Read the book: «Спасая Винсента»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Александра Самарина

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Зоя Колеченко

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Картина на обложке: Isaac Israëls. Woman Standing in front of Van Gogh’s Sunfl owers (1920)

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

© 2025 Joan Fernandez

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Бунтарям и мечтателям,

бросающим вызов устоявшимся догмам

Эта книга – исторический роман-притча, облеченный в форму биографии.

Опираясь на документальные свидетельства и переосмысляя события через призму современного феминизма, это повествование о жизни Йоханны Ван Гог раскрывает ее сознательный разрыв с патриархальными устоями, утверждает непреходящую ценность ее наследия и ту созидательную энергию, которую порождает любовь.

«Цветущие ветки миндаля»

Работа шла успешно, последнее свое полотно «Цветущая ветка» – ты его увидишь – я сделал, пожалуй, лучше и тщательнее, чем все предыдущие: оно написано спокойным, более уверенным, чем обычно, мазком.

И на другое же утро я стал конченым человеком, превратился в скотину¹².

ВИНСЕНТ ВАН ГОГ,

примерно 17 марта 1890 года

Зима 1891

1
Париж
Йо

Вытащив ближайший холст на свет божий, Йо Ван Гог узнала одну из картин с подсолнухами. Несмотря на жизнерадостные золотисто-охристые тона, поникшие цветы внушали печаль. Это была не та картина. Стиснув зубы, Йо вернула ее на место.

Утренние лучи золотили пыль, осевшую на грубых деревянных ящиках, которые громоздились вдоль стен душной гостиной. Часть из них стояла друг на друге, заслоняя диван и пианино – свадебный подарок тетушки Корнелии, – другие перегораживали и без того тесное пространство комнаты, так что приходилось пробираться боком. Единственный свободный стул был задвинут под высокий дубовый стол Тео, заваленный письмами и стопками пожелтевших газет Le Figaro.

Пальцы Йо скользнули по шероховатому краю очередного ящика – она еще не заглядывала в него. Резко откинув крышку, она осмотрела беспорядочно уложенные холсты в поисках «Цветущих веток миндаля» – любимой картины Тео. Если муж вернется… она вздрогнула… нет, когда он вернется, то увидит эту работу, и она успокоит его, придаст ему уверенности.

Йо перебрала холсты: грозовой серый, крапчатый оранжевый, золотистая охра – и не нашла ни одной ветки с дивными белесыми бутонами. Она раздраженно захлопнула крышку.

Это было так на нее похоже. Она всегда сомневалась в себе, всегда считала, что другие знают лучше. Отец учил ее остерегаться «женских глупостей», противоречащих здравому смыслу. Так что, когда ее брат Дрис настоял на том, чтобы организовать архив работ Винсента, она легко согласилась, не сообразив, что он просто решил упрятать картины в неподписанные ящики с глаз долой. Не составив ни перечня, ни описи. Лишь теперь она поняла: Тео будет очень недоволен.

Йо чихнула и скрестила руки на груди. По спине пробежала дрожь. В спертом воздухе витал стойкий запах скипидара и опилок. На ней было любимое платье Тео. Пусть тонкий шелк предназначался для вечерних выходов в оперу – прелестное сиреневое платье наверняка порадует его, особенно в сочетании с модными изящными туфельками, привезенными из Амстердама. Но за время беременности ноги у нее, похоже, увеличились в размере – туфли жали, и теперь приходилось осторожно пробираться между ящиками, чтобы платье не зацепилось.

Она не могла сдаться. «Цветущие ветки миндаля» были их талисманом, приносящим удачу, идеальным подарком к возвращению Тео. Йо так хотела, чтобы сегодняшнее утро было безупречным! Она жаждала этого всем сердцем.

Ведь как только Тео снова окажется за своим столом, потягивая бокал любимого мерло, а малыш Винсент будет болтать ножками у него на коленях, он наконец успокоится, почувствует облегчение после перенесенных испытаний. Вот тогда она и попросит у него поддержки – признается, что отправила рисунки Винсента в Бельгию на выставку «Группы двадцати»³. В животе заныло. Она отодвинула крышку следующего ящика и быстро перебрала холсты. Отзывать работы было уже поздно, но Тео умел рассеивать ее тревоги. Если ее решение окажется ошибкой, он все исправит. Его утешительные слова всегда дарили ей чувство защищенности. Может, он даже похвалит ее. А потом они вместе распакуют картины и снова займутся делами Винсента.

Она откинула еще одну крышку, пальцы скользнули по краям холстов.

Тео отсутствовал целых три месяца. Это была самая длительная разлука за все время их знакомства и брака, дольше ее самых продолжительных поездок к семье в Амстердам. Доктор ван Эден регулярно телеграфировал, что головные боли Тео ослабевают, но Йо не могла отделаться от мысли, что он что-то утаивает. Неужели врач позабыл, что она была там, когда санитары с трудом надевали на ее мужа смирительную рубашку? Пока те пытались его утихомирить, Тео все выкрикивал ее имя, снова и снова. Конечно, теперь-то он понимал: это была вынужденная мера. Ей пришлось их вызвать после череды безутешных ночей, когда он корчился от невыносимой боли, задыхаясь от криков, до смерти пугая ее и рыдающего младенца. Содрогнувшись, она попыталась отогнать эти образы, но никак не могла избавиться от стыда за то, что пряталась, когда его увозили.

Телеграммы доктора вселяли в нее надежду. Но когда они с Вил, сестрой Тео и Винсента, и матушкой Ван Гог в прошлом месяце приехали на поезде в Утрехт, доктор не пустил их в палату и заявил, что гипнотические сеансы для лечения болезни мозга требуют больше времени. Она уехала, даже не утешившись мимолетным взглядом на мужа. Не получив возможности объясниться. Попросить прощения за то, что вызвала санитаров.

Устало склонив голову, Йо прислушалась к ребенку, но из спальни по-прежнему доносилось лишь ровное дыхание. Обвела воспаленными глазами море ящиков. Тео пришел бы в ужас. Двадцать семь ящиков, по десять и более холстов в каждом, засунутых как попало.

Настоящее кощунство. Картины стали главной связующей нитью их союза – и навсегда ею останутся даже после ухода Винсента.

«Цветущие ветки миндаля» должны были напомнить Тео об их духовной близости.

Холст с нежными бело-розовыми соцветиями и для нее был дороже прочих. Они с Тео поженились, когда Винсент восстанавливался после очередного приступа в лечебнице Сен-Поль-де-Мозоль. Винсент написал эту работу через несколько месяцев после рождения своего маленького тезки. И хотя Тео уверял, что Винсент одобряет их союз, Йо знала: этот брак внес разлад в братские отношения. «Цветущие ветки миндаля» стали для них оливковой ветвью – жестом доброй воли и примирения.

В сотый раз она достала из кармана вчерашнюю немногословную телеграмму от Дриса и прочла вслух: «У меня новости. Приеду завтра в девять утра». Закрыв глаза, она прижала клочок бумаги к груди. Дрис никогда не умел хранить секреты. Логично, что он решил сопроводить лучшего друга домой и устроить ей сюрприз. Он ведь и свел их с Тео когда-то.

С самой первой встречи, устроенной Дрисом, Тео занял место рядом с ней, заполнив пустоту, о которой она даже не подозревала. Казалось, однажды, еще в прошлой жизни, они договорились, что непременно отыщут друг друга в этой. Согласие выйти замуж и последовать за Тео в Париж было не столько осознанным выбором, сколько неизбежностью. Исполнением мечты. Словно найти в Тео родную душу означало обрести блаженную цельность. Когда у нее подгорало жарко́е, вместо того чтобы отчитать ее, как сделал бы отец, он улыбался и уверял, что мечтает о холодном ужине из хлеба с сыром. Когда он просыпался посреди ночи от тревог о том, сможет ли один из его художников заплатить за аренду мастерской, она вставала, чтобы выслушать и утешить его. У Тео не было ни капли грубости и честолюбия ее отца. В уединении дома Тео был мужем, который делился надеждами и страхами и всегда ценил ее мнение.

Благодаря ему она стала матерью прекрасного сына. Первого из вереницы детей, которых они мечтали вырастить вдвоем.

На их сердцах словно было высечено самой судьбой: «Вместе навеки».

За окнами тихой квартиры в квартале Пигаль башенные часы пробили девять. С замершим сердцем Йо повернулась к прихожей, когда резкий стук прокатился по комнатам. Бросившись к двери, она распахнула ее. Перед ней стоял Дрис.

– Шутник! – только и выдавила Йо из себя. Оттолкнув его, она заглянула ему за спину.

Никого.

– Где же Тео? Дрис… – она смолкла, увидев покрасневшие глаза брата.

Он схватил ее за руки.

– Тебе нужно сесть.

Дрис на ватных ногах провел ее через лабиринт ящиков и усадил в кресло у стола. Опустившись на колени, он произнес:

– У меня новости…

– Тео стало хуже? – пролепетала Йо, в панике ухватившись за его рукава. – Он же худой как спичка. Он что, еще больше исхудал? Совсем перестал есть, да? Я слышала, их кормят насильно…

– Нет, Йо, послушай…

– Меня к нему не пустили! – она рванулась от него. – Мне нужно к нему! Он отзовется на мой голос!

– Йо! – Дрис схватил ее за плечи и внезапно перешел на шепот: – Тео мертв.

– Да нет же… Я же только что там была! Пыталась его увидеть… – в груди у нее все сжалось.

– Мне так жаль, Нетти.

От детского прозвища у Йо перехватило дыхание.

Тео не мог умереть.

Она только начала привыкать к роли жены, и двух лет еще не прошло. Днем к ней придет мадам Смете на очередной урок кулинарии. Только вчера на кухне поставили новую газовую плиту. Йо чувствовала себя обманутой: она ведь хотела поджарить на ней первый бифштекс мужу на ужин.

Она судорожно вздохнула.

Малыш Винсент никогда не узнает отца.

Вырвавшись из хватки Дриса, она взяла со стола миниатюрный двойной портрет, где были совмещены их с Тео фотографии. Из овальной рамки на нее смотрело любимое лицо. Вспомнилось, как она пыталась усмирить его непослушную челку, смочив ее водой, но волосы вновь взбунтовались, взметнувшись дикой волной над смеющимися глазами. Изображение поплыло. Уронив портрет, она схватилась за стул для опоры.

– У меня голова кругом…

Дрис настойчиво старался вложить ей в руку носовой платок.

– Тебе нехорошо? Может, лучше прилечь? – спросил он. Она покачала головой: какой смысл сейчас лежать? – Вчера мне прислали телеграмму из лечебницы.

Она заморгала.

– Погоди… тебе? Но почему не…

– Да брось! Вспомни, какой ты была после родов. Отец настоял, чтобы связывались со мной.

– Но такая новость… – Это правда: первое время после рождения малыша Винсента ей действительно было трудно. Тео счел нужным сообщить ей о смерти своего брата только на следующий день. Как же это похоже на отца – взять все под контроль. Оградить любимую дочь от дурных вестей.

Снова навернулись слезы. От такого ее оградить никто не смог.

Она вытерла глаза и прошептала:

– Где-то в глубине души я это знала, Дрис. Всю ночь не могла уснуть. И малыш тоже. Он вертелся, капризничал. Тоже чувствовал.

– У Тео был приступ. Он потерял сознание. Умер во сне.

Она уставилась на смятый платок у себя в руках. Почему она не была рядом с Тео? Как допустила, что он умер в одиночестве? Слеза медленно скатилась к подбородку.

– Утром отец прислал распоряжения. – Дрис извлек телеграмму из внутреннего кармана пиджака. – «Похороны в понедельник на кладбище Сустберген в Утрехте. Билет на поезд для Йо. Переезд», – прочитал он.

Ее живот скрутил нервный спазм.

– Это так далеко… До Утрехта отсюда не меньше четырехсот километров. Как же я буду… – Она не смогла выговорить: навещать могилу Тео.

– Это решение отца.

– Погоди… Отец знает? – Йо посмотрела на Дриса в замешательстве. Тео же только что умер.

– Я послал ему телеграмму, как только сам получил известие.

– Вчера вечером?

Дрис нахмурился.

– Нет, я же сказал, это произошло вчера утром. Бедняжка Йо. Это такой удар для тебя. Тебе нужно прилечь. – Дрис протянул руку, но Йо вскочила, оттолкнув его. Это у него ум помутился, а не у нее!

– Не надо мне никуда ложиться! Ты сообщил отцу о смерти Тео! А от меня все утаил! А ведь я его жена! – Ее голос дрожал.

– Тео был моим лучшим другом! Ты не единственная, кто скорбит.

Йо пристально смотрела на него, слезы текли у нее по щекам.

– Был… Я была его женой.

– Ох, Нетти…

Дрис встал и снова потянулся к ней, чтобы обнять, но она отступила.

– Постой. Значит, послать телеграмму отцу ты нашел время, а мне сообщить – нет?! – Гнев накатил волной. Йо резко занесла руку, чтобы дать ему пощечину.

Дрис перехватил ее руку за запястье.

– Не смей меня упрекать! Мы только и делаем, что заботимся о тебе. Тебе ведь известно, что нужно все организовать. И потом, мы же знаем, какая ты. Чудо, что ты вообще на ногах. Тебе ведь довольно малейшего… потрясения, чтобы слечь.

Йо вырвалась. Мысли у нее путались.

– Я… Мне… нужно пообщаться с матерью Тео.

– Не волнуйся. Все уже сделано. И отец еще в прошлом месяце договорился о могиле на семейном участке Ван Гогов.

В прошлом месяце?

У Йо сжалось сердце. Ну конечно. Отец с ледяной расчетливостью спланировал смерть ее мужа. Йо рухнула в кресло, закрыла лицо руками и зарыдала.

Дрис поставил на расчищенный угол стола чашку с дымящимся чаем. Йо машинально поправила стопку конвертов. Отныне все эти письма принадлежали ей.

– Сделаешь глоток? – Дрис присел на край одного из ящиков, пристально глядя на нее. – Мне нужны кое-какие сведения, Йо.

Она кивнула, потянувшись к чашке. Вместо бесполезного кулинарного урока мадам Смете увезла ребенка на прогулку. Лучше было поговорить с Дрисом, пока они не вернулись. Йо чувствовала опустошенность и пыталась справиться со стыдом. Все это время она даже не осознавала, как сильно заблуждалась. Из-за ее растерянности – нет, ее неведения – у нее было украдено драгоценное время с Тео. Надо было тогда настоять на свидании, остаться в Утрехте, слушать внимательнее, задавать больше вопросов. Она вела себя как глупая девчонка. Неудивительно, что отец и Дрис взяли все в свои руки. Она со звоном поставила чашку обратно на блюдце, не отпив ни глотка. Она не смогла быть рядом с Тео, когда он страдал. Хотя бы теперь следовало собраться.

– Кто… кому платить за место на кладбище? – ее голос прозвучал хрипло.

Дрис искоса посмотрел на нее.

– Отец все уладил… Йо, ты хоть примерно представляешь, сколько денег было у Тео?

Она замешкалась. Конечно, она заносила их ежедневные траты в гроссбух и помогала мужу отслеживать продажи, но ей и в голову не приходило высчитывать итог. Этим всегда занимался Тео. Йо покачала головой.

– Так я и думал.

Она заморгала, изо всех сил сдерживая опять подступившие слезы.

– У Тео были накопления. – Она помедлила, пытаясь припомнить. – Все это время я жила на его жалованье – «Буссо и Валадон»⁴ продолжали присылать чеки, даже когда он… заболел. – Это был единственный хоть сколько-нибудь благородный шаг с их стороны после всех мучений, которые выпали на долю Тео, пока он управлял их галереей на Монмартре. Ему приходилось на свои деньги покупать картины, в успех которых он верил, вопреки неодобрению директора, Жоржа Рольфа. Тот презирал его вкус. В коллекции галереи нашлось бы не меньше дюжины работ, принадлежащих Тео: Писсарро, Дега, Моне, одна скульптура Родена. Йо прижала платок к глазам. – И еще у него была личная коллекция в галерее.

– И все это теперь твое… – Дрис широким жестом обвел гостиную.

Грубые ящики теснили ее, выталкивая из кресла. Картин здесь не меньше трехсот, подумала она. Плюс рисунки и литографии. Всё – нераспроданное. И все это Тео возложил на ее плечи. Это осознание потрясло ее. В ящиках не было и половины работ Винсента. В панике она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Картины из Овера⁵ хранились на чердаке в лавке папаши Танги⁶. Работы, созданные на юге Франции, – в арльском кафе. Где еще? По меньшей мере у полудюжины мелких арт-дилеров по всему Парижу. Сколько у них холстов? Сто? Двести? Как Тео посмел умереть так внезапно? Она не справится. Только он знал, где что находится. У нее же нет об этом ни малейшего понятия.

– Спокойно, Нетти. – Дрис усадил сестру обратно в кресло. – Наследство Тео делится пополам между тобой и малышом Винсентом. Он получит свою долю, когда ему исполнится двадцать пять. – Он окинул ящики оценивающим взглядом. – Хотя делить-то особо нечего. Винсент писал без остановки – а бедный Тео так ничего и не продал.

– Продал немного. Одну картину – прошлой зимой.

– Какую?

– «Красные виноградники в Арле». Анне Бош, сестре Эжена Боша. – Дрис выглядел озадаченным. – Это художник, с которым Винсент подружился, когда только переехал в Париж. Где-то здесь есть его портрет… – Она обвела взглядом ящики. – Он еще и поэт.

Перед глазами возникло полотно с мерцающими звездами на фоне. Бешеный пульс начал успокаиваться. Тео рассказывал, что звезды символизируют воображение Боша, но объяснения были излишни. Ощущение иного измерения в картине говорило само за себя.

– Значит, он не слишком серьезный коллекционер, – заключил Дрис.

– Почему?

– Раз картину купила сестра.

Дрис не понимал, о чем толкует. В галерею Тео часто заходили светские дамы – под руку с мужьями, скромно потупив взгляд, но при этом расчетливо выбирая лучшие работы, чтобы потом подтолкнуть супругов к покупке. Тео любил говорить, что продажи вне политики – франк имеет одинаковую ценность, платит ли его аристократ или буржуа, мужчина или женщина. Каждая продажа влияла на его годовую премию.

Точно, премия.

– Премию у «Буссо» платят весной. Надо связаться с ними и получить деньги сейчас.

– Разве это так уж важно?..

– В прошлом году премия оказалась вдвое больше его годового жалованья.

Дрис сглотнул.

– Что ж, тогда мне придется этим заняться.

– Позволь мне самой.

– Ни в коем случае, Нетти. Арт-дилеры – настоящие хищники. А Буссо – худший из них.

– Я прекрасно знаю, какие они чудовища. Помнишь, как Тео пытался уйти от них? Когда ты отказался от совместной галереи, – она не смогла удержаться от укола. Ей хотелось сделать ему больно.

– Ты не имеешь ни малейшего представления, как вести дела.

– Вообще-то имею. – Во рту пересохло, Йо потянулась к чаю. – Я… я отправила несколько рисунков Винсента на выставку «Двадцатки».

– В Брюссель? Но срок подачи уже пару месяцев как истек.

– Я написала директору Мосу⁷, спросила, можно ли послать работы, сделанные пером и тушью.

– Не стоило. Тео был не в себе. Он бы никогда…

– Я отправила «Фонтан в саду больницы Сен-Поль». Тео любил этот рисунок. И еще несколько. – Она опустила голову. Какая горькая ирония в том, что Тео сам оказался в лечебнице!

– Это ежегодная выставка живописи, Нетти. «Двадцатка» гордится своим статусом ценителей прогрессивного искусства.

– Я это прекрасно знаю. Тео рассказывал, что раньше они уже выставляли работы Винсента. Поэтому я и обратилась к ним, как только поняла, что пропустила срок.

– Поверить не могу. Это не твое дело, зачем ты вообще вмешалась? Да еще в самый разгар болезни Тео!

Как было ему объяснить, что эта мысль пришла внезапно, в порыве безумной надежды? Среди хаоса переживаний за Тео Йо вдруг ясно поняла – надо отправить рисунки. Повинуясь порыву, ни с кем не советуясь, она взяла и наскоро набросала короткую телеграмму директору «Двадцатки» Мосу. Пустячная затея, ничего значительного. Не стоило так переживать. Но в глубине души она надеялась, что Тео непременно одобрит ее начинание, когда вернется, – ведь он всегда верил в ее самостоятельность.

Теперь она никогда не узнает, была ли права.

Йо подняла лежавший у ног портрет и взглянула на свое наивное лицо. Какой же неопытной она была! Даже в те страшные месяцы, когда болезнь Тео прогрессировала и Йо с ног валилась от усталости, потому что нужно было ухаживать и за мужем, и за ребенком, – даже тогда она и представить себе не могла, что их прекрасному союзу может прийти конец. Но теперь… Воспитание малыша Винсента. Их уютная парижская квартира. Дело жизни Тео – продвижение творчества брата. Ее нежная близость с мужем. Все это исчезнет, как только она переедет к отцу. Горечь подкатила к горлу, но глаза впервые остались сухими. Пора было признать: сказке пришел конец.

И все же она отчаянно жаждала ухватиться хоть за что-то, искала последнюю соломинку, прежде чем навсегда попрощаться с жизнью рядом с Тео. Тут ей пришло в голову, что доказательством любви мужа к ней и малышу Винсенту была премия. Она принадлежала ей по праву.

С внезапной яростью Йо схватила брата за руку.

– Я получу эту премию.

Он попытался высвободиться.

– Господи Боже, ты невыносима, – возмутился Дрис и добавил невпопад: – И гораздо храбрее меня.

– Я жена Тео.

– Тео… – Его взгляд смягчился. – Нетти, милая, давай сначала похороним его как положено.

Он подхватил ее, когда она разжала пальцы. Йо снова говорила о муже в настоящем времени, будто Тео еще был жив.

2
Утрехт
Йо

Холодные каменные надгробия кладбища Сустберген уходили вдаль неровными рядами, утопая в жухлой траве. Голые ветви деревьев гнулись под порывами ледяного январского ветра, не в силах укрыть скорбящих. Опершись на руку Дриса, Йо стояла перед свежей могилой Тео. Лицо заслоняли растрепавшиеся пряди волос. В горле комом застыли невысказанные слова.

Она так и не поблагодарила Тео. Ни разу не призналась ему, что он пробудил ее к жизни. Что до встречи с ним она и не подозревала, какая она на самом деле. Лишь он один дарил ей не просто разрешение, а смелость следовать собственным замыслам. Кто она теперь, без него?

Никто.

Перед ними священник, прижимая палец к страницам Библии, монотонно читал псалмы, борясь с ветром, который так и норовил вырвать книгу из рук.

Йо смотрела на него исподлобья. Этот бездушный напев резал слух. Тео такие похороны привели бы в негодование. Они с Винсентом предпочли забыть о своем безрадостном детстве, едва покинув отчий дом, но матушка Ван Гог настояла на своем – ее сын будет предан земле по христианскому обряду.

Чего же ожидала Йо? Будучи примерной невесткой, она оказалась зажатой между волей родителей с обеих сторон. Ей не дозволялось вставить ни слова, даже у могилы мужа.

Йо окинула взглядом пустынное кладбище. Всего трое друзей Тео добрались до Утрехта – художники Эмиль Бернар и Поль Синьяк да торговец красками папаша Танги. Благодаря «стараниям» отца похороны организовали так стремительно, что никто больше не успел.

Дрис крепко сжимал ее плечо – будто силой хватки мог восполнить отсутствие родных. Отец запретил им ехать: билеты на поезд – лишние траты. Йо скоро вернется в Амстердам, и у нее будет предостаточно времени, чтобы принять соболезнования лично.

Стойкость Дриса слева контрастировала с дрожью Вил справа. И без того хрупкая, золовка Йо выглядела совсем истощенной. Угольно-серые тени под пустыми глазами придавали ей призрачный вид. Смерть Тео обрушилась на нее страшным ударом всего через полгода после ухода Винсента. Йо обняла золовку, опасаясь, что та рухнет в обморок.

По другую сторону от Вил стояла матушка Ван Гог. Совсем низенькую, серебристо-седую женщину почти не было видно за дочерью. Она застыла неподвижно, высоко подняв подбородок, будто в этот миг напрямую общалась со своим собственным Богом.

В конце скорбного ряда, потупив глаза, переминался с ноги на ногу Кор – двадцатичетырехлетний брат Тео. Сердце у Йо защемило от жалости. Что он должен был чувствовать? Растерянность? Отчаяние? Всего за полгода он превратился из беззаботного младшего сынишки в единственного представителя мужской линии рода Ван Гогов. Весь груз семейных обязанностей лег на его плечи. Смерть Тео похоронила все его надежды на будущее.

Как и ее.

Вместо того чтобы вернуться в Амстердам любимой младшей дочерью, она вступала в отчий дом обузой. Вдовой с младенцем на руках. Лишним ртом для отца, которому и так приходилось кормить двух ее незамужних сестер и младшего брата, Вима. Она почти физически ощущала отцовское недовольство, долетавшее из самого Амстердама.

Полчаса спустя, когда священник захлопнул Библию, Йо бросила в могилу горсть земли, а Кор почти поволок с кладбища обессиленную Вил. Дрис что-то спросил, но Йо сделала вид, что не расслышала. Ей было все равно.

– Мадам Ван Гог? – Эмиль Бернар преградил ей путь, заставив отвлечься от тягостных мыслей.

– Чего вам? – грубо ответила Йо. Соблюдать приличия ей не хотелось.

У Бернара глаза были на мокром месте. За его плечом нервно мял в руках берет папаша Танги. Они тоже любили Тео.

– Не тревожьтесь, мадам, – тихо сказал Бернар. – Мы обо всем позаботимся.

Танги низко склонил голову.

– Сперва Винсент, теперь Тео. Но я не предам их память.

Стоявший позади них Синьяк тоже кивнул, утирая глаза платком.

Дрис пожал им руки.

– Мы на вас рассчитываем.

Йо молча смотрела вслед уходящим. Как странно – теперь ей предстоит общаться с ними без Тео. А ей вовсе этого не хотелось.

Дрис взял ее под локоть.

– Все образуется. Мы быстро уладим все твои дела.

– Я всего лишь хотела быть счастливой, – хрипло прошептала она.

И содрогнулась, прочитав в глазах брата почти невыносимую жалость.

3
Париж
Рольф

Следующим утром перед неприметной деревянной дверью квартиры Тео Ван Гога остановился Жорж Рольф. Он сбил с сапог замерзший конский навоз, тщетно пытаясь перевести дух. Потом согнулся и упер руки в колени, жадно глотая воздух. Взгляд его упал на окно, выходящее во двор. Вчерашний снег уже превратился в скользкую черную жижу. По такой же он топал час назад, после собрания в Академии изящных искусств, где эти бесхребетные заседатели чуть ли не со слезами объявили чудовищную новость: Парижский салон – легендарный символ художественного превосходства Франции – отменен. Отменен! Несмотря на весь свой непререкаемый авторитет, сохранявшийся не одно столетие, Салон прекращал существование – а все потому, что старые дураки не разглядели открывшихся возможностей. Со времен Наполеона Франции не выпадало такого шанса упрочить влияние и занять подобающее место среди передовых республик.

Отец (вечная ему память) пришел бы в ярость.

Париж мог бы стать художественным форпостом для всего мира. Он уже затмил Рим, снискав славу центра классического искусства. Париж был сияющей жемчужиной Европы – и все благодаря дальновидности финансистов-первопроходцев, вроде его отца. Академики оказались слабаками, оторванными от жестоких уличных боев парижских арт-дилеров. Они и не подозревали, кто на самом деле двигает прогресс. Годы сделок, подковерных интриг и откровенного воровства привели Рольфа к заветной цели – в жюри Салона. Это была важнейшая ступень в политической карьере, которую он когда-то выстраивал вместе с отцом. И теперь невероятная трусость Академии жгла его изнутри. Стиснув зубы, он едва сдерживал ярость. Что сказал бы отец?

Иди по головам.

Рольф глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Он быстро покончит с этим делом и успеет к открытию галереи «Буссо и Валадон» на бульваре Монмартр. Придав лицу скорбное выражение, он стянул толстые кожаные перчатки и постучал.

Новость о смерти управляющего быстро разлетелась по Парижу. Вчера его новый юный протеже Антуан робко подошел к мраморному столу, заикаясь от волнения, пересказал слухи и оставил письмо, невольно подтверждавшее его рассказы. На конверте аккуратным, как у примерной школьницы, почерком было выведено: «Месье Жоржу Рольфу». Раздражение на Антуана улеглось, когда он прочитал простодушное послание. Вдова Теодора Ван Гога просила выплатить ей премию мужа.

Премии управляющих составляли 7,5% прибыли галереи. Рольф проверил отчеты филиала на Монмартре. В прошлом году Ван Гогу выплатили восемь тысяч франков – вдвое больше его годового жалованья, – а в этом году продажи стали еще лучше. Но Тео мертв, и Рольф не собирался выдавать никаких премий. Он усмехнулся невинной просьбе вдовы. Небось она уже собирает вещи, чтобы вернуться к папочке под крыло. Рольфу эти деньги были куда нужнее, чем ей.

Особенно после утреннего заседания.

Живой или мертвый, Ван Гог оставался его должником. Упрямство Теодора превратило монмартрскую галерею в рассадник независимого искусства, где выставлялись такие смутьяны, как Эдгар Дега и Клод Моне, не говоря уже о безумных холстах его брата Винсента. Это было жестоко. Ван Гог сеял ложные надежды в головах тысяч наивных юнцов, стекавшихся в Париж со всей Европы, бросивших родные городки и деревни в погоне за миражом, будто их могут открыть в Париже, будто их жалкий талант способен принести богатство! Если уж на то пошло, Ван Гога вообще следовало арестовать за мошенничество. Будь у проклятых академиков хоть какие-то принципы, они бы давно прикрыли лавочку этих проходимцев. Тогда юные идеалисты вроде его брата Рейно не подхватили бы художественную чуму и не промотали бы свои жизни.

Рольф начал бы с монмартрской галереи, вычистив ее от «прогрессивного искусства». Это не только будет во благо Франции, но и возвысит его в глазах партнеров «Буссо и Валадон». Поскольку Академия отказалась от роли законодательницы вкусов, образовалась пустота. У Рольфа чесались руки. Он уже знал, какие полотна повесит на Монмартре: Вильяма-Адольфа Бугро, Гюстава Моро. В «Буссо» его истинный патриотизм наконец оценят по заслугам. И тогда он станет партнером фирмы – это дело уже казалось решенным.

Сняв котелок, он поправил волосы. Дверь распахнулась.

– М-месье Рольф, – сдержанно поприветствовала его жена Ван Гога, протянув руку. Роста она была совсем невысокого, и ей пришлось отступить на шаг, чтобы окинуть его усталым взглядом. – Я мадам Ван Гог, – ее голос дрогнул. – П…приятно познакомиться.

Бедняжка. Его управляющий женился на девчонке. Рольф церемонно поцеловал ей руку.

– Ваш муж был одним из наших лучших управляющих.

В нос ударил приторный запах – то ли краски, то ли столярной мастерской. Он поднял глаза и заглянул в квартиру за ее спиной.

Мадам Ван Гог кивнула, принимая соболезнования.

– Простите за беспорядок.

Рольф последовал за хрупкой фигуркой вдовы по коридору, неуклюже переступая через ящики. По пути он украдкой заглядывал в каждую дверь: вот кухня, вот кладовка, переоборудованная в столовую, – и удивлялся, увидев, что они тоже снизу доверху завалены вещами. Похоже, вся квартира была забита домашним скарбом.

– Кофе? – бросила вдова через плечо, указав ему на кресло, втиснутое между двумя деревянными ящиками.

– Нет, благодарю вас. Я ненадолго.

Он с трудом сдерживался, чтобы не достать платок: едкий запах скипидара становился невыносимым. До него вдруг дошло: не во всех ящиках хранятся домашние вещи. В некоторых, должно быть, картины. Насколько обширной была коллекция его управляющего? Крышки были плотно закрыты, но внутри наверняка образчики того самого разнузданного современного искусства, которым увлекался Ван Гог. Какая колоссальная расточительность! Неудивительно, что вдовушка теперь клянчит деньги. Печально видеть очередную жертву «прогрессивного искусства», обреченного оказаться на свалке истории.

Вдова села на краешек стула и взяла со стола тяжелый гроссбух. Руки у нее дрожали.

– Я очень признательна, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, месье Рольф. В первую очередь хочу поблагодарить вас за то, что осенью, когда Тео заболел, вы продолжили выплачивать ему жалованье.

Рольф на мгновение застыл. Наверняка это был пережиток со времен дяди Ван Гога – Сента, бывшего партнера «Буссо», который умер три года назад. Безвольная сентиментальность старика все еще давала о себе знать.

– Мы лишь выполнили свой долг, – пробормотал Рольф.

Вдова подняла голову.

– У нас… У меня маленький ребенок, ему и года нет. – Она нервно перелистала страницы гроссбуха. – Он сейчас… спит. – Ее короткие пальцы остановились на одной из страниц. – Я… привожу в порядок наши финансы.

Неужели она всерьез надеется на премию? Рольф не был готов к такому повороту. Он огляделся – ожидал, что переговорщиком выступит брат, кузен или другой родственник-мужчина. Эти провинциальные голландцы понятия не имеют, как ведутся дела. Едва сдерживая улыбку, он степенно разгладил складки на рукавах пиджака и спросил:

– Вы возвращаетесь в Нидерланды? К отцу?

Она вздрогнула и подняла глаза.

– Да, мы скоро переезжаем. Поэтому я и написала вам о премии Тео.

Надоедливая муха.

Вдова провела пальцем по странице.

– Согласно записям Тео, вы должны ему восемь тысяч франков. – Ее голос окреп. Она подняла глаза. – А может, и больше.

А может, и больше? Рольф откинулся в кресле. Кто сделал для нее расчет процентов? Ее искренний взгляд смутил его. Он привык к парижскому высшему свету, где женщины праздно болтали о пустяках, кокетливо обмахиваясь веерами. Вдова Ван Гога смотрела с пугающей серьезностью. С холодной решимостью. Пора было прекратить этот вздор.

– Вы ошибаетесь, – заявил он.

Она покраснела и ткнула пальцем в конец колонки с цифрами.

– Должна быть другая… сумма?

– Другое время. Согласно нашей политике, мы подбиваем запасы сейчас, а премии выплачиваем весной, а… – он импровизировал на ходу, – чек, который вы получили, относится к продажам, совершенным Тео в начале года. «Буссо и Валадон» уже сделали для вас все, что могли.

Вдова вспыхнула еще сильнее.

– Но жалованье за четыре месяца – это всего тысяча двести франков. Это… это даже близко не…

Какой вздор! Рольф достал карманные часы. Он уже сделал то, за чем пришел: выразил соболезнования от имени «Буссо». Раздражение нарастало.

– Где ваш отец, мадам? Или другой член семьи… брат?

– Мой брат Андрис Бонгер работает брокером на Жоржа Вери.

– Это импортеры?

– Да.

Рольф закивал с облегчением. Он разберется с братом и будет таков.

– Удивлен, что его здесь нет. – Когда же это закончится? Он поморщился от подступающей головной боли. Ему срочно нужен был глоток свежего воздуха. Он встал, но путь к единственному окну в комнате оказался перегорожен ящиками. – Вы уже готовы к переезду?

– Осталось только вещи сложить, – она проследила за его взглядом. – Это картины моего деверя.

– Неужели во всех этих ящиках его картины?

Она кивнула.

Безумный брат Ван Гога! У Рольфа вырвался смешок. Он двинулся по узкому проходу между ящиками, ритмично постукивая костяшками пальцев по каждому.

– Невероятно, мадам. Я и не подозревал. Ваш муж пытался продать кое-что из работ брата в галерее, но… столько ящиков… какая расточительность! – Он повернулся к ней. – Это же просто… мусор.

Она вскочила на ноги. Ее щеки пылали.

– Вы ошибаетесь!

Рольф резко развернулся.

– Я могу помочь вам от них избавиться, – предложил он. – Школа изящных искусств всегда ищет холсты для упражнений.

– Вы что, хотите, чтобы их закрасили? Но они же будут… уничтожены!

– Ну что вы, это же лучшая художественная школа в Париже. Им найдется достойное применение.

– Благодарю. Но я их оставлю.

Его улыбка улетучилась. Черт, как же он ненавидел женскую сентиментальность! Что ж, он и так потратил слишком много времени. Надев котелок, Рольф легонько стукнул по нему, чтобы тот сел поудобнее. Пусть голландцы хранят своего голландского живописца.

– Мадам, – сказал он и хотел было откланяться.

Но тут ее худенькие пальцы вцепились ему в рукав. Рольф вздрогнул.

– Месье, вы уверены насчет премии?..

Он резко высвободился.

– Не провожайте меня.

Какая досада… Впрочем, не стоило разводить сантименты. Девчонка привязалась к бездарности. Ему же нужно было сохранять сосредоточенность. Возглавить освобождение Парижа от всех выскочек-модернистов. Вне всяких сомнений, смерть Тео Ван Гога давала ему идеальный шанс перевернуть парижский художественный мир.

4
Париж
Йо

Впервые с похорон Тео, прошедших неделю назад, Йо проснулась отдохнувшей.

Солнечный свет пробивался в окно и заливал гостиную, выхватывая из полумрака толстый слой пыли на письменном столе Тео. Она расчистила небольшое пространство, сложив письма и газеты в аккуратные стопки. Каждый день почта приносила новые соболезнования. Первоначальный робкий ручеек превратился в настоящий потоп, особенно после публикации некролога на шестой странице Le Figaro. Все конверты оставались нераспечатанными – Йо словно боялась разорвать тонкую оболочку, которой она окутала свое горе.

Но сегодня она проснулась с решимостью вскрыть письма.

Дрис взял на службе выходной и зашел рано утром. Покормив малыша Винсента и выпив чашку крепчайшего кофе, Йо соорудила из ящиков подобие ширмы вокруг стола Тео, чтобы ребенок не уполз. Сложив письма с соболезнованиями в стопку, она убрала бумаги Тео в ящик, чтобы разобрать их позже. Дрис принес ей траурные бланки с широкой черной каймой.

Она вскрыла один из конвертов: в правом углу письма виднелся бледный отпечаток пальца.

– Сара де Сварт… Кажется, скульпторша? – спросила она Дриса, появившегося в дверях столовой. Она невольно прикрыла отпечаток подушечкой своего пальца.

Дрис прислонился к дверному косяку и откусил рогалик. Крошки посыпались на пол.

– Ага, любовница Родена, – пояснил он и откусил еще.

Йо провела пальцем по письму. Огюст Роден… У Тео была одна из его скульптур. Теперь она вспомнила и Сару – та была с Роденом на вечеринке в голландском павильоне Всемирной выставки в прошлом году. Выравнивая края конвертов, Йо напряженно задумалась. Смутно припомнилась темноволосая женщина с громким смехом, но та скорее висла на руке подруги, а не Родена. Неужели они были любовниками? Йо покраснела. Какая возмутительная наглость! Она представила, как Сара согнулась над столом: распущенные волосы падают на лицо, перепачканные пальцы сжимают ручку. Отпечаток был сероватый, должно быть, от глины…

Слово «скульпторша» звучало чувственно, чуждо. Каково это – быть такой дерзкой, как Сара? Или Сюзанна Валадон. Еще одна женщина, пожелавшая стать художницей. Она вспомнила, как Тео со смехом пересказывал слухи о ее скандальной связи с Ренуаром, для которого она позировала. Или это был Тулуз-Лотрек?

Эти женщины так разительно отличались от нее. Они заводили любовников. Ни от кого не зависели. Жили собственными идеями.

Йо представила, как идет по Парижу совсем одна. По спине пробежал холодок.

Это не для нее.

Она всегда знала свое место. Была самой зависимой в семье. «Папина дочка», – дразнили ее сестры. Получив отцовское благословение на брак, она просто перешла из-под опеки отца под крыло мужа. Так было безопаснее.

Йо склонилась, чтобы написать несколько сухих, формальных строк. Даже слишком холодных. Она скомкала листок. Перебирая конверты, она пробегала глазами имена отправителей.

– Я и не подозревала, сколько Тео сделал для своих художников, – сказала она Дрису.

– С чего бы тебе это знать? – Он отломил крошечный кусочек рогалика и протянул его малышу Винсенту, карабкавшемуся по ширме. Покачнувшись, карапуз взял угощение и плюхнулся на пол.

Йо помахала открыткой.

– Камиль Писсарро пишет, что Тео как-то дал ему денег на аренду. Клод Моне вспоминает, как Тео из собственного кармана оплатил перекраску галереи для его первой персональной выставки.

– Анни бы меня убила за такие траты.

– А вот записка от Альбера Орье. Они с Тео планировали опубликовать часть писем Винсента.

– Это тот арт-критик? Но зачем?

– Честно говоря, я сама не очень-то понимаю. – Йо оглядела полки над столом, забитые желтыми конвертами. – Тео хранил все письма Винсента с тех пор, как они начали переписываться лет десять назад. Некоторые зачитывал мне вслух. – Она опустила глаза на открытку. – Не уверена, что стоит их публиковать. Винсент порой бывал очень резок.

– Он был безумен.

– Тео так не считал. У Винсента бывали приступы, но в остальное время он мыслил ясно.

– Как скажешь. Это уже неважно. Их обоих нет. Ох, Нетти… – Дрис замотал головой, сожалея о сказанном. – Я бесчувственный болван.

Глаза Йо заблестели. За неотесанностью ее брата скрывалось золотое сердце. Как ему объяснить, насколько больно узнавать ту сторону Тео, которая прежде была ей неизвестна?

– Я думала, Тео ничего от меня не утаивал, – продолжала она, придерживая малыша Винсента, пока Дрис вкладывал ему в ладошку последний кусочек рогалика. – Он любил положить голову мне на колени и рассказывать о том, что произошло за день – обо всех обидах, укорах, отказах. Он так жаждал помочь своим художникам, что зарабатывал себе мигрени.

– Это была болезнь.

Она покачала головой.

– Ему правда было не все равно, Дрис. И я хотела разделить с ним это бремя.

– Зачем?

– Разве это не долг жены?

По лицу Дриса пробежала странная тень.

– Как бы я хотел, чтобы Анни… Впрочем, теперь у тебя нет этой обязанности. – Он потрепал малыша Винсента по голове и скрылся в столовой.

В течение следующего часа у Йо перед глазами проходили вереницы имен и лиц: Эмиль Бернар, Исаак Исраэлс, Одилон Редон, Эдгар Дега, Мейер Исак де Хан, Поль Синьяк, папаша Танги, – все те, с кем она познакомилась через Тео, но кого так и не узнала по-настоящему. Она была просто женой. Той, что безропотно сопровождает мужа на прогулках и помалкивает за ужином. Почему она не изучила их получше? Не уделила им больше внимания?

Теперь уже поздно.

Вздохнув, Йо взяла со стола еще одно письмо. «Меврау Ян Вет»⁸ – замужнее имя ее подруги детства Анны сразу бросилось в глаза. Прижав листок льняной бумаги к носу, она вдохнула легкий аромат лаванды. Такой изысканный штрих – это было очень похоже на Анну, элегантную даму и внимательную подругу. Год назад они с Тео ездили в Нидерланды, чтобы навестить Анну и ее мужа Яна в их новом доме в Бюссюме. Эта поездка так оживила Тео, что Йо заставила его пообещать, что такие визиты станут ежегодными. Но помимо улучшения его состояния, она ценила возродившуюся дружбу с Анной. Отстав от мужчин, горячо споривших об искусстве, они с Анной, взявшись под руки, вспоминали детские проказы и хохотали до слез. На вопрос супругов: «Что с вами?» – подруги лишь мотали головами, утирая глаза, и снова заливались смехом.

Трудно было поверить, что с той поездки прошло всего девять месяцев.

Малыш Винсент потянул ее за юбку, прервав поток воспоминаний. Пригладив его шелковистые светлые кудри, Йо поцеловала сына в макушку. Нельзя застревать в прошлом. Теперь ее главная забота – растить ребенка.

Вытерев глаза, Йо взяла сына на руки.

– Дрис! Не присмотришь за малышом?

Из столовой донесся скрип открывающихся шкафчиков.

– Не шарь по моим вещам, – сказала Йо, когда брат появился в дверях. Он умудрялся устраивать беспорядок, даже когда пытался помочь.

– Поди ко мне, Винсент, – Дрис подхватил ребенка.

– Малыш Винсент.

– Он теперь хозяин дома. Может, стоит называть его по-взрослому?

– Нет! Он все еще мой малыш.

И все же будущее ее сына изменилось навсегда. Скоро он поймет, как не похожа его жизнь на жизнь других, каким одиноким и обделенным чувствуешь себя, когда растешь с одной матерью. Последнее, чего хотела Йо, – это торопить его взросление.

Дрис принялся подкидывать малыша Винсента, пока тот не захихикал.

– Пойдем-ка займемся мужскими делами.

– Только беспорядок не устраивайте, – крикнула им вслед Йо. Она вытянула руки над головой и размяла затекшие плечи. Отец договорился с грузчиками – они прибудут через два дня. У нее уже созрел план: кроватку малыша и два сундука с одеждой она отправит к отцу, а все остальное – на склад, поскольку ее бывшая комната в родительском доме после ее отъезда почти не изменилась. Несмотря на возражения старика, одежда Тео тоже отправится на хранение. Йо еще не была готова с ней расстаться.

Вернувшись к письмам, Йо прочитала на одном из конвертов имя Октава Мауса. В висках запульсировала боль. Она еще не ответила на его телеграмму. Рисунки Винсента так хорошо приняли на выставке «Группы двадцати», что Маус не стал их возвращать и отправил прямиком в Брюссельский музей современного искусства на новую экспозицию, которая должна была открыться на следующей неделе. Йо все еще сомневалась: Тео всегда так тщательно подбирал места для работ Винсента. Но если на выставке «Двадцатки» их действительно приняли восторженно, как утверждал Маус, разве Тео осудил бы его инициативу?

Была еще одна проблема: Маус спрашивал, какие цены ему установить на рисунки.

Йо провела пальцем по записке.

Ценообразованием всегда занимался муж.

Она понятия не имела, как оценивать работы.

Из столовой донесся грохот.

– Дрис! – Йо отодвинула ящик и выбралась из-за импровизированной баррикады. – Я же просила не устраивать бедлам!

Под обеденным столом валялась дюжина серебряных ложек. От опрокинутой сахарницы веером тянулся белый след. К ножке стула беспомощно прислонился открытый бархатный футляр.

– Я пересчитываю серебро, – заявил Дрис, подбирая ложки, пока малыш Винсент проворно полз к россыпи сахара.

Йо поймала ребенка за обе ноги и оттащила назад. Затем сгребла в охапку футляр и швырнула его на стол.

– Ну зачем, Дрис?!

Тот схватил несколько ложек и со звоном бросил их в открытый футляр.

– Их можно продать!

– Ложки? Щипцы для сахара? Это же свадебный подарок от матушки!

– Отец велел оценить твое состояние. – Йо открыла было рот для возражений, но брат ее опередил: – Насчет премии Тео ты ошиблась.

Прикусив язык, она подхватила малыша Винсента, который вновь упорно стремился к сахару. Пока она пыталась усадить сына на колени, он извивался и пинался. Борясь с ребенком, она никак не могла взять в толк, почему ее расчеты оказались так далеки от правды, но ни за что не хотела просить помощи у Дриса. Йо едва заметно покачала головой. Видно, арифметика не ее конек. Хотя бестолковый Дрис и подавно ничего не смыслит в таких вещах.

Он прокашлялся.

– Йо, теперь вести твои дела буду я. Отец назначил меня твоим опекуном.

– Опекуном? – Йо расхохоталась. Да его жене по утрам приходится напоминать ему, чтобы носки надел! Смех замер на ее губах, когда она встретила его каменный взгляд. – Ты это… всерьез?

– Я твой старший брат, Йо, – сказал он, задрав подбородок, и потянул футляр с серебром к себе. – Теперь я отвечаю за все твои дела. И потом… – его голос дрогнул, – я думал, ты обрадуешься. Мы же всегда заботились друг о друге.

– Дрис, это тебе не игрушки! Это моя жизнь!

– Разумеется, ты все равно переедешь к отцу. Но картины останутся в Париже. – Он похлопал по ближайшему ящику. – Я договорился с папашей Танги перевезти этот хлам к нему на чердак. У него уже хранятся работы Винсента из Овера.

Йо никогда не видела последние полотна, которые Винсент написал в Овер-сюр-Уазе. Тео вернулся оттуда настолько потрясенным самоубийством брата, что ей и в голову не пришло спрашивать.

Ее взгляд скользнул по ящикам, выстроившимся вдоль стен. Дрис говорил о картинах как о досадной обузе – жалких реликвиях, оставшихся от покойника. Вернее, покойников. Неужели все кончено? Столько лет Тео поддерживал брата – и все напрасно. Жизненный труд Винсента сгниет на темном чердаке захудалой лавки художника.

Комок подступил к горлу.

– К вечеру зайдет Эмиль Бернар – отобрать несколько работ для выставки, – продолжал Дрис.

– Для выставки? – Йо пересадила ребенка на другое бедро. – Какой? – Ее сердце учащенно забилось. Неужели Бернар планировал выставку? Какой он все-таки преданный друг!

– Он обещал Винсенту, – пояснил Дрис. – Прямо у смертного одра. Теперь он, конечно, хочет посвятить ее памяти обоих братьев.

– Тео был бы счастлив! – воскликнула Йо. У нее словно выросли крылья. – Месье Бернар хочет занять то же помещение этажом ниже? – Год назад Бернар и Тео уже пытались выставить работы Винсента в этом здании – безуспешно. Прежде чем Дрис успел ответить, ее осенила другая идея: – Или можно все организовать прямо в нашей квартире! Когда вынесут мебель, пространства будет достаточно. В спальне прекрасное освещение, и аренда оплачена на полгода вперед.

Дрис поморщился.

– Давайте устроим выставку здесь, – стремительно выпалила Йо, ослепленная воспоминаниями. – Мы с Тео как раз обсуждали, как лучше провести следующую, – она на мгновение замолчала. – Странно, что месье Бернар не упомянул об этом в записке.

– С чего бы ему тебе это рассказывать? Я же тебе не сказал, когда ко мне обратились Независимые⁹.

От этих слов Йо обрадовалась еще больше и начала легонько подбрасывать малыша на коленях. Выставка в Салоне Независимых – какая чудесная новость! Друзья Тео не забыли Винсента. Его работы не сгниют в безвестности. Облегчение принесло с собой внезапную догадку.

– Погоди, Дрис… – Она поставила малыша на пол и, не раздумывая, сорвала крышку с ближайшего ящика. – В прошлом году Тео выставлял десять работ Винсента… но какие именно?

Она сосредоточилась и стала вдумчиво перебирать полотна, внимательно всматриваясь в каждое. Ежегодный Салон Независимых стал главной площадкой для начинающих художников в стране. Некоторые даже утверждали, что его популярность погубила знаменитый Парижский салон.

– Я ищу те рыбацкие лодки из Сент-Мари-де-ла-Мер, – объясняла она, торопливо переходя к следующему ящику. – Там такие насыщенные синие и лиловые оттенки в волнах… Ой! – Она достала автопортрет Винсента. Желтая соломенная шляпа придавала ему сходство с крестьянином. Винсент взирал на нее с холста пронзительными голубыми глазами, а хаотичные синие штрихи на фоне только подчеркивали их цвет.

– Даже если Тео уже показывал эту работу в прошлом году, мы обязаны включить в новую выставку хотя бы один автопортрет, – мягко сказала она. – Как дань памяти…

– Хватит, Йо!

– Раз уж это посмертная мемориальная выставка, разве там не должно быть изображения Винсента? – Она не смогла сдержать легкого упрека. – Жаль, конечно, что ты не составил опись картин, когда упаковывал их. Придется нам пересматривать всё с особой тщательностью.

Дрис вырвал портрет у нее из рук. Его лицо пылало.

– Нам? Ты вообще не имеешь к этому отношения, Йо. Ты возвращаешься к отцу. Теперь я решаю, что с ними делать.

Йо отступила на шаг. Дрис очень плохо разбирался в искусстве – и она, если честно, немногим лучше. Но она представляла, чего Тео хотел для Винсента. Лучше, чем кто-либо еще. Ее охватило внезапное облегчение. Все эти люди из длинного списка парижских знатоков искусства, возможно, и знали Тео, но не так, как она. Каждый день она видела свидетельства безграничной любви Тео к брату – этой всепоглощающей преданности, ставшей негласной частью их брака.

Дрис грубо затолкал портрет обратно в ящик.

Йо решительно подбоченилась. Она не позволит Дрису распоряжаться своей жизнью. Пусть доказывает отцу свою состоятельность как-то иначе. Что же касается отца…

Она замерла от внезапного осознания: для него она больше не будет той самой любимой, покорной дочерью. Она не сможет втиснуть себя обратно в узкие рамки, из которых давно выросла.

Ее взгляд упал на малыша Винсента. Он сидел посреди рассыпанного сахара, с довольным видом облизывая пальцы. Если она вернется к отцу, ее сын вырастет с желанием соответствовать его меркам. Она взглянула на Дриса, нервно перебирающего картины. Как и брат, малыш Винсент будет вечно страдать от завышенных требований придирчивого старика.

Нет. Она не поедет обратно. Малыш Винсент должен стать таким, каким его хотел видеть Тео. Это был ее долг, ее обязательство перед мужем.

– Мне не нужен опекун, Дрис, – тихо, но настойчиво сказала Йо. – И я не вернусь к отцу. Признайся, это он тебя надоумил?

Лицо Дриса исказилось.

– Ты не можешь жить в Париже одна!

«А Сара де Сварт может», – едва не вырвалось у нее, но она сдержалась. Брат был прав: Париж не лучшее место для них с малышом.

– Ты никогда не жила одна, – продолжал он.

– Жила! В Лондоне.

Дрис горько усмехнулся.

– Студенткой? Ну ты вспомнила…

Йо прикусила губу. Поездку в Лондон на окончание университета ей подарил отец. Она тогда жила в пансионе с двумя другими девушками: блаженные дни среди книг в читальном зале Британского музея, упоение романтическими стихами Шелли, легкомысленные ночные прогулки, когда они тайком пробирались мимо хмурой вдовы, содержавшей пансион… Лондон стал последним глотком свободы перед тем, как она устроилась работать наставницей – и вернулась под отцовскую опеку.

С тех пор она так сильно изменилась.

Йо задумалась, и вдруг ее осенило. Ну конечно! Она и впрямь стала другой.

– Дрис, – медленно проговорила она. – Ты наверняка решишь, что я сошла с ума, и отец, скорее всего, будет рвать и метать… Но я не хочу возвращаться домой. С тех пор как я вышла замуж, я повзрослела. Я справлюсь.

Йо пронзил страх, но она заставила себя продолжать.

– Я… я должна это сделать ради Тео. Наша совместная жизнь оказалась куда счастливее, чем я смела мечтать. К тому же он подарил мне сына. Ты дружил с Тео. Десятки людей знали его как арт-дилера с Монмартра, торгующего современным искусством. А я… я была… его женой. Я знала его совсем с другой стороны.

Она провела пальцем по краю ближайшей картины.

– Винсент всегда был в его мыслях. Ты вспомни, Тео ведь каждую картину в галерее оценивал сквозь призму его работ. Будто искал в них ту самую потаенную красоту, что скрыта за слоями краски.

Внезапная ясность озарила ее. Она повернулась к Дрису.

– Я знаю, что Тео думал о каждой картине Винсента – без исключения. Какого цвета для нее нужна рама. Какие работы следует выставлять вместе.

– Откуда тебе это знать?

– Я жила и дышала искусством Винсента. Полюбив Тео, я полюбила его целиком, без остатка. Вместе с его преданностью брату.

Дрис покачал головой.

– В твоих словах нет смысла. Анни ничего не известно о моей работе в бюро. Арт-дилер – это профессия. Тебе кажется, что ты что-то в ней понимаешь, но это не так. Тео был братом Винсента, но он был и его меценатом. Вспомни, как он каждый месяц отправлял ему деньги. Годами. Тео только и твердил что о продаже работ Винсента. Хотел вернуть вложенные средства.

– Нет. Ты ничего не понял. Деньги его не волновали. Тео верил в близких ему людей. Он верил в Винсента.

Так же, как и в нее.

– Я не буду с тобой спорить, был ли Тео глупцом, – отрезал Дрис. Йо вспыхнула, но, не дав ей вставить слово, брат поднял руку. – Впрочем, это все не меняет того факта, что ты не готова жить одна. Отец не будет тебе помогать. На что ты будешь жить? – По его лицу пробежала тень паники. – Да, Тео имел возможность содержать Винсента, но тебя я содержать не могу, пойми, Йо! Анни меня прибьет. Вспомни, в Лондоне ты жила на деньги отца.

В памяти Йо всплыло лицо хозяйки пансиона. Ее осенило.

– Дрис, я могу содержать пансион! Это самое подходящее занятие для вдовы.

– Для старухи, – буркнул он.

– Для любой вдовы, – парировала она. Мысли бежали вперед, складываясь в план. – У меня хватит средств на аренду. Я найду дом с просторным чердаком для картин.

– Что ты такое говоришь?

– Я забираю все картины с собой.

– Нет, Йо. Мы с Бернаром готовим выставки…

– Мы отберем работы для них до моего отъезда, – твердо сказала Йо. – А те, что хранятся в лавке папаши Танги, трогать не будем. Я знаю, что он их иногда выставляет у себя в витрине, так что они под присмотром.

– Ты лезешь не в свое дело, – отрезал Дрис. – Твое мнение никого не интересует.

– Может, и так. Но это не отменяет того, что картины принадлежат мне, и это мое решение. И вот еще что, Дрис… Я сама объясню все отцу. Это моя идея. Я могу говорить за себя. И получше тебя.

Дрис зажмурился. Они оба знали: что бы Йо ни написала, отец во всем обвинит его.

– Что ж… – со вздохом протянул Дрис. Сердце Йо отозвалось надеждой. Все-таки они были лучшими друзьями с самого детства. Он останется на ее стороне, как и она – на его, несмотря на гнев отца. – И где же, позволь узнать, будет находиться этот мифический пансион?

Ответ сорвался с ее губ сам собой, будто это было самое естественное решение на свете.

– В Бюссюме.

Дрис резко открыл глаза.

– Там живет Анна Вет, – пояснила Йо. И, заметив его гримасу, добавила: – Ох, Дрис… Тео одобрил бы мой выбор.

Она смолкла, ощутив неожиданную легкость, и пробормотала, словно убеждая саму себя:

– Да и я этого хочу.

Едва пробило полночь, Йо прокралась в спальню и юркнула под одеяло. Ныли все мышцы, особенно в руках. Днем, перебирая картины для выставки, она не чувствовала усталости, но теперь все конечности отяжелели, будто налились свинцом. Внутри у нее все сжалось от тревоги.

Те ли картины она выбрала? Дрис, раздраженный ее постоянными сомнениями, уже через полчаса ушел, хлопнув дверью. Но он ведь ничего не смыслил в искусстве. Неужели он сам этого не понимал?

Она размяла затекшие мышцы сквозь рукава ночной рубашки.

…Не понимал, как, впрочем, и она сама. Если быть честной.

Труднее всего сегодня было не таскать картины, а составлять телеграмму отцу. Как бы она ни старалась подобрать слова, перед мысленным взором вставало его разгневанное лицо. Его долг – вернуть ее домой во что бы то ни стало – был неоспорим. Йо увидела себя его глазами: младшая дочь. Вдова с младенцем на руках. Беспомощная. Обуза. В конце концов она отказалась от цветистых выражений в пользу нескольких коротких и простых фраз.

Она не могла предотвратить его гнев. Но и к компромиссам не была готова.

Ее глаза постепенно привыкли к темноте, и она, как обычно, вгляделась в тень кроватки, высматривая очертания малыша Винсента. Он лежал неподвижно. Ее вдруг пронзил острый страх. Она вскочила с кровати и приложила ладонь к его спинке. Под пальцами ощущалось едва заметное движение – ребенок дышал спокойно и ровно. По телу разлилась волна облегчения.

Но тотчас нахлынула новая тревога: что же она наделала? Перед глазами возникла картина: они с малышом Винсентом в рваной одежде, с грязными лицами, брошенные на незнакомой улице, среди равнодушных прохожих, которые спешат мимо, не замечая их отчаяния. Они могут остаться без гроша в кармане. Не совершила ли она ужасную ошибку? Как она будет одна заботиться о сыне? О чем она думала? Она сошла с ума.

Подсунув руку под теплое тельце малыша Винсента, она бережно подняла его и прижала к груди. Шевельнувшись, он устроился на своем привычном месте у нее на плече и вздохнул во сне. Со слезами на глазах Йо поцеловала его в шелковистую макушку и начала тихо покачиваться взад-вперед в убаюкивающем ритме, как делала уже сотни раз.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – И папа тебя любил. – По ее щекам потекли слезы. Она должна попытаться. Она осуществит свой план. Переедет в Бюссюм. Возьмет картины с собой. Нет, малыш Винсент не запомнил Тео, но она всеми силами постарается сохранить его в их жизни. Тео поедет в Бюссюм вместе с ними. Малыш Винсент узнает своего отца. Узнает его дело; узнает, как тот его обожал.

Маленькое тело сынишки согрело ее грудь. Она провела пальцем по влажной линии волос у него на затылке. Потом подошла к окну, чувствуя стойкий запах скипидара. Приоткрыв створку, она впустила в комнату тонкую струйку холодного воздуха. Глубоко вдохнула.

– Вместе мы справимся, правда?

Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Надо умыться.

Бюссюм ждал.

«Едоки картофеля»

…Эти люди, поедающие свой картофель при свете лампы, теми же руками, которые они протягивают к блюду, копали землю; таким образом, полотно говорит о тяжелом труде и о том, что персонажи честно заработали свою еду. Я хотел дать представление совсем о другом образе жизни, чем тот, который ведем мы, цивилизованные люди… Я лично убежден, что добьюсь лучших результатов, изображая сюжет во всей его грубости, чем пытаясь придать ему условное изящество… Ты, конечно, услышишь: «Какая мазня!» – но ты, как и я сам, подготовлен к таким отзывам. Несмотря ни на что, мы должны и впредь давать что-то настоящее и правдивое¹⁰.

ВИНСЕНТ ВАН ГОГ,

30 апреля 1885 года

Весна 1891 – зима 1893

5
Бюссюм
Йо

Первое мая стало для Йо днем тихого триумфа – днем переезда! С помощью Анны она нашла в Бюссюме, неподалеку от дома подруги, пансион, его можно было снять. Мебель орехового дерева – они с Тео купили ее в Париже – прекрасно вписалась в гостиную. Йо расставила по местам платяной шкаф, книжные полки, столовый гарнитур и буфет. Письменный стол Тео расположился в дальнем углу комнаты. Кровать перенесли в заднюю спальню, которую Йо присмотрела для себя и малыша Винсента.

Оставалось купить три деревянные кровати для гостевых комнат наверху и ковры, чтобы постелить поверх линолеума. В задней части дома имелась пристройка с видом на сад. Йо мечтала поставить туда несколько столиков и плетеных стульев, когда появятся лишние деньги.

Но важнее всего был чердак под самым коньком крыши, протянувшийся через весь дом. Идеальное хранилище для работ Винсента. Она собственноручно вымела оттуда паутину и пыль, бережно распаковала ящики с картинами и – с помощью нанятого мальчишки, который перетаскал их одну за другой на чердак, – расставила в ряды около трехсот полотен. У нее пока не было времени привести их в порядок – это можно было сделать позже. Туда же поместили несколько папок с рисунками Винсента. Йо купила «художественный шкаф», чтобы хранить в нем графику, когда она будет рассортирована. Вид знакомых пестрых полотен, извлеченных из ящиков, подарил ей едва уловимое чувство обжитости. Новый дом понемногу наполнялся уютом.

Разместив объявление в местной газете, Йо наняла молодую служанку по имени Марта и кухарку, которая настаивала, чтобы ее звали просто Кухаркой.

Как и ожидалось, отец осудил ее планы и засыпал гневными телеграммами, требуя вернуться домой. Дрис, конечно, тоже получил свою порцию оскорблений. Но поскольку отец не удосужился приехать ни в Париж, ни в Бюссюм, она смогла осуществить свой замысел, хотя ночь за ночью просыпалась в страхе, отгоняя от себя жуткие видения: ей представлялось, что они с малышом останутся на холодной улице без средств к существованию. Когда же ей удавалось уснуть, она все бродила по какому-то туманному городу в поисках Тео.

Но сегодня Йо была счастлива и чувствовала облегчение. На следующей неделе должны были заехать ее первые постояльцы – семейство Баас в составе пяти человек. Марта начисто намывала полы в пансионе.

Оставалось только привести в порядок запущенный сад позади дома. Йо стояла на коленях посреди клумбы, где густо росли ирисы. Сорняки почти одолели крепкие зеленые побеги. Выдергивая из влажной земли чертополох с глубокими корнями и толстые плети ползучих растений, она вдыхала едкий запах, который те издавали в знак протеста. Именно сад стал решающим аргументом при выборе пансиона. Он напоминал ей любимую полянку с фиолетовыми ирисами в Люксембургском саду, где они с Тео год назад потягивали мерло и разламывали хрустящий хлеб между поцелуями. Сейчас ветви яблони с веселыми белыми цветами рисовали над ее головой яркие узоры в безоблачном голубом небе. При всем своем модном великолепии Париж не мог сравниться с дивным майским утром в Голландии. Ее переполняло чувство глубокого удовлетворения. Если поторопиться, она как раз успеет прополоть эту последнюю клумбу перед тем, как уложить сынишку спать.

Малыш Винсент подошел к ней, стиснув в кулачках по охапке прутиков. Йо опустилась на пятки и разжала одну его ладошку. Насекомых там не было. Когда она потянулась к другой руке, сын дернулся и сунул веточку в рот. Йо замерла. Ей стало страшно, что он сейчас подавится. Как по сигналу малыш выплюнул веточку и нагнулся за следующей. Выдохнув, Йо погладила его светлые кудри и окинула взглядом сад. Чем еще он мог тут поживиться? Она не знала даже азов сельской жизни.

Как и азов управления пансионом и воспитания сына в одиночку.

И вдовьей жизни.

Резко выпрямившись, она попыталась сдержать слезы.

Она никогда не свыкнется с тем, что Тео нет.

– Так я и знала, что найду тебя здесь, моя селянка! – раздался знакомый насмешливый голос. С благодарностью обернувшись на приветствие, Йо увидела Анну, которая бодро входила в сад с кухни. Она держала Саскию; та посасывала пальцы, уютно устроившись на материнском бедре.

Йо украдкой вытерла глаза.

– Как раз вовремя! С тобой мне в этом мире уже не так одиноко.

Она улыбнулась дорогой подруге. Анна взяла за правило заходить в гости каждый день ровно в час, словно по расписанию. Йо встала и вытерла руки о передник.

– Представляешь, малыш Винсент жует ветки.

– Ну и нравы у вас, городских! – с притворной строгостью сказала Анна. – Слава Богу, я живу рядом и могу его спасти. – С легким вздохом усталости она спустила дочь на землю. – Хотя Саския с каждой минутой становится все тяжелее. – Проследив взглядом за девочкой, которая неуклюже потопала к малышу Винсенту, она оправила платье, показав округлившийся живот. – К концу лета я уже не смогу ее таскать.

– Еще один ребенок?! Поздравляю! – Йо обняла Анну, чтобы украдкой спрятать лицо. Анна явно собиралась завести целую ораву детей, тогда как Йо с трудом справлялась с одним.

– Когда ты рядом, я будто возвращаюсь в старые добрые времена. Иногда я забываю, что Тео нет. – Голос Анны, уткнувшейся в плечо Йо, звучал глухо. Отстранившись, подруга неожиданно смахнула слезу.

– Здесь ты моя семья, Анна.

Никто из родственников еще ни разу не навестил ее. И только Вил имела на то основания. Похороны Тео так сильно потрясли ее, что свекровь отправила бедняжку на курорт подлечить нервы.

Анна отступила. Достала из-под мышки газету и предупредила:

– Помню, ты просила меня принести это, но…

– Рецензия Яна! – Йо выхватила газету у нее из рук. – Что он написал?

Не дожидаясь ответа, она принялась листать страницы в поисках колонки арт-критика Яна Вета. Муж Анны обещал пересмотреть свое мнение о выставке работ Винсента, которую устроил Эмиль Бернар.

Все вышло из-за банального недоразумения. Страстно желая узнать, какой получилась выставка, Йо упросила Яна отправиться в Париж и увидеть все своими глазами. Ее тревожило, что, отправив Бернару шестьсот франков на расходы, она не получила ни строчки о том, как все прошло. В Париже они с Тео регулярно узнавали новости мира искусства из Le Figaro и Le Mercure de France. Но до Бюссюма парижские новости добирались удручающе медленно.

Не посоветовавшись с ней, по возвращении из Парижа Ян опубликовал колонку в газете «Амстердаммер», выступив с нелепым заявлением о том, что Бернар не воспринимает Винсента как самобытного художника и считает многие его работы незавершенными.

В возмущении Йо бросилась к Яну домой и накинулась на него. Она доказывала ему, что он в корне неправ. Напоминала, что сама присутствовала при том, как Тео подробно обсуждал с Бернаром каждую деталь первой выставки Винсента. Каким-то образом Ян умудрился неверно истолковать чувства Бернара. Ради всего святого, да тот же боготворил Винсента, называл его братом и наставником! Она требовала, чтобы Ян написал опровержение. Но тот, сохраняя каменное выражение лица, отказался, заявив, что остается при своем мнении.

Йо была вынуждена сама написать письмо в редакцию, пытаясь исправить недоразумение и цитируя высказывания самого Бернара о работах Винсента.

А потом Анна сообщила ей, что Ян сочинил ответ.

С бешено стучащим сердцем Йо пробежала глазами статью. Да, это был выпад – но не против мнения Бернара, а против ее собственного. От намеков Яна на «некомпетентных лиц, плохо разбирающихся в художественной критике», ее щеки запылали. Он утверждал, что «замысел художника не следует путать с тем, чего ему действительно удалось достичь». Критическая статья заканчивалась саркастичным ударом под дых: «Жаль, что господину В. пришлось искать поддержки у человека, который и так слепо поклоняется Винсенту». Уязвленная, Йо медленно перечитала предложение. Ян насмехался над ней.

Она подняла глаза на Анну.

– Твой муж меня критикует.

– Нет… То есть да, но… – та положила руку ей на плечо. – Слушай, не пойми превратно. Ян просто считает, что твои взгляды чересчур… восторженны.

Йо охватило чувство вины. Она думала, что поступает правильно, исправляя написанное Яном. Но вместо этого лишь разозлила его. Она корила себя. Тео был бы так рад увидеть имя Винсента в общественной газете!

В левом виске застучало. Она мягко помассировала его.

– Восторженны?

– Скорее, слишком эмоциональны. Или чересчур снисходительны. – Анна сжала ее руку. – Этого следовало ожидать! Ты пережила страшный удар. Я не раз напоминала Яну, что потеря мужа в нашем возрасте может выбить из колеи кого угодно. Не волнуйся, о тебе уже все забыли.

Но Йо не могла отделаться от мысли, что речь должна была идти не о ней. Ей было важно донести правду о творчестве Винсента. Тяжело вздохнув, она внимательно перечитала рецензию.

– «На выставке Бернара не было продано ни одной работы»?

– Ну, бедный Винсент и при жизни ничего не продал, так ведь? – в напевном голосе Анны прозвучала нотка жалости. Она повернулась к детям, а Йо прикусила язык.

Неужели за Винсентом закрепилась репутация художника, чьи работы невозможно продать? Газетные статьи о его самоубийстве, а потом и смерти Тео открыто этого не утверждали. Но они подогревали мнение, что Винсент был всего лишь очередным неудачником, который подавал надежды, но умер слишком рано, чтобы раскрыть свой потенциал. И все же Бернар вложил столько труда в организацию этой выставки. Он верил в Винсента. И Альбер Орье писал в Le Mercure de France прекрасные рецензии на работы Винсента. Так зачем же критиковать ее за то, что она выступает в его защиту? Она сложила газету. Йо, возможно, и не понимала, почему ее осуждают, но могла хотя бы попытаться объяснить лучшей подруге, почему творчество Винсента заслуживает признания.

Анна подняла ее сынишку на руки и начала щекотать его.

– Я продала, – твердо сказала Йо. – Рисунок в брюссельском Музее современного искусства. За двести франков.

Она почувствовала удовлетворение. Ее оценка сработала. Она просила директора Мауса оценить рисунки в диапазоне от ста до четырехсот франков.

Малыш Винсент взвизгнул. Возясь с ним, Анна глянула в сторону Йо.

– Не ты, Йо. Это музей продал.

Йо удержалась от ответной реплики. На самом деле, это она продала рисунок. Именно ей принадлежали права на него, именно она установила цену, а потом какой-то знаток искусства купил его на ее условиях. Она не станет рассказывать Анне, что узнала о продаже странным образом. Письмо от папаши Танги пришло раньше записки от директора Мауса. Танги обвинял ее в том, что, согласившись на эту сделку, она «украла» его комиссионные.

Еще больше ее смутило, когда с предложением приобрести работы Винсента к директору Маусу обратился художник Поль Синьяк. Три картины за пятьсот франков или четыре за восемьсот. Все полотна хранились у Танги.

Предложение было сделано без ее ведома.

Это сбивало с толку.

С одной стороны, Синьяк был хорошим другом Винсента и, несомненно, будучи ему предан, пытался таким образом продать картины и упрочить память о нем. Но с другой – работы, хранившиеся у Танги, теперь были частью наследства малыша Винсента. Разве Синьяк не должен был сперва спросить ее? Или хотя бы Танги? И как они установили цены? Неужели у Синьяка с Танги уже были какие-то договоренности?

Теперь она несла прямую ответственность за наследство сына. Тео рассчитывал, что она не только сохранит его, но, даст Бог, и приумножит его ценность.

Она не предполагала, что жизнь вдали от Парижа так осложнит надзор за происходящим.

Зато она точно знала, что совершала ошибки по незнанию. Тео никогда не обсуждал с ней ни свои договоренности с другими дилерами, ни то, как «Буссо» ведет дела с художниками и покупателями. Она наивно полагала, что покупка картины сродни покупке буханки хлеба – это простой обмен товара на деньги. Прежде чем ответить на обвинения Танги, она написала директору Маусу с вопросом, должна ли она комиссионные кому-то еще, но он ответил отрицательно и приложил к письму экземпляр последнего номера журнала «Группы двадцати» «Современное искусство. Критический обзор искусства и литературы» с закладкой на хвалебной статье о творчестве Винсента.

Йо не могла взять в толк, почему папаша Танги – друг Тео и Винсента – так злится из-за чужой продажи, в то время как Октав Маус, почти незнакомец, проявил такую щедрость. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Тео постоянно жаловался, что в работе арт-дилера много политики, но никогда не объяснял, как ему удавалось лавировать между противоборствующими сторонами.

– Вижу, ты расстроена, – сказала Анна. – Не обращай внимания на эту рецензию! Я знаю, ты всем сердцем любила Тео и жаждешь продолжить его дело, но тебе совершенно не обязательно при этом выглядеть глупо. У тебя теперь есть пансион, который нужно содержать! И насколько я могу судить, он станет лучшим в Бюссюме!

Ее охватила усталость. Анна так ничего и не поняла. Если Йо и выглядела глупо, то не по своей вине. Ее намеренно держали в неведении.

Ее продажа не была случайностью.

– Анна, все не так просто. Идея музейной выставки возникла у Мауса именно благодаря интересу, который я пробудила к рисункам Винсента на осенней выставке «Двадцатки». Эта группа гордится своей ролью защитников новейшего искусства. Графика Винсента создала для них ажиотаж.

– Не понимаю…

– Работы Винсента выставили «Двадцатку» в выгодном свете. Рисунки, которые я им послала, отражают срез именно того современного искусства, которое они хотят представлять. Я помогла им – теперь они хотят помочь мне. Это взаимность.

– Но дело не в тебе, дорогая. Ян мне все объяснил. Это чистая коммерция. – Анна с сочувствием склонила голову. – Тебе не стоит этим заниматься. К тому же эта продажа наверняка вызвана сентиментальными мотивами. Работы Винсента вульгарны. Ян так говорит. Его могли терпеть в среде художников. Но не в мире коллекционеров.

– Вульгарны? – Тео ненавидел это слово. Сердце Йо снова заколотилось. – Художники не терпели Винсента, Анна. Он был известен среди них. Многие им восхищались. Я просто хочу, чтобы другие тоже его оценили.

– Ты?

– Я знакомлю респектабельных людей с искусством Винсента.

– Ты говоришь загадками.

– Я попросила директора Мауса включить в выставку «Двадцатки» две картины, которые я подарила доктору ван Эдену.

– Фредерику ван Эдену? Нашему соседу?

Йо кивнула.

– Он был так добр, помогал мне ухаживать за Тео, так что я решила подарить ему картину «Сеятель» и рисунок тушью с деревенской дорогой, обрамленной деревьями. Вообще-то, дорога перед этим домом напомнила мне тот рисунок.

Анна прикусила губу.

Йо с воодушевлением продолжала:

– Доктор ван Эден одолжил их для музейной выставки. Я надеюсь, когда люди прочтут в каталоге, что владелец картины – известный врач, они присмотрятся к работам Винсента повнимательнее. – Йо не смогла сдержать довольной улыбки. Эта мысль родилась сама собой – легко и естественно, как весенний цветок.

– Ты хочешь сказать, что наличие работ Винсента в собрании частного коллекционера сделает их более привлекательными? – с сомнением уточнила Анна. Она разняла малыша Винсента и Саскию, ссорившихся из-за веточки, затем повернулась к Йо, и в ее глазах вспыхнул новый огонек. – Как это бывает у детей, когда они хотят игрушку только потому, что она у другого.

Йо с облегчением обняла Анну за плечи.

– Именно!

Анна высвободилась.

– Но ты же подарила доктору картины, Йо. Разве это честно – называть его теперь коллекционером?

Йо покачала головой, вспоминая свой последний разговор с доктором.

– Почему нет? Он был привязан к Тео и очень старался ему помочь. Он успел получить представление о преданности Тео брату до того, как тот… окончательно запутался. – Йо сглотнула, отгоняя последний образ искаженного гневом лица мужа, и продолжила: – Я хотела как-то выказать доктору свою благодарность. К тому же мне приятно думать, что работы Винсента находятся у тех, кто их любит. И он не единственный.

Поведя плечом, она начала припоминать:

– Октаву Маусу я подарила прекрасную картину с рыбацкими лодками, написанную Винсентом в Сент-Мари-де-ла-Мер. А еще отправила ему портрет Эжена Боша, чтобы он ему передал. Месье Бош очень ценил Винсента. Он специально приехал в брюссельский музей на выставку и спросил директора о своем портрете. Маус пообещал разыскать месье Боша в Париже и вручить ему работу. – Йо улыбнулась своим мыслям. Худощавый поэт наверняка будет хранить портрет как зеницу ока. Именно такой коллекционер и нужен работам Винсента.

– Кто бы ни внушал тебе эти идеи – он неправ. Похоже, ты по частям раздаешь наследство малыша Винсента.

– Вовсе нет. Эти подарки принесут плоды в долгосрочной перспективе. Каждый из новых владельцев согласился предоставлять картины для выставок, если я их попрошу.

– Тогда это уже не совсем подарки, так? Ты что, будешь забирать подаренное?

– Это подарки. Частные коллекционеры теперь полноправные владельцы картин. Я думаю, точнее будет сказать, что эти дары – мои вложения в будущее. Я рассчитываю, что частные коллекционеры повысят спрос на работы Винсента.

– Ян был прав. Ты на самом деле одна из величайших его поклонниц.

– Анна!

– А для меня это комплимент! Тео гордился бы тобой. Конечно, если бы был здесь…

– Будь он рядом, все сложилось бы иначе… – Йо сглотнула комок в горле. Откуда взялась эта ее пламенная речь о коллекционерах? Порой она сама себя не узнавала. Ее охватило раскаяние. Бедной Анне пришлось выслушать все ее тирады. – Прости, дорогая. Видишь ли… теперь все зависит от меня. Я не могу позволить, чтобы наследство малыша Винсента осталось просто грудой памятных безделушек. Вот и все.

Анна выхватила газету у нее из рук и с силой скомкала ее.

– Как любят говорить у нас в Голландии – «торчащий гвоздь забивают первым». Я не хочу, чтобы ты страдала.

Не успела Йо открыть рот, как инстинктивно отпрянула от внезапных брызг – скучающая Марта выплеснула ведро мутной воды прямо на клумбу с лиловыми крокусами.

– Марта, не трать воду попусту! – одернула служанку Йо. Да и разве вода после мытья полов не должна была быть грязнее? Хозяин обещал провести водопровод и газ к приезду первых постояльцев, и каждое ведро, поднятое из колодца, было на вес золота. Не удостоив ее взглядом, служанка скрылась в доме.

– Тебе нужно быть с ней построже, – сказала Анна, покачав головой. – Не забывай, ты здесь хозяйка.

– Ты говоришь точь-в-точь как моя мать.

– Ничего, скоро всему научишься! Слуги всегда ленятся. Присматривай за Мартой повнимательнее. Когда я пришла, она просто сидела без дела… а у тебя и своей работы по горло. – Она подхватила дочь на руки. – Бедная моя Йо. Помни: все это ненадолго. Ян говорит, мемориальные выставки Винсента закончатся уже к концу года. Тебе вредно постоянно о нем напоминать. Скоро все войдет в свою колею.

С легкой улыбкой Анна быстро пересекла сад и скрылась в доме. Йо проводила ее взглядом.

Что, собственно, означало это «войдет в свою колею»?

Ближе к обеду Йо, придерживая малыша Винсента на боку, указывала на картины, прислоненные к стене.

– Вот они, – сказала она мастеру, которого порекомендовала Кухарка, – широкоплечему и неразговорчивому отделочнику Бауману.

Пока сын спал, Йо сама спустила с чердака в гостиную все тринадцать полотен. Развесить картины – последний штрих, который должен был наконец сделать пансион уютным, по-настоящему своим.

– Три сада – в мою спальню, – распорядилась она.

Устроив малыша на кровати, Йо огляделась. Эта комната в глубине дома должна была стать их тихим убежищем от будущей суеты пансиона. За окном цвели деревья – так и хотелось продлить этот сад в комнате. Она попросила Баумана повесить «Розовый персиковый сад» по центру стены напротив кровати, а «Белый сад» и «Розовый сад» – по бокам. Все три картины были написаны в Арле¹¹. Легкие, воздушные мазки размывали белизну соцветий, и те, казалось, мерцали и колыхались в теплом весеннем ветерке. Йо почти физически ощущала запах прогретой земли, слышала жужжание насекомых и видела мелькание птиц, спешащих свить гнезда.

Новое начало.

Затем Йо принесла в спальню «Цветущие ветки миндаля», чтобы повесить над кроваткой сына. Как и в Париже, малыш Винсент будет засыпать под сенью миндальных ветвей, усеянных белыми бутонами, зная, что дядя благословил его рождение.

Картины «Пьета (по Делакруа)» и «Вечерние часы» она поставила напротив окна. Склоненные головы матерей, преисполненных желания защитить своих детей, и их позы – все это словно осеняло комнату благословением. Теперь Йо не одна оберегала здесь свое чадо.

Пока Бауман замерял стены, он разрешил малышу Винсенту поиграть с веревкой для развески картин, и Йо воспользовалась моментом, чтобы принести последний холст – «Грушевое деревце в цвету», еще одно из любимых полотен Тео. Эта нежная работа должна была висеть в алькове ее гардеробной.

Отойдя подальше от размахивающего молотком мастера, Йо села на край кровати, усадила сына к себе на колени и поправила мягкое голубое одеяло, которым они с Тео укрывались в Париже. Она оглядела комнату.

– Ну вот, уже не так одиноко, правда? – тихо сказала она.

– Так точно, меврау, – участливо отозвался мастер.

Вернувшись в гостиную, Йо взяла «Едоков картофеля», чтобы повесить над камином. Ей вспомнилось, как дрогнул голос Тео, когда он впервые показал ей это полотно и сказал: «Я слышу, как стучат их деревянные башмаки».

Позади нее Бауман кашлянул.

– А мне эта нравится, – он указал молотком на картину.

Они вместе остановились перед холстом. За столом сидели пять членов семьи, собравшиеся за скромным ужином: вареная картошка да кружка чая. Усталые глаза, поношенная одежда. Зажженная лампа указывала на поздний час. Сперва из-за приглушенной гаммы серых и коричневых тонов семейный портрет казался блеклым, но, приглядевшись, можно было заметить, как притаившиеся в тенях пятна красного, зеленого, синего и желтого искусно обогащают эту сдержанную палитру.

– Простые труженики, – сказала Йо.

– Люди с достоинством, – поправил мастер.

Пока Бауман выравнивал картину, Йо поставила «Ирисы в вазе» справа от нее, а «Жатву» водрузила на большой буфет напротив. «Бульвар Клиши» она прислонила к косяку двери в столовую. Даже теперь, еще до развески, пурпур ирисов связывал воедино голубые тона сельского пейзажа и городского вида.

Оставив позади равномерные удары молотка, Йо отнесла «Фонтан в саду больницы Сен-Поль» в прихожую. Она была почти рада, что «Двадцатка» вернула ей этот рисунок непроданным. Винсент запечатлел на нем фонтан в лечебнице городка Сен-Реми-де-Прованс. Она хотела повесить его рядом с другой работой, выполненной тушью, – «Садом лечебницы», созданным во время пребывания Винсента в больнице Арля.

Монохромный рисунок с фонтаном дышал умиротворением, прекрасно сочетаясь с более детальным эскизом цветущего сада с его пышными клумбами и дорожками. Вместе они смотрелись идеально. Оба несли покой и были выполнены с безупречным мастерством. Их безмятежность опровергала репутацию Винсента как человека вспыльчивого и неуравновешенного. А их соседство наглядно демонстрировало всю многогранность его таланта. На рисунке фонтана Винсент соскоблил часть туши, и бумага в этом месте ярко бликовала, изображая струю воды. Что же до садовой сцены, Йо в ней всегда восхищала ее скрытая игривость. Она вспомнила, как разглядела несколько человеческих фигурок, намеченных легкими линиями, и едва заметную подпись, которую Ван Гог хитро спрятал на лейке. Радость согревала ее изнутри. Теперь, едва переступив порог, гости сразу же увидят, как стремительно росло мастерство Винсента.

Тео пришел бы в восторг от такого соседства. В этом она не сомневалась.

И лишь много позже она осознала, что обе работы объединяла одна тема – заточение.

6
Бюссюм
Йо

На следующий день Йо сидела за столом в окружении стопок документов. Теперь ее главной задачей было привести в порядок бумаги Тео. А пока она велела Марте складывать всю почту в небольшую плетеную корзинку на столе – этот островок порядка должен был уцелеть среди хаоса, который предстояло разобрать.

Сверху лежали два конверта с парижскими марками. Неужели вести о работах Винсента? Сердце екнуло, и она торопливо вскрыла письма. В одном спрашивали о возможности купить «Сеятеля (по Милле)», в другом интересовались стоимостью «Доброго самаритянина (по Делакруа)». Йо вгляделась в имена покупателей – незнакомые. Но каким-то образом они разыскали адрес «Виллы Хельма». Интересно, кто их направил?

Она снова пробежала глазами строчки в поисках зацепок, но тщетно. Вряд ли арт-дилер стал бы тратить время на письма – разве он не совершил бы сделку сам? Если бы она только внимательнее слушала Тео, когда он объяснял, как устроен арт-рынок, – если он, конечно, вообще это делал.

И уж точно это был не Дрис. Брат до сих пор с ней не разговаривал. Отец устроил ему жесткий разнос за неповиновение и ее переезд в Бюссюм, так что теперь брат, вероятно, старался держаться от ее дел подальше, чтобы избежать новых нападок.

Тем временем Йо сделала шаг к примирению с отцом, назначив его опекуном малыша Винсента. Если годы в роли любимой дочери и научили ее чему-то, так это тому, что отец больше всего ценит власть. Просьба стать официальным попечителем давала ему возможность влиять на будущее внука. Но главное – этот шаг обеспечил бы душевный покой ей самой. Если с ней что-то случится, о сыне позаботятся.

Йо задумчиво постучала ладонью по стопке писем. Неужели ее адрес дал покупателям директор Маус? Возможно, но куда вероятнее, что он бы сам провел эти сделки, как поступил в брюссельском музее.

Кроме Мауса, она была знакома только с одним арт-дилером – это был Жорж Рольф. На фоне снисходительности друзей Тео прямота Рольфа во время его визита показалась ей глотком свежего воздуха. Он вел себя рассеянно, почти равнодушно. Особого сочувствия не выказывал. Но если не брать во внимание путаницу с премией Тео, его отстраненность даже приносила облегчение – она была куда честнее, чем лицемерное сочувствие.

Йо обмакнула перо в чернильницу. Она предложит Рольфу комиссию с продаж при условии, что он даст ей небольшой урок: посоветует, как работать с дилерами. Ради малыша Винсента – и чтобы выполнить долг перед Тео – она должна была научиться вести дела. Неужели продать несколько картин может быть сложнее, чем управлять пансионом? Рольф уже говорил, что ему совершенно не интересно искусство Винсента. Она рискнет попросить его об этом последнем одолжении – последней услуге в память о бывшем сотруднике – и пообещает больше никогда с ним не пересекаться.

К тому же после тщательного изучения финансовых документов она была убеждена: Рольф присвоил себе премию Тео. Ее возражения наткнулись бы на глухую стену. Но если в нем хоть чуть-чуть теплилось чувство вины, возможно, эта встреча помогла бы ее загладить.

Ее рука замерла над листом бумаги. Если повезет, она успеет съездить в Париж до конца недели и вернуться к приезду семьи Баас в понедельник.

С управлением пансионом Йо справлялась легко, но арт-рынок оставался для нее загадкой. Она совершала ошибки и получала отказы. Год уже близился к середине. Что говорила Анна? Ян считал, что мемориальные выставки Винсента должны завершиться к концу года. Время летело стремительно. Она не могла позволить себе упустить ни единого шанса на продажу, пока посмертные выставки Винсента не закрылись навсегда.

Йо заметила Марту – та плелась по коридору, бесцельно размахивая тряпкой.

– Марта! Отнеси это на телеграф. Сейчас же!

Йо вышла на крыльцо и проводила взглядом служанку, спешащую в центр города. Повернувшись, чтобы войти внутрь, она взглянула на табличку над дверью. «Вилла Хельма».

Это название означало «Дом решительного защитника». Когда она впервые увидела эту вывеску, то восприняла ее как знак: вот он, дом, где она решительно защитит своего маленького сына.

Теперь же ее посетила новая мысль: смогу ли я защитить и наследие Винсента?

Табличка казалась ей добрым предзнаменованием.

7
Париж
Рольф

Укрывшись за своим новым элегантным столом зеленоватого мрамора в глубине галереи на Монмартре, Рольф поджидал мадам Ван Гог, чтобы увидеть, какие чувства в ней вызовет преображение бывшего рабочего места ее мужа. Он провел ладонью по гладкой столешнице. Столь дорогая вещь была редкостью. Символ престижа, который теперь принадлежал ему. Партнерам о покупке он еще не сообщал – с какой стати? Очень скоро они сами оценят его дальновидность, отметят, сколько продаж принесет Монмартр, – о таком успехе они и мечтать никогда не смели.

Мадам Ван Гог вошла в галерею. Как он и ожидал, она застыла на месте как вкопанная. На то и был его расчет. Месяц назад он бросил ее телеграмму с просьбой о консультации в мусорное ведро. Считал, что давно с ней покончил. И продолжал бы игнорировать, несмотря на вторую и третью телеграммы, если бы один из партнеров «Буссо» не назвал его беспощадным. Словно это было оскорблением. Что ж. Вдова предоставила ему идеальную возможность доказать обратное. Тео был племянником покойного партнера. Они оценят его сострадание к ней.

С их встречи в ее квартире прошло полгода, и все это время Рольф работал не покладая рук. Каждую картину Синьяка в галерее он заменил работой Робера Лефевра. Каждого Моне – Бенжаменом Констаном. Словно в карточной игре, он искусно обменивал, уговаривал и торговался, собирая козырную комбинацию из блестящих имен традиционной французской живописи. Все – выпускники лучших классов Школы изящных искусств¹². Все – верные последователи старых мастеров. Галерея на Монмартре, некогда бывшая позорным пятном среди европейских филиалов «Буссо и Валадон», теперь станет олицетворением высокого французского искусства и гордостью партнеров.

Это было наглядное доказательство его мастерства. Естественно, повышение не заставит себя долго ждать. И уж конечно, его очень скоро пригласят в партнеры.

Если бы только отец был жив, если б увидел, как он обводит вокруг пальца старую гвардию.

– Потрясающе, не правда ли? – сказал Рольф, выходя из-за стола и разглаживая полы пиджака. Вдова вздрогнула. Похоже, изящное искусство поглотило ее целиком. – Прошу прощения, мадам. Я полагал, вы слышали, как я подошел.

– Я с трудом узнаю галерею, – произнесла она растерянно, но все же протянула руку.

Рольф просиял и с изящным поклоном коснулся губами ее пальцев. Ему нравилось, что из-под рукава пиджака виднеются новые запонки – выглядывают ровно на полтора дюйма, чтобы в момент приветствия ненавязчиво блеснуло золото.

– Я внес кое-какие изменения, – скромно сообщил он. – Можно подумать, мы в Лувре, правда же?

Она остановилась перед картиной, изображавшей двух детей, ловивших лягушек.

– Написано безупречно. Но они выглядят… немного неестественно.

– Какие изысканные детали!

– Особых чувств картина во мне не вызывает. – Она склонила голову. – Слишком уж в ней всё… точно. Прямо как на новомодных фотографиях.

– Вильям-Адольф Бугро – лучший из французских академистов. В Школе изящных искусств был первым в классе. Удостоен трехлетней стипендии на Вилле Медичи в Риме. И очень разборчив в выборе галерей.

– Я не знаю этого имени.

Рольфа этот ответ потряс. Бугро был весьма знаменит среди его клиентуры. Но мадам Ван Гог, казалось, ни капли не смущало ее невежество.

– Он очень популярен, его изучают в лучших художественных школах.

– В университете я изучала музыку.

– Вы пианистка? – Типичное женское образование.

– Боюсь, посредственная. – Йо улыбнулась. – Я выросла в семье музыкантов-любителей. Воскресные концерты в гостиной и все такое… – Она снова повернулась к Бугро. – Он пишет с фотографии или с натуры?

– С натуры, конечно! Классический художник никогда не станет прибегать к таким уловкам, как фотография!

– Не понимаю, как это можно определить.

– У меня наметанный глаз. – Пока она переходила к следующей картине, Рольф пригляделся к Бугро. Нужно будет при встрече спросить самого художника.

Вдова напряженно улыбнулась.

– Я достаточно насмотрелась. Может, присядем? – В ее голосе прозвучала нотка неуверенности.

Рольф кивнул, приглашая ее к своему столу. Теперь она увидела, чего могла бы достичь галерея, если бы ее муж не был так упрям, не зацикливался на местных монмартрских художниках и не игнорировал его советы представлять исключительно выпускников Школы.

– Мадам, не желаете ли чаю, пока ждем? – спросил Рольф. Она явилась раньше своего никчемного братца-импортера. Рольф заранее навел справки в мужском клубе и выяснил, что Андрис Бонгер, младший сотрудник фирмы Жоржа Вери, – типичный голландский консерватор, дрожащий при виде собственной тени. Такому до партнерства у Вери было как до луны. Да и где ему тягаться с французами?

– Нет, благодарю. – Мадам Ван Гог провела рукой по спинке одного из новых кожаных кресел у стола. Затем, не дожидаясь помощи Рольфа, сняла шерстяное пальто, сложила его на коленях и села. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – С чего начнем?

– Начнем?.. – Он взглянул на входную дверь. – А как же ваш брат?

Его внезапно осенило: в квартире Ван Гога они тоже встречались наедине. Бедняжка, видимо, и впрямь поссорилась с семьей.

– Или отец? – на всякий случай уточнил он.

– Я одна.

– Но как же… картины, которые вы хотели продать? – он снова глянул на дверь. Неужели она оставила их у входа?

– О, я не взяла их. Мне просто нужен ваш совет.

– Так вы их продаете?

Мадам Ван Гог выпрямилась и ответила с мимолетной улыбкой:

– Вы обещали просветить меня, как ведутся сделки в мире искусства.

Подавив усмешку, Рольф достал карманные часы. Он любил этим жестом показать собеседнику, как дорога каждая его минута. Но часы выскользнули из рук, и он едва не уронил их, с досадой осознав, что невольно согласился на встречу с вдовой наедине. Он не привык тратить время попусту и был разочарован отсутствием достойного соперника – мужчины, с которым можно было бы потягаться. Впрочем, он все же решил уделить гостье полчаса – достаточно, чтобы было что в красках пересказать партнерам, – а потом отправить ее восвояси. Он смахнул невидимую пылинку с лацкана и убрал часы в карман.

– Что ж, тогда начнем.

Рольф принялся объяснять, как продаются картины. Сначала он говорил кратко и общими фразами. Но молодая женщина задавала столько вопросов, что вскоре он, сам того не замечая, уже показывал ей чистые бланки договоров, приводил примеры разделения комиссионных и в красках описывал неформальные соглашения, тонкости торгов, проценты дилеров с продаж и даже эксклюзивные контракты с художниками. Ее живой интерес и восхищение помогли ему расслабиться. Снисходительно вручив ей копии документов, он подумал: «Неудивительно, что Ван Гог стал счастливее после женитьбы. Мужчинам нужно женское обожание, а эта юная особа, по-видимому, была на него исключительно щедра».

– Как вы выставляете цены на картины? – спросила мадам Ван Гог.

Рольф снова едва сдержал усмешку. Неужели она и вправду пытается ему польстить?

– Прежде всего, я установил стандарт качества, который намерен поддерживать. В Париже репутация арт-дилера как хранителя вкуса важнее имени самого художника, ибо только мы направляем публику к истинному искусству. Мои клиенты полагаются на мое умение отличить подлинные шедевры от творчества дилетантов. Благодаря репутации я могу добиваться более высоких цен для художников, которых представляю.

Мадам Ван Гог смотрела на него с подобострастным вниманием, ловя каждое слово.

Рольф самодовольно приосанился.

– Но роль арт-дилера не сводится к продажам. Мы не простые торговцы. На нас лежит огромная ответственность за формирование культурного облика французов – самой сути нашей великой нации, а значит, и самой сути всего цивилизованного мира. Наш флот трудится во имя имперской экспансии и завоевания новых колоний. Теперь очередь культуры – вознестись и указать нашим гражданам путь к вершинам вкуса. Эта священная миссия возложена на арт-дилеров, а ее знамя ныне – у нашей галереи.

На лбу Йо залегла легкая складка.

– Тео никогда не говорил о Франции.

Рольф откинулся в кресле.

– Разумеется. Он же был голландцем.

Морщинка у нее на лбу углубилась.

– Тео не увлекался политикой. Он не рассуждал об искусстве так, как вы. Для него оно было чем-то… более личным.

– Искусство для всех нечто личное. Это отражение образованности человека. Вкуса, что взращивается и оттачивается годами.

Она покачала головой.

– Тео говорил, что искусство достигает цели, когда позволяет зрителю увидеть в нем отражение себя.

– Увидеть что, простите?

– Увидеть то, что ты по-настоящему пережил. Что тебе знакомо не понаслышке. – Йо сделала паузу. – Понять, кто ты есть на самом деле.

Кто я есть на самом деле… Рольфа пробрала дрожь, словно с него сорвали его дорогой костюм. С поразительной ясностью он представил, каково это – быть мужем этой женщины. Она одна из тех, кто способен разделить жизненные тяготы, утолить одиночество. Развеять фальшь. Его охватило неодолимое желание признаться ей во всех своих недостатках, во всех слабостях. Поделиться тем, как невыносимо трудно заставить других увидеть мир его глазами. Показать, как жесток этот мир, требующий от мужчины железной хватки – тогда как ему порой до смерти хочется ее ослабить.

Он мельком подумал, что нежность его матери, должно быть, смягчала суровый нрав отца. Останься она в живых после рождения Рейно – кто знает, каким бы он вырос…

В горле встал ком.

– Хорошее искусство обнажает душу, – тихо, но необычайно твердо произнесла Йо. Она выдержала его взгляд на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях.

Рольф изо всех сил старался вернуть самообладание. Эта неприкрытая, почти наглая искренность выбила его из колеи. Женщины! Сдавленно откашлявшись, он глубоко вдохнул и отодвинул стул. Вдова Ван Гог жестоко ошибалась. Искусство в основе своей не личное, а до крайней степени политическое.

– Великая французская революция боролась за освобождение французов от тирании королей, дабы возвыситься мог каждый. На нас лежит долг утвердить эту модель.

Она подняла на него отстраненный взгляд.

– Я припоминаю, как однажды за ужином папаша Писсарро говорил, что нам следует отменить капитал…

– Камиль Писсарро? Импрессионист? – Он фыркнул. – Конечно, Писсарро мог нести подобную чушь. Ведь он не живет на доход от своих работ, верно? Ему бы признать, что модернизм – отмирающее течение. Импрессионизм лишен долговечности классиков вроде Делакруа или ваших Рембрандта с Вермеером. – У голландцев и впрямь был свой золотой век. Жаль, что их лучшие художники жили двести лет назад. Вам не мешало бы принять свое прошлое, – добавил он.

– Я предпочитаю думать, что мы учимся у прошлого, – парировала мадам Ван Гог. – Ведь повторить его невозможно, разве не так?

Рольф с силой вдохнул, плохо скрывая раздражение. Вероятно, из-за этой жажды спорить отец и отказался ее сопровождать. Он резко сменил тему.

– В письме вы упоминали две картины?

Она выпрямила спину.

– Одна называется «Сеятель», написана по мотивам Милле. Другая – «Добрый самаритянин» по мотивам Делакруа. – Она скользнула взглядом по стенам галереи. – Кажется, «Добрый самаритянин» Винсента какое-то время висел здесь. Вы его видели? Мне всегда казалось, что это совсем другая трактовка Делакруа – ярче, пронзительнее.

– Студенты-художники часто копируют классические полотна, – снисходительно заметил Рольф. – Так они учатся, дорогая моя. Постигают мастерство.

Вдова вспыхнула, но ее голос звучал ровно.

– Мне это известно. Мой деверь не раз обращался к классическим сюжетам.

– По крайней мере, он восхищался достойными мастерами. «Буссо» имела честь продавать подлинные работы Делакруа. Вот кого можно назвать истинным художником! Его отец был министром иностранных дел, а позже, во время Великой революции, – послом Франции. Большинство работ Делакруа посвящено историческим событиям. Он писал классические батальные сцены. И разумеется, библейские сюжеты. Возвышенные. Вдохновляющие, – отчеканил Рольф, закрывая тему.

Он снова достал карманные часы и с изумлением обнаружил, что прошел целый час. Что ж, он потратил достаточно времени. – Боюсь, я должен попросить вас удалиться. – Партнерам он, конечно, расскажет, что она была на грани слез и благодарила за сочувствие. Пусть оценят его участливость. – Вам пришлось нелегко. Полагаю, скоро эти выставки завершатся?

– В декабре запланирована прощальная выставка в гаагском «Пульхри Студио»¹³. И еще одна – в амстердамском «Арти».

Рольф кивнул, но уже перестал ее слушать. Провинциальные художественные общества – не более чем клубы для дилетантов. Значимы только парижские вернисажи.

– Вы испытаете облегчение, когда это наконец закончится. Вам едва ли полезно так часто напоминать о муже.

– Почему все считают, что я должна забыть Тео? – с неожиданной резкостью спросила она. – Совсем наоборот, я как раз стараюсь его помнить.

Опешив от несвойственной даме вспышки возмущения, он замешкался с ответом, но она уже поднялась и протянула ему руку.

Застигнутый врасплох, Рольф собрался было почтительно склониться над ее рукой, но ее маленькая ладонь уверенно сжала его пальцы в энергичном рукопожатии.

– Вы были необычайно щедры на пояснения. Мне нужно успеть на поезд. – Пока он торопливо обходил стол, мадам Ван Гог ловко набросила пальто себе на плечи. – До свидания, месье.

Йоханна выскользнула из галереи, прежде чем он успел найти достойный ответ. Выпучив глаза, Рольф наблюдал, как закрывается дверь.

Он все равно отказался бы продавать картины ее деверя, но его задело, что она даже не попросила о помощи. Лишила его удовольствия от отказа.

8
Бюссюм
Йо

Нарушив утреннюю тишину, с лестницы донеслись приглушенные, но гневные голоса, словно туда залетела целая стая встревоженных птиц. Йо поставила поднос с едой у двери постояльца и бросилась вниз, обратно на кухню.

– Ты портишь завтрак моему внуку! – матушка Ван Гог размахивала большой деревянной ложкой, заняв позицию между бурлящей кастрюлей ячменной каши и Кухаркой, которая стояла, расставив ноги и подбоченившись как часовой.

– Думаете, я не умею кашу варить? Да я с детства готовлю. Была единственной девочкой в семье с десятью здоровенными братьями-работягами! – фыркнув, она рванулась за ложкой. Свекровь ловко увернулась и шлепнула Кухарку по руке.

– Матушка! Кухарка! – Йо вклинилась между ними.

Свекровь занесла ложку еще выше, точно хотела компенсировать свой небольшой рост.

– Десять братьев! Теперь понятно, отчего твоя каша на вкус как земля!

– Матушка! – Йо вырвала ложку у нее из рук. – Я же говорила, кухня – владения Кухарки. Вы у меня в гостях. – Она отправила Кухарке извиняющийся взгляд поверх головы свекрови. – А гостям полагается держаться от кухни подальше.

С ее пробуждения прошел всего час, а свекровь уже успела устроить хаос. Ее визит на «день-другой» затянулся на неделю, принеся с собой бесцеремонное вмешательство в дела Йо. Пора было ей возвращаться домой. За первые месяцы управления пансионом Йо усвоила главное: залог довольства постояльцев – образцово работающая кухня. Нескончаемые списки продуктов, скрупулезное планирование меню, ежедневные походы на рынок. Завтрак, обед, ужин и послеобеденный чай с кофе должны были подаваться с точностью часового механизма. Ее признательность Кухарке за мастерство росла с каждым днем. Тео любил подтрунивать над ней, говорил, что любит ее даже несмотря на то, что у нее постоянно подгорает хлеб для бутербродов. Йо не хотела расстраивать Кухарку и боялась, что та от нее уйдет.

Йо отпустила локоть свекрови и усадила ее на стул в столовой.

– Ну, матушка…

– Не знаю, где ты откопала эту женщину, Йо. Каша у нее несъедобная. Будто помои ешь. А малышу Винсенту нужно расти.

– Малыш Винсент еще совсем мал. С ним все в порядке. Я вас уже просила: пожалуйста, не ходите на кухню.

Матушка нервно теребила край льняной скатерти.

– Я все равно беспокоюсь. Малыш Винсент выглядит как-то бледно, не по-здоровому.

– Просто весна выдалась холодной, ничего страшного.

– Ты ведь и болезнь Тео вовремя не разглядела.

Йо остолбенела, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Ты ничего не заметила. Ты не уделяла ему внимания. Долг жены – заботиться о благополучии мужа. Я помню, как во время беременности ты при малейшем недомогании ложилась в постель, а Тео бегал вокруг да около и тревожился о твоем здоровье. Женщины созданы, чтобы рожать детей. Думаешь, Теодорус носился со мной, когда я родила шестерых… нет, семерых?

– Семерых?

– Первого сына мы потеряли. – Голос у нее дрогнул. – Винсента.

– Вы потеряли сына? – в замешательстве переспросила Йо.

– Да, нашего первенца звали Винсент. Он умер через несколько дней после рождения. И мы назвали второго сына в его честь. – Она сжала скатерть в кулаках. – Женщинам на роду написано страдать. Мы не жалуемся на это и не просим поблажек. Горевать – значит жить. Ты больше не можешь позволить себе избалованность, Йо. Тео уже не подарит мне другого внука. Ты должна смотреть за малышом Винсентом в оба.

9
Амстердам
Йо

Это была последняя выставка Винсента. Йо подняла взгляд на стеклянную крышу амстердамского выставочного зала «Арти». Подобно зеркалу, она отражала завитки синих, зеленых и красных пятен вечерних платьев и напоминала ожившее полотно.

Йо перевела дух. Обнаружив укромное местечко за одной из белых колонн, выстроившихся вдоль стен, она с облегчением туда спряталась. Ей нужна была передышка. Последний час она только и делала, что переходила от одной льстивой физиономии к другой – не успевала она ответить на приветствие и запомнить имя собеседника, как ее уже втягивали в новый волнующий разговор. Ей вовсе не хотелось быть в центре внимания. Этот памятный вечер был посвящен не ей. Переполненный зал собрался ради Винсента. Это было его последнее посмертное чествование.

В душе Йо кипела ненависть.

Ее тело было напряжено, скованно. Она хотела бы испытывать благодарность, ведь Тео наверняка пришел бы в восторг от такого количества гостей, но не могла отделаться от жгучего чувства разочарования. Несмотря на то что за прошедший год девятнадцать газет и журналов опубликовали хвалебные статьи о Винсенте, ее терзала досада. Все это было не более чем затянувшееся прощание. Год подходил к концу. Она сделала недостаточно.

Продав всего несколько картин, она едва ли приумножила наследство сына. Казалось, работы Винсента на своем пути к зрителю наталкивались на глухую стену непонимания, пробить которую ей было не под силу.

Даже сейчас, водя по залу стайку приспешников, Ян Вет, без сомнения, награждал картины ярлыками вроде «причудливый» и «детский», как в своих газетных колонках. Йо надеялась, что ее настоятельные просьбы внимательнее изучить творчество Винсента к этому времени уже переубедили его.

Что ж, этого не произошло.

Ей удалось пробудить интерес к искусству Винсента, но его репутация отшельника и неудачника оставалась непоколебимой.

Теперь, укрывшись от толпы, она глубоко вздохнула и откинула влажные пряди, прилипшие ко лбу. Несмотря на январский холод за окном, в зале было душно. Одной рукой она раскрыла изящный веер из панциря черепахи и начала обмахивать разгоряченное лицо, а в другой держала нетронутый бокал шампанского.

Она должна была сделать больше. От этой горькой правды у нее запылали щеки. Ей удалось продать всего восемь работ, но лишь продажа рисунка, организованная директором Маусом, прошла гладко. Остальные сопровождались неразберихой и гневными перепалками. Папаша Танги обвинял ее в непрошеном вмешательстве, даже после того как продал шесть картин Винсента за две тысячи двести франков – цену, на которой она настояла, преодолев его высокомерное снисхождение. Несмотря на успешную сделку, он так и не признал ее заслуг и не сказал ей ни слова благодарности.

Дружелюбные мужчины, с которыми она познакомилась на похоронах Тео, будто куда-то испарились. Эмиль Бернар, Поль Синьяк, папаша Танги… их верность Винсенту и уважение к Тео, по-видимому, удерживали их от резких упреков в прошедшем году. Но теперь Йо казалось, что даже открытая критика была бы лучше ледяного безразличия, которым они ее в конечном счете окружили.

Теперь ее одолевали сомнения: а что, если они правы?

Она принялась энергичнее обмахиваться веером.

Продавались бы работы Винсента в Париже лучше, если бы она не вмешивалась? В последнее время ей начало казаться, что мало-мальский интерес к Винсенту проявляют только голландские художественные общества. Не растратила ли она этот драгоценный год попусту из-за своего невежества – нет, своеволия, – особенно учитывая новые знания, почерпнутые у Жоржа Рольфа?

Она никак не могла во всем этом разобраться. Если бы только Тео был рядом – он бы ей подсказал, как поступить.

От нахлынувших мыслей в голове пульсировала боль.

Она окинула взглядом потолок, чувствуя, как с каждым взмахом веера у ее лица вздымаются и опадают кудри. В зеркальной поверхности отражался весь выставочный зал. По периметру на гладких стенах яркими пятнами выделялись полотна Винсента. Тут и там толпились группки гостей: пересмеивались, разговаривали все громче и громче. Наконец гвалт поднялся до оглушительного уровня. Йо замерла с полураскрытым веером. Что-то было не так. Она вглядывалась в отражение. В картине прямо над ее головой была какая-то странность.

– Людей тут как сельдей в бочке.

Она вздрогнула от голоса, прозвучавшего прямо у ее уха.

– Мениер¹⁴ Исраэлс! – Оказывается, художник Исаак Исраэлс незаметно проскользнул и встал рядом с ней у стены. Их плечи соприкоснулись, и она почуяла винное дыхание.

Голубые глаза художника весело блестели, он наклонился ближе, заставив Йо отвернуться. Его дыхание щекотало ухо.

– Зовите меня Исаак, прошу вас! – сказал он. – Позвольте спросить… от кого это вы прячетесь, меврау Ван Гог… Йо?

Она отодвинулась, но они все равно почти соприкасались. Она чувствовала аромат сандала от воротника его рубашки, легкий запах пота из-под пиджака. Его тело источало тепло. Она не смогла сдержать улыбку. Когда они с Тео были новобрачными, они провели беззаботный вечер на рауте в отеле «Континенталь». Там были танцы и ужин. Тео в элегантном костюме, она в свадебном платье. Там они встретились с Исааком и его отцом Йозефом и в итоге задержались до половины второго ночи.

Исаак слегка подтолкнул ее плечом, возвращая в настоящее. Краем глаза она выхватила его профиль. С того вечера до нее неоднократно доходили слухи о его репутации. Исаак был известен в Париже ночными похождениями по кабаре Монмартра не меньше, чем незаурядным художественным талантом. И теперь сквозь тонкий шелк платья она чувствовала прикосновение его плеча, обтянутого мягкой тканью пиджака. Отодвинувшись во второй раз, она наткнулась на холодную гладкую поверхность колонны и поняла, что отступать некуда. Некогда безопасный уголок перестал быть ее личным укрытием. В одно мгновение он превратился в их уголок – обособленный остров, отстраненный от людского водоворота, бушевавшего чуть поодаль. Гул голосов стих.

– Мне пришлось поохотиться, чтобы найти вас! – В уголках его глаз проступили морщинки. Прядь каштановых волос упала на лоб. – Я был знаком с Винсентом, знаете ли. Писал его портрет.

Йо удивленно повернулась к нему, чтобы подробнее расспросить о портрете, но не успела вымолвить и слова, как Исаак выхватил у нее из руки бокал, приветственно поднял его и отхлебнул шампанского, не сводя с нее глаз. Его взгляд скользнул к ее декольте и вернулся обратно.

– Мениер Исраэлс, вот вы где! – между ними, оттолкнув Исаака назад, стремительно вклинилась Анна. Ее глаза горели. Йо покраснела от нелепой досады.

– Не разрешите ли вы наш спор? – запыхавшись, спросила Анна. – Моему мужу требуется ваше мнение. – В ее голосе слышались стальные нотки.

Не дожидаясь ответа, она схватила его за руку и оттащила от Йо. В дальнем конце зала виднелось раскрасневшееся лицо Яна, спорившего с незнакомым мужчиной в цилиндре.

Исаак сдался и осушил бокал Йо.

– Мы еще увидимся, меврау, – он подмигнул Йо и протянул ей пустой бокал. Слегка приподняв шляпу, он водрузил ее на голову под нелепым углом и зашагал в толпу.

– Я с ним только что познакомилась, – пролепетала Йо, провожая взглядом удаляющегося Исаака. Она не понимала, откуда взялась эта глупая потребность оправдываться. Они ведь и парой слов не обмолвились.

– Я так и думала, – сказала Анна, устраиваясь рядом с Йо. – Ты здесь самая хорошенькая вдова, и тебе прекрасно известно, что говорят о вдовах…

– Анна! Прекрати!

– Большой опыт в постели. А поделиться не с кем.

Щеки Йо запылали.

– Мне это неинтересно.

Анна игриво ткнула ее пальцем.

– И не вздумай! Он вряд ли годится в мужья.

– Анна! – снова воскликнула Йо.

Внезапно все события того вечера – липкие рукопожатия, приторные улыбки – предстали ей в новом свете. Неужели все эти любезности были флиртом? Художники Йозеф Исраэлс, Георг Хендрик Брейтнер, Виллем Витсен – все они вначале так тепло пожимали ей руку, расхваливая стиль Винсента. Друзья Тео, с которыми она едва была знакома, принимали ее как свою. Теперь Йо бессильно опустила плечи, досадуя на себя. Какая же она глупая! Мимолетное чувство принадлежности к этому обществу обернулось иллюзией. Из-за своего одиночества она и легкий флирт Исаака приняла за искренний интерес. Без Тео ей не было здесь места.

Она увидела себя их глазами: вдовой покойного друга.

Тео был любовью всей ее жизни. Исаак отвлек ее и разжег любопытство. Но не более того. Ее сердце принадлежало Тео и не могло вмиг переметнуться к какому-то ветреному повесе. Йо посмотрела на Анну.

– Мне это не нужно.

Анна обняла ее за талию.

– В твоей жизни начинается новая глава. Мы с Яном как раз говорили об этом. С тех пор как не стало Тео, прошел почти год, а ты столько сделала! Весь город только и говорит что про «Виллу Хельма»! Малыш Винсент – такой жизнерадостный, милый мальчик. А теперь твоя последняя выставка! Никто не может требовать от тебя большего в память о Тео.

Йо прильнула к руке Анны.

– Это странно, но я бы не хотела, чтобы все это заканчивалось. Я чувствую, что сегодняшний вечер станет началом. А не концом.

Анна фыркнула от смеха.

– Так оно и есть! Тридцать лет – прекрасный возраст для нового начала. Только, конечно, не с каким-то ловеласом…

– Я говорю о работах Винсента!

– О, тебе не о чем беспокоиться! Ян поклялся устроить Винсенту достойную прощальную выставку ради Тео. И он это сделал.

Внезапно просияв, Анна всплеснула руками. Йо проследила за ее взглядом. Прямо перед ними стоял Ян со своей свитой. Исаак бесследно исчез. Раскрасневшийся незнакомец, с которым Йо уже познакомилась на вечере, отошел от Яна и растаял в толпе. Анна ухмыльнулась и бросила на нее многозначительный взгляд.

– Обожаю слушать, как Ян побеждает в споре. Он очень доволен успехом сегодняшнего вечера.

Ошеломленная, Йо пыталась осмыслить слова подруги. Она провела влажной ладонью по лбу. Ян не сделал для этой выставки ровным счетом ничего. Она открыла было рот, чтобы возразить, но остановилась. Конечно, он анонсировал мероприятие в своей колонке и, без сомнения, напишет рецензию для завтрашних газет. Но это она вела переговоры с «Арти», отбирала картины и даже нашла местного плотника, который сколотил подрамники и рамы. Это она приехала в Амстердам на день раньше, чтобы лично следить за развеской картин.

Йо не считала эти хлопоты работой в полном смысле слова. Тео всегда говорил, что важны детали. Каждая из них по отдельности была пустяком, но ее задевало, что Ян приписывает себе успех вечера, к подготовке которого не приложил ни малейших усилий – даже не удостоил ее разговора. Хотя именно она организовала всю выставку, от начала до конца.

Пока она оглядывала публику невидящим взглядом, новые мысли хлынули стремительным потоком, словно прорвало плотину. В следующий раз лучше выбрать помещение поменьше. Пригласить узкий круг людей, которым больше интересно искусство, чем светский раут. Может, группу художников-первокурсников? Ослабить упор на продажи и сделать ставку на прессу – пусть рассказывает о творчестве Винсента. Не полагаться исключительно на Яна, а обратиться к другим арт-критикам. Особенно к тем, кто еще не составил окончательного мнения о стиле Винсента.

Оценить работы Винсента за один беглый просмотр невозможно. Они слишком необычны. Если бы у людей была возможность провести с ними больше времени, искусство заговорило бы само за себя.

По крайней мере, так рассуждал Тео.

По телу пробежала нервная дрожь. Исаак отвлек ее на мгновение, но теперь свербящее странное чувство, что нервировало ее раньше, вернулось с новой силой. Ее внимание привлекло резкое движение в зеркальном потолке. Она подняла глаза и вдруг поняла, что же ее смущало.

Гости, заполонившие выставочный зал, стояли спиной к картинам.

Ни один из них не смотрел на работы Винсента.

Для них это был обычный светский вечер выходного дня – очередной повод повеселиться. Очередной голландский художник, неважно, как его зовут.

– Я еще не закончила, – тихо сказала Йо и смолкла, удивленная собственными словами, вырвавшимися раньше, чем успела оформиться мысль. Она может довериться искусству, поверить, что оно способно говорить само за себя. «Затронуть душу зрителя», как говорил Тео. Арт-дилеры и владельцы галерей должны дать Винсенту еще один шанс.

Пальцы Анны впились ей в руку. Йо повернулась, чтобы все объяснить подруге, но та ничего не слышала. Ее глаза сияли гордостью. Толпа вокруг Яна разрасталась. Люди теснились поближе, ловя каждое его слово. Голос Яна прорезал общий гомон:

– Винсент работал стремительно. Он буквально перебегал от одного холста к другому. К сожалению, многие произведения так и остались незавершенными. Им не хватает глубины, атмосферы.

Йо выпрямилась, всем существом восставая против его слов.

Ян продолжал:

– Винсент отказывался смешивать цвета. Он стремился передавать впечатления, но так и не смог овладеть стилем импрессионистов.

В толпе раздались сдержанные смешки.

У Йо перехватило дыхание. Ян был неправ. Винсент не провалился в попытке подражать импрессионистам. Он сознательно выбрал свой путь. В ушах снова эхом зазвучал голос Тео: «Винсент прислушивается только к своему вдохновению, а не к указаниям других».

Она замерла. По телу пробежала паническая дрожь. Она должна была высказаться. Должна была защитить Винсента. Объяснить им слова Тео.

Йо открыла рот, но не издала ни звука. Ее будто парализовало. Она смотрела на Яна и видела себя его глазами. Глазами всего зала. Она была всего лишь вдовой, содержащей пансион в Бюссюме. Женой покойного арт-дилера.

Слишком восторженной невесткой.

Легкой добычей.

А не знатоком искусства.

Йо попыталась сглотнуть, но в горле встал болезненный ком.

Ян скрестил руки на груди и добавил:

– Мне очень жаль, что Винсент умер. У него был потенциал.

Но его тон говорил об обратном: «У него не было никакого таланта». Подняв глаза, он поймал взгляд Йо и удержал его.

– Царство ему небесное, – назидательно произнес он и перевел взгляд на Анну.

В одно мгновение руки Анны легли на плечи Йо.

– Пойдем, – прошипела она.

Ноги у Йо будто налились свинцом. Она должна была что-то сказать.

– Ян хочет, чтобы мы ушли, – продолжала нашептывать Анна. Ее ногти впились в плечи подруги сквозь тонкий шелк платья. – Он рассчитывает на меня. Я должна предотвращать любые… стычки с тобой.

Стычки? Йо отшатнулась. Она изо всех сил пыталась выдавить из себя хоть слово. В голове вертелось: «Тео, что мне сказать?»

Ответом была лишь пустота.

Анна потянула ее к дверям, но Йо сопротивлялась.

«Тео?!»

Лишь гулкая, ноющая тишина. Он снова оставил ее одну.

– Йо, – умоляла Анна. – Прошу тебя, пойдем. Ян просил меня… присматривать за тобой.

– Присматривать за мной?!

– Все знают, что ты любишь вмешиваться.

– Вмешиваться?! Ты называешь заботу о наследстве сына вмешательством?!

– Прошу тебя, дорогая…

– Значит, я могу наряжаться, – выпалила Йо, с трудом сдерживая гнев, – могу принимать знаки внимания, могу флиртовать. Но упаси меня Боже хоть раз высказать свое мнение! Ни в коем случае! Мнение позволено иметь только экспертам, так ведь?

– Ну правда, Йо, неудивительно, что тебя критикуют в прессе. Конечно, ты не эксперт.

– Это твой муж тебя так научил?

– Я не позволю тебе унижаться.

Анна подтолкнула подругу, и та, поникшая, сделала неуверенный шаг вперед. Гнев иссяк так же быстро, как и накатил. Она не смогла защитить Винсента. Этот вечер не стал триумфом. Он обернулся полным поражением.

У выхода из зала Анна примкнула к кружку болтающих женщин. Они расступились, чтобы впустить подруг. Йо спряталась за спиной Анны. Ладони у нее были влажными. Еще мгновение назад она ясно понимала: нельзя останавливаться, нужно и дальше выставлять работы Винсента. А теперь позволила себя заткнуть, отступила в угол.

Вот бы ей снова ощутить поддержку Тео… Тогда бы она точно знала, что сказать, что сделать.

На следующей неделе – годовщина смерти мужа. Он покоится на кладбище в Утрехте, до которого всего несколько часов на поезде. Йо глубоко вздохнула. Вытерев ладони о платье, она окинула взглядом шумную, захмелевшую толпу.

У нее ничего не получалось. Она не знала, как жить в этом мире. Она поедет на могилу к Тео. Попросит у него помощи.

Без него она была совершенно беспомощна.