Read the book: «Эротические стихи»

Слияние

Он вошёл не в тело – в форму мысли,

Что мечтала о тепле и плоти.

Она приняла его не полостью —

А той пустотой, где страха нет.

Губы. Но не губы. Соприкосновенье

Двух химий, что искали взрыв.

Её кожа – не кожа, а пространство

Для его штрихов, его призывов.

Её грудь под ладонью – не грудь,

А холм, на котором он молится.

Её крик – не звук, а чёрный вход

В то, что после… и что длится.

Он входил в неё, как в свою же тень,

Как в обратную сторону зеркала.

Не было «я». Не было «ты».

Было «оно». Вселенская мгла.

Их пот – не пот, а роса с небес

На два стебля, что сплелись в один.

Их движенья – не секс, а процесс

Разрушения всех границ и осьмин.

Она чувствовала, как плавится кость,

Как душа вытекает в его живот.

Он чувствовал, как в её пустоте

Рождается новый, неведомый свод.

Кончили тихо. Без судорог. Без дна.

Просто остановились. В точке.

Их тела – как пепел после огня.

Их души – как вскрытая почка.

А после – молчание. Не сон. Не явь.

Просто бытие. Два в одном.

Он дышал. Она дышала.

И был этот мир – их общий дом.

Метафизика? Да. Но в ссадинах на бёдрах.

В синяке на ключице. В слюне.

В том, что после такого проникновенья

Они не смогут жить в тишине.

Он уйдёт. Она закроет дверь.

Но в клетках останется память тел.

Та, что была не любовь, а дверь

В то, где «я» навсегда сгорело.

Следы

Вагон метро, как аквариум из стали,

и в нём – он. Взгляд, что зацепился за мой

на миг, пока толпа качалась вдалеке.

А у меня под рёбрами – пожар,

не от него, а от вчерашних рук,

что растворяли тело в темноте.

Он смотрит – будто ищет вход или разрыв.

А я уже открыта до дрожи:

губами, что запомнили не соль,

а медленный привкус другого рта;

бёдрами, где остался влажный след

ночи, что растянулась, как резина.

Толчка. Остановка. Двери – ровный разрез.

Я выхожу. Он всё ещё в стекле,

и взгляд его скользит по мне, как дым.

Мы оба знаем – это не начало,

не просьба, не вопрос. Это – намёк

на то, что тело помнит лучше мозга.

Он едет дальше, стиснув в кулаке

предположение. Я иду в толпу,

неся в себе, как тёплую монету,

тот час, когда другой меня ломал

тихо, без спроса, на сгибах локтей,

и было хорошо. И это – голо.

А в метро – только рокот, только свет,

и кто-то дышит рядом, и тела

касаются случайно, не договаривая.

Каждый думает о своём: он – о моей

походке, может быть. Я – о другой

походке, шаг за шагом в потолок.

Остановка

На съезде с М10, где фонари редели,

Она стояла, цаплей на метели.

В коротком пальто, поджав свою ногу,

Смотрела на фары в ноябрьской тревоге.

Не голосовала. Он сам притормозил —

Таких на дороге не бросишь, не позови.

«Садись», – через стекло. И она вошла,

Запах шерсти мокрой с собою принесла.

Молчала, грела ладони у жарких струй.

Включила музыку – бит, электронный, глухой.

И вот её рука, уже смелая, вновь

Легла на его шею, запуталась в волосах.

Не вопрос – а заявка, не просьба – нажим,

И салон наполнился странным, густым, как дым.

Он смотрел на дорогу, не сводя своих глаз.

А в её голове разворачивался рассказ:

Как рука с рычага перейдёт на её бёдра,

Как свернёт на просеку, где темно и добро.

Как замолкнет мотор, и в тишине только скрип,

Их дыханье, и сердце, готовое выскрестись.

Как губами коснётся, и в них – вкус кофе, зима,

Как соскользнет свитер, и кожа, что к печке тепла.

Как сиденье станет внезапно как целый мир,

Как его пальцы найдут тот сокрытый эфир.

Как фары в сосну упираются, свет разрывая.

Она уже слышала стон свой, уже принимала

Вес его тела, уже думала, что расскажет,

Какой он, случайный, в постели оказался.

Но он лишь зеркало двинул, поправил слегка,

Сказал: «У тебя ресница», – и включил дальний свет.

И всё.

Когда впереди засветилась тверская мгла,

Она сжалась, как ёжик, остра и мала.

И рука на плече повисла уже не с наскока,

А как тихая просьба, как слабая проба.

«Выйдешь на вокзале?» – «Да». Кивок. И вот

«Макдональдса» жёлтый, унылый оплот.

«Приехали». Пауза. «Будь осторожней», – слова.

И дверь захлопнулась. Точно, чётко, едва.

Он уехал. Стояла. И холод, как плеть,

Стал по костям снова настойчиво петь.

И фантазия, плотью дышавшая только что в такт,

Разлетелась, смешавшись с дорожным чадом в прах.

«Вернётся. Так не бывает же. Все ведь хотят.

Я ж предложила. Ведь яснее не надо».

Но нет. Лишь стоп-сигналов двойной красный свет

В потоке машин растворился, как след.

И тело её, что было сценарием, жестом, враньём,

Снова стало лишь телом, и пустым, и больным.

Которое хочет лишь чашку кофе и сесть,

Чтоб больше не думать и больше не есть.

Она села у окна. Капли по стеклу – как следы.

И думала о его руках, что держали руль, тверды.

Не дрогнули. Взяли и отпустили. И в ломку

Вошел не позор, а какое-то странное уваженье

К тому, кто смог «нет» ей сказать без сомненья,

Когда все другие кричали лишь «да» без сомненья.

Ожидание и сталь

Она в кафе сидела у окна,

Где свет струился жидкий и бездонный.

Мечтала о большой Любви она —

О чём-то неизбежном и законном.

Её изгиб, как лебединый стан,

В лучах осенних тонул нежно-ало.

Такой должна быть женщиной, ей дан

Билет в тот мир, где чувства не бывало.

Вдруг тень упала. Рядом – кто-то сел,

Спокойной грубостью пространство сжав.

Его лицо намерений не делил,

А взгляд был тяжек, прост и прямо-прав.

«Мешает?» – «Да». – «Но я уже тут».

Он заказал эспрессо, крепкий, двойной.

И в тишине, что между них легла,

Она ловила запах – лес, и дождь, и бой.

Сначала говорила сквозь зубы, вскользь,

Чтоб защитить свой одинокий остров.

Но он ломал её девичий пояс

Вопросом вдруг о чём-то самом простом:

О том, как пахнет воздух перед грозой,

И о собаках, преданных до слёз.

И вот уже смеялась, рот прикрыв рукой,

И грани таяли, как вечерний лёд.

«Пойдём», – сказал. Не спросил. И она

Взяла его ладонь, большую, в шрамах.

Её машина нежности груба

Помчалась в ночь, сминая прежние карты.

Его мир – бетон, металл и простор.

Гантели, как звери, застыли в углах.

И пара блинов на короткой штанге,

Как символ его одиноких правд.

«Качаешься?» – «Да. Это держит форму».

Он снял куртку – плечи, рельефы спины…

Она коснулась мышц, ещё не зная дома,

Где будет пленницей его крутизны.

«Душ. С дороги». Вода – как пелена.

И тело к телу в теплом парном звоне.

Она – река. Он – каменная глыба.

Их губы – в битве, в соли, в сладком стоне.

Руками он её, как тонкий воск, лепил,

Искал изгибы, открывал родники.

Она рычала тихо, в нём тонула, крепла,

И каждый нерв кричал: «Ещё! Держи!»

И ночь пошла гулять по их жилью.

Кровать скрипела маршем в такт любви.

Её крик рвался с дикою силою,

Влетал в окно, хоронился в щели.

Он был и морем, и скалой, и грозой,

Что бьёт в утёс, пока тот не разломится.

Она теряла берег и покой,

Чтоб в нём одном, как в гавани, затмиться.

А утром свет, как нежный вор, украл

Очертания спящей, тёплой силы.

Она проснулась. Тишина. Покров.

И он, заснувший рядом, – бог и милый.

Её губы, как утренние птицы,

Пошли в путь-исследование вниз,

Где пряталась вся ночь её темница,

Где бился ключ могущественных жизней.

Они нашли стержень, горячий, твёрдый стержень

И стали над ним тихим, влажным чудом,

Что будит солнце, растворяя вёрсты,

И превращает силу – в нежность сразу.

Она таяла, желая снова,

Как в первый раз и в самый долгий раз.

Их мир стал телом. В нём большого Слова

Не нужно было. Был лишь звонкий час.

Её красивая, хрупкая стать

И его крепкая, в прожилках, плоть

Слагали тайный, внезапный словарь,

Где «никогда» уже не могло смочь.

Тень в прикосновениях

I. Возвращение

Ключ щёлкнул в замке устало и глухо,

День с плеч упал, как тяжкий, серый плащ.

Она вошла в квартиру, пахнущую духом

Еды, покоя, быта… В этот час

Её ждал мягкий свет и диванный вечер,

Горячий душ, размякшее тело, сон.

Но в коридоре тёплый, резкий ветер

Её окутал – муж внезапно был влюблён.

Он не спросил: «Как день?», не дал раздеться,

Не дал снять туфли на высоких каблуках.

Его руки, привыкшие к железу, к деталям,

Уже срывали шёлк с её плеч и рук.

«Я так ждал…» – шёпот в волосы вплетая,

Он губы к шее приникал, как раб.

И в этом «ждал» была такая сила пряная,

Что мышцы живота сдались, став влажным жаром.

II. Плоть и мрамор

Её фигура в полумраке лунном

Казалась дивной вазой изнутри:

Изгиб талии – узкий и бесструнный,

Бедра, где два холма крутых легли.

Грудь, поднятая тонким бельём и страстью,

Росла в ладонях мужа, как цветок.

А он… он был отлит из стали, власти,

Из тех мускулов, что зовут «исток».

Его спина – широкая долина,

Живая, в напряжённых прожилках, плоть.

При каждом движении рельефно, длинно

Играли мышцы, чтоб её зажать, примять.

В его объятьях маленькой казалась,

Хрупкой, что можно сломать в экстазе вдруг.

И тело отвечало, трепетало, сдалось,

Но ум… ум совершал побег. Бегство. Друг.

III. Призрак в коридоре

Закрыв глаза, чтоб ярче видеть было,

Она отдалась памяти, как волнам.

Не эти губы жаркие и силы,

А те, что были юны и несмелы.

Тот, первый… чьи прикосновения-насекомые

Так робко изучали бёдер шелк.

Не муж, чей взгляд желанием знакомым

Пронзал её насквозь, – а тот, кто долго

Дружил, смеялся, слушал дождь за окном,

Чьи пальцы знали лишь струны гитары,

А не её божественный закон.

Теперь его ладонь (воображаемо-яркой)

Скользила по животу, не жгла, а таяла.

Не этот рот, владеющий искусно ею,

А тот, что в первый раз, дрожа, искал

Её губы в кино, в темноте, не смея.

Их первый поцелуй – не взрыв, а старт.

IV. Настоящее и эхо

Её прижали к стене. Холод обоев

Контрастом жёг раскованную спину.

Дыхание мужа – частый, влажный бой —

На шею выливался горячей силой.

Он поднимал её – казалась невесомой —

И входил резко, влажно, глубоко, в цель.

Весь мир сузился до их тел озноба,

До стонов, что рождались неспроста.

Она кричала, но не именем супруга,

А тем, что заперла в душе, как вор.

Её ноги, обвив его корпус намертво,

Рисовали в воздухе узор отчаянный, святой.

А в голове – не эта потолочная люстра,

А скрип качелей в парке, летний зной,

И тот смешной, неловкий, самый первый

Порыв, что остался недосказанным, больной.

Он двигался – атлет, что знает тело,

Расчётливый, уверенный вожак.

Она ж, как корабль в шторме, облетела

Все берега, войдя в его поток, во мрак.

И в пике, в спазме, в содрогании диком,

Когда весь космос в точку собрался,

Она увидела не мужа – лик

Того, чей образ в сердце не кончался.

Тот призрак наклонился, став реальней

Любых ударов плоти о плиту.

И пик настиг её двойною далью:

Телом – здесь, а душой – в том забытом мосту.

V. Отзвук

Опустил. Поставил на паркет.

Тишина ворвалась, вытеснивши гром.

Лоб покрыт испариной, как корсет

Из бриллиантов. В доме – мертвый дом.

Он, довольный, шёл в душ, насвистывая,

След оставив на её бедре, как знак.

А она, по стеночке сползая,

Ловила в воздухе исчезнувший маяк.

Тело мужа – крепкое, желанное, родное —

Было просто инструментом для мечты.

Тень другого, первого, святого,

Дарила вкус запретной остроты.

И пальцы, по своему животу проводя,

Она ловила эхо двух рук разом:

Грубых этих – что владели, как хотят,

И тех – что лишь мечтали об атласе.

Так стоит ли винить её, что в страсти,

В объятьях законных, в супружеском долгу,

Она искала давние причасти,

И в муже находила… того.

Физический восторг был полным, острым,

Но в сердце оставался пустоцвет.

Любовь – не только то, что можно острым

Вздохом выплакать в коридорном полусвет.

VI. Послесвечение

Она встаёт. Поправляет волосы.

Следы любви на коже – как роса.

Идут обычные, земные голоса:

«Что на ужин?»… «Завтра рано встать придётся»…

Она целует мужа в угол губ – привычно, просто.

Идёт смывать с себя и грех, и бред.

А в зеркале – красивое лицо, фигура стройная,

В глазах – холодный, одинокий свет.

Ведь самое эротичное – не страсть,

Что бьётся о стены в порыве диком,

А тайна, что живёт внутри, как власть,

Как призрак, ставший плоти пилигримом.

И тело мужа – сильное, большое —

Было лишь красивой, мощной рамой для

Той картины, что нарисовала болью

И молодостью… первая любовь, игра.