пламя, которое я сдерживала изо всех сил. Его подпитывают слова, намертво врезавшиеся мне в память.

Настоящая проблема – это азиаты.

Они роботы, а не люди.

Они так сильно давят на своих детей.

Они…

Они…

Они…

Какой-то мальчик-азиат бросился под поезд, получив приглашение в Принстон.

Какой-то мальчик-азиат.

Его звали Дэнни.

Я хватаю тетрадь и начинаю лихорадочно строчить, но моя рука не поспевает за потоком мыслей. Я открываю ноутбук и выпускаю ярость через кончики пальцев. Они стремительно летают над клавиатурой. Этот человек не имеет права оскорблять мою семью. Не имеет права осквернять память Дэнни.

Я пишу, пишу и пишу, пока пламя не утихает, оставляя тлеющие угли. Перечитав написанное, я вношу несколько правок. Потом, не задумываясь, копирую написанное в новый имейл. Нахожу электронный адрес «Еженедельника Секвойя-Парк» и вставляю в строчку «Получатель». Но прежде чем я успеваю отправить письмо, дверь моей комнаты со скрипом открывается.

– Йем? Ты не спишь? – спрашивает папа.

Он сутулится. Его некогда смоляные волосы тронуты сединой; он будто в одночасье состарился на десятки лет. Он заходит в комнату, шаркая мягкими тапочками, которые прихватил в отеле во время нашей последней семейной поездки.

– Па, тебе самому пора ложиться, – говорю я.

– Я не мог уснуть.

– Я тоже.

– Йем, то, что сказал этот человек… Ты тоже думаешь, что… Все так думают?.. – Он не может выдавить из себя вопрос.

– Разумеется, не думаю. Никто в здравом уме так не думает. Помнишь, что ты мне сказал, па? Это не твоя вина. И не мамина.

Он чуть слышно отвечает:

– То же самое мне говорили про Джо.

– О чем ты? – Я не понимаю.

Папа вздыхает и садится на краешек кровати. Сжимает в руках желтое одеяло. Я дотрагиваюсь до его ладони, напоминая, что я по-прежнему здесь.

– Я не понимаю, – говорит он. – Ничего ведь не предвещало. По крайней мере я ничего не замечал. Это произошло так внезапно.

Он включает мой ночник, щурится и выключает снова.

– Я думаю… Может, у Дэнни была депрессия, Йем. Может, он скрывал это от нас и мы ничего не замечали. – Папин голос срывается. Он прижимает ладони к лицу. – А может, мы не хотели замечать. Вдруг… Вдруг этот человек был прав?

– Нет, па. Мистер Макинтайр ничего не понимает. Он во всем был не прав, и особенно не прав насчет нас. – Я говорю искренне, но папины слова пробуждают во мне воспоминания. О том, как Дэнни иногда целыми днями не выходил из комнаты. Как он порой отказывался от ужина. Как вставал позже обычного. Выражение его лица тем вечером, когда он рассказал мне про Принстон и Стэнфорд.

По отдельности все это кажется полной ерундой, но в совокупности… Разве я могла понять, что это значит?

Разве я могла этого не понять?

Я обнимаю папу. Мои руки кажутся мне слишком слабыми – им не под силу выдержать бремя призраков и воспоминаний. Я будто пытаюсь подхватить падающее солнце. Но лучше такая поддержка, чем ничего.

– Все эти люди на собрании были не правы. Каждый из них. Не думай о том, что они наговорили, па. Хорошо?

Он похлопывает меня по руке и улыбается.

– Какая ты стала сильная, мэймэй. Тайком ходишь в тренажерный зал?

– В душе я всегда была атлетом, па. Не меняй тему. Пообещай, что не будешь думать об этих людях.

– Хорошо, я обещаю. Но и ты мне кое-что пообещай.

– Что?

– Обещай, что не станешь ничего делать. Не надо прыгать с горки и скидывать хулигана с качелей. – Он снова хлопает меня по руке. Я бросаю взгляд на свой ноутбук с неотправленным письмом. – Твоя мама перед сном попросила меня с тобой поговорить. Давай просто забудем об этом и постараемся жить дальше. Она не… Я не смогу… Это слишком тяжело.

Я крепко обнимаю папу и кладу голову ему на плечо.

Между нами повисает молчание – каноэ, полное обещаний, которые нам не под силу сдержать.

Глава 26

Молчание – это пространство

между мамой и мной

пропасть через которую

мы перебрасываем слова

и она

становится шире.

Это улыбка

с ямочкой на щеке

за которой брат скрывал свою боль

так умело

что задохнулся

у нас на глазах.

Молчание – это поклон

такой низкий

что наши лбы касаются земли

перед ногами тех

кто у власти

и перед их ложью.

Это одеяло

под которым мы прячемся с головой

от всего мира

там трудно дышать

но такова цена

призрачной

безопасности.

Родители хотят, чтобы я молчала.

Но

Молчание – это смерть.

Прости, мама.

Прости, па.

Я не могу молчать.

Глава 27

Я нажимаю «отправить».

Глава 28

В двадцать два года моя найнай²¹ оставила престарелых родителей и переплыла кишащий акулами залив Дапэн, спасаясь от ужасов Культурной революции и преследования хунвэйбинов. У найнай не было необходимых документов, чтобы покинуть Китай, а в Гонконге для нее не нашлось бы работы. Она не могла пойти учиться из-за возраста, не могла найти квалифицированную работу из-за отсутствия документов и, будучи женщиной, не могла работать руками. Далекий родственник в Гонконге заочно договорился о ее браке с китайцем из Америки, которому была нужна жена. В Китае ее бы ждали лишь унижение и смерть, поэтому семья отправила ее на поиски лучшей жизни. Это был единственный выход.

Но сначала ей нужно было доплыть до Гонконга.

Найнай сумела преодолеть шесть с половиной километров беспокойных вод с одним только баскетбольным мячом в качестве плавсредства. Стояла безлунная ночь, так что солдаты на границе ее не заметили, но зато были прекрасно слышны крики тонущих и раздираемых акулами людей. Найнай смотрела только вперед, потому что знала: стоит повернуть голову, и страх захлестнет ее с головой. Найнай продолжала бить ногами по воде, даже когда они отнялись от усталости. Доплыв до берега Гонконга, она упала и поцеловала песок.

В Гонконге найнай познакомилась с моим ее²², своим будущим мужем. Он работал в ресторане в Чайна-тауне Сан-Франциско. Он не стал заманивать ее перспективами райской жизни, а рассказал все как есть. Найти работу там было нелегко; он был беден; китайцев в Америке не любили. Но по сравнению с трудовыми лагерями и голодными акулами все эти проблемы казались незначительными. Найнай уплыла с ним за океан.

Моя найнай была нереально крута. Про ее жизнь можно было бы снять классный фильм. Но не снимут. По крайней мере не сделают этого правильно. Если бы в Голливуде сняли фильм про найнай, она бы превратилась в скромную тихую красотку в ципао, которая едва удерживает палочки своей слабой рукой. Ну, может, она бы знала несколько приемов кунг-фу (это хороший повод показать голые ноги), но без мускулистого белого парня все равно бы не обошлось. Он бы пришел и спас найнай от всех бед, включая ее саму.

Каждый, кто представляет азиаток скромными и тихими, не был толком знаком ни с одной из них. Азиатские женщины – настоящие матриархи.

Найнай прибыла в Калифорнию без гроша за душой. Она обменяла свою потертую обувь на пригоршню мяса и муки, а ее отыскал пару старых кастрюль и стащил немного специй из ресторана, где он работал. Найнай каким-то образом удалось слепить пельмени, и она решила продавать их на улице. На вырученные деньги она купила новую обувь, а потом – тележку для еды. Позже ей удалось открыть собственную пельменную. Вместе с ее и двумя сыновьями – моим папой и дядей Джо – они с нуля построили в Чайна-тауне новую жизнь, пусть и скромную. Найнай не просто занималась хозяйством – при жизни она пользовалась уважением всего района.

Найнай была сильна духом, и она не исключение. Она – типичный пример. Если азиатская женщина молчит, это не потому, что она стесняется. Она наблюдает. Наблюдает и учится.

Как воин.

Утром в понедельник после собрания одиннадцатиклассников мама надела кремовую блузку, темно-синюю юбку с оборкой по краю и такого же цвета блейзер. Причесалась, сделала легкий макияж, напомнила мне надеть куртку и отправилась на работу. Она вышла за дверь, расправив плечи, будто и не было никакого больничного.

Я смотрела на это, замерев на месте. Моя рука с ножом, которым я зачерпнула арахисовое масло из банки, зависла в воздухе. Только когда оно шлепнулось на столешницу, я наконец смогла захлопнуть рот. Потом, конечно, я написала Тие.

ТИЯ МАРИ

Моя мама только что принарядилась и пошла на работу

Легко и непринужденно

Что? Что??

Она ничего не сказала?

Неа

Это из-за собрания?

Ага

Пусть Нейт Макинтайр идет на хрен

Хотя мама никогда так не скажет

миссис Чэнь!

Молодец

Она надела то пальто, похожее на бумажный пакет?

Нет. Юбка, блузка, блейзер, макияж!

Ого. Все серьезно.

Кстати, я жду объяснений.

А? Чего?

Открой «Еженедельник».

У меня в груди бурлит озеро лавы. Неужели меня опубликовали? Я хватаю ноутбук и открываю сайт «Еженедельника Секвойя-Парк». Там меня встречает небольшая статья под заголовком «Антиазиатские высказывания инвестора из Кремниевой долины в старшей школе Секвойя-Парк». В статье излагается цель собрания и пересказывается вспыхнувшая «дискуссия». Чуть ниже крупным шрифтом приводится мое стихотворение.

ОН – НЕ КАКОЙ-ТО МАЛЬЧИК

Автор: Мэйбелин Чэнь

«Какой-то мальчик-азиат бросился под поезд», – сказал он.

Какой-то мальчик-азиат.

Аргумент

а не человек

не личность

не брат

не сын

достойный уважения.

Какой-то мальчик-азиат.

Смятая обертка

на полу

пятно

на тротуаре.

Просто мусор.

Какой-то мальчик-азиат.

Как будто его друзья

его семья

не сидели прямо там, в том зале

не слушали

как его снова

бросают на рельсы.

«Что такого наговорили ему родители? Как этих людей мог не устроить Принстон?» – сказал он.

Этих людей.

Будто мои родители –

инопланетяне

заселяющие страну

как некогда заселили ее

белые колонизаторы.

Этих людей.

Будто рождение первенца

не перекроило

их души

не научило их заново

любви.

Этих людей.

Будто мои родители

своими руками

толкнули его

под поезд

чтобы убить.

«Настоящая проблема – это азиаты», – сказал он.

Азиаты.

Будто весь город

не пытается правдами и неправдами

протолкнуть детей

в Лигу Плюща.

Азиаты.

Будто пять специй

испортят ваш куриный суп.

Будто пирожки со свининой

чем-то угрожают

вашему белому хлебу.

Азиаты.

Будто переписав

историю моей семьи

вы снимете с себя

всякую ответственность

за происходящее.

Я перечитываю написанное дважды, трижды, десять раз. Слова кажутся мне толпой незнакомых людей в торговом центре. Поверить не могу, что я это написала. Поверить не могу, что я это отправила.

Поверить не могу, что они это опубликовали.

Что сказал бы Дэнни? Я вспоминаю, как он заглядывал мне через плечо, когда я корпела над школьными сочинениями. Гнусавым голосом школьного учителя он спрашивал меня про стиль, про пунктуацию, задавал каверзные вопросы вроде: «И как же ты будешь аргументировать этот тезис?». Иногда к нам присоединялся па – настоящий школьный учитель – и советовал: «Перефразируй это предложение. Попробуй более четко выразить свою главную мысль. Вспомни, на какую тему ты пишешь».

А стоило мне отлучиться в туалет или на перекус, как Дэнни добавлял к моей работе несколько лишних предложений, пока папа хихикал себе под нос. Иногда я второпях забывала перечитать написанное. Как-то раз учитель вернул мне проверенное сочинение по «Ромео и Джульетте», выделив розовым маркером целый абзац про пищевые привычки бегемотов и поставив на полях большой вопросительный знак. Когда я показала сочинение Дэнни с папой, они лишь посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Назвал бы Дэнни меня Максин Хун Кингстон? Показал бы стихотворение своим друзьям? Или сказал бы, что я зря не послушала папу?

Глава 29

В обеденный перерыв мы все вместе сидим под нашим приветливым деревом. Ветерок шелестит листьями, приподнимает край футболки Марка. Потом швыряет мне в лицо прядку волос, и она прилипает к моим губам.

Марк лежит в траве на боку, подперев голову одной рукой. Он одет в футболку с надписью BLACK LIVES MATTER. Под его пристальным взглядом я собираю волосы в неаккуратный узел на макушке.

– У тебя все равно остались волосы во рту, Мэй, – усмехается он.

– Так почему ты ей раньше не сказал? – спрашивает Тия и цокает языком. Сегодня она оделась в короткую джинсовую юбку и футболку с надписью BLACK GIRL MAGIC. На плечи у нее накинута теплая кофта, а лицо обрамляют пышные кудри. – Никакого от тебя толку, как обычно.

– Мне было интересно, уберет она или нет, – смеется Марк и снова смотрит на меня. – Неужели ты ничего не чувствуешь губами?

– Выходит, что не чувствую, – сердито бурчу я, распуская узел. Аккуратно подцепив мизинцем зловредную прядку, я снова убираю волосы наверх. – Тия, ты дописала сочинение по истории?

– Уф, едва успела. Пришлось просидеть до трех ночи. Хорошо еще, что этот умник делал алгебру и рассылал заявления в вузы. Я бы точно уснула над клавиатурой, если б он не кидался в меня чем попало.

– Куда ты подаешь заявления, Марк?

– В несколько калифорнийских университетов, Гарвард, Колумбия, Пенн, Говард, Морхаус, Флоридский Эй-энд-эм… – перечисляет Марк.

– Это государственный университет? – уточняю я.

– Это один из исторически черных вузов. – Тия смахивает с юбки травинку.

– То есть?

– В этих вузах раньше учились только чернокожие, – объясняет Марк. – Я бы очень хотел туда поступить.

– Серьезно? Даже если тебя примут в университет Лиги Плюща?

– Да. Только родителям моим не говори.

– Почему? – Я растерянно скребу за ухом. Марк никогда раньше не рассказывал мне, куда хочет поступить. И вообще, в нашем городе это кажется святотатством – получить приглашение в университет Лиги Плюща, Стэнфорд или Беркли, но пойти учиться в менее престижный вуз. Особенно если дело не в деньгах – а Дюверны совсем не бедствуют.

Марк запрокидывает голову, опираясь на обе руки, и смотрит на ветви дерева. Поразмыслив какое-то время, он спрашивает меня:

– Ты в курсе, что у нашей мамы был чуть ли не самый успешный кейтеринговый бизнес в Сан-Франциско? – Я киваю. – И что она сделала перерыв в работе, когда родила меня и Тию?

Я снова киваю. Марк переводит взгляд на меня:

– А знаешь, почему она это сделала? Наши родители вполне могли бы найти няню.

– По ее словам, чтобы проводить с вами больше времени, – говорю я.

– Да, это правда. Но еще она хотела сама нас учить. Мама начала разучивать со мной алфавит, когда я еще и ходить не умел. Она показывала мне картинку с буквой и повторяла ее вслух, пока я сидел на детском стульчике и размазывал еду по лицу. Когда я запоминал одну букву, мама брала следующую. В три года я уже научился читать.

– С ума сойти, Марк. Ну ты и ботаник. – Я поворачиваюсь к Тие. – А ты во сколько научилась?

– В три с половиной, – отвечает она. – Он меня вечно дразнит.

– Да, у нее были проблемы с успеваемостью, – говорит Марк и тут же закрывает лицо руками, когда Тия бросает в него пучок травы с землей. – С арифметикой то же самое. Мама учила нас считать с помощью фасолинок и упаковок из-под яиц. Мы думали, это такая игра, но на самом деле мама нас готовила.

– Готовила к чему?

– К школе. Она знала, что нам нужно будет опережать сверстников. А не то учителя решат, что мы отстаем. Она вечно нам твердила: «Вы должны заниматься вдвое усердней».

– Почему?

Марк говорит:

– Я хочу пойти в такой вуз, где мне не придется заниматься вдвое усердней, чтобы никто не подумал, что я дурак. Я хочу, чтобы цвет кожи не был моей главной характеристикой. – Он вздыхает и качает головой. – Я хочу в кои-то веки сливаться с толпой.

Сомневаюсь, что ему это удастся. Марк такой… Он слишком умный и слишком похож на идеальное авокадо, чтобы слиться с толпой. Но, конечно, сказать это я не могу. Мне страшно неловко, что я вообще об этом подумала. Не в силах подобрать ответ, я молча киваю, обдумывая его слова. Раньше я никогда не говорила с Марком и Тией о том, каково это – быть чернокожими учениками в старшей школе Секвойя-Парк. И вообще, каково это – быть чернокожими. В конце концов я говорю:

– А что скажут твои родители, если ты откажешься поступать в Лигу Плюща?

Марк бросает взгляд на Тию. Та замирает, не расстегнув до конца рюкзак, и смотрит на него в ответ. Я гадаю, что они говорят друг другу без слов.

– Они будут не в восторге. Мама с папой думают, что мне необходим престижный университет в резюме. Такой путь прошли они сами.

– Но они не росли среди белых, как мы, – добавляет Тия. – Марк хочет пожить в другой среде.

Марк кивает.

– В общем, до весны об этом нет смысла волноваться.

– А как же… – начинаю я, но Тия меня прерывает.

– Ну уж нет, миз Мэйбелин, – говорит она. – Даже не надейся, не отвертишься. Мы хотим поговорить о твоем стихотворении. Я даже не знала про него.

Я тереблю лямки рюкзака, щелкаю застежкой. Дэнни всегда застегивал ремешок между лямками, когда надевал рюкзак. Я смеялась и говорила, что это выглядит глупо. Он отвечал, что так лучше для спины. Постепенно этот ремешок начали застегивать все в школе.

– Тия Мари, я толком не знаю, что сказать. Я написала его, вернувшись с собрания. Две недели назад.

Я продолжаю щелкать застежками, пока не вспоминаю, что взяла с собой на обед жоусун с рисом. Слово «жоусун» на упаковке переводится как «мясные нити», но, по-моему, давно пора придумать что-то новое. Что еще за «мясные нити»? Звучит омерзительно. На самом деле это вкуснотища – жареная измельченная свинина.

– Я разозлилась. Ни о чем больше не могла думать. Но я не ожидала, что его в самом деле опубликуют. – Я достаю контейнер с рисом и коробку клубничных «Поки», лежавшую утром на кухне. – Кстати, а вы специально оделись в похожие футболки?

Тия закатывает глаза.

– Между прочим, я оделась первая. А он – повторюшка.

– Я даже не видел твою футболку. Ты же была в кофте, – возражает Марк. – Просто у меня такое настроение.

– Почему? – спрашиваю я, жуя рис.

– Ты не следила за новостями про Андре Джонсона?

Я мотаю головой. Марк дает мне попробовать свой обед.

– Приходи завтра на встречу СЧС. Мы окончательно определимся с планами протеста.

– А в чем дело? – Я даю Марку палочку «Поки».

Тия и Марк обмениваются взглядом.

– Андре Джонсон – черный мальчик, которого застрелили копы на прошлой неделе у супермаркета, – говорит Марк.

– Он что-то украл?

Тия наклоняет голову и смотрит на меня искоса.

– Это твоя первая реакция, Мэйдэй? Он был ребенком.

– Нет, он ничего не украл, – сухо говорит Марк.

– Тогда почему они в него выстрелили?

– Ты серьезно, Мэй? С каких пор им нужен повод? – рявкает Тия. Они с Марком обводят меня долгим взглядом.

– Разве есть хоть один хороший повод выстрелить в ребенка? – наконец вздыхает Марк. – У него с собой был набитый рюкзак, вот и все.

– Я не понимаю. Почему копы выстрелили из-за рюкзака? Они же не просто так туда приехали.

– Их вызвала какая-то богатая белая женщина, которой не угодил четвероклашка, Мэй. По телевизору об этом рассказывали, – говорит Марк. – Это не новость.

Его тон ясно дает понять, что разговор окончен. Тия отворачивается. Я все еще ничего не понимаю, но они явно не хотят продолжать.

Спустя несколько минут Тия медленно произносит:

– Поговорим об этом в другой раз. Не сегодня. Давайте лучше обсудим «Еженедельник» и собрание одиннадцатиклассников.

– Жаль, что меня там не было, – говорит Марк. – Я бы не стал молчать.

– И хорошо, что тебя там не было, – именно потому, что ты бы не промолчал. Если бы ты вмешался, стало бы только хуже, и ты это знаешь. Я не собираюсь носить футболку с хештегом в твою честь, Марк Дюверн. Даже не думай, – говорит Тия, поправляя юбку. Они снова переговариваются без слов, как телепаты.

Марк тянет ее за ухо и кивает.

– Но кто-то должен был ему возразить. Если он во всеуслышание говорит такое об азиатах, только представь, что он на самом деле думает? – Марк жует палочку клубничного «Поки». Потом машет рукой в воздухе. – Интересно, сколько он поддерживает стартапов, открытых азиатами? Сдается мне, что немного. И только представь, что он в таком случае думает о черных?

– Я так и сказала Аянне! Под наносным либерализмом всегда скрывается расизм, – добавляет Тия.

– Точно. Наверняка Макинтайр вообще не инвестирует в компании, созданные чернокожими, – соглашается Марк.

– Какая вам разница, во что он инвестирует? – спрашиваю я.

– Очень большая разница, Мэйдэй, – говорит Тия непривычно серьезным тоном. – От инвестиций Нейта Макинтайра зависит будущее технологического прогресса. Он влияет на жизни людей по всему миру. И не забывай, твоя мама – азиатка, строящая карьеру в Кремниевой долине. Думаешь, ей легко иметь дело с такими важными шишками, как он? Мама Аянны – единственная чернокожая в отделе. Она говорит, что были трое других, но они уволились, не прошло и года.

Я пытаюсь уложить все это в голове, а Марк добавляет:

– Папа мечтает, чтобы я когда-нибудь открыл свой стартап, но в Кремниевой долине черному мужчине почти невозможно получить финансирование. Не говоря уже о том, что нас могут в любой момент застрелить у супермаркета… Порой страшно даже просто идти по улице. Страшно заходить домой, страшно спать в своей постели.

Тия трогает Марка носком ботинка.

– Серьезно, давай в другой раз. Я не могу.

Марк кивает и тихо говорит:

– Знаю. Прости.

– А ты сам хочешь открыть стартап? – Кажется, я что-то упустила. Мой вопрос звучит неуместно.

– Этого хочет папа, – говорит Марк. Он протягивает руку за другой палочкой «Поки» и задевает меня кончиками пальцев. Мою кожу будто колет иголками. Я отдаю ему всю упаковку.

Марк кивает.

– В общем, хорошо, что ты высказалась. Делай это почаще. Если бы Дэнни был здесь… – Его голос срывается, как машина с обрыва. Усилием воли он подавляет всплеск эмоций. – Если б Дэнни был здесь, он бы швырнул микрофон.

Как-то раз в девятом классе Дэнни и Марк играли с другими ребятами в баскетбол после уроков. Сэм Флетчер почти забросил мяч в кольцо, но Дэнни в последний момент смог отбить его в сторону. Мигель Росас, его товарищ по команде, перехватил мяч, перевел на левую руку, снова на правую, сделал ложный замах, потом передал Дэнни, который успел зайти за трехочковую линию. Дэнни поймал передачу и одним молниеносным движением отправил мяч в корзину. Вжух! Тот даже не коснулся края.

Я помню, как у всей команды разом вырвался восторженный вопль. Дэнни медленно повернулся на месте, картинно воздел руку над головой и сделал вид, будто бросает на землю микрофон, пока Мигель и Марк хлопали его по спине. В тот день родилась новая традиция.

Дэнни изображал бросок микрофона всякий раз, когда ему что-то нравилось: смешной подкол, удачная шутка, вкусная еда, хороший аргумент в споре. У него была целая шкала разных бросков: от совсем простого, двумя пальцами – например, когда он дразнил меня, – до самого сокрушительного, когда он притворялся, что со всего размаху швыряет микрофон на землю. По словам Дэнни, такой бросок предназначался «только для самых крутейших и эпичнейших» выходок.

– Швырнул бы? Ты уверен? – Я улыбаюсь от этой мысли.

– Конечно уверен. – Марк ложится на спину, почти дотрагиваясь ногой до моей ноги.

– Марк прав, Мэйдэй. Кто-то должен был ответить мистеру Макинтайру, – тихо говорит Тия. Я покрываюсь мурашками. Она рассеянно зачерпывает ложкой мой рис. – Он очень влиятелен. Когда такой человек начинает демонстрировать свои предрассудки, другие решают, что им тоже так можно. Ты же слышала всех этих придурков на собрании.

– Они наговорили ужасных вещей, но я все равно жалею, что отправила стихотворение. – Я отправляю в рот жоусун с рисом. – После собрания папа специально сказал мне ничего не делать, а я не послушала.

Тия берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Она делает это не задумываясь, как будто мы сестры.

– Я считаю, ты поступила правильно. Кто, как не ты, был вправе дать отпор мистеру Макинтайру?

– В тот момент я думала только о том, чтобы защитить свою семью. Мне казалось, что другого выбора нет. – Я тру лоб и вспоминаю лицо папы, когда он просил меня ничего не делать. – Но теперь я боюсь, что сделала только хуже. – Мне хочется вновь укрыться в своем внутреннем мире, где я прячусь от ссор с мамой, и забыть обо всем, что произошло снаружи.

Ветер затих, оставив листья в покое. Мир будто затаил дыхание, глядя на меня. Мне невыносимо это чувство – я хочу спрятаться за деревом.

– Не позволяй страху затыкать тебе рот, Мэй. Ты об этом пожалеешь, – говорит Марк. – Если ты будешь молчать, ничего не изменится.

Но я открыла рот только затем, чтобы защитить семью. Я совсем не думала о том, чтобы что-то изменить. И даже сейчас я не уверена, чего хочу добиться.