Read the book: «Самые смешные рассказы / The Best Funny Stories (+ аудиоприложение)»

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Дорогие друзья!

Как известно, лучший способ учить иностранный язык – это читать художественную литературу. Но чтение должно быть не только полезным, но и увлекательным. Поэтому мы отобрали для вас лучшие произведения мировой литературы. В книгах серии Bilingua вы найдёте адаптированные тексты произведений на английском языке с параллельным переводом на русский. В дополнение к текстам даются упражнения на понимание прочитанного с ответами и англо-русский словарь, в котором вы можете уточнить значение конкретного слова.

Все английские тексты озвучены носителями языка и совершеннобесплатно доступны для прослушивания на официальном сайте издательства АСТ. Чтобы воспользоваться бесплатным аудиоприложением, необходимо:

– зарегистрироваться в разделе «Читальня» на официальном сайте издательства АСТ

(https://ast.ru/reading-room/),

– перейти в каталог «Аудиоматериалы»,

– выбрать нужный аудиокурс.

После этого вы сможете совершенно бесплатно прослушивать аудиоприложение онлайн или скачать на своё устройство и использовать без подключения к Интернету.

Желаем успехов!

A Man of Habit
Jerome K. Jerome

1. Smoking and drinking

There were three of us in the smoke-room of the ship – me, my very good friend, and, in the opposite corner, a shy man, the editor, as we knew out later, of a New York Sunday paper.

My friend and I were talking about habits, good and bad.

“After the first few months,” my friend said, “it is as easy to be a saint as to be a sinner; it becomes a habit.”

“I know,” I interrupted, “it is as easy to jump out of bed early in the morning as to say ‘All Right,’ and turn over for another five minutes of sleep, when you have got the habit. Not to swear is as easy as to swear, if you make a custom of it. A piece of bread and water is as delicious as champagne, when you got used to its taste. It is only a question of making your choice and getting used it.”

He agreed with me.

“Now take one of my cigars,” he said, pushing his open cigar case to me.

“Thank you,” I replied quickly, “I’m not smoking during this trip.”

“Don’t be afraid,” he answered, “It was just an argument. One of these cigars would make you ill for a week.”

I agreed.

“Very well,” he continued. “As you know, I smoke them all day long, and enjoy them. Why? Because that is my habit. Many years ago, when I was a young man, I smoked very expensive Havanas. It was necessary for me to buy cheaper tobacco. I was living in Belgium and one friend showed me these. I don’t know what they are made of – probably cabbage leaves soaked in guano; they tasted to me like that at first – but they were cheap, they cost me three a penny. I decided to like them, and started with one a day. It was terrible work, I admit, but as I said to myself, nothing could be worse than the Havanas themselves in the beginning. Before the end of the month I could think of them without disgust, at the end of second I could smoke them without discomfort. Now I prefer them to any other brand on the market.”

He leant back and puffed great clouds into the air, filled the small room with a terrible smell.

“Then again,” he continued after a pause, “Take my wine. No, you don’t like it.” (My face betrayed me.) “Nobody does, no one I have ever met. Three years ago, when I lived in Hammersmith, we caught two thieves with it. They opened the cupboard, and drank five bottles of it. A policeman found them later, sitting on a doorstep a hundred yards from my house. They were too ill and went to the police station like lambs, because he promised to send the doctor to them the moment they were safe in the cells. Since then I leave a bottle on the table every night.

Well, I like that wine. I drink several glasses, and I feel like I’m a new man. I took it for the same reason that I took the cigars – it was cheap. It is sent from Geneva, and it costs me six shillings a dozen of bottles. How they do it I don’t know. I don’t want to know.”

2. Falling asleep

“I knew one man,” my friend continued, “All day long his wife talked to him, or at him, or of him, and at night he fell asleep to the rising and falling rhythm of what she thought about him. At last she died, and his friends congratulated him, they thought that now he would enjoy peace. But it was the peace of the desert, and the man did not enjoy it. For twenty-two years her voice had filled the house, penetrated through the conservatory, and floated into the garden.

The place was no longer home to him. He missed the fresh morning insult, the long winter evening’s reproaches beside the fire. At night he could not sleep. For hours he would lie without sleep.

‘Ah!’ he cried to himself, ‘it is the old story, we never know the value of a thing until we lose it.’ He grew ill. The doctors gave him tons of sleeping pills, but all in vain. At last they told him that his life depended on finding another wife.

There were plenty of wives of the type he wanted in the neighbourhood, but the unmarried women were not experienced, and his health was so bad that he did not have the time to train them.

Fortunately, a man died nearby, talked to death by his wife. He called her the day after the funeral and in six months he won her heart.

But she was a poor substitute.

From his favourite seat at the bottom of the garden he could not hear her at all, so he brought his chair into the conservatory. It was all right for him there while she continued to abuse him; but every time he got comfortably settled down with his pipe and his newspaper, she suddenly stopped.

He dropped his paper and sat listening, with a troubled expression.

‘Are you there, dear?’ he called out after a while.

‘Yes, I’m here. Why do you think I am not, you old fool?’ she cried back in a tired voice.

His face brightened at the sound of her words. ‘Go on, dear,’ he answered. ‘I’m listening. I like to hear you talk.’

But the poor woman was too exhausted.

At night did her best, but it was a weak performance. After insulting him for three-quarters of an hour, she laid back on the pillow, and wanted to go to sleep. But he shook her gently by the shoulder.

‘Yes, dear,’ he said, ‘you were speaking about Jane, and the way I looked at her during the lunch.’

“It’s very strange,” concluded my friend, lighting a fresh cigar, “what men of habit we are.”

The shy man in the corner said: “I can tell you a true story and I bet a dollar you won’t believe it.”

“I haven’t got a dollar, but I’ll bet you half a sovereign,” replied my friend.

So the shy man told his story.

3. The editor’s story

“I’m going to tell you about a man from Jefferson,” he began. “He was born in the town, and for forty-seven years he never slept a night outside it. He was a respectable man – a merchant from nine to four, and a religious man in his free time. He said that a good life meant good habits. He got up at seven, had family prayer at seven-thirty, had breakfast at eight, got to his business at nine, had his horse brought to the office at four, and rode for an hour, reached home at five, had a bath and a cup of tea, played with children and read to them till half-past six, dressed and dined at seven, went to the club and played whist till quarter after ten, returned home to evening prayer at ten-thirty, and went to bed at eleven. For twenty-five years he lived that life without any variations. He was used by the local astronomers to check the sun.

One day his business partner in London, an East Indian merchant and an ex-Lord Mayor died, and our man was his only heir. The business was complicated and needed management. He decided to leave his son by his first wife, a young man of twenty-four, as a manager of his business at Jefferson, and to go with his second family in England, to look after the East Indian business.

He set out from Jefferson City on October the fourth, and arrived in London on the seventeenth. He was ill during the whole trip. After several days in bed he announced his decision to go into the City to see to his business.

On the Thursday morning he got up at one o’clock. His wife told him she did not disturb him, because she thought that the sleep was good to him. He admitted that perhaps it was. He felt very well, and he got up and dressed himself. He said he did not like the idea of beginning his first day without a prayer, and his wife agreed with him. They assembled the servants and the children in the dining-room, and had family prayer at half-past one. After that he had breakfast and set off. He reached the City about three.

Everyone was surprised by his late arrival. He explained the circumstances to his partners and made appointments for the next day, which he planned to start from nine-thirty.

He remained at the office until late, and then went home. For dinner, usually the chief meal of the day, he could eat only a biscuit and some fruit. He was strangely uncomfortable all the evening. He said he supposed he missed his game of whist, and decided to look for a quiet, respectable club. At eleven he went to bed, but could not sleep. He tossed and turned, and turned and tossed, but grew only more and more energetic. A little after midnight he decided to go and wish the children good-night. The opening of the door awoke them, and he was glad. He wrapped them up in the blanket, sat on the edge of the bed, told them religious stories till one o’clock.

Then he kissed them, told them to be good and to go to sleep; and found himself painfully hungry. He went downstairs, where in the kitchen he made a meal of cold pie and cucumber.

He went to bed feeling more peaceful, but still could not sleep, so he lay thinking about his business affairs till five, when he fell asleep.

At one o’clock to the minute he awoke. His wife told him she had made everything to wake him earlier, but in vain. The man was irritated. If he had not been a very good man, I believe he would have sworn. The same repeated as on the Thursday, and again he reached the City at three.

This situation went on for a month. The man fought against himself, but was unable to change himself. Every afternoon at one he awoke. Every night at one he went down into the kitchen for food. Every morning at five he fell asleep.”

4. The end of the editor’s story

“He could not understand it, nobody could understand it. His business suffered, and his health grew worse. He seemed to be living upside down. His days didn’t have a beginning or end, only the middle. There was no time for exercise or rest. When he began to feel cheerful and sociable everybody was asleep.

‘What time is it now in New York?’ she asked.

‘New York,’ said her father, ‘let me see. It’s just ten now, and there’s a little over four and a half hours’ difference. Oh, about half-past five in the afternoon.’

‘Then in Jefferson,’ said the mother, ‘it is earlier, isn’t it?’

‘Yes,’ replied the girl, ‘Jefferson is nearly two degrees further west.’

‘Two degrees,’ said the father, ‘and there’s forty minutes to a degree. That would make it now, at the present moment in Jefferson—’

He jumped up with a cry:

‘I’ve got it!’ he shouted, ‘I see it.’

‘See what?’ asked his wife, alarmed.

‘It’s four o’clock in Jefferson, and just time for my ride. That’s what I want!’

There was no doubt about it. For five-and-twenty years he lived by clockwork. But it was by Jefferson clockwork, not London clockwork. He had changed his longitude, but not himself.

He examined the problem and decided that the only solution was for him to return to the order of his old life. He was too formed by habit to adapt himself to circumstances. Circumstances must adapt to him.

He changed his office hours from three till ten. At ten he mounted his horse and went for a canter in the Row, and on very dark nights he carried a lantern. News of it got abroad, and crowds would gather to see him ride past.

He dined at one o’clock in the morning, and after that went to his club. He tried to discover a quiet, respectable club where the members were willing to play whist till four in the morning, but failed and joined a small Soho club, where they taught him poker. The place was occasionally raided by the police, but thanks to his respectable appearance, he managed to escape.

At half-past four he returned home, and woke up the family for evening prayers. At five he went to bed and slept like a top. The only thing that really troubled him was loss of spiritual communion. At five o’clock on Sunday afternoons he felt he wanted to go to church, but had to do without it. At seven he ate his simple midday meal. At eleven he had tea and muffins, and at midnight he began to crave for hymns and sermons. At three he had a bread-and-cheese supper, and retired early at four a.m., feeling sad and unsatisfied.

He was a man of habit.”

* * *

We sat in silence.

My friend stood up, took half-a-sovereign from his pocket, put it on the table and went out.

Раб привычки
Джером К. Джером

1. Курение и выпивка

Нас было трое в курильне корабля: я, мой очень хороший друг и, в противоположном углу, застенчивый человек, как мы впоследствии узнали, издатель одной нью-йоркской воскресной газеты.

Мой друг и я говорили о привычках, хороших и плохих.

– После первых нескольких месяцев, – сказал мой друг, – быть святым столь же легко, как и грешником; это становится привычкой.

– Я знаю, – прервал я, – столь же легко рано утром выпрыгнуть из кровати, как и сказать «хорошо» и перевернуться, чтобы поспать ещё пять минут, если у вас есть к этому привычка. Не ругаться столь же легко, как и ругаться, если вам это привычно. Кусок хлеба с водой столь же восхитительны, как и шампанское, если вы привыкли к его вкусу. Это просто вопрос выбора и привыкания.

Он согласился со мной.

– А вот возьмите одну из моих сигар, – сказал он, поднося мне свой открытый портсигар.

– Спасибо, – быстро ответил я, – я не курю во время этого путешествия.

– Не бойтесь, – ответил он, – это просто аргумент. Одна из этих сигар лишила бы вас здоровья на целую неделю.

Я согласился.

– Очень хорошо, – продолжал он. – Как вы знаете, я курю их целый день и наслаждаюсь ими. Почему? Поскольку такова моя привычка. Много лет назад, когда я был молодым, я курил очень дорогие гаванские сигары. Мне было необходимо покупать более дешёвый табак. Я жил в Бельгии, и один показал мне эти сигары. Я не знаю, из чего они сделаны – вероятно, листья капусты, вымоченные в помете; поначалу они показались мне на вкус такими, но они были дёшевы и обошлись мне в один пенни за три штуки. Я решил полюбить их и начал курить по одной в день. Это была ужасная работа, допускаю, но, как я сказал себе, ничто не могло быть хуже, чем гаванские сигары в самом начале. Уже к концу первого месяца я мог думать о них без отвращения, а к концу второго я мог курить их, не испытывая неудобств. Теперь я предпочитаю их любой другой марке на рынке.

Он отклонился назад и стал пускать в воздух большие облака дыма, наполнив маленькую комнату ужасным запахом.

– Опять-таки, – продолжил он после паузы, – попробуйте моего вина. О, вам оно не нравится. (Моё лицо меня выдало.) Никому оно не нравится, я ни разу не встречал такого человека. Три года назад, когда я жил в Хаммерсмите, мы поймали с его помощью двух воров. Они открыли буфет и выпили пять бутылок этого вина. Полицейский позже обнаружил их сидящими на крыльце на расстоянии ста ярдов от моего дома. Им было очень плохо, и они отправились в полицейский участок, как ягнята, потому что он обещал прислать врача, когда они окажутся в камерах. С тех пор я каждую ночь оставляю на столе бутылку.

Что ж, мне нравится это вино. Я выпиваю несколько стаканов – и чувствую себя обновлённым. Я брал его по той же самой причине, что и сигары: оно было дешёвым. Его присылают из Женевы, и оно обходится мне в шесть шиллингов за дюжину бутылок. Не знаю, как они его делают. Да и не хочу знать.

2. Засыпание

– Я знал одного человека, – продолжал мой друг, – целый день с ним говорила его жена, она или ругала его, или обсуждала его, и ночью он засыпал под непрекращающийся ритм того, что она о нём думает. Наконец, она умерла, и друзья поздравляли его, они думали, что теперь он будет наслаждаться миром. Но это был мир пустыни, и тот человек не мог им наслаждаться. В течение двадцати двух лет её голос наполнял дом, проникал в консерваторию и летал по саду.

Теперь это место больше не было его домом. Он скучал по утренним насмешкам, по упрёкам в долгие зимние вечера около огня. Ночью он не мог спать. Часами он лежал без сна.

– Ах! – плакал он, – это старая история, мы никогда не ценим вещи, пока не потеряем их.

Он заболел. Врачи давали ему тонны снотворного, но всё было напрасно. Наконец они сказали ему, что его жизнь зависит от того, сможет ли он найти другую жену.

В округе было много жён того типа, который он хотел, но незамужние дамы не имели опыта, а его здоровье было настолько плохо, что у него не было времени обучать их.

К счастью, поблизости умер один человек, которого жена заговорила до смерти. Он познакомился с ней на следующий день после похорон и через шесть месяцев покорил её сердце.

Но она была плохой заменой.

Он не мог её слышать со своего любимого места в саду, поэтому он принёс свой стул в консерваторию. Пока она продолжала ругать его, всё было в порядке, но каждый раз, когда он удобно усаживался с трубкой и газетой, она внезапно останавливалась.

Он отбрасывал газету и сидел, прислушиваясь, с обеспокоенным выражением.

– Ты тут, дорогая? – через некоторое время кричал он.

– Да, я здесь. Почему ты думаешь, что меня здесь нет, старый дурень? – кричала она ему усталым голосом.

При звуке её голоса его лицо прояснялось.

– Продолжай, дорогая, – отвечал он. – Я слушаю. Мне нравится слушать, как ты говоришь.

Но бедная женщина была слишком измотана.

Ночью она прилагала все усилия, но это было жалкое представление. Поругав его в течение сорока пяти минут, она откидывалась на подушку и хотела спать. Но он нежно тряс её за плечо.

– Да, дорогая, – говорил он, – ты говорила о Джейн и о том, как я смотрел на неё во время обеда.

– Удивительно, – заключил мой друг, зажигая новую сигару, – какие мы все рабы привычки.

Застенчивый человек в углу сказал:

– Я могу рассказать вам одну правдивую историю и ставлю доллар, что вы ей не поверите.

– У меня нет доллара, но я поставлю половину соверена, – ответил мой друг.

И вот застенчивый человек рассказал свою историю.

3. Рассказ издателя

– Я собираюсь рассказать вам о человеке из Джефферсона, – начал он. – Он родился в городе и в течение сорока семи лет ни одной ночи не проспал за чертой этого города. Он был уважаемым господином: торговцем с девяти до четырёх и набожным человеком в своё свободное время. Он говорил, что хорошая жизнь означает хорошие привычки. Он вставал в семь утра, выходил на семейную молитву в семь тридцать, завтракал в восемь, добирался до работы в девять, в четыре к его конторе приводили лошадь, он час ездил верхом, возвращался домой в пять, принимал ванну и выпивал чашку чая, играл с детьми и читал им до половины седьмого, одевался и ужинал в семь, шёл в клуб и играл в вист до четверти одиннадцатого, возвращался домой к вечерней молитве в десять тридцать и ложился спать в одиннадцать. На протяжении двадцати пяти лет он жил такой жизнью без каких-либо изменений. Местные астрономы устанавливали по нему солнце.

Однажды умер его деловой партнер в Лондоне, восточно-индийский торговец и бывший лорд-мэр, и наш парень оказался единственным наследником. Дело было сложное и требовало управления. Он решил оставить своего сына от первой жены, молодого человека двадцати четырех лет, присматривать за делом в Джефферсоне, а сам отправился со второй семьей в Англию, чтобы позаботиться о восточно-индийском деле.

Четвертого октября он выехал из Джефферсона и прибыл в Лондон семнадцатого. Всю поездку он чувствовал себя плохо. Проведя несколько дней в кровати, он объявил о своем решении поехать в Сити, чтобы взглянуть на своё дело.

В четверг утром он проснулся в час. Его жена сказала, что не тревожила его, потому что думала, что сон ему полезен. Он допустил, что, возможно, это так и есть. Он чувствовал себя очень хорошо, встал и оделся. Он сказал, что ему не нравится мысль начинать свой первый день без молитвы, и жена согласилась с ним. Они собрали в гостиной слуг и детей и провели семейную молитву в половине второго. После этого он позавтракал и ушёл. Он добрался до Сити около трёх.

Все удивились его позднему приходу. Он объяснил своим партнёрам все обстоятельства и назначил встречи на следующий день, который планировал начать с половины десятого.

Он оставался в конторе допоздна, а затем пошёл домой. За обедом, а это обычно был основной приём пищи, он смог съесть только булочку и немного фруктов. Весь вечер он ощущал странное неудобство. Он сказал, что, видимо, пропустит свою игру в вист, и решил поискать тихий, уважаемый клуб. В одиннадцать часов он лёг спать, но заснуть не мог. Он вертелся и ворочался, ворочался и вертелся, но лишь больше наполнялся энергией. Сразу после полуночи он решил встать и пожелать детям доброй ночи. Звук открывающейся двери разбудил их, чему он обрадовался. Он завернул их в одеяло, посидел на краю кровати, рассказывая им до часу ночи религиозные истории.

Потом он поцеловал их, пожелал им быть паиньками и засыпать; а потом ощутил болезненный голод. Он пошел вниз и на кухне приготовил себе кушанье из холодного пирога и огурца.

Он лёг спать, чувствуя себя более умиротворённым, но всё ещё не мог заснуть, поэтому продолжал размышлять о делах до пяти утра, когда и заснул.

Ровно в час дня он проснулся. Жена сказала ему, что изо всех сил пыталась разбудить его раньше, но безуспешно. Человек был раздражён. Если бы он не был очень хорошим человеком, то, думаю, выругался бы. То же самое повторилось и в четверг, и снова он достиг Сити в три часа.

Эта ситуация продолжалась в течение месяца. Человек боролся с собой, но не мог себя изменить. Каждый день он просыпался в час дня. Каждую ночь в час он спускался в кухню за едой. Каждое утро в пять утра он засыпал.

4. Конец рассказа издателя

– Он не мог этого понять, никто не мог этого понять. Его дело страдало, а здоровье ухудшалось. Он, казалось, жил вверх тормашками. у его дней не было ни начала, ни конца: только середина. Не было времени ни для упражнений, ни для отдыха. Когда он чувствовал себя радостным и общительным, все уже спали.

One day by chance the explanation came. His eldest daughter was preparing her home studies after dinner.

Объяснение всего этого нашлось случайно в один прекрасный день. Его старшая дочь делала после обеда уроки.

– Какое время сейчас в Нью-Йорке? – спросила она.

– В Нью-Йорке, – сказал её отец, – посмотрим. Сейчас всего десять утра, а разница чуть больше четырёх с половиной часов. Значит, там около половины шестого.

– Значит, в Джефферсоне, – сказал мать, – раньше, не так ли?

– Да, – ответила девочка, – Джефферсон находится почти два градуса западнее.

– Два градуса, – сказал отец, – а в градусе сорок минут. Значит, в данный момент в Джефферсоне…

Он вскочил с криком:

– Понял! – воскликнул он. – Я всё понял!

– Что понял? – встревожено спросила жена.

– Сейчас в Джефферсоне четыре часа, это время для моей прогулки верхом. Вот чего я хочу!

В этом не было сомнений. В течение двадцати пяти лет он жил по часам. Но это были часы Джефферсона, а не Лондона. Он изменил долготу места, но не себя.

Он исследовал проблему и решил, что единственным решением для него будет возвращение к старому распорядку. Его привычки были слишком сильны, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам. Обстоятельства должны сами приспособиться к нему.

Он переставил часы в конторе с трёх на десять. В десять он садился на лошадь и отправлялся на прогулку, а в очень тёмные ночи брал с собой фонарь. Весть о нём распространилась по всему городу, и толпы людей собирались посмотреть на его катание верхом.

Он обедал в час ночи, а после этого отправлялся в клуб. Он старался найти тихий, приличный клуб, где участники хотели играть в вист до четырёх часов утра, но не смог, и вступил в ряды маленького клуба в Сохо, где его научили играть в покер. Это место часто навещала полиция, но благодаря презентабельной внешности ему удавалось вывернуться.

В половине пятого он возвращался домой и будил семью на вечернюю молитву. В пять часов он ложился спать и спал как убитый. Единственное, что действительно тревожило его, – это утрата духовной общины. В воскресенье в пять часов дня он чувствовал, что хочет пойти в церковь, но был вынужден обходиться без неё. В семь часов он скромно обедал. В одиннадцать он пил чай и ел булочки, а в полночь он хотел петь гимны и жаждал проповедей. В три часа он скудно ужинал, а в четыре утра ложился спать, печальный и неудовлетворённый.

Он был рабом привычки.

* * *

Мы молча сидели.

Мой друг встал, вытащил из кармана полсоверена, положил его на стол и вышел.

Упражнения

1. Smoking and drinking

a) Ответьте на вопросы:

1. Where were the three people sitting?

______________________________

2. Why did the narrator’s friend prefer Belgian cigars?

______________________________

3. How did the cheap wine help the narrator’s friend?

______________________________

4. How much does the wine cost?

______________________________

b) Найдите в тексте антонимы к словам:

c) Расскажите о своих привычках. Постарайтесь ответить на следующие вопросы:

1. Do you have any habits?

______________________________

2. Are they good or bad?

______________________________

3. If they are bad, have you tried to kick them?

______________________________

4. If they are good, was it difficult for you to get them?

______________________________

2. Falling asleep

a) Ответьте на вопросы:

1. Was the man happy when his wife died?

______________________________

2. What was the man’s favourite place to sit?

______________________________

3. Why was the new wife a poor substitute for him?

______________________________

4. Was it easy for a man to fall asleep? Why?

______________________________

b) Образуйте от этих слов антонимы с помощью приставкиun-:

c) Поставьте слова в скобках вPast Simple:

1. His face _____________ (to brighten) at the sound of her words.

2. The doctor _____________ (to want) to give him tons of sleeping pills.

3. Her voice _____________ (to be) very exhausted.

4. I _____________ (to decide) to bet half a sovereign.

3. The editor’s story

a) Соедините слова с их определениями:

b) Напишите небольшой текст о своем распорядке дня.

At what time do you get up, eat your breakfast…

__________________________________________________________

__________________________________________________________

__________________________________________________________

__________________________________________________________

__________________________________________________________

__________________________________________________________

4. The end of the editor’s story

a) Ответьте на вопросы:

1. How did the man find out the source of his problem?

__________________________________________________________

2. What was the only solution for the poor man?

__________________________________________________________

3. At what time did the man have dinner?

__________________________________________________________

4. Did the editor get his half-sovereign?

__________________________________________________________

b) Найдите в тексте антонимы к этим словам:

Should We Say What We Think, or Think What We Say?
Jerome K. Jerome

A mad friend of mine says that the main word of the age is Make-Believe. He claims that all social intercourse is founded on make-believe. A servant enters to say that Mr. and Mrs. Bore are in the living-room.

“Oh, damn!” says the man.

“Hush!” says the woman. “Shut the door, Susan. How often am I to tell you never to leave the door open?”

The man creeps upstairs on tiptoe and enters his study room. The woman tries not to show her feelings, and then enters the living-room with a smile. She looks as if an angel has arrived. She says how delighted she is to see the Bores—how good it was of them to come. Why did they not bring more Bores with them? Where is naughty Bore junior? Why does he never come to see her now? She will have to be really angry with him. And sweet little Flossie Bore? Too young to visit friends! Nonsense.

The Bores, who had hoped that she was not at home—who have only come because the etiquette book told them that they had to come at least four times in the season, explain how they have been trying and trying to come.

“This afternoon,” says Mrs. Bore, “we decided to come for sure. ‘John, dear,’ I said this morning, ‘I shall go and see dear Mrs. Bounder this afternoon, no matter what happens.’”

It looks like the Prince of Wales, who wanted to visit the Bores, was told that he could not come in. He might call again in the evening or come some other day.

That afternoon the Bores were going to enjoy themselves in their own way; they were going to see Mrs. Bounder.

“And how is Mr. Bounder?” asks Mrs. Bore.

Mrs. Bounder remains mute for a moment. She can hear how he goes downstairs. She hears how the front door softly opens and closes.

And thus it is, not only with the Bores and Bounders, but even with us who are not Bores or Bounders. Any society is founded on the make-believe that everybody is charming; that we are delighted to see everybody; that everybody is delighted to see us; that it is so good of everybody to come; that we are desolate at the thought that they really must go now.

What will we prefer—to stop and finish our cigar or to hasten into the living-room to hear Miss Screecher’s songs? Miss Screecher does not want to sing; but if we insist—We do insist. Miss Screecher consents. We are trying not to look at one another. We sit and examine the ceiling. Miss Screecher finishes, and rises.

“But it was so short,” we say. Is Miss Screecher sure that was the end? Didn’t she miss a verse? Miss Screecher assures us that the fault is the composer’s. But she knows another. So our faces lighten again with gladness.

Our host’s wine is always the best we have ever tasted. No, not another glass; we dare not—doctor’s orders, very strict. Our host’s cigar! We did not know they made such cigars in this world. No, we really cannot smoke another. Well, if he insists, may we put it in our pocket? The truth is, we do not like to smoke.

Our hostess’s coffee! Will she tell us her secret?

The baby! The usual baby—we have seen it. To be honest, we do not like babies a lot. But this baby! It is just the kind we wanted for ourselves.

Little Janet’s recitation: “A Visit to the Dentist”! This is genius, surely. She must train for the stage. Her mother does not like the stage. But the theatre will lose such talent.

Every bride is beautiful. Every bride looks charming in a simple dress of—for further particulars see local papers. Every marriage is a cause for universal rejoicing. With our wine-glass in our hand we picture the best life for them. How can it be otherwise? She, the daughter of her mother. (Cheers.) He—well, we all know him. (More cheers.)

We carry our make-believe even into our religion. We sit in church, and say to the God, that we are miserable worms—that there is no good in us. It does us no harm, we must do it anyway.

We make-believe that every woman is good, that every man is honest—until they show us, against our will, that they are not. Then we become very angry with them, and explain to them that they are such sinners, and are not to mix with us perfect people.

Everybody goes to a better world when they have got all they can here. We stand around the open grave and tell each other so. The clergyman is so assured of it that, to save time, they have written out the formula for him and had it printed in a little book.

When I was a child, I was very surprised that everybody went to heaven. I was thinking about all the people that had died, there were too many people there. Almost I felt sorry for the Devil, forgotten and abandoned. I saw him in imagination, a lonely old gentleman, sitting at his gate day after day, doing nothing. An old nurse whom I told my ideas was sure that he would get me anyhow. Maybe I was an evil-hearted boy. But the thought of how he will welcome me, the only human being that he had seen for years, made me almost happy.

At every public meeting the chief speaker is always “a good fellow.” The man from Mars, reading our newspapers, will be convinced that every Member of Parliament was a jovial, kindly, high-hearted, generous-souled saint. We have always listened with pleasure to the brilliant speech of our friend who has just sat down.

The higher one ascends in the social scale, the wider becomes the make-believe. When anything sad happens to a very important person, the lesser people round about him hardly can live. So one wonders sometimes how it is the world continues to exist.

Once upon a time a certain good and great man became ill. I read in the newspaper that the whole nation was in grief. People dining in restaurants dropped their heads upon the table and sobbed. Strangers, meeting in the street, cried like little children. I was abroad at the time, but began to return home. I almost felt ashamed to go. I looked at myself in the mirror, and was shocked at my own appearance: there was a man who had not been in trouble for weeks. Surely, I had a shallow nature. I had had luck with a play in America, and I just could not look grief-stricken. There were moments when I found myself whistling!

The first man I talked to on Dover pier was a Customs House official. He appeared quite pleased when he found 48 cigars. He demanded the tax, and chuckled when he got it.

On Dover platform a little girl laughed because a lady dropped a handbox on a dog; but then children are always callous—or, perhaps, she had not heard the news.

What astonished me most, however, was to find in the train a respectable looking man who was reading a comic journal. True, he did not laugh much; but what was a grief-stricken citizen doing with a comic journal, anyhow? I had come to the conclusion that we English must be a people of wonderful self-control. The day before, as newspapers wrote, the whole country was in serious danger of a broken heart. “We have cried all day,” they had said to themselves, “we have cried all night. Now let us live once again.” Some of them—I noticed it in the hotel dining-room that evening—were returning to their food again.

We make believe about quite serious things. In war, each country’s soldiers are always the most courageous in the world. The other country’s soldiers are always treacherous and sly; that is why they sometimes win. Literature is the art of make-believe.

“Now all of you sit round and throw your pennies in the cap,” says the author, “and I will pretend that there lives in Bayswater a young lady named Angelina, who is the most beautiful young lady that ever existed. And in Notting Hill, we will pretend, there lives a young man named Edwin, who is in love with Angelina.”

And then, if there are some pennies in the cap, the author pretends that Angelina thought this and said that, and that Edwin did all sorts of wonderful things. We know he is making it all up. We know he is making up just to please us. But we know well enough that if we stop to throw the pennies into the cap, the author can do another things.

The manager bangs his drum.

“Come here! come here!” he cries, “we are going to pretend that Mrs. Johnson is a princess, and old man Johnson is going to pretend to be a pirate. Come here, come here, and be in time!”

So Mrs. Johnson, pretending to be a princess, comes out of a paper house that we agree to pretend is a castle; and old man Johnson, pretending to be a pirate, is swimming in the thing we agree to pretend is the ocean. Mrs. Johnson pretends to be in love with him, but we know she is not. And Johnson pretends to be a very terrible person; and Mrs. Johnson pretends, till eleven o’clock, to believe it. And we pay money to sit for two hours and listen to them.

But as I explained at the beginning, my friend is a mad person.

Должны ли мы говорить то, что думаем, и думать то, что говорим?
Джером К. Джером

Один мой сумасшедший друг говорит, что характерная черта эпохи – это притворство. Он утверждает, что все социальное общение основано на притворстве. Входит горничная, чтобы сказать, что мистер и миссис Скукотень в гостиной.

– О, проклятье! – говорит мужчина.

– Тише! – говорит женщина. – Закройте дверь, Сюзен. Сколько я должна вам говорить никогда не оставлять дверь открытой?

Мужчина на цыпочках крадется наверх и входит в свой кабинет. Женщина пытается не выдать своих чувств, а затем с улыбкой входит в гостиную. Она выглядит так, как будто ей нанёс визит ангел. Она говорит, как рада видеть Скукотеней – как это мило с их стороны, что они пришли. Почему они не привели с собой ещё больше Скукотеней? Где проказник Скукотень-младший? Почему он никогда её не навещает? Придётся ей всерьёз на него рассердиться. А прелестная маленькая Флосси Скукотень? Слишком мала, чтобы навещать друзей! Ерунда.

Скукотени, которые надеялись, что её не будет дома, и приехали только потому, что по правилам этикета они обязаны, по крайней мере, четыре раза в год наносить визиты, объясняют, как они изо всех сил пытались прийти.

– Сегодня днём, – говорит миссис Скукотень, – мы решили обязательно прийти. «Джон, дорогой, – сказала я сегодня утром, – я сегодня навещу дорогую миссис Хам, что бы ни случилось».

Это выглядит так, словно принцу Уэльскому, который хотел навестить Скукотеней, сказали, что его не могут принять. Пусть он приходит вечером или в какой-нибудь другой день.

В тот день Скукотени решили провести время по своему вкусу; они собрались повидать миссис Хам.

– А как поживает мистер Хам? – спрашивает миссис Скукотень.

Миссис Хам на мгновение замолкает. Она слышит, как он спускается вниз. Она слышит, как передняя дверь тихо открывается и закрывается.

И так оно всё происходит не только со Скукотенями и Хамами, но и с теми из нас, кто не Скукотень и не Хам. Любое общество зиждется на притворстве, что все очаровательны, что мы рады всех видеть, что все рады видеть нас, что так мило со стороны гостей прийти, что мы в отчаянии от мысли, что им действительно нужно уходить.

Что мы предпочтём – присесть и докурить сигару или поспешить в гостиную, чтобы послушать песни мисс Вопль? Мисс Вопль не хочет петь; но если мы так настаиваем – а мы действительно настаиваем. Мисс Вопль соглашается. Мы пытаемся не смотреть друг на друга. Мы сидим, уставившись в потолок. Мисс Вопль заканчивает петь и встаёт.

– Но это так быстро кончилось, – говорим мы. Уверена ли мисс Вопль, что это конец? Разве она не пропустила какой-нибудь куплет? Мисс Вопль уверяет нас, что в этом вина композитора. Но она знает другую песню. И вот наши лица снова светятся радостью.

Вино, которым угощает хозяин, всегда самое лучшее из того, что мы когда-либо пробовали. Нет, ещё стаканчика не нужно, мы не смеем: веление врача, очень строгое. А сигары у нашего хозяина! Мы не знали, что в этом мире делают такие сигары. Нет, мы не сможем выкурить ещё одну. Хорошо, если он настаивает, то мы можем положить сигару в карман? По правде говоря, нам не нравится курить.

А кофе у нашей хозяйки! Она откроет нам свой секрет?

А младенец! Обычный младенец – мы видели таких. Честно говоря, нам не особо нравятся дети. Но этот младенец! Именно такого мы бы хотели для себя.

А как маленькая Дженет декламирует стишок «Посещение зубного врача»! Это же гениально. Она должна готовиться для сцены. Её матери не нравится сцена. Но театр лишится такого таланта.

Каждая невеста прекрасна. Каждая невеста выглядит очаровательной в простом платье из… – дальнейшие подробности смотрите в местных газетах. Каждая свадьба – это повод для всеобщего ликования. Со стаканом вина в руке мы рисуем для них лучшую жизнь. Разве может быть иначе? Она – дочь своей матери (крики «ура»). Он – ну, в общем, все мы знаем его (ещё больше криков «ура»).

Мы вносим притворство даже в свою религию. Мы сидим в церкви и говорим Богу, что мы – жалкие черви, что нет в нас добра. Это не причиняет нам вреда, мы должны в любом случае это делать.

Мы притворяемся, что каждая женщина порядочна, что каждый мужчина честен: пока они не показывают нам, вопреки нашему желанию, что они не такие. Тогда мы очень сердимся на них и объясняем им, что они – такие грешники, и что они не должны путаться с нами, безупречными людьми.

Все отправляются в лучший мир, когда получают здесь всё, что могут. Мы стоим у открытой могилы и говорим это друг другу. Священник настолько уверен в этом, что для экономии времени ему написали готовые формулы и издали их в небольшой книжице.

Когда я был ребёнком, я очень удивлялся, что все попадают в рай. Я думал обо всех людях, которые умерли, их было слишком много. Я почти сочувствовал Дьяволу, забытому и заброшенному. В своём воображении я видел его как одинокого пожилого джентльмена, который день за днём сидит у ворот и ничего не делает. Старая нянька, которой я изложил свои мысли, была уверена, что меня он, во всяком случае, получит. Возможно, я был мальчиком со злым сердцем. Но мысль, как он обрадуется мне, единственному человеку, которого он увидит за много лет, делала меня почти счастливым.

На каждом публичном собрании главный оратор всегда «добрый малый». Человек с Марса, читая наши газеты, будет убежден, что каждый член парламента – это весёлый, доброжелательный, мужественный, благородный святой. Мы всегда с удовольствием слушали блестящую речь нашего друга, который только что опустился на место.

Чем выше человек поднимается по общественной лестнице, тем шире становится притворство. Когда с высокопоставленным лицом случается что-нибудь печальное, то окружающие его люди меньшего масштаба с трудом могут жить дальше. Таким образом, подчас удивляешься, как этот мир вообще продолжает существовать.

Однажды заболел некий хороший и великий человек. Я прочитал в газете, что вся нация повергнута в печаль. Люди, обедающие в ресторанах, роняли свои головы на стол и рыдали. Незнакомцы, встречающиеся на улице, плакали, как маленькие дети. Я в то время находился за границей, но уже собирался возвращаться домой. Мне почти как-то стыдно отправляться в путь. Я посмотрел на себя в зеркало – и был потрясён своим отражением: это был человек, с которым на протяжении многих недель ничего плохого не случалось. Конечно, у меня была мелкая натура. Мне повезло в Америке с одной пьесой, и я просто не мог выглядеть как человек, убитый горем. Были даже моменты, когда я свистел!

Первым человеком, с которым я поговорил на пристани в Дувре, был таможенный чиновник. Он выглядел весьма довольным, когда обнаружил 48 сигар. Он потребовал налог и усмехнулся, когда получил его.

На платформе в Дувре засмеялась одна маленькая девочка, потому что некая леди уронила свёрток на собаку; но дети всегда черствы – или, возможно, она не слышала новостей.

Однако больше всего меня удивило то, что я обнаружил в поезде приличного с виду человека, который читал юмористический журнал. Правда, он не сильно смеялся; но что, в любом случае, убитый горем гражданин делает с юмористическим журналом? Я пришел к выводу, что мы, англичане, – люди прекрасного самообладания. Накануне, как писали газеты, всей стране грозила серьёзная опасность исчахнуть в тоске. «Мы проплакали весь день, – сказали они себе, – проплакали всю ночь. Теперь дайте нам снова пожить». Некоторые из них – я заметил это вечером в гостиной отеля – снова принимались за еду.

Мы притворяемся в весьма серьёзных вещах. На войне солдаты каждой страны – всегда самые храбрые в мире. Солдаты другой страны – это всегда хитрые предатели; именно поэтому они иногда побеждают. Литература – искусство притворства.

– Теперь усаживайтесь все вокруг и бросайте свои пенни в шапку, – говорит писатель, – а я притворюсь, что в Бейсуотере живёт молодая особа по имени Анжелина, самая красивая девушка на свете. А в Ноттинг-Хилле, притворимся, живёт некий юноша по имени Эдвин, который любит Анжелину.

А затем, если в шапке появятся пенни, писатель притворяется, что Анжелина думает то и говорит сё, а Эдвин совершает всевозможные удивительные поступки. Мы знаем, что он измышляет всё это. Мы знаем, что он измышляет только затем, чтобы нам понравиться. Но мы знаем достаточно хорошо, что, если мы перестанем бросать в шапку пенни, писатель способен делать и другие вещи.

Антрепенер стучит в барабан.

– Подходите! Подходите! – кричит он. – Мы сейчас притворимся, что миссис Джонсон принцесса, а старик Джонсон притворится пиратом. Подходите, подходите, не опаздывайте!

И вот миссис Джонсон, притворяясь принцессой, выходит из бумажного дома, который мы соглашаемся принять за замок; а старик Джонсон, притворяясь пиратом, плавает в том, что мы соглашаемся считать океаном. Миссис Джонсон притворяется, что влюблена в него, но мы-то знаем, что это не так. А Джонсон притворяется, что он ужасный человек; и миссис Джонсон притворяется – до одиннадцати часов, – что верит этому. И мы платим деньги, чтобы просидеть два часа и послушать их.

Но, как я уже объяснил вначале, мой друг – сумасшедший.

Упражнения

1. Выберите правильный вариант:

1. We make believe about quite serious things.

2. We make believe about quite stupid things.

3. We make believe about quite incredible things.

4. We make believe about quite common things.

2. Where does a young man, who is in love with Angelina, live?

1. in Bayswater

2. in Dover

3. in London

4. in Notting Hill

3. Who is the Prince of Wales?

1. It is a title granted to princes lived in Wales.

2. It is a title granted to princes born in England.

3. It is a title granted to princes married in Wales.

4. It is a title granted to princes born in Wales.

4. How many cigars did a Customs House official find?

1. 35 cigars

2. 48 cigars

3. 24 cigars

4. 53 cigars

5. “Jovial” is NOT…

1. amiable

2. festive

3. angry

4. good-natured

6. What does it mean “to save time”?

1. to have extra time

2. to do useless things

3. to have a good time

4. to sleep

7. Выберите правильный вариант:

1. When I was a child, I was very surprised that everybody went to hell.

2. When I was a child, I was very surprised that everybody went to heaven.

3. When I was a child, I was very surprised that everybody went to London.

4. When I was a child, I was very surprised that everybody went to Scotland.

8. What is Mrs. Johnson’s paper house?

1. a hut

2. a car

3. a bathroom

4. a castle

9. Who must be a people of wonderful self-control?

1. English

2. French

3. German

4. Scottish

10. Выберите нужный глагол:

She must __________ for the stage.

1. dance

2. gain

3. go

4. train

11. Выберите нужные глаголы:

Our host’s wine ____ always the best we ____ ever tasted.

1. was, will

2. is, have

3. is, are

4. has, have

12. Выберите нужный предлог:

Any society is founded _________ the make-believe that everybody is charming.

1. on

2. in

3. at

4. after

13. Ответьте на вопросы:

1. How many actors are mentioned in the story?

2. What are their names?

3. What have you learned about make-believe?

4. What do you like and what don’t you like in Miss Screecher?

5. What would you do if you were Mrs. Johnson?

6. What is the end of the story?

7. How can you explain the title of the story?

8. Retell the story.

14. Заполните таблицу:

Why We Hate the Foreigner
Jerome K. Jerome

The advantage of the foreigner is following: he is born good. He does not have to try to be good, as we, the Englishmen, do. He does not have to start the New Year with the decision to be good, and succeed till the middle of January. He is just good all the year round. When they tell a foreigner to mount or descend from a tram from the right side, he will never try to descend that tram from the left side.

In Brussels once I saw a lawless foreigner who was trying to enter a tram from the wrong side. The door was open: he was standing close beside it. A line of traffic was in his way, so he just entered when the conductor was not looking, and took his seat. The astonishment of the conductor was immense. How did he get there?

The conductor was watching the proper entrance, and the man had not passed him. Later, the true explanation came to the conductor, but he hesitated to accuse that man of such crime.

Anyway, the conductor appealed to the passenger himself. Was his presence a miracle or a sin? The passenger confessed. The conductor requested him to leave the tram immediately. The passenger refused to do so, a halt was called, and the police arrived. As usual, they appeared from the ground. At first the sergeant did not believe the conductor’s statement. Myself, in the passenger’s case, I would lie. But he was proud, or stupid—one of the two, and he told the truth. The police said that he had to descend immediately and wait for the next tram. Other policemen were arriving from every corner: nowhere to run. The passenger decided get down. He walked to the proper door, but that was not correct. He had mounted the wrong side, he must descend on the wrong side, too. After that the conductor told a sermon from the centre of the tram on the danger of going from the wrong side.

There is a law in Germany—an excellent law it is—that nobody may scatter paper about the street. An English military friend told me that, one day in Dresden, he tore a long letter into some fifty fragments and threw them behind him. A policeman stopped him and explained to him quite politely the law. My military friend agreed that it was a very good law, thanked the man for his information, and said that for the future he would bear it in mind. But the policeman was not satisfied. He offered my friend to pick up those fifty pieces of paper. My friend did not see himself, an English General, on his hands and knees in the main street of Dresden, in the middle of the afternoon, picking up paper.

The German policeman agreed that the situation was awkward. If the English General cannot accept it there is an alternative: to accompany the policeman to the nearest prison, three miles away. It was four o’clock in the afternoon, the judge probably went away. But the prison cells are very comfortable, and the policeman is sure that the General, after the fine of forty marks, will be a free man again tomorrow. The General suggested to hire a boy to pick up the paper.

The policeman answered that it was not be permitted.

“I did not think,” my friend told me, “that picking up small pieces of thin paper off greasy stones was the hardest business of mine! It took me nearly ten minutes, and more than a thousand people enjoyed the view. But, anyway, it is a good law, I say.”

Once I accompanied an American lady to a German Opera House. The spectators in the German Schauspielhaus must take off their hats. Again, this is an excellent law! But the American lady disregards rules made by mere man. She explained to the doorkeeper that she was going to wear her hat. He, on his side, explained to her that she was not: they were a bit angry with one another. I took the opportunity to leave them and buy some things: the fewer people there are mixed in an argument, I always think, the better.