Read the book: «НеСказка»

Юлия Ковалева, J K Sol, Катерина С.
Font::

Никто. Нигде. Никогда

 

 

НеСказ 0. «Дом с котами»

Случилась история та в деревне с названием «Захарово». Был в ней дом один – старый, бревенчатый с голубыми резными наличниками и крышей небесного цвета. Ближе всех стоял он рядом с колодцем. И каждый день мимо окон расписных светлых проходили местные. Идут жители Захарово к колодцу – машут дому с номером 10 и тем, кто в нем живет.

Десятый был домом одним из первых. Испокон основания деревни. Из могучих бревен собран что подле леса. Многое повидал. Не одно поколение вырастил. Был у него и друг – Ясень. Рос у крыльца с малых веток. Откуда взялся, кто посадил его – не помнит никто. И были Десятый и Ясень уже так давно вместе, что казалось: то ли Дом – часть Древа, то ли оно – продолжение Десятого. Так и поскрипывали вместе. И вдруг однажды налетели на деревню тучи, пригнали ветер силы столь страшной, что невольно качнулся могучий Ясень. Разразился гром неслыханный. И с первого же раза ударила в Древо молния дикая. Самая крупная ветвь – надломилась, протрещала да рухнула на крышу Десятого. Никого в тот момент не было.

Утром проснулся Джей в доме, как всегда – в пять утра, от воплей котов и кошек. Десять всего их было. А сложилось так из-за доброты и жалости Джея к хвостатым. Кто-то подобран был, кто-то здесь родился. И каждое утро:

– Мау, Джей, вставай! Есть да пить подавай, гулять отпускай! – в общем рутина.

Так и сегодня. Выпустил всех на волю, собрался на рынок – запасы пополнить свои, да котам рыбов1 купить. Вышел со двора – красота! Солнце залило опушку зеленую пред Десятым – светом. Та от эффекта этого сделалась изумрудной. Птицы щебечут – новости обсуждают утренние. Ясень могучий небо макушкой своею гладит. В общем, Рай!

Странно лишь показалось, что нет никого. В это время обычно кто-кто, да ползет к колодцу. Пожал Джей плечами да направился к своей желтой газели. Машину ту дал ему начальник – хозяин рыболовной лавки, где и трудился Джей. И прежде, чем сесть за руль, обернулся на дом – убедиться: оставил ли сени открытыми, чтоб коты от жары смогли спрятаться. Смотрит: у таблички с номером отвалилась цифра «1». Да не сама, а будто огнем металл рассекли и оторвали. Рядом – валяется ветвь от Ясеня. Подивился Джей, но решил разобраться опосля. Когда вернется.

Вот отъезжает он от теперь уже НеДесятого, а Нулевого. Но что-то не то: руль крутится с трудом, машина не слушается. То сильно рванет, то тащится. В повороты вписывается со скрипом. Весь вспотел, развернул Джей махину и двинулся в путь. Задержал взгляд на колоколе, что народ звал на праздник иль похороны, но… не притронулся.

Выехал Джей из Захарово с колеи земной на асфальт. Едет – поедет, а пред ним откуда ни возьмись – кукурузное поле.

– Странно, не было раньше такого. Попробую срезать!

И направил газель через гущу ростков с початками назревающими. Долго ли коротко ли ехал Джей по́ полю, а вышел – на дорогу крепкую ровную, но неширокую. Глядит… А газель под ним превратилась в велосипед! Да большой такой, что до педалей Джей достает лишь едва. Перебирает носочками, отталкивается и ждет, как прокрутится колесо.

Едет – поедет и видит: табличка впереди – «Соколово» гласит.

– О, эту деревню я знаю! Поеду-ка сквозь нее, там с другого конца-то есть как раз тропинка в Захарово.

Въехал в деревню Джей и ахнул! Все дома в ней из дерева – расписные, резные наличники, крыши – о цветов неземных, так что похожего – ни одного. Лавочки-то вдоль улиц стоят, как напоказ: узоры цветов и зверей, сюжеты древние – известные и невиданные. А народ-то какой! Гномы, эльфы, да до́бры молодцы в косоворотках, де́вицы в сарафанах, как афалины, да существа иные – неописуемые. Словом – Сказка!

Едет Джей, крутит педали носочками, да диву дается: как такое быть может? Странно только ему, что всё вокруг словно подтоплено: лужи, болотины у каждого двора да на пути. И везде – мосты, мостки, да подмостки из дерева. Заезжает Джей на одну переправу – упирается в тупик. Возвращается, едет к другому мосточку. Снова въезжает – а дверь за ним. Открывает её, дальше едет. И так по сто раз: мосток – тупик, дверь – переправа, мосток – дверь… В общем – цельный лабиринт.

Долго ли коротко ли крутил Джей педали, что впору все становились ему. До тех пор, пока однажды не уперся в большое болото. Темное с тупиком оно и обрывом к трясине. Остановился. Не по себе стало Духу его, развернулся было на другую тропинку… Навстречу ему – народ местный сказочный. То ли праздник у них, то ли ход крестный. Молодцы в косоворотках с девицами, что афалины, гномы да существа толпою идут. И пред собою несут портрет. То ли король их, то ли местное божество.

Не стал выяснять Джей, кто таков, да и устал уж порядком: домой пора. Вскочил на велосипед и дал газу по левой тропинке. Едет, да только мостки одни, лужи, тупики или двери. Народец снует. Измучался Джей в пути. Стал искать, у кого спросить направление верное. Видит – спиной к нему идет женщина. Копна волос рыжая да большая, как грива у льва, притянула путника. Джей окликнул её, да едва не упал с коня железного!

Обернулась та – не женщина, не девица, а ведьма! Настоящая самая. Кожа лица к земле-то тянется. Морщины, как оползни. А нос её длинный кончается родинкой с поплавком из черных волосьев. Давно бросил Джей это делать, но так испугался, что захотелось ему… Помолиться и перекреститься. Ведьма глаза свои цвета болотного прищурила и вопросила:

– Что тебе, путник, надобно от меня?

– Поклон Вам, женщина. Попал я в деревню эту сказочную случайно, а выхода не нахожу. Домой мне пора уж – в Захарово. Оставил его открытым, котов гулять выпустил. Помрут с голоду, вот поспешаю вернуться.

Растянула ведьма нить улыбки кривой, да как взмахнет пред собой ладонью. Смотрит Джей, а на каждом пальце – коготь длинный, острый, словно звериный. Одним-то кинжалом таким да как зацепила его за плечо! Выдрала кусок мяса с кожей. Не дрогнул Джей, ждет. Ведьма кусок сей к носу-то поднесла, дух вдохнула. Языком, что раздвоен был, лизнула, и говорит:

– Ну, смотри сюда. Видишь – на горизонте церковь белая-то стоит. К земле ниспадает? Вот шпиль на конце ее путь-то верный домой тебе и указывает.

– И что же, как мне к ней пройти? Может, проводишь? – говорит Джей старухе огненной, а сам нервно сглатывает.

– Неет, молодец. Проводник судьбу идущего делит-то пополам. Ступай сам! – как сказала, так и продолжила идти спиною, задом – вперед.

Взглянул Джей ещё раз на церковь заваленную, да шпиль куда смотрит. Поехал в ту сторону. Долго ли коротко ли, а на пути всё то же: жители сказочные, дома да лавочки, улочки да мосты, тупики да двери. Устает Джей, сил уже нет – крутить педали. Смотрит: нисколь ближе к церкви не стал. Напротив, шпиль её всё дальше и дальше. Почти уже скрылась за горизонтом неясных событий.

Испугался Джей, стал поторапливаться да крутить сильнее. Едет и видит вдруг – мост самый большой среди всех. На этот раз каменный – резной, как для кареты с тройкой коней созданный. А из-под моста оного льется свет то розовый, то сиреневый. Слез Джей тихонько с велосипеда, подкрадывается к мосту:

– Дай хоть одним глазком загляну.

Эка невидаль пред ним открывается! Небоскребы огромные под куполом неба свинцового. Все в щитах электрических. Шумят да скрежещут. Машины летают в небе. Люди – в шлемах, земли не касаясь, плывут по воздуху… А следом за ними – хвост голубой от портфелей с искрами.

– Добро пожаловать в КиберГород! – вещает один из щитов, и запускается музыка… Ломанная, электронная, режет слух.

Хватается Джей за голову, на коня-то двухколесного вскакивает и пятится все назад, причитая:

– Не нужен ваш КиберГород! Домой мне надо! В Захарово! Коты есть хотят! Нараспашку ведь все оставил открытым!

Совсем впору стали уже педали – спешит Джей домой. Ищет глазами церковь. Но отдаляется шпиля краешек на горизонте. И снова – лужи, мостки да двери, подмостки, щели.

Вдруг выезжает Джей на поляну зеленую, чистую, светом залитую. Похожую на коридор. Здесь на лавочках сидят женщины – все беременные, на последнем месяце. Не выдержал, кинул клич:

– Женщины, матери дорогие, в ноги вам кланяюсь, помогите! Домой мне надо, в Захарово! Настежь открытым оставил, котов выпустил, сам поехал за рыбой. Долго в деревне вашей сказочной все катаюсь, а выхода не нахожу! Разбредутся коты, умрут! Где Захарово, укажите?

Переглянулись женщины. И одна, что ближе сидела всех, речью отчаянной-то прониклась, поднялась, говорит:

– Пойдем, провожу тебя, куда надо.

И отправились они вдвоем, или втроем? Джей – на велосипеде едет медленно, тихо. Беременная идет степенно, неспешно, за поясницу держится, расспрашивает про дом и Захарово. Сколько шли они – неизвестно, мимо улиц, построек, луж и мостков. И довела его роженица до двери огромной, что пуще прежних по размеру и массе была. Стучится беременная. С гулом тяжким дверь открывается, а там…

Ведьма стоит размеров огромных. Мышцы буграми литыми поигрывают, но лицо, как у первой: оползает вниз, нос вперед длинный с родинкой, что поплавок.

– Что тебе надобно? – смотрит на роженицу, Джея не замечает.

– Путник вот. Домой ему надо, в Захарово.

Переводит ведьма взгляд мутный на Джея. Тот смотрит ей через плечо левое. А за спиной – будто актовый зал со сценой. В нем сидят жители сказочные, выступают друг перед другом. Веселье, этюды, сценки. В общем, развлекаются. Ведьма огромная – лицо свое, словно лошади, приближает… смотрит в глаза, говорит:

– А что это ты? Наработался на других? Так на нас ещё потрудись…

Не выдержал Джей от усталости и печали, закричал:

– Домой мне пора! В Захарово! Я котов упустил, дверь открытой оставил. Вернутся, а нет меня! Кто их накормит?

Смотрит ведьма пристально, будто испытывает. Но не боится Джей, ждет вердикта.

– Пропуск, – говорит ведьма роженице и протягивает ладонь когтистую старую.

Беременная достает из-за пазухи лист, отдает. Та ставит штамп и вещает:

– Значит, смотри сейчас. Вот коридор. В нем – пять дверей. В какую успеешь – туда тебе. Всё, ступай! – и захлопнула свой проход задний.

Сидит Джей на велосипеде, ждет, все пройти пытается. Мимо него – народец сказочный все снует, прошмыгивает. Двери быстрые: отворятся и тут же захлопнутся, по одному пускают. Не успевает Джей приблизиться – хвать! А закрыто, прошмыгнул уже кто-то.

Сердится Джей, из себя выходит, кричит:

– Пустите меня домой! В Захарово!

А народец-то сказочный быстрый, мимо прошмыгивает да хихикает над ним. И понял Джей: что-то тут нечисто…

И вдруг откуда-то из глубины земли – удар оглушительной силы. Землетрясение. Притихла суета. Пригнулись жители деревни сказочной. Уши вострые да прислушиваются.

Удар второй – еще пуще прежнего! Смотрит Джей… А с неба падает полынь – листьями, звездами да соцветиями. И как только растение это народца деревни касается… Тот надувается, оболочка-то сказочная лопается, и вылетает из неё…

Смотрит Джей и глазам не верит: вот взлетает спора гриба, вот – спора плесени. Штамм вируса этого, штамм другого… Лопаются все и разлетаются поверху. Тут-то и бросился народец, кто куда врассыпную. Кричит:

– Это за ним Она! Могущественная Ведьма пришла!

Пытаются скрыться. Но негде.

Вдруг удар третий. Да столь оглушительный, что зашаталась земля под ногами с велосипедом. Подбрасывает Джея вверх.. Плывет он все выше, и выше….

Летит уже над длинной магистралью авто. По всей длине её – пробка, трафик. Облака газов выхлопных, сигналы, ругань водителей. Все стоят, ждут чего-то.

– Что там, в центре пробки?

Джей летит вперед. Краем глаза замечает: рядом с магистралью – огромный чугунный котел. Над ним из небес – руки женские, очень знакомые. Бросают в чан с кипящим отваром полынь. Слова заклинания из-под небес – гром вызывают.

Долетает так Джей до центра пробки и видит.

Лежит на боку газель его смятая. На которой из дома выехал… Вокруг – разбросаны автопогрузчики и почтовые грузовики. А среди зевак кто-то бросает:

– Слишком спешил, говорят…

Тут… Как начало Джея трясти. Рвется он по воздуху, словно карп, посмотреть: есть ли кто живой.

Свет выключается. Крик раздается.

НеСказ 1. «КотФуцианство»

Тень шпиля от колесницы расплывается по горизонту. Ра2 взглядом устало её провожает и выдыхает:

– Последний раз.

Небо напополам разверзает крик пикирующей птицы.

В доме Джея рождается масти рыжей – крупный кот.

– Ну, привет, Игорь! – знакомый голос, что испокон, расплывается в улыбке.

Открывает глаза Рыжий да рассматривает мир вокруг.

Всё верно. Левый берег Волги. Центр города «Пса» – перевернутый3, как название «Леса». Имя матери воплощения – оплот «света», значащий «розовый цветок лотоса». Рядом – Джей. Взгляд еще не ясен его. Поиск блуждает. А что с лапами? Глянь, а подушечки на них – цвета розового, девичьего совсем. Смущается Солнцеликий. Утешается тем лишь, что штрих сей – от матери.

С тех пор, как Джея покинул Пёс его верный – умер, стал человече носиться с Игорем, аки с братом. Вместе росли да мужали. Кот же единственным стал, кому откровения заблудшего в ночи выслушивать приходилось. Вместе пили они да ели, друг друга лечили, да мир свой – дом берегли. Время шло, заселяли свой терем другими душами кошачьего племени. Рожденными ли, спасенными – не важно. Все во благо того, дабы матери Джея не было скучно, когда странствия звали его на путь познания. И вот однажды…

– Да гори оно все синем пламенем! Собирайтесь, сворачиваем манатки4! – не стерпела предательства мужа, простенала. Проклятьями гнездо семейное усыпала женщина главная и молнию слов своих – да разверзла купол поднебесный.

Делать нечего. Погоревали. Собрались и отправились в путь к новому дому. Пусть не по своей воле тот сыскан был.

Едва завидели Джей с Котом пристанище новое – оба вздрогнули: на перекрестке улиц, у края дороги стояла изба нечистая. Крыша её, доселе небесного цвета, ныне серая, ветхая, мхом поросла. Чердак да подвал одолели грибы с паутиной. Рот разинув на идолище такое, – народ мимо окон ходит. Утварь от старых хозяев осталась брошенной на съедение бога Kala5. Да и сама история места – припорошена тайной и мраком. Соседи все шепчут, остерегаются колдовства.

Окинул Кот Оком всевидящим – времени капище, оглянулся на Джея: душу друга его печаль разъедала. Утрата взрезала радость от расплаты за судьбы чужие. Что тут сделаешь. То родные. И вздохнул Солнцеликий, сам поник было. Но в последний миг зацепился за семя памяти – Кто он таков, да зачем сюда прибыл. И в последний раз принялся, коль стал былью, будить товарища. Довольно растягивать на столетия одну Песнь.

Стаю кошачьего племени Кот созвал ко двору. Взобрался на сруб —слово молвить:

– Ой ты род кошачий вылизанный. Волей богов Судьбы призванный ко двору сему – к Одному из Поднебесной. Бросила длань нас ошибок чужих людских в места не лучшие. Может быть, даже, злополучные. Джея терзает кручина горькая, словно паленая водка. Забыл он путь домой. Но вы – народ иной. И всегда находили дорогу оттуда, где ни тропинок нету, ни выхода. И коль мы все здесь под куполом, – объединимся да поможем ему. Говорю вам то Я – Солнцеликий Ра.

И в момент сей поднялся могучий ветер. Пригнал тучи, усадил на плечи Атланта спящего, да смотрящего вещие сны. И будто не тучи, а агнцы – пасутся они на улицах и полях его изумрудных. Едва слово они говорят – вмиг рассыпаются то ли в прах, то ли в град. Гром раздался над местом измученным. Снежным бисером тучи заблудшие осыпали племя котов.

– А теперь, слушайте вы меня, – молвил Игорь, встав в полный рост.

Девять из шерсти разных мастей собрались плотнее вокруг говорящего.

– Ты, Химера, ступай на погост, приведи Одиссея ко мне. С ним Джей прозрит, да посеет семя чудес.

Химера о трех цветах прищурилась незаметно. Потянулась. Мягко ступила на сено и исчезла в кустах малиновых.

– Ты же, страж бесстрашный, снежно-бежевый. Охраняй врата под землею, да те, что срединные. Покамест не испарились тут следы змеиные.

Барс Нежный сверкнул булатом когтей да шмыгнул в подземелье. В ожидании гостей.

– Пессимея – Пустое темя. Ступай до Москвы. Приведи сюда Мышь. Да не простую, а ту что скорлупу золотую надвое да рассекла.

Пустое темя встрепенулось, обогнуло дом трижды, оттолкнулось от стыка дверей. Запестрели пятна чудны́е в суете дней да дорожной пыли.

– ТинПу дымчатый, покажись из тени! И ступай, приведи сюда зодчего! За три ночи пускай превратит он халупу в за́мок, да изгонит грибок!

Будто сам Серый волк Ивана царевича встрепенулся, усы навострил на север да скрылся в сени дерев, прыгая с ветки на ветвь.

– Ну а ты, Симеон де Пророк юродивый, взгляд свой направь на Восток и скажи: насколь числены миражи, далеко ли до Правды Джею?

– Тебе внемлю, Отче, – пророк отвечал, – пока ты вещал, взор глазом левым слепым да направил в Пустыню. В ней по окраинам и китовым хребтам Вихрь гуляет. То охраняет Он Око Ришат6. Ждет оно летописца, ибо в центре его хранится папирус, где написано, что…

– Довольно. Я понял тебя. Погружение сие опасное для души твоей беспристрастной, Оракул. Возвращайся. Да обращайся теперь ко Джею юному чаще передом: пятна сивые на груди твоей отмечают путь по Пустыне сей.

Поклонился оракул сизый Солнцеликому в гриву низко, да скрылся в задворках тиши.

– Остальные, проявленные и пришлые, стерегите пороги. Чую, вороги скоро нагрянут, испытания притянут к бессмертной души. Дыши, Джей, дыши. А я пока гнездо старое посещу, да вмиг обращусь не один.

В русле сумерек под покровом тумана седого Игорь вертается на порог покинутого дома.

– Есть кто потусторонний среди живых?

Стены жилой пятиэтажки притихли.

Солнцеликий рычит, испускает крик птицы, пикирует в центр квартиры – цапает дым когтями:

– Что же ты, хатник7 ворчливый, не слышишь зов Ра? Разобиделся, что забыли тебя? Вон всю посуду у новых жильцов побил.

– Оставь свой пыл, усатый, для тех, кто по масти тебе. Уже не в своей избе прыгаешь, аки блоха на загривок. Что тебе надобно? – домовик пыхтел. Все сердился, что впопыхах не успел ухватиться за хвост семьи.

– Не серчай, старый хатник. Не за долгом, но воздаянием я возвратился. Пора и тебе обратиться со мной, ибо путь наш един. Садись же верхом, отнесу в новый дом.

– Ну, коль обманешь на этот раз, не серчай. Как брату – Оракулу вырву тебе левый глаз, – сказал и вскочил меж седин. Обратился в дым и вывалился из шерсти рыжей на пороге полуночи.

– Добро пожаловать в никуда. Эта изба аномальная. Стоит и нет её – на границе миров. Много голов и копыт через нее провел Бог Kalunga8. Твоя же зарука – не́жить здешнюю на сторону нашу склонить, мо́рок сна усмирить и отворить створы памяти.

– Мать честная, как одному домоводу-то все проделать? – обращаться уж начал дед было в дым, но Солнцеликий прыгнул и пригвоздил его ором:

– Вспомни, Кто ты такой и зачем разбужен? Что суждено тебе было до сей поры, отвечай? – Рыжий рычал, обличая правду.

Хатник вздохнул, улыбнулся, бороду отряхнул неспешно и испарился под крышей дома.

– Луна, ты все слышала! – Игорь вышел на задний двор и исчез под землей.

Утром затвор в замочной скважине провернулся: то вернулся Джей вместе с зодчим. Муж – строитель детину ТинПу держал у себя под мышкой говорит:

– Так вышло, – нашел сего кота красивого заблудившимся у себя на участке усадьбы.

Так вот хитростью дымчатый и причастил частного мастера к ремонту хаты за три дня и ночи. И пока кирпичи выкладывали на лицевую часть дома, хатник старый с нежитью новой за территорию спорил. То в дурака на щелбаны играл. То в прятки. Из дымохода гонял второго такого. После пятого грохота с чердака – стало тихо и ясно: наша взяла. В заключение, едва зодчий грибок устранил, – так простыл след серой тучи мо́рока.

Только ходит Джей все сам не свой. Такой же печальный и хмурый. Игорь следит за ним, глаз не спускает. А́саны9 разные принимает для гибкости мышц и бодрости духа.

Так лежит однажды в позе плуга, как глядит – надвигается снова гроза. А пред нею издалека запыхавшись мчится Барс Нежный. Шерсть бежевую из нитей шелка теряет. Видать что-то важное его подгоняет, коль не щадит красоты своей:

– С донесением к тебе, Солнцеликий, разреши обратиться! – простирается, оземь трясет усами.

– Что стряслось, не тяни! – пружины мышц главный Кот заряжает в обойму с готовностью выстрелить.

– Явился у дальних ворот сейчас гость. Я дюже бросился, думал паук. Какое там! Сам Вельзевул со скорой вестью: грядет беда. Мухи в зоне сей исчезают без следа и чести. Что одну, что полчищем в двести – отправлял он сюда проведать. Ничерта. Тишина. Пустота.

– Что за страсти, сам Вельзевул! Ему-то что дело до аномальной зоны? Разве что проворачивал здесь делишки свои… Ох уж эти короли. Как помочь, так мы гордые, а когда пропадают подданные…

– Что же делать, Отче?

– Нам – булаты точить. Тебе – относить Ваалу благодарность мою и низкий поклон за крылатый погост. Скорей и сам возвращайся на пост. Ожидаем ночи.

С предчувствием прочным битвы Рыжий спустился под землю за помощью.

К полуночи – девять котов с Игорем во главе – на исходных точках. Стерегутся дыры, пороги, щели да окна с дверьми. Домовой со свитою – над людьми под крышей. В подземелье – кроты с ежами под эгидой ТинПу.

Все вокруг стихло. Черная тень размеров огромных помрачает свет от луны. Из-под полы выступает черный якорь с шипами. Чу, то не якорь, а лапа! Вот вторая, уж третья, четвертая. Восемь, словно краны. И все разом вытягивают на поверхность… Голову женщины. Волосы-то длинные черные, тело – центнер рыхлого месива под жесткой шерстью. Явилась в эпицентре Она:

Черная вдова, колдунья, кого и боялась молва. Зрачки акулы заместо глаз с белка́ми. Ядовитые жала клыков змеиных торчат из пасти беззубой. В ночь вальпургиеву – и то девиц с копытами краше встречаешь! А из-под чресел-то идолища чавкающего расползаются змеи и пауки. Недовольна Ваала сестрица, что аномалия теперь заполняется светом. Хочет вернуть все назад и брыкаться между мирами под ликами разными.

Подбирается к Джею вдова все ближе. Но тот спит. Не слышит, как смерть над ним нависает. Испускает Поганая нитей сеть. Паутина её ведь прочнее стальных канатов из-за токсичных ядов для системы нервной ЦНС.

– Спи, – приговаривает Паучиха, да лихо заворачивает одурманенного в кокон. – Вот и нашел ты покой, – нависает, клыки разверзает навстречу артерии.

– Умри в пустоте, ату их всех, братья, – бросается Игорь на голову идолища.

Пищит поганая, сопротивляется дружине Солнца.

Барс Нежный распарывает кокон, бросается ей в горло. Домовой стелит дым, прикрывая всем спины. Оракул вместе с Химерой рассекают ей брюхо напополам. Кроты с ежами пищат, укрощают сноп змей с пауками. Пир обещает быть пышным, запасов-то на год вышло.

Труп Паучихи сбросили тут же в чисти́лище под выгребной ямой. Сеть ядовитая истлевает, на теле Джея исчезает. Оставляет лишь нити кошмарного сна за собой. Солнцеликий укладывается над его головой, лапой касаясь незримого Ока:

– Живи, Джей, живи…

Под утро герои кошачьего племени прикорнули….

Через несколько недель возвернулась с дороги дальней посланница – Пессимея. Рыжий Кот её принимает радушно, будто прошло три сотни лет. Пустое темя несет с собой странную весть.

– Вот что передали тебе, Солнцеликий. Когда время наступит, явится к нему и Мышь. А пока нужно ждать. Доколе – неизвестно. Но золотое напыление на Яйце его все плотнее. Дело теперь за тобой.

Поклонился Кот сестре пестрой в лапы, та ответила да с порога —скрылась по домашним заботам.

– Ну, что ж. Пора звать Одиссея.

А Химера в то время вернулась беременная на последнем месяце. И в тени развесистой яблони ждала потомства. Час настал, объяли схватки мамашу, поспешал к ней и Джей. С юности он был акушером всего племени:

– Ну, ну, милая, тужься, дыши.

Вот уж вперед показалась головка крупная. Да золотая со спутником месяца на высоком челе. Первый – самый большой. А за ним вдруг полезли… Мать честная! Циклопы! Все как один. Никто не выжил средь них.

– Раз ты Первый, то О́дином нареку тебя. Как верховный Бог скандинавский. И раз уж один остался, значит Единый.

Как произнес сие, – Химера слезу пустила, на сына взглянула, да Дух испустила. Миссия завершена. Пригорюнился Джей, прижал Единого к груди своей со шрамом и заплакал.

– Джей, послушай, – Рыжий сел рядом и Брату лапу положил на плечо.

– Твою мать, говорящий Кот! – испугался Джей, закричал, чуть было не выронил Единого Одного.

– Не ори, а послушай! Ну же, сядь, успокойся! Взгляни мне в глаза.

Все еще дрожа опустился под яблоней Джей на землю. А как только взглянул на кота своего, прояснилось в нем все вдруг с самого-то начала: от времен сотворения до поры рождения Единого.

– Посмотри на них.

Лапой, которой от матери достался нежный цвет лотоса, Рыжий обвел всех собравшихся.

– Как ты видишь, мы здесь все не случайно. Кто-то новый, а кто-то, как мы с тобой, – испокон. Я пришел за тобой. Домой пора, Джей.

О́дин Единый запищал.

– Что это значит, Игорь?

– Ты сам так нарек меня. Вспомни-ка! Почему?

– Я боюсь.

– Вспомни, Джей! В аномалии сей мы иначе застрянем отныне и навсегда, вспомни! – загорелись огни́вом глаза Солнцеликого.

И увидел Джей в них Птицу в красном кольце-то огненном.

– Игорь, значит «Я – Гор».

– А Пса – друга детства помнишь? Как его звали?

– Ден.

– Назови же всё вместе, – Рыжий застыл, глаз не сводит.

Встал Джей, шатаясь, с земли. К темени яблоко прикоснулось. О́дин затих на груди.

– Путь мой един. «Гор – Ден» зовётся. Что значит «Восхождение от человека к Богу».

Гром разразился средь ясного неба, молвил Ра в теле кошачьем последнее слово:

– На руках твоих О́дин, что Одиссей Единый. Вырасти его и отправь под видом странника. Снискал дабы он все нити незримого золота во всех мирах, утраченные людьми. Сам ступай. И странствия опиши. В тиши заверни истории в клубок из нитей шелковых – Любви. Верни ей память. А сам не спеши. Дыши. Мы ждем тебя Дома.

Кот развернулся и в два прыжка достиг порога аномальной зоны. В подземелье взглянул, да на зов обернулся:

– Игорь, а скоро ли?

Солнцеликий улыбнулся, да исчез в Тени.

НеСказ 2. «Медведь»

Жил я в деревне с матерью. Дом у нее был да хозяйство свое большое. Можно сказать, зажиточное. Много кур, гусей, уток да скотины всяческой. Дел всегда – тьма. Утром ранним встаешь, ночью поздней ложишься. Помогал я ей всю ту ораву-то да содержать. Так и жили вдвоем.

И вот однажды повадились на деревню нашу нападать волки да лисы. Словно крысы тихо ночью во дворы проникают. Птицам головы отрубают, псам горло перегрызают. А тех, что с копытами, – ранят смертельно, и в лес. Всем хозяйствам, деревне и людям урон большой нанесен. Бандитам же – никакого. Да ладно, если бы то творили от голода, а не со зла. Но убитые все во дворах оставались, значится забавлялись хищники окаянные не для пищи.

Собрались семьи со всей деревни на совет. Оставаться и отражать нашествие, или спасаться бегством. Долго спорили, рассуждали, не достигли консенсуса.

– Раз такое дело, то ступайте вы трое к шаману местному. На обрыве у кладбища есть его земляная изба, на берлогу похожая. Возьмите с собою козла да петуха. Ему подарите и спросите, что делать.

Я да двое соседских сынов в путь собрались. Козла с петухом изъяли из тех, что остались в живых, и отправились по тропинке левой, да в округ деревни. Через поле ячменное к кладбищу. Козел брыкается – чует нечисть. Петух черный духом поник совсем. Мы же молчим. Тучи над нами сгущаются и разверзаются градом. Только ступили ноги близ ограды кладбищенской, вмиг все затихло. Показался и дом колдуна.

Входим. То не изба, не землянка, а словно берлога – юрта. Вся костями увешана, в прутьях осины, вяза да ясеня. Сильный смрад стоит от варев всяческих – из грибов и растений. Зверобоем с полынью увешан потолок пирамиды.

– Зачем пришли сюда? – раздался скрип не человечий, а словно рептилии из-под тени котла.

Вышел на свет… Серый скрюченный старичок – в пупок нам всем дышит, козлу упирается теменем в рог.

– Здравствуй, дядя, жрец земли да сторож мира иного. Мы к тебе на поклон с вопросом одним. Дары прими небольшие, но отменные, из тех, кто выжил – петух да козел. Вскрикнул пернатый. Да отвел Богу душу. Рогатый смотрит, да слушает.

– Эвона, как вас прижало. Сами пожаловали. Ну да давай сюда, – взял старик петуха, да без о́щипа и прицела бросил в варево целым.

– Беда у нас, дядя. Повадилась на деревню напасть нечистая – волки да лисы. Ночью из леса выходят, животных изводят не из голода, но для забавы. Уж третья волна прошла, почти никого не осталось. Не знаешь ли ты, что случилось? Почто́ терпим погибель? За какие грехи?

– То вопрос не один, – проскрипел колдун ртом беззубым да сплюнул в котел. – Не от храбрости все же втроем пришли. Ну, да выживший из вас —донесет до деревни правду. Слушайте сюда внимательно.

С братьями по несчастью мы переглянулись… Смекнули, что поход сей был для кого-то последний, да попрощались глазами. Старик сел на землю под корягами, как образами. Вещал.

– Жил в той деревне давно хозяин один. Жадный, жестокий был господин. Да еще и гроза всего рода бабьего, ибо глава. И служил ему с детства парень. Молва ходила, что барина – сын незаконный. Превращенный в раба сызмальства. Для удобства двора и скотины оставлен был при отце. И вот из центра приходит указ: всех рабов отпустить, землей наделить, да отныне оброк брать только трудом и деньгами. Парень обрадовался, что станет свободным. Но не тут-то было. Так привык хозяин над ним издеваться и пользовать, что какая там вольная! Лучше смерть! Пришел он ко мне, привел отару овец, заказал отраву… Да превратил раба в медведя! Стал сын его днем служить в человечьем обличье, ночью – на цепь. И реветь от того, что медведь. Не рассчитал хозяин, что сила-то оборотня, не как у раба смертного. А растет с каждым сном. Время шло. Тридцать лун-то на небо взошло, и набрался раб смелости: в тридцать первую он взревел, цепь сорвал да в лес умотал. Лет уж пятьдесят прошло. Так там он и есть.

Вчетвером с козлом и мы на землю осе́ли.

– А мы тут при чем?

– Так думает он, что отец до сих пор тут в деревне. Невдомек, что тот бросил все, как есть, да исчез за границей. От обиды и жажды мести – шлет вам напасть в виде волчьей смерти. Но так осерчал, спустя все то время, что скоро сам нагрянет в деревню… И не снесть вам всем головы! Ни ди́тям, ни бабам, – зашелся смехом колдун, вспорол нам скрипом уши.

Я осмелился:

– Послушай, дядя, души ведь новые тут ни при чем. Как исправить судьбу? Бегством или мечом?

– Ни луч, ни железо силе оборотня не ровня! Бойня кровавая предстоит, убегайте, зайцы!

Завалился на́ спину старикашка, весь в жуках да грибах. И на карачках под хохот решил было скрыться.

Но мы подскочили, схватили клубок из земли да червей с человеком и… К козлиным рогам приставили – предстать перед дьяволом.

– Слушай, черт ты леший. Сам заварил кашу, теперь помогай. Знаешь решение, как одолеть людоеда? – пару раз встряхнули деда, козел над ним блеял надменно.

– Ладно вам, люди, пустите. Есть рецепт один. Требует сил он, жертвы и времени. Вены вспорите. В чан сцедите унции три – четыре. И козла! Рог в порошок испилите, да кипит пусть в вареве. Ждите здесь дотемна!

Сделали все, как надобно. Попрощались с козлом. Рогом вторым вспороли вены. В благодарность по приходу – схороню его близ деревни. Сделал дед варево, в ложке из ясеня дает нам испить.

Сыны соседские выпили, я за ними. Вдруг откуда ни возьмись животы у них с венами вспучились. Сами упали, закорчились в муках, крик издали да дух испустили.

– Теперь твой черед, – плут лесной ухмыльнулся, завыл на луну.

Я к трупам прильнул, готовый к смерти. С матерью в сердце уже было попрощался, как вдруг…

Чувство неведомое меня объяло, подняло с земли. Голос взревел внутри рыком звериным:

– Смотри!

Гляжу я на руки – лопаются они по швам, раздаются вширь. Из-под кожи человеческой лезет черная, как наждак. Бугры мяса взрастают, превращают конечности в лапы. Ногти срывают когти острые крепкие, словно кость. Меня дергает с места. Шея раздается втрое, а из нее топорщится шерсть. Ворс покрывает под мышцами – стальными тело. Потолок юрты прорывает медведь. Пасть кровавую разверзают клыки. Луна вызывает рык.

– Ну да будет тебе реветь! Тише, тише, Чаборз10, смотри на меня!

Я – не я сфокусировал взгляд на малом клочке земли, откуда гласил колдун.

– Чтоб людоедом не стать, вот тебе зверобой. Всегда с собой носи ветвь и пей его отвар. Отвалится хворь проклятья, отступит, когда покончишь с главным. Но, если случится вдруг, что попадет на зуб кровь человека, – пеняй на себя. Людоеда место станет твоим навсегда. Всё, ступай!

На спине звериной отнес я соседских детей домой. Вой бабий поднялся от страха и от потери. Обратился я в человека. Объяснил все как есть. Горевать некогда. На двор идет беда, пуще этой. Некого некому даже хоронить-то будет. Всех старый оборотень изведет.

Пью зверобой. Новая ночь грядет. Слышится вой из леса и стрекотание лис. Полчища хищников собрались на деревню с новой силой. Через кусты малиновые я выхожу на луну. Вою, пускаю когти, срываю кожу. Шерсть выпускаю на ветер. Стонущий крик выливаю в рев. Вваливаюсь в центр нашествия клыков. Никто не выжил. Мать по трупам бежит, в морду плещет отвар зверобоя. Зверь вырубается, падает оземь. Шерсть осыпается. Холод земли.

Так прошло три недели. Исчезли лавины лис. Волки извелись. Я же со зверобоем наперевес иду устранить причину – в лес. Переступая клубы змеиные, через болотные топи углубляюсь во тьму. Чую присутствие по стороне левой. Курс держу на высокую ель. Под ней, покрытый мхом и плесенью, – сруб бревенчатый. Толще дуба жилого каждый срез. Метров десять изба в высоту. Стою шокированный, ни жив ни мертв.

– Каких же размеров тот, кто здесь живет.

Зверобой бросаю в кусты. Вдруг и ветер затих. С двери осыпаются листья прокислые. Пыль с порога поднимается вверх столбом. И выходит из дома монстр. На человека похожий, весь заросший волосами и мхом. Соразмерный дому, спиной заграждает верхушки дерев. Словом – не волк, не медведь, но чудище.

Замер я. Не дышу, не двигаюсь. В пятках чую душу. Такую тушу одному мне точно не одолеть. Даром, что теперь медведь, а этот ведь намного древнее. Силой темною-то оброс. Водит носом по́верху, на землю не смотрит.

– Кто здесь? – видит, видимо, плохо, но дух иной чертовщина бесо́вская ощущает.

– Опущай взгляд ниже, дядя. В сумерки глядя, встречай гостей. Я к тебе за советом пришел. Хорошо, что нашел. А то говорит род людской, будто ты не настоящий, а миф лесной.

Не лицо, а морду громадную он ко мне опускает. Испускает зловонье грибов и тухлятины. Думал, сожрет меня, как десерт.

– Тебе чего надобно здесь?

Смотрю в глаза мутные, завешанные плесенью. Повторяю: «Долиною смертной тени не убоюсь зла».

Понял, что слышит едва, ору ему в ухо плешивое:

– Я к тебе за советом. Случилась со мной беда, что с тобою тогда, когда про́клял тебя отец. Стал я тоже то ли оборотнем, то ли медведем. Колдуна спросил, тот указал на лес, да братьев моих убил за эту весть. Нету жизни мне больше среди людей. По медвежьи-то не умею. Научи, как быть таким, как ты – могучим и сильным?

Я расправился, дабы больше казаться. Но с таким-то чудовищем – только хитростью да справляться.

Махина мохнатая зубами скрипела, хмурилась… Видать остатками разума думала. Затем спину, как пятеро буйволов, распрямила и махнула лапой – лопатой на дом:

– Пошли, коль не шутишь.

Внутри пробирало до жути. Затхло, темно и пусто. На лежбище из бревен, ветками с листьями устланное показывает:

– Кровать, что слаще любой перины. Проще – некуда. На земле поначалу валялся, покуда не было постоянства. Сейчас сплю по́верху, чтоб блохи не донимали. Пойдем на кухню.

Привел, а там – сруб стола да пни стоят. Ложки выдолблены из бревен березовых, как и плошки. Гляжу, а на душе скребутся кошки, – как бы оборотень прямо сейчас меня не свежевал. Комок глотаю в горле, ору наверх ему:

– Не густо, дядя. А остальное? Чем развлекаешь себя?

Сел оборотень на пень и завел свою повесть:

– Жил я раньше по-совести. Отцу помогал по хозяйству сызмальства. Не знал, что в рабстве. Думал, кормит, ругает и бьет – это любовь. А когда весть пришла о свободе, да народ повалил на вольную сторону путем своим. Понял, что ошибался: живу с иродом, что родства не знает, а желает лишь пользовать и править всем. Ну а как потравить меня решил да в оборотня превратил, так я веру совсем потерял. В бога, душу и лучшее. Силы собрал последние да сбежал. Избрал путь медведя. Теперь в лесу – царь над всем. То теперь моя вотчина и угодья. Охраняю, спасаю зверей, убиваю охотников. Но людского ничего не касаюсь. Электричество-то забирает силу зверскую. А она мне покамест нужна. Отомстить сполна за все измывательства детства и жизни, прожитой зря.

– Ну, раз помнят тебя, значит не было все впустую.

Царь лесной глазами сверкнул, что от мысли сей просветлели. Поднялся медленно, вплотную ко мне подошел и молвил:

– Если ты обманул меня да пришел разнюхивать, знай. Убью, не успеешь моргнуть. Коль уж выбрал медвежий путь, так в лесу тебе – жить.

– А мирных жителей деревни близкой травишь зачем волками? – в лоб ударил я правдой нелестной.

– Чтобы месть и долг утолить кровью тех, кто ничего не делает против таких, как отец. А напротив, все больше плоти и душ невинных дает кровососу. Виновны все.

– Я понял Вас, дядя. Пойду отыщу себе место в лесу. Не жить же мне тут с вами – железами са́льными да тереться. Ну, до новых встреч!

И как рванул обратно в деревню. Бегу, а в мыслях, что бой не на жизнь будет, а на смерть. Вот показался дом матери, забегаю, рассказываю. Близка погибель. Но она не ропщет. Зверобоя половник плещет в миску. Но не успевает коснуться зелье губ моих, как раздаются гром и крик.

Вмиг я на улицу – ночь на двор опускается. Месяц старый рогами бросается мне навстречу. Руки трясутся. А вокруг в полном хаосе носятся люди. Дети с бабами прячутся, мужики заряжают ружья. Грохот стоит от рева чудища. Содрогает жилища и землю ужасом. Пробил час. Собою лес затмевая, оборотень идет сюда. Я взгляд бросаю на мать – проститься. И несусь к калитке, разрываю в пути одежду. Только за ветхий забор нога правая перевалилась…

И вывалился я в день. Позади – огромное серое здание с надписью: «Исторический архив». Рядом – подруга из детства курила. От испуга присела, скулит:

– Ты здесь откуда?

Не понимаю я, что творится, в ответ вопрошаю: «а ты?»

– Так… работаю здесь…

В страхе кошмарном, что город вокруг шумит, бегу на своих двоих в поисках входа в деревню. Мимо прохожих, ателье, ресторанов, библиотек, посольства.

Что за сила выбросила меня сюда? Деревню да мать оборотень сейчас растерзает, а я останусь?

Весь покрытый дрожью, солью и едким потом, спустя несколько часов бесплодных поисков, – падаю за столик небольшого кафе.

Сердце бешеное из груди человеческой требует броситься искать дальше. Но ноги дрожат, не слушаются. Нужно понять, куда бежать, что делать.

А в кафе том народу полно. Напротив меня сидят втроем мужики. Молодой посреди, двое – с бородами седыми. Все в камуфляжной военной форме как один. По бокам стоят ружья. Левый среднему говорит.

– Урок колдовства номер четыре. Сегодня учимся читать людей. Это просто. Смотришь между бровей да сквозь темя влезаешь в поток. Там все написано. Пробуй прямо сейчас, вот на нем, – перст указывает на меня.

Молодой щурится. Приподнимается. Зенки, как пятаки, раскрываются. Колдун вскакивает и орет на всю округу:

– Кали Дурга! То же оборотень – медведь! Не человек! Ату его, братья!

Лают собаки. К небу ползет луна. Я вспоминаю, когда и откуда пришел. Без глотка зверобоя ушел на верную смерть. Раздирают ладони – когти. Тело трясется. Шерсть покрывает лицо и спину. Задираю звериную шею, оголяю клыки. Рев из груди сотрясает землю.

Кто-то кричит: «Помогите».

НеСказ 3. «СимБа»

Случилось это о ту пору, когда родился О́дин что Одиссей. Я делами своими уж было занялся: пусть и Солнцеликий, но крыс да мышей ловить – прерогатива. Промышлял днем охотой. Ночью спускался под землю. Да Оком одним приглядывал за порогом аномальной зоны. И вот однажды мать Джея нашего принесла в дом котенка нового.

Где откопала – молчит. С виду – плешивый, никчемный, нечистый, как черт. Отмыли, а тот – первого снега лучистее. Даже Барс Нежный от зависти гложет усы. А уши, хвост и носки на лапах не отмываются. Окрас на них затмевает цвет дыма сивого, как у ТинПу. Маска серая на лице, как у енота мифического. В общем, в шоке семейство от огарка такого мистического. А глаза… Тут даже я забыл буквы местного языка. Как небесный звенящий колокол после грозы, расписан следами молниями. Понял – парень не из простых. Но не видно ни зги среди красоты ослепительной. Отлавливаю вредителей. Время расставит все по своим местам. Присмотрю за ним.

Однажды уж солнце за край закатилось – случись притащиться гостю. Дверь сносит с петель, стучится, кряхтит. Эка невидаль – без предупреждения под луною ломиться в аномальную зону. Все на исходных. Впускаем, ба! То НеВещий Олег. Вот если бы вспомнил себя, перестал над женой глумиться да брюхо растить, – был бы могучим, как издревле. Ну, а так – призрак былого великого звания.

– Хомяка схоронить у вас мне надобно.

Тут Джей с матерью поперхнулись, переглянулись. Кукухой потомок двинулся. Огород-то попутал с погостом. Угостили болезного чаем да молоком. Объяснили, что неуместно. Тот на своем стоит, сидит, вернее. Сала развесил. С места не сдвинется, покамест не выроет яму для грызуна. Даже я тут, признаться, задумался о здоровье ума.

– Мы, конечно, тебе соболезнуем, но почему здесь-то? Не в своем дворе, не в родительском?

НеВещий достал коробку с трупом и держит бережно. Будто то не хомяк, а товарищ его по складкам тела.

– То был любимый питомец жены моей. Пусть не знает. Скажу, что сбежал, не лишу надежды.

Джей мой выдохнул и отвечал.

– Стоило, прежде всего, подумать, чем на сей порог ступать. Надежду-то здесь и принято оставлять. Ну, да поздно уже, пошли. Только сам хорони. Я тебе не проводник.

Вооружив фонарем и лопатой НеВещего, ждет уже целый час.

Возвращается тот вспотевший, изнемогший весь, по пояс в земле.

– Ты хомяка хоронил, аль жирафа?

– Да я поглубже его закопал, чтоб коты не нашли. Они у вас лютые, – на меня оглянулся.

В следующей жизни за такие слова станет лютиком. Я улыбнулся. Мелькнула мысль в уме его грустная – отголосок поступка. В задумчивости потомок Невещий исчез в ночи.

Дни шли, тянулись недели. Пострел новый юный совсем поспел, осмелел. Озорство обратило подростка – в буйного. Ну, думаю, жди беды.

Повадился он все охотиться да ловить в огороде мелких птиц на границе зоны. А сам заглядывается в небеса на тех, что крупнее. Да сцапать не смеет. Преподаст ему жизнь урок. Так и есть.

Утром, смотрю, бежит оголтелый к стае. Прыгает на компост – они там питались. Хватает чайку за хвост. Та – в небеса. Клювом балласт за ногу вздернула да вознеслась. Красавец на землю – в обмороке. А клюв-то речной был острый. Вспорол ногу до кости коту. Инфекция. Температура, уколы и привет, агония.

Жалко юродивого, страдает. Хотя, говорят, молодость все прощает. Пользуясь правом Бога, иду в подземелье – проводить в путь последний. Бегают мыши. Под поступью-то боятся, снуют. Но не до охоты тут!

Стоят, смотрю, на границе они с хомяком. Тот не ползком, а колесо, что при жизни любил, да крутит. Так неспешно вдвоем и идут. Оголтелый на лапах, грызун – центрифугой. Крадусь в тени следом. Так и проследую до того света.

Хомяк говорит:

– Что ж ты, дурак, на чайку с лапами голыми. У тебя под боком Солнцеликий охотник. Спросил бы совета.

Фыркнул юнец:

– Да больно он важный, с приветом.

Хомяк тормознул, да как запищит!

– Враг твой – ГОРДЫНЯ, мой мальчик. Вот и пропал ты ни за что.

Лицо в серой маске склонил оголтелый набок. Грустен взгляд его от того, что так мало по́жил.

– Да не тужи, – сжалился проводник щекастый. – Путь в лабиринте подземном опасный, но шанс выйти – есть всегда.

Отправились вместе со мной на хвосте они – в царство Дуата11.

Колесо заклятое крутит хомяк. Из-под спиц выпускает искры. Так под вспышками двое выискивают тропы из тупиков.

Вдруг откуда ни возьмись – крот!

Червяка заглотил, принюхался да шипит:

– Кто такой тут смелый ступает по моему тоннелю?

Оголтелый пригнулся, не знает, что делать.

Хомяк берется за дело:

– Здравствуй, Дух слепой, трудолюбивый. Вот провожаю охотника я на птиц. Прости, что ступили в твой коридор. Не знаешь, случайно ль, где выход?

Встал крот на задние в полный рост. Стал огромным, шерсть вздыбил черную, из лап вылезают когти.

– Просто так тут не стенают. Что за гордость пропал – путник твой признает?

Сквозь веки, наглухо по договору заглушенные, крот и мне будто смотрит в душу. Слышал я, с Богом имел он спор. Коль выроет столько бугров, сколько звезд на небе, – получит зрение. С тех пор и роет из воли к победе. Заодно очищает землю. Только злобы уж больно много. Видать, веками да поколениями накоплена.

– Ну, что скажешь, маска серая? – вместе с земельником12 хомяк на кота взирает. Призывает к ответу.

Юный вздернулся, ухмыльнулся:

– Слепой крысе раскаяться до́лжно мне? Да кто он такой! Вот я – Кот!

«Эх, дурак», – я прицокнул. Весь род позорит.

Зашипел черный демон, как разозлился! Когтями в грудь юнца впился, трясет, изгоняет дурь:

– Слепота – пробуждение Духа! А раз такой умный, получай же не свет, но смерть!

Тут-то пасть крот разинул. Клыки, словно бритвы, вонзил уже было… Да вдруг хомяк бросается в ноги, пищит:

– Не вели казнить, страж темный! Видишь, темя его во сне! Взыщи по-другому!

– Тебе что с того, упокоенный в колесе?

– Речь идет о Судьбе, – напустил хомяк мистики.

Опустил демон юное темя на землю. Осмотрел со всех сторон. Дернул струны усов на три ноты, вердикт:

– Хм, действительно. Но оскорбительно сказанное тобой. Голову бы отсечь да бросить в котел чистилища. Так и сделаю, или… Кланяйся, проси прощения.

Хомяк смотрит на юного, взывает к рассудку. Я же замер. Из-за кулис держу на выбор с собою пари. Быть, или не быть?

– Прости меня, глупого, Дух подземелья. Демон могил, от вредителей избавитель. Спасибо, что днесь явился, отвлекся от дел. Укажи мне путь дальше? – поклонился огарок, хомяк выдохнул.

Крот же титулами усладился да возвратился к размерам обычным.

– Идите прямо, правей держите. Аршин через семь встретите разветвление, там и спросите.

Сколько двое в пути – неизвестно. Крутит спицы хомяк, кот идет понурый. Видать о жизни думает.

И вот, через семь аршин возникает… Мать честная! Майский жук! Тут я сам чуть было не воскликнул от дива. Что брат Хепри делает здесь?

Хомяк в колесе на ребро становился, искры сего приглушил, поклонился.

– Что тебе, служивый? – Жук гласит, на кота не смотрит.

Хомяк молвит:

– Великий брат Солнцеликого, тебя приветствуем! Вот уж чудо чудесное встретить тебя в Неподнебесной.

Урок пестуя с прошлой встречи, кот за проводником повторяет, преклоняется.

Тут к коту Скарабей обращается:

– Потерялся?

Глас его древний осеняет пещеру под черепом спящего разума.

Кот сражен наповал. Эху гласа внемлет да как заревет.

– Ну что, познал утрату? Хочешь вернуться?

Сколько в зеркало ни смотрюсь, а все дивлюсь спокойствию и мудрости брата.

Кивнул заплаканный, хомяк на пару всхлипнул.

– Больше чайку не кликай. Между правым и левым тоннелем курс держи посреди. Возьми золотую пыль, пригодится в тиши. Все, спешите!

Хепри крылья расправил, вверх взмыл да скрылся. Мимо, близко. Око левое мне задел. След затлел на пороге измерения иного. Я подвис:

– Что же в брате моем такого, что каждый раз душа радуется?

Поспешал я настигнуть двоих идущих, вернее, ползущего и крутящего колесо.

Спустя несколько снов, настиг на очередном испытании.

Стоят, замерли, не двигаются. Перед ними извилистая тропа? Нет, кольца! Кольца, точно! Спящего Ужа.

Разместился он в ширину на весь проход. Притворяется, может. Посмотрим.

– Послушай, – хомяк на ухо шепчет коту, – Я с колесом не пройду, ты свободнее изворотливого. Обогни его тихо, неспешно, беги. Спаси себя.

Кот план тот не принял, разбудил махину.

Уж поднял голову, зевая, пасть разинул. С заднего ряда зубов истекает на землю яд.

– Что тебе надо, ретивый?

Ряды колец бесконечных разворачиваются мне до плеч. Не стучит сердце рептилии, а шипит.

– Пропусти кота, Хепри то разрешил, – хомяк осмелился.

– Жук ему разрешил? Ну, и где он? На выходе, как видишь, я один. И ужжжасно голоден.

Сверкнули кинжалы зрачков, Уж смеется безжалостно.

– Что тебе нужно? – осмелевший вконец вопрошает Кот, вспоминая крота.

– Жертва! Вот она-то мне и нужна! – расправляется Уж кольца во всю длину.

Свод Дуата собой подпирает траурная чешуя. Но не вмешиваюсь я.

Переглянулись двое, все поняли. Обоим не выйти живыми. Так пусть же решит Судьба!

Грызун запищал. Колесо крутанул на тридцать четыре раза. От паров ядовитого газа превратились искры в пламя да подожгли змею.

– Ну, прощай, счастливый! Джею юному передавай привет!

Питомец НеВещего разбежался, издал визг последний да забил собою пасть чудища.

Бросился Небелоснежный, но теперь уже Пепельный сквозь огонь да кольца удушающие – во тьму… Тут-то и вспомнил я всё, о чем говорил мне брат Хепри.

Вслед хвосту опаленному убегающему кричу последнее слово.

– Ба!

Солнце. Лето. Жара.

Я лежу на границе и вижу сон.

Идет Пепельный в подземелье подросший. Видит – то ли змеи, то ли роща. Подходит ближе – дурманящий аромат. Корни яблони манят к себе в объятья уставшего призрака Дуата.

– Где ты был, милый? – нежно спрашивает сквозь сон голос возлюбленный.

– Искал выход.

Она выдыхает:

– Нашел?

В ответ сыплет Кот пыль золотую на корни изъеденные, уязвленные ложью и ненавистью.

– Всё, довольно.

Тяжелеют веки. Секунды вьют из минут парсеки. Исцеляется дерево. Кот укладывается у корней в клубок и ждет.

Тридцать четыре унции пыли.

Разверзается в куполе Подземелья отверстие. Свет жемчужный – в конце тоннеля. К пепельному протягивается рука сильная.

Джей гласит:

– Ну, привет, СимБа!

Я просыпаюсь, потягиваюсь. Пора ловить мышей. Их что-то в доме нашествие. Хотя это всё так, суета.

– Смотри, Солнцеликий! – Барс Нежный кричит, подпрыгивает несется.

Джей выносит Пепельного. Тот вот-вот очнется и вспомнит значение своего имени.

Я улыбаюсь. И отныне приветствую тебя, СимБа.

Ибо то означает:

«Бога Душа».

НеСказ 4. «Жало за Жало»

Шепчу я во сне:

– Где ты сейчас, Одиссей?

Минуло тридцать четыре месяца с тех пор, как выпустил его в странствия. Разошлись мы в стороны разные. Он – на Север. Я – на́ море. В заводи к местному Богу Ямы13 – Яме14.

Тихо здесь. Мертвое чрево Червонного озера, словно склеп для душ мирового потопа. Консервация времени. Хранилище для сокровищ дракона. Но какого?

– Чурчхелла, пиво, пахлава, – на жаре в тридцать четыре и два (34,2) захира15 местная призывает к сошествию в сахарную Вальгаллу16.

Солнечный удар. Виде́ние:

Орнитогалум – «Звезда Вифлеемская»17 взывает ко мне из мест не столь дальних. Полуостров Тамани, запад. Темрук – «сын железа»18. Из-под небес бьют в тамтамы19 ловцы древних птиц за жабры. Слева кто-то жалобно то ли поет, то ли стонет, причитая «помер».

И вдруг с истошным воплем «Жива!» – славянский знахарь врезает под дых мне. Воздух морской проникает в прорези век. Вот и привет, новый клиент.

Так и ходил к нему лечиться. После куницы, волчицы, ослицы – от звонка до звонка. Тот одним вправлял лапы, другим – ставил мозги на место. Так, говорят, одна и стала его невестой. А как бы не стать? Статен, будто сам Аполлон, как Черномор хитер. Да меж ног – конь двухколесный немецкий. Дивлюсь красоте его. Но Звезда Вифлеемская от Тамани взывает, манит.

– Живи, Джей! – так, смеясь, приветствовал знахарь меня после удара.

Я в ответ улыбался. Но словно падал в безвестную пустоту потери…

– Мы все атомы, Джей, пойми. Плывем в Океане темной материи. Теряем частицы, конечности, время. А нет ничего ведь, кроме любви.

На раз, два, три – выдох. Дергает знахарь за правую ногу. Я ору. Орлу Духа, летящего надо мной, вручаю весточку: «Привет, Единый мой Одиссей».

Знахарь чешет рыжую репу в надежде понять сию невидаль.

Дабы не слыть невеждой прищуривается, достает телефон:

– Вот тебе номер шамана. Он раны душевные исцеляет. Методы, конечно, странные, но, говорят, помогает. Мой привет передай, пусть зачтет. Ну все, бывай!

С тех пор о знахаре – ни слуху, ни вести. А невеста, говорят, спохватилась всех сбережений. А чего ожидать, когда в КриптоСтолице20 растишь фикусы, фиги и финики21.

Вернулся звон в ушах. Бьют тамтамы небесные. Как Тамерлан22 хромаю к шаману чудесному. Кругом – голубиные трупы. Расширяются медные трубы, качают валюту. А отходы да плесень – галлонами льют в Червонное. Невыносимо. Повсеместно афалины выбрасываются на берег. Кто-то кричит: «Помогите». Прохожу мимо.

В отеле «Четыре звезды» на закате у моря в номере – ждет меня шаман. Стучусь.

– Проходите, – скрипит то ли дверь, то ли голос.

Хромая, снимаю предохранители с ног. Волочусь к кудеснику. Ожидаю увидеть чудо заморское – с бубном да в ожерелье с костями. Глядь! А то простой русский парень, меньше меня на два фунта.

Вот так круто знахарь развел меня.

– Вы шаман по ногам и душам?

Парень кивает. Резкий запах спирта. Ладонями растирает колено раздутое и мычит: «ОмммНамах». Сердце стучит нитевидно, будто я – покойный монах.

– Кто же вам, батенька, в ногу и душу кол-то вонзил? Да к тому же осиновый.

Парень в корень зрит.

– Это на что Вы сейчас намекаете? Кровососом обзываетесь?

– Не серчайте. Такое случается от проклятья неразделенной влюбленности ведьмы. Встречались ли вам они? Вы им отказывали?

Тут смотрю – силуэт шамана рябит. А над теменем восходит нимб, как свет прожектора. Превращается лик его в морду… Моего ушедшего Пса. Трясу щеками – развеять мираж. Шаман приникает ко лбу.

– Уу, да у вас агония. Ну, тогда в добрый путь! Готовы?

Чувствую – плохо мне. Бледно кивнул да лег на платформу.

Шаман приносит склянку округлой формы. В ней пчела жужжит, паникует. Будто чувствует – недолго жить.

Шаман говорит о каком-то заговоре. О надежде. Привороте не первой свежести – на кости́. Не материи уже, а черной магии.

– Чтоб соблюсти все формальности по-канону, ответьте, батенька: готовы ли вы проститься?

В пылу лавины жара, всеохватывающего изнутри, киваю жадно. Заслон склянки рука отворяет. Жало впивается в ногу. Пчела дергается. Падает оземь. Раз – два – три, последний выдох.

Шаман глаза закрыл и с почтением молчит. От испуга я отключился.

Море шумит. Вуалью пенистой волна, как вдова, омывает место почившего афалина. Слышу в грудине – эхо тонкого далекого пения. Открываю глаза, грудь пронзает кручина.

– С почином и возвращением назад!

Шаман протирает ладони спиртом. Берет оплату. В колбе пустой молчит тельце воина полосатого.

Спустя тридцать четыре часа я ногою легкой ступаю на берег морской. Народ еще спит. Со стихией наедине мы.

Вдалеке – афалинов стая резвится, решаюсь плыть к ним. Гребу, запыхаюсь. Все-таки отражаются на здоровье жара, чурчхелла и пахлава.

Вдруг впереди, смотрю – барахтается детина… За воздух хватается, жужжит. Поглощают волны-то чертовские полосатую спину… пчелы! Разверзается гром под куполом. Афалин уже мчит, но я быстрей. Из-под толщи воды подставляю правую руку. Сажаю пассажира на палубу да разворачиваю корабль к берегу.

Ветер тучи нагнал. Поднял волны, что выше темени. Гребу, не помня себя, контролирую руку. Ладья тела едва уже тонет с одним плавником на ходу. Еще волна – и ко дну. Чую вкус водорослей во рту. Кричу: «помогите». Мимо плывет афалин. Незримая сила толкает на берег. Меня подбрасывает.

Рука разжимается. На ладонь льется жемчужный свет. Пчела отряхивается, распростирает крылья и возвращается – в небесный улей.

Выплюнув водоросли, не в силах больше двигаться – оглядываюсь на горизонт. Хвосты резвящихся дельфинов ударяют о волны. В память врезается вдруг момент из пути, когда отпустил Одиссея.

Волга. Правый берег. Я жил на левом – в деревне. И вот в самый центр приезжает танцовщица с Севера. Увидел её, да екнуло сердце. Виду не по́дал, подписал протекцию перед другой. Снились тогда мне вещие сны. Так в одном из них – две ведьмы сильные делят трон. Я то ли на нем, то ли над ним, уже не важно. Просыпаюсь – танцовщица страждет встречи, приглашает в обитель на чай. Я соглашаюсь, отчаявшись семью завести с прежней.

В пылу разговора вечернего гибкая дева приглашает свершить обряд.

Дает в чаше зелье. Кладет на пол… Слова сладкие, словно яд, проникают в душу. Отражаются в черепе, усмиряют подозрения:

– Пей, Джей. Расслабляйся. Считай на раз-два-три и смотри.

Вдруг вижу:

внутри комнаты на ковре в изголовье сидит надо мною – обличие Змеи. Червонное золото в чешуе черной блестит. Заливают лучи свечей – купол пещеры. Горгона шипит:

– Спи, Джей.

Клыки, что жала, нависают над шеей. Кишащий клубок опускается вниз.

И вдруг, откуда ни возьмись из-под половиц вздымается хвост кита. Два плавника упираются в стены, кроша́т кирпичи. Визг змеиный стоит, Горгона жало хватает – вонзает в грудину.

Кит выныривает и трубой боевою гудит. Под собой меня поднимает. Рассекает ведьме усами лицо и бросается со мной – в окно. Летит до Волги. Струей орошает шрам посредине груди. Звук мелодии. На границе аномальной зоны – эхо далекой песни. Я пробуждаюсь с ним:

– Живи, Джей!

НеСказ 5. «Небесные птицы в клозете (closet23)»

Помнится, случилось то, когда Джей с О́дином – Одиссеем разъехались по разные стороны света. Кто – на юг, кто – на север. Делают круг.

СимБа, покрытый пеплом, совсем подрос. Стал ходить с Солнцеликим в плоскость ловли мышей. Иногда до ушей его долетает голос Хепри. Пепельный бежит во двор. Сперва – кажет нос, чтоб не было чаек, затем уж – хвост. Отражается эхо Голоса в куполе Поднебесной, опосля уже – в синих очах. Так и играют друг с другом – в прятки на облаках.

И вот однажды от скуки наблюдает Рыжий за салками брата и Ба. В доме стоит тишина, нет никого. Вдруг на границе Дуата и компостного филиала зоны Бога Ямы из земли выползает… Змея? Нет! Хомяк!

Главный – враз достигает норы, разверзает клыки, грызун простирается:

– Не казни, Солнцеликий! Донесение есть!

– Что за трюк! Я же видел, как Уж тебя поглотил.

Субстанция пожимает плечами. Вот так сенсация! Пушистая реинкарнация.

Из Дуата – лапа протягивает папирус. Информация из Тибета, с того света. Отпускает служивого, читает символы. Строка про Джея.

Вмиг достигает дома Рыжий и – в нужник. Жили там издавна, со времен его розовой матери, – две небесные птицы. Волнистые. Зеленый, да L’oiseau bleu24. Двое в клетке у канализации, для поющих – не лучшая участь. Но разлученными быть – еще хуже.

Обращается Ра к мужу.

– Что же, друже пернатый, про́бил твой час. Готов ли сейчас послужить на благо родине малой?

Взглянул подневольный Ба Птаха на диву свою. Грудь распрямил да молвил:

– Готов, Солнцеликий. Хоть на смерть, хоть на опыты. Позаботься только о моей любви.

Перья дрогнули, клюв обернулся к ней:

– Сквозь миры и столетия я вернусь к тебе.

Затвор отворился. Во двор вырвался малый Птах истребителем, и до границы – на всех порах.

– Найди Его! – кричит Игорь тому воспослед.

Изумрудный кивнул, взмыл под свинцовый купол и скрылся.

Гром прокатился по всей Долине Снов. Хорса25 диск опускается за горизонт. В дурака режется Домовой с пограничными. Полнолуние. На берегу реки вдруг завыли… То ли медведь, то ли волк. СимБа – в пятках у Рыжего. От страха застыли все.

– Что-то не так, – Солнцеликий пускается прытью к Дуату.

Кричит Хомяка.

Три – четыре часа испаряются в ожидании вестей. Вырывается из подземелья лапа с папирусом.

Один только символ.

Зрачки расширяются. Игорь бежит к L’oiseau bleu.

– Ну что еще тебе, Рыжий?

– Времени нет, лети!

– Ты что, с ума сошел? Я буду ждать Птаха!

– Нет больше Птаха! И нас с тобой тоже не будет, коль не полетишь!

Тут с крыши кубарем вывалился Домовой, возвестил:

– Пограничные испарились. Оболочки хлопнули, раз и исчезло всё. Что случилось?

Кот торопится. Распаляет огниво. Око левое плавит спицы калитки птичьей.

– Не поспеешь – сгинут все! И Никто не проснется!

Птица небесная хочет спеть песню, но выдыхает:

– Освободи.

И вмиг булатом блеснули когти. Замок распарывается на груди. Приказ звучит:

– СимБа, сопроводи!

Провожает Ба Пепельный почти невесомую L’oiseau bleu на границу миров.

По ту сторону – синяя сеть глубоких озер отражает дымку перьев.

L’oiseau bleu парит над Волгой. Крылом задевает плавник кита. Он в ответ запевает песню древнюю, о том… Как остовы предков его стенают в песках времени близ Ока Ришат. Домой призывают последнего – отщепенца стаи.

Синей стали касается клюв едва зримой посланницы. Тяжелеют веки кита. Истекают мгновения гиганта в устье слияния Волги и Камы. По канону Дхармы превращается кит в созвездие. И возвращается уж Оди́н. В изначальный Единый – Океан.

L’oiseau bleu превращается в бабочку краснокнижную – с ликом черепа крыльев меж. Символ бессмертия-то служит пропуском на границах всех миров. Долго ли коротко ли. Всё летит, оглядывает поля да земли Бражник Мертвая голова. И забывает все послания и все слова.

И вдруг! Над истоком реки Ока встречает она…

Орла! Размах крыльев – три целых четыре десятых метра. Плывет против ветра. С интересом над посланницей аномальною нависает, вещает:

– Что тебе снится, Птица? Ищешь ли тут кого?

Никому непокорный – Дух свободный пронзает ясностью разум L’oiseau bleu. Та вспоминает, сколько уже парит, и что путь её есть Восхождение.

– Не видел ли Джея ты тут одного?

Заискрился Орел. Пронзила его стрела электричества из-под небес. Глаза воспалились синим. Сам Бог Инея первозданный в воина да спустился, молвит:

– Видал. Под покровом сизым но́чи – далече от этих мест. Курс держи на земли черкесов. Там брат мой спит – Фишт. Ему сперва вручай поклон мой, а затем уж внимай ответу. Да совет: ключ доступа к мудрости древней – прозвище.

Орел Синий пришел в себя. Поклонился. Да ретировался на землю – завидел серую дичь.

– Чуть было не заблудилась, – L’oiseau bleu выдохнула.

Бабочка Бражник летит стрелою отважной мимо полей кукуруз и стрелиции. Видит обломки спиц с колес велосипеда в ржавчине. Распаляет жар в груди, переданный Солнцеликим Оком. Кричит имя мужа в сердце, ускоряется.

Спустя семь на три четверти дней долетает Бабочка – Птица до Адыгеи. На высоте трех тысяч метров почти, по морю – в двадцать три унции, ждет ответ её.

На крыльях совсем испарившихся истонченных спускается L’oiseau bleu – на лик Фишт.

Брат просыпается и ворчит.

– Кто тут сидит на моем лице?

– Это я, Синяя Птица. Хоть и не видно меня почти, всё же, Высший, тебя приветствую и смею спросить.

Старик смеется:

– К мудрости моей нужен доступ!

L’oiseau bleu взмывает в воздух, взглядом охватывает холм вокруг креста и кричит:

– Белая голова!

Содрогается короста инея. Жемчужный свет прорывает плеву щелей. Сила древняя раскрывает пред Птицей гробницу.

Глянь, а в ней! Сокровищница из кристаллов, ценных металлов, кораллов, солей. В камень запечатлевшихся – звезд морских да ежей.

– Ну, хватай же быстрей! Этого ты хотела?

Едва не срывается L’oiseau bleu вниз, но вспоминает… Мужа. Солнцеликого. Кита. Кукурузу. Орла. Спицы раздвигают границы Сна. Ветер приносит ей Имя.

– Я ищу Единого. Путь укажи мне в то место, где он Жив!

Выдохнула Глава Белая одобрительно. Гласит:

– Вижу, как Темуджин26 он хромает сейчас к погибели, объединяя миры. Держи аммонит. Правый глаз его сопроводит тебя в место правильное. Ну все, лети, Птица!

С лавиною снежной на куске коры древа ясеня Брат спускает её к подножию. Остриё лимба зрачка орлиного врезается в купол города Бога Ямы. L’oiseau bleu воспаряет, мчится на всех порах под сизым облаком.

Вот уж за блеском червонным виднеется – пункт назначения. Пульс нитевидный превращается в ритм. L’oiseau bleu танцует в воздухе, и вдруг…

Удар. Ушиб. Падение в море. Незримый щит электрический. От КриптоЦентра исходит цифровой оттиск мора. Неживая защита пульсирует – объект неопознанный держит снаружи. Тут же мчат афалины к L’oiseau bleu. Героиню, как матерь, относят бережно, непредвзято – на нулевое плато.

И вот лежит она посреди опушки. Лесами окружена. Рядом – избушка. В ней – три медведя. Потоп и стужа. Обессилевшая в скандинавском доме на хрустальном погосте, L’oiseau bleu шепчет:

– Quanto costa27 отсюда выбраться?

Глаза закрывает. Не двигается.

На стороне левой Волги – Солнцеликий растрачивает остатки от пыла Ярила. На обряде уст отверзения28 всем – восклицает: «Рудра29!» Лапой розовою держит мудру. Стрела вылетает из колесницы. Горит папирус с символом. С крыши на Домового падает «Заратустра».

Наступает Тишь.

Свидетелем аномалии выступает Бог Инея, выдыхает:

– Придется мне разбудить Его.

Призывает Орла, врезается в грудь ему. Против ветра под мелодию Созвездия Кита мчится в КриптоСтолицу. Тормозит на пороге. По следу удара L’oiseau bleu проводит крылом: электрифицирована. Левым оком просматривает прозрачный купол. Будто в кокон, он оборачивает всех вокруг словом «Нажииива». Сам Повелитель Мух30 позавидовал бы искусству таких Ловцов Снов. Даже Богу идти туда несносно. Но выход есть всегда.

Вспоминает Орел своих братьев: Руха, Симурга, Гаруду. Но, если сразу послать их, то… От нехватки энергии Духа ниже – можно вызвать Ядерный взрыв. К слову, Гриб.

Даром, что цифр концентрация качает потоки финансов. Но какой ценой? Деревья с землями – клопами изъедены, дома заволочены плесенью. Видит – плетется Джей посреди понурый. За собой оставляет полосу изумрудную.

Вмиг Орел обращается в сойку. Пересмешницу – с оперением синим. И, словно призрак для КиберГорода, – клювом незримым пронзает его миражи.

Приземляется рядом с Джеем. Взмахивает крылом да вонзает пред ним перо:

– Это тебе за Зело31 от L’oiseau bleu.

Не успевает и слова молвить ужаленный с шрамом на груди. Сойка взмывает и… Исчезает в Сети.

Стоит приемный отец Одиссея – ни жив ни мертв. Что за черт?

Проходит три дня и четыре недели. Льют дожди – без стыда и совести. Джей пишет повесть о «Неизвестном». Псов охраняет в поместье самой Сехмет32. В небе – нет ни проблеска, ни луча Хорса. Какое тут возвращение домой! Воют псы во сне пред содроганием земли. И Джей ревет с ними.

Утром – стук в стекло. Трясогузка врывается на балкон. Будит всех, даже тех, кто мертв. Хвостом качает да смотрит на рукопись:

– Мать честная, Джей! То ж не повесть, получается, а апокриф. С дуба рухнул?

Клюнула в темя путника. Пером чирканула о кирпичи. Пламя объяло листы, окаянная взмыла в небо. В радугу обратился след ее, Джей ухватил улику – перо серое.

Вспоминает: остановился на главе сошествия Одиссея в Дит33. Вдруг задрожала земля от дыхания Бытхи. Псы не прыткие уже – не рыпаются. Челюстями колотят друг другу о лоб. Гром раздвигает плоть неба. Нисходит на землю огромный потоп. Окружает их холм и жилище.

Джей ищет, где выход.

И вдруг – видит. На древе Вяза соседнего участка Ястреб терзает зайца дикого.

Джей взывает с мольбою к хищнику, начинает торги:

– Помоги! Тут щенки невинные, отнеси их в леса, спаси!

Исподлобья ястреб грозно взирает на остров, объятый водою. Тенью, словно мглою с Везувия, вниз пикирует. Когти взрезают крышу. Сквозь крошево – слышно зловещее:

– Спасение тонущих – не наше дело! Сам возопил, так умри!

Хватает жертву за шиворот, пронизывает до кости. Псы бросаются демону в горло, кромсают в труху.

Джей смотрит на руку. Следы от удара поверх тату дерева придают тому облик тотема. Бьют тамтамы. Волна отступает неспешно. С собой забирает трупы. Возвращает всех туда, откуда пришли.

Корни раненые оголяются. Месяц серебряный из-под полы достаёт краплёные, навострённые на Дурака – карты.

– Не сегодня, Рогатый.

Апокриф близится к главе Седьмой.

В ней восходит из Дита Адонис34 к возлюбленной. Джей спит под Яблоней. Во сне является к нему СимБа, отдаёт золотую пыльцу.

Золотому тельцу здесь молятся все. Но Джей смотрит в лес. Оттуда льётся голос далекий, будто любимый:

– Где ты, Единый?

Сорок сроков спустя – тучи рассеиваются. Джей выходит на берег с псами. Достаёт и пишет заново синим пером опаленную рукопись. Зверобоя горсть сыплет в кубок. Опрокидывает, укрощает позывы выть.

Морда небритая мокрым носом тычет в плечо. Это что ещё?

Друзья главы наверх задирают. Проплывает над ними величественно медленно Цапля. А за нею – в Царство то ли кит, то ли Созвездие.

С Визгом довольным волны бросают дельфинов ввысь. Кричат они хором игривым:

– Сам Бог Бенну35 выбрался из сети золотых цепей! Так Живи же и ты, Джей!

НеСказ 6. «Курган»

Случалось такое во крае Кургане. Пробегает однажды там Одиссей. В лапу раненый. И встречает одну медицинскую сестру.

Пока та втирает ему изумрудную жидкость. Ей он вещает о том, как родился, да пустил его Джей в странствия дальние. Вернуть дабы память из нитей да золотых.

Сестра рот разинула, как завизжит!

– Говорящий кот!

Звук издаёт – подбитой чайки. И от шока на месте… Не скончалась, а

захворала!

Хворь та лютая едкая, проедает кости. Светила от медицины обследуют. Вердикт единый: «Увы, Вас уже не спасти».

Сестра кручинится, но Одиссей говорит:

– Помирать, так с музыкою в пути!

Гиппократа жрица продаёт поместье. Покупает гитару и велосипед. Складывает пожитки и направляется осуществлять мечту последнюю – к морю. О́дин благословляет и возвращается на свою дорогу – к Северу.

Крутит педали болезная. Жар распаляет в груди. Воспаляются в шее узлы. Инфекция. Температура, агония, в общем…

Лежит она в комнате местной уездной больницы. Видит сны. Какая-то дичь! Про Неизвестную Cинюю Gтицу, китов, аномальную зону, медведей, волков, созвездия, зверобой. Месиво. А последним этюдом – Око Рыжее. Караван верблюдов, как мышь, пролезает в ушко игольное. Никто Никогда над ней нависает. Пыльца осыпается, раздается: «Проснись».

Она пробуждается. Температура снижается. Эскулап трёт ей лоб да пожимает плечами. Что за чертовщина?

Сестрица крутит педали. Срезает пути полями да кукурузными. Ест коренья, пьёт самодельные зелья. Из них же. И на привале однажды провожает глазами… Бражника…

Скоро уж срок, эскулапом назначенный, да подходит. Сестра исходит по́том – крутит колеса быстрее. Вылетают спицы на её пути, испускают искры. Она вырывается из колеи. Оглядывается: холмов и нор – мириады, словно звезд. Кротами взрыты.

Едет меж ними, прощается, вес теряет и груз… Бремени прошлого. Тут над ней пролетает Майский Жук. Задевает сестрицу усами. Та чихает. Под небесами над велосипедом подскакивает и снимает свою… кожу старую…

Молодеет. По пути обрастает текстами. Превращает их в песни. Поет сама – под гитару и продаёт. С музыкантами обогащается. Издает свой альбом и тур называет «Прощальный».

Звездой певчей сестрица так достигает КриптоСтолицы. Останавливается на пороге, стучится.

– Кто – кто здесь живёт хоронится?

Ей в ответ – тишина и цифра. 0 (ноль). Зеро. Никого.

Сестрица въезжает под купол-то электрический. Коня оставляет во дворе средь магнолий. Аромат певучий да дивный вдыхает легкими обновленными. И вдруг вдалеке видит – лик. До боли знакомый. Ранее кем-то описанный…

Сестрицу трясёт. Вспоминает слова Одиссея и бросается к Джею – на руки. Тот обнимает, берет на поруки – исполнить желание последнее.

В среду к полудню Джей заказывает Ладью. Нанимает Харона – и на горизонт моря плывут уж они втроём. Джей улыбается, но внутри – не поет, а воет. Сестрица его обнимает да лечит словом. Об Одиссее, что чудо дивное. Слушает то и море. Афалины сопутствуют их судьбе. И вдруг сестра вспоминает… Всю свою прошлую жизнь. Тропы. Не те повороты. Людей, боль от лжи. Неуемная хворь вновь внутри завывает. Джей наливает ей зверобой. Рвёт сестрицу, качает во все проекции. На бок венчает и – в сон.

В полночи – выходят они на берег. Джей кладет ей на лоб ладонь.

– Я своё дело сделал. Ждет тебя град, слывет что «Святым». Ушедшим он – по колено. В затоне Червонного моря среди – найдешь ты покой да исцеление.

Прощается Джей. Неспешно уходит. У хостела «Улей» средь цвета магнолий стоит и ждёт ее конь без спиц. Обнулились колеса. Ничто не мешает. Пусто. Сестра поезжает да крутится о веретено пути.

Прошло-то дней эдак тридцать четыре. Впереди – Геленджик лучами светится. Сестра вырывается из-под щита Бога Ямы да КриптоЦентра. Поднимается пыль. Забывается все. Стучится:

– Кто – кто здесь живет?

Море шумит. Волна бежит, превращает архивы в лето. По следам сестрицы – бессмертник растет. Обращает её не в эскулапа, но лекаря.

И стекаются к ней со всех миражей бедуины со существами. На грани жизни ступают они – кто по́ свету, кто – в подземелье. Для всех уже здесь уготовано место.

И вот однажды, под видом страждущей – фонтан целебного дара сестрицы посещает… То ли женщина, то ли ящерица. Глаза узкие в щели стягиваются да льстят:

– Ах, руки твои-то целебные. Сердце волшебное берегут стражи очей изумрудных!

Сестру постепенно слова погружают в уютный да влажный… покой.

Водоем. Сестрица кивает. Соглашается быть вдвоём. Пришелица руки трет, продолжает:

– А ты знаешь, златая, в тебе же сидит проклятье! Не дар то целебный. Одной чашей – даёт, другой – забирает силу, здоровье, пыльцу волшебную. Ужо поезжай со мной на Алтай. Там живет издревле Ведьма одна. Могущественна она. Три века звать её ШиБальБа. Отвратит то проклятье да снимет хворь. От шкуры очистит и выпустит.

Сестрица хоронит в Червонном затоне колеса коня железного. Гитару о камни бьет. Жабой прыгает в ступу к той, что обещает… Ни много ни мало – вечную жизнь.

Приезжают вдвоем они на границу двух Миров – живых и мертвых. Почти что Тибет. У подножия сизой горы оставляет сестру пришелица.

– Жди, – говорит, – за тобой придут.

Целительница поселяется в хостеле по́близ леса. Сдаёт на охрану вещи и накопления. И к ночи спускается с гор за ней не кто-то, а сама… ШиБальБа. Пожилая Ведьма сестрицу берет за руку – ведёт за собой в избушку малую.

– Чую, чую что душу твою забрал сам ДьяВол! Вижу, плывёте вы с ним по воде. Он тебе рассекает клетку груди. Вынимает сердце, смеётся да с море бросает синее. Червонною слизью тебя отравляет и возвращает… Черт знать куда. Никуда.

Тут заревела сестрица. Поверила, что то был не Джей, а Зверь! Что же делать?

– Принимай решение. Избавляться от вируса, или… Так и влачить свою седую жисть36 – НеЖитью.

Сестра снова ревет. Не может поверить! Обманули! Доверилась Зверю! И бежит под утёс. В ночи́ заползает в хостел и – трое суток с высокой температурой. Бредит. На четвертые, выплакав все до горла, поднимается ко спасению – ШиБальБа.

Та сестрицу-то приючает. Готовит обряд. Месяц рогатый заглядывает на мехами раздутое плато. За границу круга, огнём объятого, сестра вступает и… Исчезает. И вдруг вырывается с другого конца опалённая трясогузка серая. Вихрь вверх от нее листы поднимает. Ловит один ШиБальБа, читает да… Помирает.

Избушка ветхая рассыпается. Выползает сестрица запекшаяся – из нутра древней какой-то печи. Смотрит на лик почившей Ведьмы. И запевает песню…

Боли и хвори не чуя боле, спускается с дальней дистанции гор. Приходит в хостел – все уж украли. И вещи, и сбережения. Сестрица смиряется. К полуночи – отправляется в путь под далече звук воющий. Туда поспешает, откуда пришла. Но теперь уж пешком, без всего. Пуста.

И вот идёт в беспамятстве путница. Оглядывается по сторонам. Что за места? Вместо дорог – одни словно тропы. Ползёт по ним на своих двоих. Ночует в лесах. Ловит лягушек и ест. Омывается в реках да заводях. Терпит.

И вдруг с диким скрежетом тормозит рядом с ней колесница красная с символом «W»37. Водитель-то лысый кричит: «Помоги! Рожает жена на сидении заднем!» Руки сами пускаются в дело. Мозг вынимает из обучения главу: «Акушерство и гинекология». На обочине – ревет уж роженица. Мужик вокруг носится с ведрами, выдирает волосья из лысины.

Руки сестры омываются кровью. Выдаётся плод. Хлопок. Крик, словно птицы дивной, вырывается из груди младенца. Близ Яблони дикой – девочка, 3,4 (три целых четыре десятых) кг. Меж бровей месяц смотрит на друга Непомнящего. Глаза голубые рассеивают забвение сестры. Она кричит Имя… В груди разливается Океан Любви.

От такой-то древней силы да мощи – путница сознает ошибку главную: предательство веры в себя.

Головой ударяется о крыло колесницы, и на границе – падает в обморок. Новоиспечённые родители подхватывают сестру-то под руки, но уже поздно. Кома.

В ней видит сестрица сон. Вот гребёт она в синей ладье по бесконечной реке и тоскует о ком-то. Вокруг лишь туман и морок. Пульс нитевидный тянет к острову. На нем собралась вся почившая её родня. Машет, зазывает в покой с собой. Корма ладьи с головой кота – уже направляется к берегу…

И вдруг… Как гром среди ясного неба, по ту сторону Волги – Голос. То ли стрелой, то ли клювом пронзает темя. Тучи рассеиваются над памятью. Поворачивает сестрица шею и видит руку… К ней тянущегося Джея.

Вспышка до боли знакомой улыбки озаряет лик. И произносит «Проснись».

Она просыпается. Видит – лежит на мягкой перине из листьев рукописи на берегу Тобола – реки. Там же, откуда приехала. Читает. Уста отверзает, чтобы кричать, но… Замирает. Как в детстве – смеётся!

Над Курганом проносится фраза, свежая что горный лед.

– Я не буду прежней!

Так родилась Надежда.

НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни»

Однажды приглашает меня Надежда с собой прогуляться. Благодарствует за явление, пробуждение, рождение и… Дарит поездку в Кавказские горы.

Я еду из КриптоЦентра. Уж Вересень38 месяц. Бога Авсеня39 все почитают на родине. Я же в поезде – вижу сон.

Гора. В нее поднимаемся с неким братом. Наверху простирается плато и огромная, трех – четырех – метровая глава змеи. Из скалы будто высечена, а изнутри – свечение. Вход в пещеру. Друг на друга оглядываемся, заходим.

Внутри – невозмутимая гладь голубого озера, да кристаллы вокруг. Посреди, будто кол, – возвышается столб. То ли кнопка на нем, то ли клавиша.

– Вот оно, управление судьбой. Кто нажмёт? – брат ожидает решения.

Вода ледяная прозрачная мне по пояс. Ступаю. Поток неземной красоты – переходит во все цвета радуги, омывает пол тела. Тянусь. Вот нажал уж почти, но сзади кричат: «Подожди!».

Просыпаюсь. Из свежести льда попадаю в адский котел. Жара плацкарта заварила уж в воздухе бульон из носков и яиц. Такое амбре не отыщешь у парфюмера. Изысканней оно «шанеля», но аутентично лишь для сих мест.

Надежда радостно в белых одеждах меня встречает под вопли таксистов: «В Кисловодск за триста».

Похоже… не просто в горы, а лечиться пригласила меня сестрица на Минеральные Воды. Пью жадно все виды из источников серводородных. Пузыри щекочут горло. По привычке чешу его зверобоем.

Отправляемся в горы.

Сестрица в них хочет сыскать… Мать честна! Ни много ни мало – Источник Жизни. Некий «Фонтан-Водопад». Местные говорят, бьет он сверху и с подземли одновременно. Волны сталкиваются посреди, образуют силу эдакую, что погрузи туда хоть что-либо, то обретет оно… Вечную жизнь.

– Жить бесконечно стремишься? Люд сторонится таких вещей. Воро́н белых, как одежды твои, игнорирует. Потому что жизнь ведь на то и ценна, что смерть правит бал. Ибо кто схоронит того, кто один остается навечно? Не правда ль, Надежда?

Глазами совиными трижды хлопнув, махнула ведунья рукой. Я за сестрой.

Впереди расстилается пред нами – край изумрудного изобилия флоры. И по камням дорог, что золотом вымощенных, как ковбои в прериях, курс держим на гору – Красного Солнца. Жара поднимается над простором. Вызывает в умах миражи. Надежда вдруг загибается.

Стерлись подошвы. Сочится кровь. Следами печатей красных подписывается договор на достижение мечты. Только ли красота требует жертвы?

– В желании своем уверена ты? – вверяю сестрице семя прозрения.

Под гулом пчелиного пения, над упоением меда вереска – играю мелодию возвращения на шаманской струне. Чую, внимает тем нотам сам скотий Бог Велес – О́дина брат. Тысяча сорок два метра усиливает сигнал. Соколиным Оком взираю на Эльбрус – убежище Прометея. Титану прозо́рливому направляю последнюю песнь – послание. В кармане жужжит пчела? Нет, уведомление на экране: «Сообщение доставлено».

Кряхтит, но ползет сестрица упорно, словно вот-вот да причислится к лику святых. Боли́ у козла да у волка, ослицы, – но её отпусти. Смеюсь. Наблюдаю за мучеником, но сам уж измучен – служить костылем.

Жара – 34 и 2 (тридцать четыре и два), обливаюсь по́том и жидкостью красной. Интересно, что лучше? Быть «Человеком и пароходом», или проводником прямо в Рай? Солнце в зените – жар в груди распаляет. И вдруг на клык мне роняет сестрица каплю красного те́льца.

Вспоминая слова колдуна, содрогаюсь. Роняю на землю сестру, изрыгаю в дерн яства утренние. В пасть сую зверобой… С мольбою смотрю на лапы. Раз – две – три минуты… На руки кожаные с облегчением выдыхаю: «Фу, пронесло!».

Солнце склоняется за горизонт. Гору, прозванную в честь него, – почтили двое. Спускаемся, нет, вернее, ползем и видим рой… змеиный. На пороге утеса зеленого оставляю Надежду. И к ним трусцою – расчистить путь. Как Рыжий Всевидящий, в позе тигра затаившегося – подкрадываюсь, прыгаю. Ба! То не рой, а корни окаменелые. Поднимаю взгляд – женский лик. Будто древний. Предстаю перед ним, не смея дышать. Вливаюсь в незримую бездну… Еще чуть-чуть – Имя услышу. Вот первая буква «К». Пульс нитевидный… стягивается в невозможное, мной невиданное доселе, абсолютное чувство…

– Джей, ты жив? – сестрица кричит.

Шерсть вздыбается на спине. Вместе с ней испаряется истина. На утес – взрыкиваю. Возвращаюсь к Надежде.

У подножия горы Солнца Красного задается вопросом она:

– Правда ль, Джей, говорят, что Лилит была первой женщиной? С Адамом да наравне? Но, потребовав равноправия у Создателя, была анафеме предана. Демонизирована.

Я поперхнулся печеньем с изюмом, что символ любви40. Об этом узнал, когда подарил свою книгу Женщине, безгранично прекрасной41.

– Знаете ли вы, коллега, что некоторые вопросы опасны. Ибо ответ – в них самих?

Тут же легкое, словно крылышко, озарение вспышки – осенило во сне мозжечок. Словно Бог сам спустился да выстрелил мною в измерение иное. Но от конфликта зверобоя с изюмом в виде изжоги вернулся на Землю я.

Надежда же продолжала, но гулко вещала, будто с утеса:

– Словом, к чему вопрос. Намедни вижу я сон. В нем Лилит ко мне в виде Змеи является. Говорит, «Путь наш – Един». Обвивает мне ступни, вручает надкушенный кем-то гранат…

Внимая рассказу сестрицы, закрываю глаза. И всматриваюсь сквозь шрам на груди. Стрекочут цикады, но люди – трещат. Незримое море шумит. Над листвой кипарисов, в оазисе нив изумрудных, на миг раскрывается эхо парения… Крыльев Бабочки Бражника.

– Джей, вернись! – на телефоне экрана Надежды заставка в виде черепа.

Тридцать четыре минуты спустя, по часам, по ощущениям – в сотню, я с Надеждою на плечах достигаю цели искомой. Вокруг неё – толпы туристов и местных. Галдеж, толкотня, суета. Расталкивая плечи страждущих, встречается Надежда с неприглядной правдой:

то не Фонтан – водопад, а фонтанчик. Я падаю оземь – от смеха и от греха. Бьет из щели кирпичной ручей, испаряется – толщиною меньше мизинца.

– Вот твоя «Вечная жизнь»!

Стекает вниз. Главу рыжую буйную кладет на бугор земли, говорит Надежда:

– Обманули! Иссякла!

Я же лежу на травке, облака провожаю взглядом, вопрошаю:

– Происки ли то джиннов да миражи, иль прови́дение!

Захира местная и тут настигла. Кричит все свое:

– Чурчхелла и пахлава за сто.

Возвращаемся в град целебных источников. Орошаю горло водою четвертого номера. С цифрой, которую в Поднебесной боятся, словно огня.

На следующий день – рожаю Надежде идею. Для баланса веры и бодрости духа – взобраться на женскую гору Машук. Подошвами, стертыми в жертвенный порошок, попирает сестрица праведность, что гласит: «Нельзя окровавленной будучи— боль себе причинять».

Из уст моих луковых и глаз-то хитрых – принимает сестрица зелье испить – «Искушение». Пилюлю кладет в рот красную и делает выбор в пользу Восхождения.

То ль ручеек журчит, то ль молочная речка бежит… Нет. Оборачиваюсь – шумят то подошвы и слезы Надежды. Но не ропщут идущие. Ибо мудрость древняя да гласит: «Прежде, чем жизнь обвинить в жестокости, не сотвори себе страданий сам».

Диск восходящего лика Солнца сверкает усами Рыжего. Вспоминает, видать, меня ищет. Я улыбаюсь, у ближайшей вышки высоких вольт – кричу в небеса ему: «Жди меня!»

Долго ли близко – падает Надежда на корни дерев, орошает землю слезами, мол: «Дальше я не пойду!». Птички поют. Я собираю шишки, пернатым подсвистываю, топчусь у Надежды:

– Ящик Пандоры открыт. Восхождение – на гору женскую. Испытание на любовь к себе: Кто к ней да над собой – с мечом, тот сам от него да погибнет. А кто с нежностью…

Рассыпались изобилием влаги небеса, что в горном воздухе, как кристаллами звезд, – осыпает плечи путников долгожительством.

Кивнула Надежда, вняла, видать, Голосу. И неспешно уже, не стеная, урок извлекла из выбора. Взобралась на пик Машук и во всю силу легких кричит:

– Я люблю себя!

Я ложусь на утес. Опекаемый Авесом за облаками, закрываю глаза. Улыбаюсь. Еще один путник нашел свой… Рай. Эльбрус двуглавый в сизой дымке на плечах седых – ответ для меня же пока оставляет туманным.

– Джей, ты жив?

Щупает пульс Надежда и нависает над шрамом груди моей. Из него истекает незримый нежно-розовый ручей. Орошает землю. Видимо, вырастет здесь когда-то лотос. Спускаемся в город. Победоносный стакан субстанции из Источника номер 4. Пузырьки взрываются в альвеолах легких. Кто-то шепчет сбоку: «Откровение».

Так испытал я Надежду… вернуться Домой.

Середина недели. Приглашаю сестрицу к восхождению по-мужски на гору, что сын Эльбруса, – Бештау. Та прищуривается, смеется, урок извлечен: ступай сам.

От Железноводска степенно нешумно плыву по дорожной артерии, как Корабль Пустыни, но… Груженый неведомым чувством. На всякий случай с собой – зверобой, но то – другое. Словно о ком-то без устали плачет небо, вуаль серую да надев. Ни на деревьях, ни на земле, вокруг, ни в воздухе – никого. Бьет вдали колокол. Делаю вдох. Ступаю мужественно на сына Эльбруса.

Уклон восхождения – градусов семьдесят. За выступы и коренья, цепляясь, вниз соскальзываю. Густой и тягучий туман опьяняет сонливостью и запугивает тишиной. В глуши лесной – голос Надежды. Как будто прошло триста лет, возвещает из памяти:

– Джей, ты жив?

Субстанция мистики обволакивает объекты. Мне мерещатся призраки прошлого, сотрясая сквозь кожу кости. Не видно ни зги. Будто Бештау – не сын, а призрак. Вонзая в почву когти, впитываю крупицы смелости – продолжить путь.

И вот на последнем выступе перед плато, откуда, по сути, всю долину должно быть видно, – едва не срываюсь. В уме промелькнуло: одна секунда – падение кубарем, Надежда кричит.

Но вырвался, вынырнул, как кит на берег. Озираюсь вокруг: Ни-Че-Го. Странное место заволочено киселем из седых облаков, испарений, тумана. И тишина. Как стучит пульс – не слышно. Я закрыл глаза и вдруг:

– И-го-го!

Будто с берега левого издалека – эхо голоса Лошади. Я в ответ кричу:

– Ё-жииик, ты жииив?

Внезапно со стороны Запада раздается топот копыт. Приближается, мчит. Уж все ближе. Напружинив мышцы, готовлюсь к прыжку – взобраться всадником на скакуна, но…

Клыки взрезают туман. На плато – черный кабан огромный врывается. Копыта Вепря вспарывают плоть земли, за миг до удара в артерию сонную – ныряю влево. Дергаюсь. Вдруг просыпаюсь все там же, на плато. Следов нет.

В тумане-то сизом, что молоко козлиное, ступаю неслышно уже к пику главы Бештау. С ладони, пронзенной то ли вепрем, то ли кореньями, – капает свежая кровь. На местах их падения там теперь, говорят, растут анемоны. Зажимая рану, повторяю внутри:

– Долиною смертной тени не убоюсь я зла.

Мгла туманная простирается на сотни верст. Дорога выстраивается под шагами. Иду, не дыша почти, но снова хромаю.

Вдруг впереди возникает береза. К символу чистоты, благородства – в перепутьях миров бросаюсь в объятия. Глядь – на плоти её прорезалось око. Вот оно, смотрит на темя мне, будто взвешивает грехи. Я словно слышу душу… Свою и древа.

– Ступай за мной, путник, – оно говорит.

Разворачивается тропинка. Ни далеко, ни близко – ползу по ней низко, как Улитка на склоне. Перец, или Кандид42? Облака волочу на своем горбу. Молчу, дабы снова не встретить Вепря. Анемонов последние капли стекают у тура43, воздвигнутого в этой незримой пустыне… Но кем?

С тем и делаю шаг последний на ступень, что не выступ, но лезвие. Хромая стопа оступается, едва не подвергая меня обряду – усекновения главы Ивана. Но глава «Седьмая» гласит: «Джей поднимает голову вверх на шее, а не на руках». И внезапно, забыв о Лошади – Вепре, кричу на всю округу. Мать честна!

То ли сплю, то ль мерещится, но смотрит в торец мне – Корма Корабля. Тру глаза, прижимаю ко лбу ладони, щиплю за бок… А мираж все стоит. Придвигаюсь вплотную – клеть прутьев железных ограждает путь – внутрь к таинству. Колом трусь о периметр. Но и щели в нем нет, будто Ноев Ковчег. На корме – чешу лысую голову, волосы поминая.

Окликают вдруг сзади:

– Чертов ус ты серый! Та птица была на обед нам с ужином! А все сожрал один. Тьфу, греховодник чрева, вот теперь пусть урчит. Я ловить больше не буду!

Из-за выступа – светлые уши, усы, тельце снежное… И плетется серый понурый, виновник разнузданной речи. Два кота!

– Дорогая, вдруг завтра война, а голодный я?

– Плут ты безродный, воин с тебя, как с меня – Бегемот!

– Вообще – то, я дворянский кот!

Белоснежная тут – по морде седому с размаху дает и идет на ковчег сквозь прутья. Серый тщетно вздыхает и влачит за ней существо. Ибо кто он без неё?

Я осел от такого невиданного явления на пике самой головы Беш-Тау. Тысяча четыреста метров. Теменем приникаю к табличке резной. Вспоминаю, что «Тау» означает «Ключ Жизни», нисхождение Духа Святого в материю, Бога небес в человека. А «Беш» – это местность с пяти элементов. Испытывая нуминозный трепет, отправляюсь на спуск сквозь млечный туман. Последний взгляд бросаю на Альбион через плечо левое – не рассеивается Ковчег.

Тяжело подниматься, но спускаться сложнее вернуться живым. Где запятая? Подошвы кинжалами вспарывают мокрые камни, воздух разреженный заставляет внимание плыть. Не прослыть чтоб однажды без вести пропавшим, кричу пред собою:

– Море, расступись!

Вдруг туман растворяется и предстает предо мною… Гриб! Мухомор! Подкрадываюсь, словно тигр, ближе. Чу, то не гриб, а скала. На шляпе, обхватом метра в три – четыре – пятно… Будто символ кнопки красной. Да в виде солнца оно. Расколото пополам. Прямо как из сна, что видел в поезде на пути сюда. Но один я. И нет вокруг Озера.

С мыслями странными пресекаю страх и прикасаюсь ладонью. Под рукой человеческой – оттиск холода. Вдруг пробегает по телу жар, но… Ничего не происходит. Удручённый внимаю я тишине. Ну да темнеет, пора спускаться.

Уходя навсегда отсюда, зрением задним внимаю: раскол на скале затягивается. Солнце стягивается воедино. Анемоны, в созвездия превращаясь, на небе встречаются с орхидеями.

«Не по закону, а по канону живи, Джей!» – поток отголосок доносит фразы с подножья БешТау.

Бегу счастливый, как ветер ретивый, будто сделал что-то… Или обрел. Давно забытое. И в распахнутое сердце врывается – то ли вой, то ли рев. От испуга падаю оземь. Как на обочине вдруг восстает Бегемот!

Пасть огромная говорит: «Ааа!». Бросаю в нее зверобой… Мираж испаряется – то скала! Отряхиваясь, вспоминаю цитату их древней книги, что «Бегемот является тайным единым совокупным именем числа всех животных».

Возвращаюсь к Надежде. В санатории у Источника номер 4 (четыре) бросается в руки:

– Джей, ты жив!

И рассказывает мне сестрица, что узнала в отсутствие путника.

– В день осеннего равноденствия ведь на гору мужскую взобрался! А знал ли ты, что легенда гласит:

«Машук была невестой Бештау. А старый папаша – царь Эльбрус глаз на нее положил да отправил джигита – сына в войну за богатства. Снискать славу в далеких краях. Сам девицу объял, уволок под венец. Вдалеке сын узнал о предательстве. Отцу в битве надвое расколол главу, но тот сильнее. Ударом последним разделал сына на пять частей. От поражения и тоски по нему – вонзила кинжал себе Машук в центр груди. С тех пор и стоят друг напротив друга – Жених с Невестой. Не достался Никто Никому. Но осталась Легенда о жертве, предательстве и любви».

Я осел на кресло.

– Давай съедим с тобой лучше на ужин пряников тульских.

Тут надкушиваю символ праздника с поощрением за труды. И вдруг ощущаю, как из шрама на моей груди – истекает ручей… Жидкость-то голубая бежит, вливается в вены синие. Заполняет собой уж комнату всю Надежды. Стою посреди Озера кристаллического, хочу крикнуть, но…

Голос вдруг говорит:

– Проснись.

Зажмуриваю глаза… И стою у полуночи на вокзале Вод Минеральных. Сажусь на поезд проезжий из Махачкалы. Бороды да хиджабы поднимаются на вошедшего.

Старший спрашивает:

– Хо тайпан мила ву44?

В голове декодируется: «Кто таков»?

Я смотрю ему в глотку. Клыки чешу языком, но улыбаюсь. Вспоминаю вдруг заклинание из писания ДревнеСвященного. Пыльцой рассыпаю его по плацкарту на темя внимающим.

Зрачки старшего расширяются. Он кричит на весь вагон:

– Нохчи борз, нохчи борз45!

Поезд погружается в сон.

В КриптоЦентр возвращаюсь Я.

НеСказ 8. «Берендеево Царство»

Вернулся. В КриптоЦентр уже без сестрицы. Семя «Вечной Жизни» заронила Надежда мне внутрь, но…

Будто хворь поймал я под куполом. Угораздило триста четыре надвое, тобеж шестьсот восемь дней назад – подцепить… Из града невест то ли вирус гриппа, то ли саму Птицу – Жар. Спалила все старые схемы в памяти, и в грудине – пожар. Спать ложусь, словно замертво, – со слезами и грустью. «В поисках утраченного» – Марселя Пруста читаю, но смотрю все на лес. От него вспоминаю все тот – древний лик Богини на сетчатке глаз.

– Ваши отпечатки?

Центр требует идентификации. Предъявляю QR46 (куар) квадратный и краснокожий паспорт. Маяковского поминая лучшим словом, «достаю доку{̜}́мент из широких штанин».

Мчатся недели, за ними – месяцы. Ни спать, ни есть не могу уж боле. С попутчицей для сожительства – постепенно скатываюсь к потере рассудка. Стремлюсь к просветлению, на деле – сгинуть. Без суда и следствия. Один финик в день и – баста! «Безгреховность да духовная чистота» – вот те постулаты, что заменили мне мать, талант и отца. С каждым днем иссякает источник, чую… Не чуду быть, а превратиться в Ничто.

И, чтобы совсем не пропасть из памяти, придумываю план. Забраться в горы, оттуда – на вотчину Левого берега Волги: проститься с матерью и адьос47! Служить матросом на ладье Харона48.

Слово за слово – попутчица для сожительства озадачена.

– Возвращайся скорее живым!

Я молчу. Оставляю в наследство ей все, что имею. И мчу уж скорее на порах издыхания – в сторону Лазаревского. Она вздыхает: разве удержишь того, кто рожден летать.

Шторм и стоны чаек. Червонное море провожает волнением и буйством чувств. Я ж не знаю, куда вернусь. Пустеют внутри чертоги с пыльцой золотой – заклинаний сакральных. Я закрываю глаза и впервые за тридцать шесть сроков безмолвия, хоть зверобой на зубах, но вою – свободно. Попутчицы нет. Больше не нужно затыкать голосину подушкой.

На Больничной улице дом 23 (двадцать три) бабка – дедке гласит:

– Чу, воет-то псина к покойнику!

Я оглядываюсь на забор из цепей да кольев. И шагаю вниз.

– Простите, – окликают вдруг сзади.

В доках ржавых я останавливаюсь. Всматриваюсь. У крана, что шея жирафа, рядом с ящиком из железа, изъеденного «2.00 Cargo»49 – дед седой.

Время – ночь, а он – сидит одинокий, в шляпе да держит трость. Ручка – филина голова.

– Огня не найдется? Есть еще порох?

Старик ухмыльнулся. Я – на берег. Два камня к лицу волосатому-то поднес, скрежет, искра – папироса его вспыхнула.

– Ай да молодец! А сам что, не куришь?

– Чем медленно себя травить, уж лучше броситься со скалы, – отвечаю деду.

Он выдыхает кольца едкие, продолжает:

– Как твое имя?

Глаза филина-то на ручке расширяются. Качнулся я, одурманенный. Задним мозгом думаю: какой знакомый вопрос.

Он повторяет:

– Имя твое – твое имя?

В небо черно-синее задираю глаза. Мигает Сириус из созвездия Большого Пса. Вспоминаю деревню, что «Лесом» читается перевернувшись, как «Пес». Имя друга из детства верного приходит на ум. Я отвечаю:

– Гор Ден.

Старик ухмыляется:

– Врешь, пока что ещё не он. Так как имя твое?

Лежу на боку у доков, как кит, выброшенный на берег вследствие силы незримой. «Откровение», – шепчет голос из ДревнеСвященной книги.

Вспоминаю, дергаю плавником. Старику – последний выдох бросаю с ответом: «Джей!».

Морда в сером дыму, словно козлиная, говорит:

– Пароль принят.

КриптоЦентр считывает импульс из МетаВселенной Бафомета50.

Старик склоняется над телом. На плече левом его сидит филин. Седой ухмыляется, по-немецки блеет:

– Стало быть, нет тебя! Ибо «J» в языке нашем не произносится, а, значит то – пустота.

Старик поднимается молодым уже… Из последних сил вижу – сам Бог Ямы меня провожает. Обходит кругом. Камнями с галькой по периметру рук с ногами выстраивает тур – стоунхедж… Тот, что я видел на пути к голове Бештау. Филин срывается с плеча Мора и над морем ловит чайку.

– Засыпай. Время твое еще не настало.

Кольца Яма выдыхает в ноздри и отправляет досье под грифом «J» – в архив.

Утром вскакиваю на берегу у Червонного – от крика захиры:

– Живой?! Я думала, помер.

Вот это приход! Сколько часов прошло? Кто Президент? Я отряхиваюсь от песка и ракушек, путь продолжаю. Странно – ранее исправно хромало и болело колено правое. Но теперь уже нет. Легко стало идти на двоих, будто с крюка сорвался. Вспомнил, как в юности сам червя жирного, да подвешивал на остриё… Для ловли не абы кого, а сразу – Большую белую. Мечтал выловить санитара моря на службе у Мора.

Долго ли коротко ли, прошел незаметно сквозь городские джунгли. Крутанул на два и три четверти оборота – колесо обозрения в Лазаревском. Вспомнил мать и деревню. Сюда, на Юг любила ездить та в молодости. Афалином ныряла в Червонное, жевала чурчхеллу да гадов морских. Я улыбался и счастлив был. Не было в детстве еще забот о котах, спасения курей, деревни, нашествия волков и медведей.

Вот уж новая ночь опускается, останавливаюсь в хостеле. Мигает название его «Родник». Вонзаются пружины ржавые из матраса – колом да в левый бок. Вспоминаю народную мудрость:

– Седина в бороду, бес – в ребро.

Но одного ребра у меня не хватает, так что мимо. Вместо Завета Ветхого у изголовья на тумбочке лежит Рыбакова книга: «Часть третья. Прах и Пепел». Вдыхаю поднявшиеся пыльные кольца. Пред погружением в сон – всплывает лицо Бафомета. Когтем проводит зверь по тату моим на обоих предплечьях, говорит на латыни:

– Solve et Coagula51.

Я повторяю сонный: «Совет да Любовь».

Снится мне, как Белая Акула безмятежно плывет по безбрежной ниве золота. Кукурузных полей. Оборачивается. Оком черным левым смотрит – прямо в шрам на центре груди. Крик позади: «Утащила!».

Я выныриваю в ледяном поту. Краснокожий паспорт – тут лежит. Сердце колотится бешено, будто бьется в конвульсиях птица за клеткой. Хозяйка того «Родника» приглашает к завтраку. На столе – клеклая запеканка с изюмом и финик. Извиняется, что не густо. Но на фоне голода с бывшей попутчицей кланяюсь я:

– Me gusto52.

С портфелем пустым за плечами, бутылкой прозрачной жидкости, сотовым телефоном, – я отправляюсь в поход. На пороге – владелица «Родника». Отдаленно смахивает она на образ Хозяйки «Медной горы». С головы до пят, меня осмотрев, бросает напутствие:

– Ступай, дорогой мой путник, в Берендеево царство. Туристов нет сейчас там. Так что один в спокойствии, может, обретешь то, зачем пустился в расход.

Я поставил оценку «10» (десять) баллов в приложении для бронирования и… Удалился из всех сетей.

Долго ли коротко ли, ползет по склону Улитка по имени Джей – Пустота. Вдруг в ущелье Мамедовом слышу – эхо из пещеры. Будто Игорь мой Солнцеликий на древнеегипетском читает папирус некий. Бросаюсь ко входу, кричу.

Вылетает раздраженная потревоженная Мышь Летучая.

– Мэн ху53?

Ультразвуком, в лицо ударяет мне да шипит. Переводчик в мозгу декодирует белый шум:

– Ты кто такой?

Пред ней на лопатках, омываемый горным потоком, я отвечаю:

– Джей!

Как белены объевшись, та вздергивается. В воздухе превращается вдруг… В сову, и… Пикирует к сонной артерии с возгласом:

– Угораздило же этой Ведьме в деревне вампиров – родить псину! Ну да сейчас исправим то быстро!

Клюв клыкастый вонзает кинжалами в горло. Море Червонное Мертвое рядом шумит. Кричит Надежда с утеса:

– Даешь Вечную Жизнь!

Я просыпаюсь на земле холодной рядом с горной рекой. Она ладони мне омывает, будто… Слезы стекают из водопада глаз женщины под Колесом обозрения в Лазаревском.

Волосы поседевшие намочил в ледяной воде. Поднимаюсь через ущелье – в Царство.

Ступаю на земли ветхие да заветные – Царя Берендея. Тишина. Лишь водопады шумят, да скрипят деревья. Говорят, берендеи – то оборотней народ. Превращались в бурых медведей. Веру иную блюли и хранили «Веды». Зелья варили да слыли чудесами. Заодно были воинами неубиенными. Почти что бессмертными. За то и прослыли в летописях «погаными да своими».

Я чую запах угарного газа. Будто кто-то поджег леса. В страхе всматриваюсь сквозь рощи тисовые, источник пламени-то отыскиваю. Но ни духу, ни слуху на пасмурной вуали дня.

Вдруг кто-то рядом говорит: «Мяу».

Я в шкуре зеленого Тигра урбанистического, военной форме, гляжу вниз – трехшерстная роженица. Трется о боты немецкие, в глаза заглядывает и повторяет настойчивей:

– Мяу!

Из-за дерева вдруг выходят, словно дети её, совсем еще молодые —коты. Раз – два – три – четыре. С ней же – девять! И каждый из них похож на: Игоря, Симбу, ТинПу, Барса Нежного, Симеона де, Пессимею, других…

А о ногу, уже не храмую, – трется мамаша, отдаленно напоминающая Химеру. Значит, внутри у нее созревает – растет…

Я подскакиваю и кричу:

– Жди меня тут!

В груди разжигая вспышку огромного пламени, убегаю к ущелью. Там на пути – видел неприметный я сельский продмагазин «Катюша». На монеты последние свершаю сделку и корм для семьи тащу. Врываюсь с дарами к ним.

Хрустят шерстяные задорно, я улыбаюсь:

– Вот и успел. Накормил.

Цепей будто триста спадает с шеи. К пузу беременной золотого цвета я прикладываю ладонь и нарекаю: «Одиссей Второй».

И вот уже в облегченном теле ступаю на путь Восхождения в горы. На подъеме – водопад «Борода Берендея» выбрасывает в руки мне Ус серебряный и шумит:

– Живи, Джей!

С почтением Старцу здесь главному – поклонился:

– Мир тебе и покой, Царь чудесный.

И в миг сей сзади, словно о родничок заросший, бьет меня шумный всплеск. Оборачиваюсь: на пороге волны реки Лель – крупной бок золотой рыбы. Блеск чешуи её осеняет чашу с кореньев и листьев. Та наполнена чистой водой ледяной. Пламя в груди погасить пытаюсь, приникаю к губам земли.

Тридцать четыре глотка испив, вспоминаю песню. Вспышкой голубой хрустальною кристаллическою осеняет она мне пещеру в темени. В стельку пьяный неведомым, запеваю мелодию древнюю:

– А меня любит девушка одна. И её люблю тоже очень я. Я люблю пить березовый сок. И сидеть под зеленым листом…

Делаю вдох. Пальцами холодеющими – складываю мудру Рудры. Выдыхаю: «Оммм». Нечто Абсолютное гасит пламя вулкана в груди. Падая в сон, зацепляю название на табличке: «Чаща Богини Любви».

Во сне… В неделимой Вселенной незримых светил… На отвесной скале интереса… Неизвестный бросается Бездне в глаза вопросительно:

– Ты меня любишь?

Она просыпается:

– Безотносительно.54

Я открываю глаза и вижу небо. Тучи серые вьются на север, туда, куда отправился Одиссей – О́дин Первый.

Восхождение продолжаю в непогрешимой, без шума и скрипов – Тиши.

– На кого ты меня оставил?

Знакомым голосом в темя, озаренное песней, врезается мысль. Шрам на груди пронзает струна Стрелы – на слиянии Волги и Оки. Но как Орел – гордый, не оборачиваюсь на зов. Ибо помню, как однажды божественный исполнитель Орфей55 поплатился, свершив подобное действие.

Поднимаясь всё выше, будто расту в размерах, задевая верхушки дерев. Зверобой глотаю, но то явно другое – из Нави. Долго ли коротко ли, про себя напеваю песню из чащи. Останавливаюсь передохнуть, обнимаю древо. Взгляд поднимаю наверх, ба! То же Ясень! С отломленной ветвью, как в деревне у дома стоит, откуда уехал я на газели. Коты разбежались. Поворачиваю налево… Срезаю сквозь Соколово…

– Что в имени моем тебе такого? – повторяет всё тот же зов.

Поднимаю главу на шепот – послание с ветром. Вижу – дольмен стоит. Запорошенный снегом. С руной Одина над дуплом.

В три прыжка в шкуре Тигра зеленого подскакиваю и кричу в него:

– Сова, открывай! Медведь пришел!

С рядом стоящего Клена заклятого – срывается Тень. То за дичью сквозь землю ныряет Сова.

Три – два – раз. Иду против ветра. Морская ракушка звук преображает. На стертых в пепел струнах Лель56 играет песню древнюю: «Ничто не вечно под Луной».

Я несусь сквозь кольца пара, аромата невнятного, но отдающего ладаном. То курил Старик, теперь я – выдыхаю из легких. Пузырьки в альвеолах достигают зрачков. Те взрываются. И расширяется темное озеро на радужку голубую. Акула Белая внутри рвется наверх горы – зачистить последние ноты Песни Жизни по указанию Бога Ямы.

В агонии смертельного танго рукою еще человеческой – хватаюсь я за Водопад усов Деда Мамеда. Тот бросает канат мне, гласит:

– Что же ты, дикий. Снегурочка тебя кличет. А ты! Ну, вот – стал Акулой. Что, кровь почуял? А, вон, вижу, – с шеи течет. Доставай Ус серебряный Берендея и наматывай на артерию.

Внимая мудрости древней, делаю дело. Укус затягивается, как раскол Солнца красного на Бештау. Кланяюсь в пояс Деду, прощаюсь.

Старик провожает:

– Постой. Впереди наверху есть фонтана три. Взобраться на них – не проблема, но вот спуститься обратно… Впрочем, а надо ли? В третьем, возможно, искомое ты обретешь. Ну, прощай, Джей!

Я хватаю древнего на пороге исчезновения лика:

– Что я должен тебе за услугу?

Словно Будда он улыбнулся, за раковины ушей-то дернул, и эхом ответил:

– Ни – Че – Го.

Три дня уже тут провел. И к ночи четвертой – восхождение на ступени воды.

Водопад Первый. Табличка гласит-то «Счастья». Не будучи скованный уже никакими условиями и обещаниями, раздеваюсь, ныряю голым в глубокую чашу с прозрачной водой. На береге новом – взбираюсь наверх по тридцать одной ступени.

Водопад Второй: «Молодости». Холод пронзает кости, но я окунаюсь без взора на тело. В чаше с жидкостью, что молоко. Всего ничего её, но сила весомая. Вступаю на берег юным. Ещё тридцать две ступени, а на самом верху…

Водопад Третий. «Любви». Тут-то и остановился я, словно выкопанный из могилы. Что такое любовь?

Я сажусь перед чашей в инее с синей жидкостью кристаллической. Принимаю позу лотоса и задаю вопрос. Тишина. Зажимаю ноздри и рот, чтоб не дышать. Ни единого звука… Вдруг… Из Ниоткуда – стрёкот крыльев бабочки на моей груди. Жду я, не двигаясь. И спугнуть не смея. Без суеты, ожиданий и требований. Чувствую, – на издыхании последнем, когда хочется уж кричать… Она садится на грудь мне. И приникает к шраму… Нектар ручья розового испивает, и стекается он неспешно по телу… Вливается в синюю чашу… Кристаллы взрываются в воздухе. Я падаю в обморок.

Очнулся. Уж ночь опустилась на плечи горы. Жду до утра. Спозаранку ныряю в чашу синей воды, да с лотосами – из нитей разводов розовых на поверхности. Возвращаюсь на берег и вижу… Перо Жар-птицы? Нет! Лист из огня и золота. Произношу Единое слово. Три – два – раз… И отправляю послание через ступени все – влиться в пение реки Лель.

С чувством исполненного возвращаюсь к зеленой, что изумрудной – шкуре военно – тигровой.

– Прощай, страна Берендея! ДаждьБог57 – свидимся.

Отправляюсь в путь, опустошенный будто, но… Возвращающийся Домой. Котов – след простыл. У дольмена сворачиваю налево. Выхожу на Плато. С него обрыв – на острые скалы. А предо мной простирается меж горами Море – да Океан.

– Ну что за чудо! – я замираю от красоты.

Ветер резкий врывается мне под шкуру. Расправляю руки, вспоминаю места, откуда ранее крылья произрастали. Ложусь на незримые потоки воздуха из тех краев, где Одиссей – Один. Над горизонтом восходит Орнитогалум. Звезда Вифлиемская. Озарение, вспышка, Фишт! Имя пронзает раскатами грома небо…

Я прозреваю вдруг.

Стекло разбивается на куски.

И от Моря да Океана летит Бабочка Бражник. «Мертвая голова» на спине её, значит – бессмертие. Дернулся. И сорвался вниз. Бабочка ускоряется. В воздухе переворачивается, превращается вдруг…. В Орла… Из яйца в его груди вылупляется… Птица Рух… Мчится великими крыльями… Вот, почти уже у земли я вижу – Тень Крота. Но… Из яйца на груди великого Руха вылетает сам Бог Гаруда… Молнею устремляется за мной вниз. Клетка распахивается с оперения Гаруды. Тут является сам Симург Единый. И в виде него – подхватывают они Золотое яйцо на пороге Избушки. Симург несет его мимо церкви. Раскалывается оно о шпиль, перевернутый вниз. На груди прорезается щель иного зрения. С периферии читаю табличку: «Взыскание погибших».

Птица Голосом-то из мно́гих кричит:

– Джей?

В воздухе о семи цветов С-И-М-У-Р-Г Единый пострунно по символам вливается внутрь – сквозь шрам на груди моей:

– Джей, что значит тридцать четыре?

Сквозь щель скорлупы… Лапами мягкими шерстяными обнимаю Птицу. Поднимаются уголки рта. Голос шепчет:

«Чудовища Красота».

И плывут они дальше в прямом эфире… Реалити58 – шоу семь на двадцать четыре (7/24).

На горизонте событий сквозь кротовую нору превращаются многочисленные в Одну – Точку.

Точка59.

НеСказ 9. «Три Ни. Бессмертия ключи»

Яйцо разбитое выкатывается с порога Избы BeEagle60.

Желток выплывает на камни.

Просыпаюсь я на берегу, как игла среди гальки. Вокруг – только тишь, гладь простора морского. Благодать – ни дать, ни взять. Выспался здорово, словно за триста лет. Старика козломордого в доках – простыл уже след.

Скрупулёзно я тело осматриваю. Никаких обновлений. Лишь увечья от поиска вечной жизни. Только шрам средь груди болит, затянут вовнутрь швами.

– Да и леший с вами! – махнул я рукою в небо.

Пригорюнился, что все приснилось мне. Вернулся на гору, где, по поверьям, – в городе Бога Ямы под куполом дремлет Феникс… На Корабль свой «Алатырь» – возвращения ждет.

Иду неспешно. И вдруг то ли шелест, то ль стрёкот крыльев доходит до раковин… Гляжу ввысь. На пятизвездочной крыше отеля сидит, мне подмигивает… Дракон. В чешуе-то серебряной снежной Он. Возвышается гордый над блестящей вывеской: «Гостиница Жемчужина Моря».

От дива такого я рот-то разинул и вонзился, как кол… головою в столб. Очнулся уже от утреннего визга детей и захиры. Плюнул. И замолчал с тех пор. Обернулся в кокон. Да удалился из всех соцсетей.

Смотрю на лес… И все пытаюсь понять:

– Ну что за фокусы с цирком здесь под КриптоКуполом. И почему шпили вниз перевернуты?

Вспотел, вспоминая цитату из древней книги. Закон Гермеса Трисмегиста гласит: «Что внизу – то и наверху, что наверху – то и снизу».

Сутки мчатся за сутками. Читаю я сутры61 Индии. В зверобой подмешиваю куркуму. Во снах вижу Митру62, что Солнцеликий. Усами он чешет мне волосы золотые. Сквозь мурчало пушистое поет – вибрирует:

– Омм, Джей, Оммм…

Я в ответ ему:

– Сооон это, Игорь. Есть ли ты? Или я тебя выдумал?

Рыжий фыркает, взбрыкивает да отвечает:

– Вернешься – вот тогда серьезно и поговорим. А пока расти, птенец! Но побыстрей! Как бамбук! По 36 (тридцать шесть) дюймов в день! Ку-ку!

– Кукушка? Ты здесь откуда? Ну и сколько тут жить мне осталось?

– Ку-ку, ку-ку, кукареку!

Просыпаюсь. За соседским забором горланит петух-то черный. На часах – три и тридцать три утра. Когда же покой настанет? А этот пернатый по виду – тот же, что колдун заморил в котле перед тем, как в медведя меня превратил.

Так и встал до восхода я.

«Тьфу ты!» – сплюнул налево трижды.

– Черт пойми что. Как понять это всё? Где я?

И с удочкой самодельной, что из бамбука, отправляюсь я на́ море. Может, карпа какого, иль щуку, а, вдруг, Акулу поймаю на ужин! Ну, не рыбу же золотую. Хотя… Всё может ведь произойти у того, кто плывет по пути срединному. ВсеВозможности исследует Океан!

Имя, непроизносимое по-немецки, как мантру, молча скалкой внутри раскатываю в блин.

Иду на пирс-то верхний дальний. А сам вспоминаю, как в Иордании плавал с матерью. И разглядывал звезд морских. Как акул есть учила она меня. И рыбов там не показывали, а продавали. Я засмотрелся, и вдруг… От визга пронзительного все выбрасываются из Красного. Вижу – волны взрезает плавник мне навстречу. Но не ясно: афалина то, либо хищницы… Я ныряю без маски. Взор распахиваю – убедиться дабы, а там…

Голос одергивает из-за спины:

– Огонька не найдется?

Памятуя о козломордом под Сириусом, от вопроса резко шарахаюсь влево. И чуть было не нырнул под волну ударную да острые камни пирса.

Стежок рвется. Незнакомец ловит пуговицу. А перстом указующим в печатке из золота держит меня… Как скиф огненный. Сам хозяин туристической лодки «Посейдон». Подтягивает к себе. Грудь оголяется. Веко шрама всматривается ему меж бровей. Глаза незнакомца распаляются все светлее.

Я отвечаю:

– Нет у меня для тебя смерти медленной. Но есть быстрая – от зубов медведя – оборотня. Надо?

Тот как засмеется! И вручает за шутку мне не пуговицу, а… Монету! Из золота!

Отдает концы Скиф «Посейдона» от пирса. С потоком попутного ветра бросает:

– Живи, Джей! Твоя песня ещё не спета!

Уж какая там рыбная ловля. Сижу под куполом Бога Ямы в ступоре от такого права переуступки.

Домой возвращаюсь без рыбы, но с золотом. Скрупулёзно рассматриваю. Решка – греческая буква «Пси»63. На Трезубец похожа она Морского Бога. На другой стороне – тот орёл, что на плато ко мне примчался. Пока в конце концов не умчался С-И-М-У-Р-Г-ом с Яйцом Золотым…

Перед сном – решаюсь проверить монету на настоящесть. Надкусываю клыком. Вдруг – хруст под потолком, но словно из-под небес. Голос низкий гремит угрожающе:

– Ты что, птенец, усомнился!?

Тюк. По темени будто клювом. Падаю в сон, словно пьяный.

Утром встаю через левый бок. А вместо монеты на краю лежит —черепок. Из того числа, среди которых жадный Раджа, Антилопой златой обладая, утонул в нескончаемом крике: «Ещё и ещё бей копытом». Вот тебе и КриптоКупол.

Плюнул я о пол раз второй и выбросил кусок иллюзии в урну.

Пошел рыбу ловить повторно на пирс-то нижний ближний. Там, где на «Жемчужине» пятизвездочной сидел Дракон Снежный.

Оглянулся через плечо левое. Нет рептилии на гостинице. Вывеска под «Жемчужиной моря» гласит: «Выставка товаров из Индии». Видимо, конфликты у чешуйчатого с Митрой.

Я сажусь на пирс. Окунаю в Червонное стопы да закидываю удила. Жду. Имени повторяю мантру и «Оммм», как завещал Солнцеликий. И вдруг справа: «Мяу». О локоть бодается кот цвета пепла. Всматриваюсь – знакомая морда… Где видел такого?

– Мяу! – уже требовательно.

Вспомнил! Точно такой же на пике Бештау – ужин сожрал, что на двоих с белой кошкой. И было то в день осеннего равноденствия.

Бросаю я в ноги пеплу убогому – корюшку. Всё, что за час из морюшка – измором выловил. Кот облизался, махнул хвостом и хлестанул меня, замест благодарности – по голове. Так и скрылся бестия!

Вслед кричу ему оскорбленный:

– За что?

Вдруг слева, словно шелест ветра да приземлился, отвечает:

– Не за что, а зачем!

Оборачиваюсь. Надо же! Сам Снежно – чешуйчатый, да ниспустился ко мне. Дракон уменьшился, ростом с меня – вопрошает:

– Видел, как ты намедни рассмешил самого Харона. Расскажи и мне анекдот!

Я чешу голову. Пора бы побриться налысо да пуститься в Тибет. Из архивов юмористических выуживаю старье:

– Повесился Колобок.

Рептилия не моргает, а смотрит невозмутимо. Скрежет лезвий, шипение из-под усов:

– Ошибаешься, Джей. Оком средним тут я видел, как он вывалился из яйца, укатился. От Деда и Бабы. На Больничной то было, дом 23 (двадцать три). А потом запылился, забылся, забегался. Лису встретил и… Сгинул в глотке. Говорят, повзрослел. Человеком стал… С Большой Буквы.

Из клыков, подобных акульим, когтем вынул Дракон скелет птенца. Молвил дальше:

– Ещё слышал я тут… Трясогузка серая на хвосте принесла… Вечной жизни искал ты. Правда ли?

Я, пронзенный укором, сглотнул. Пожал плечами да кивнул, что «правда» означает.

Рептилия улыбнулась. Лапу перепончатокрылую за пазуху занесла и достала из закромов…

– Вот они. Те, что ищут все, – Ключи бессмертия.

Связку с крестовинами о трех элементах держит Дракон да ноздрями пышет. Шумно дышит. Зрачки мои да расходятся шире все. Тянусь к Огнедышащему – ладонью… Он прячет их за собою.

– Э, нет, Джей. Так оно не работает.

Я чешусь от волнения:

– А что надо сделать?

Тут взметнула рептилия ввысь. Вот в небе звезды уже занялись огнями от дальнего лая Сириуса. Хвосту кричу напоследок я:

– Как твоё имя, Снежный?

Рептилия прошипела:

– ИеДжоШуа…

Улетела и сбросила от чешуи мне в ладони – Кулон. Из Аргентума чистого он с изображением, как инь-ян… За хвост друг друга драконов гоняющих, что сливаются в Уробо́рос.

– Где-то видел я такой символ. Кажется, Игорь рассказывал, когда СимБа спускался в Дит… Там Уж был так свернут в кольца.

Опять без рыбы на ужин – возвращаюсь я на квартиру. На груди поверх шрама болтается, закрывает веко всевидящее – кулон из нечистого серебра, крапленый черной рептилией.

Ночи и дни – испиваю взапой, как туман из молочных нитей. Заполнена им была голова Бештау. И дабы грусть развеять да не свихнуться – отправляюсь с удочками на морскую экскурсию! Заржал, когда увидел плавсредство. То не судно, а «Федорино горе»! Но дань капитану пьяному отдана, – мчим за буйки.

Прикормили всех местных рыб туристы извержениями завтрака. Укачало. Лежат, словно трупы, – в зелени. Я забрасываю леску. Натяжение. И вылавливаю огромного карпа в чешуе медной! Блестит красавец на солнце, брыкается. Жизни соль с боков жирных-то испаряется. Кладу уж было в мешок его, как вдруг тот молвит на издыхании последнем:

– Что за кулон на тебе висит, знаешь же?

Я осел да отошел подальше. Дабы туристов, страждущих приключений, не напугать изречением диалогов с рыбой.

– Нет! Говори же! Пока живой еще.

– Нет, Джей! Вот отпустишь – тогда и скажу!

Сплюнул! Опять остаюсь без ужина. Но любопытство роди́лось вперед меня. И ныряет медная чешуя в пространство морское. Вот я дурак! Уплыл хитрец, наверняка. Но нет, выныривает голова и молвит:

– То метка дракона бессмертного ИеДжоШуа. Он – посредник между мирами. Собирает жемчужин коллекции, что есть души… Живых, но готовых к смерти. Искрятся они особо… Пурпуром с перламутром. Он их нанизывает на ожерелье и хранит в подземелье.

Я застыл от таких новостей. Вот так вечная жизнь!

– И что делать мне?

– Выброси метку в море. Червонное кладбище смоет все грехи. И жди… Авось, не впиталась ещё… Не заметит тебя Дракон. Уйдешь человеком, а не уползешь отсюда Нежитью. Живи, Джей!

Волна пенная забрала карпа медного к Посейдону домой. Я срываю Кулон и бросаю в воду. Нам такого добра не надобно! Возвращаюсь среди зеленых туристов, контуженых от приключения. Зверобой жую на ужин.

На следующий день, объятый думами и опасениями, неслышно ступаю на пирс-то средний. Отель трехзвездный «Чайка» на нем стоит. Шторм начинается. Успеть бы словить хоть что-нибудь.

Забрасываю удила в неспокойное червонно-синее море. Вдруг, вижу… Врывается, словно снежный фронт, стена чешуи… Переливается серебром. Невзирая на люд отдыхающих, обращается прямо ко мне.

– Привет, Джей! А где мой подарок тебе?

Я отшучиваюсь неловко:

– Заплатил им за улов, да за упокой во чреве труженика!

Сам глажу пустой живот.

Дракон прищуривается. Сквозь ноздри длинной усатой морды выдыхает:

– Лжешь мне? Это чревато. Тот, кто не ценит подарки от Бога Бессмертия, – тот без вести пропадает.

Я нервно сглатываю.

– Отгадай загадку? Тогда оставлю тебя… Здесь.

Я согласился. Все внимание навострил ушами с морскими раковинами.

Дракон наматывает белый ус о перст указующий, на котором… Печатка из золота?! И спрашивает:

– В чем смысл жизни, Джей?

Ну вот и все, прощайте. Конечности холодеют. Немеют уста. Цепляясь за нить последнего знания, шепчу ему:

– Сорок Два!

Чудовище поперхнулось.

– Это что еще значит – сорок два?

Я разматываю клубок непонятный дальше:

– Говорят, столько дорог пройти нужно, дабы узнать Ответ.

Рептилия негодует, трястись начинает, расти в размерах.

Я вспомнил мать и Лик Богини древней. Как в чаще её – пил из чаши и Лелем пел песни. Вдруг, откуда ни возьмись, сквозь облака вылетает… Чайка! И, не заметив чешуй-то снежных, врезается в глаз ИеДжоШуа левый.

Тот вскрикивает, срывается, когтями вонзается чистить веко. И от меня недалече роняет связку ключей бессмертия. Я не думаю. Бросаюсь за ними, краду и качусь по гальке. Обиваю все надкушенные за жизнь бока. Из приёмника вдали – Madonna поет песню «Frozen»64. С головою ныряю в шторм. Волна накрыла. Ударила в грудь. ИеДжоШуа ко мне рванул. Впереди – пересечение буйков с аномальной зоной. За которой уж нет ничего. Хватануло чудище за спину на месте, где символ «Мертвая Голова», но упустил… С берега кто-то крикнул – «Сгинул!».

В беспамятстве диком, опьяненный скоростью и адреналином, плыву я не знаю уж сколько… Впереди – медленно движется танкер с нефтью. Но тут его пробивает собой Акула древняя Черная – МегалоДон65. Нефть разливается по Океану. Звезды в нем гаснут. Чудовище же мне навстречу – разверзает пасть свою саблезубую. Но вырос я больше неё.

Проглотил. Поперхнулся. Плавником подавился невкусным да выплюнул. Наконец-то поужинал, как следует.

Тишь Наступает. Впереди – ручьи темные. Я глотаю струи черного злата Червонного Моря. Покидаю Бога Ямы и КриптоЦентр по дну. Вижу трубы медные. Изнутри они возгораются во мне. Вспоминаю ключи бессмертия. Вынимаю связку с пазухи рукой левой. Ключи о трех элементов растворяются на руке человека. Превращаются в символы золотые и стекают в синие вены.

И вдруг я вижу… Все больше золота впереди. Гробницы огромные сокровищ и ящиков древних. Жемчуга. Но клонит в сон меня. Нет больше сил грести. Погружаюсь медленно.

Бездна темная предо мною смотрит глаза в глаза. Предупреждал же Ницше Заратустры устами. Но далёко заплыл я от дома с котами. В последних конвульсиях – легкие булькают. Выпускают имя непроизносимое. Закрываются веки НеЧеловека.

Вдох через жабры. Плыву, а вместо рук – плавники перепончатокрылые. Тело сильное, обтекаемо-длинное. Черная чешуя. Конусовидный хвост управляет курсом. Хочется выть и вынырнуть. Усы, как хвосты медуз, – ядовитые, жгучие, жалят всех вокруг ядом агрессии немотивированной. За границей Абхазии просыпается Бог Очамчирский. Открывает ворота, что кольца огненные. Из моря выкидываюсь – проглатываю моряков. И вдруг взмываю в небо.

Гладь ночного моря шепчет вслед мне «Бес Смерти». Вглядываюсь в отражение водное: крылья размерами со слона и Морда… Рептилии. Я не верю! И из груди извергаю пламя. С земель Бога Велеса палят из пушек – ядра. Бабы и монахи кричат о явлении Зверя Ада. 666 залпов. Огибаю Апопом извилистым вокруг Земли. Назад разворачиваюсь – спросить:

– О каком звере вы говорите?

Вдыхаю потоки соленого спертого воздуха – спалить все в пламени. Но из лесов… со стороны Левой Волги дальней вдруг слышу имя… Оно зовет меня прямо Домой! Чешуя червонной защиты растворяется…

Выстрел пороха с пеплом в упор – в Око огненное, распахнутое на груди. Неужели бессмертного можно убить? Обманул ИеДжоШуа? Но как же ключи?

Из архивов далеких – воспоминание некого Джея:

– Все возможно на срединном пути.

Подходит запал рептилии опаленной – к концу. Верхушки деревьев плоть разрезают на части. Крылья – в одну сторону, лапы – в другую. Хвост – на Север, на Юг – голова усатая. И в Лесу вонзается в землю – Кол с Сердцем, заледеневшим внутри. В нем оно хранит…

Проходит сто лет. Табличка гласит: «СО – КОЛ – ОVO66».

Долго ли коротко ли я спал. Очнулся от усилий трения об Ось Земли. С окраин Леса на месте падения – стянулись Три Ведьмы. Все они – разного времени, возраста, вида внешнего. Тянут – спотянут в сторону болота Belle67. Старшая Ведьма цокает:

– Вот дурачок. Едва сам навсегда не стал драконом.

Кладут ошметки на стол из Ясеня. И читают все оставшиеся оттиски символов золотых. По частям окунают кусочки в торф. Сходит черная чешуя. Под ней – белая, что плесневелая. Аскомицет. Под заговоры средней Ведьмы та шипит, превращается в пузыри. Возвращается кожа. Её смазывает Ведьма младшая маслом полыни…

Кукушка отсчитывает задом да наперед:

– Ук-ку, ук-ку…

Через несколько снов – прорезается стон. Распахиваю плеву двух новых глаз. Надо мною – шесть рук и ключицы острые, что Восток. Отверзение уст:

– Кто я?

Она отвечает:

– Никто. Пока. А когда вспомнишь – найди меня.

Растекается голос Натрое. Ручей журчит:

– Когда станется тебе построить Фонтан Жизни – воскреси нас.

Наклоняется и целует меж глаз.

Утро Мая. Просыпается на столе Ясеня: Нигде Никогда Никто.

Вскакиваю и по холмам муравейников – ступаю лесом. Избежал погибели – обратиться в рептилию. Долго ли коротко ли – сквозь Лес иду. Вглядываюсь во Мглу. Но никак не вспомню: кто они – Ведьмы Три.

– Три Ведьмы. Три Ока, – про себя повторяю.

Возвращаюсь на свет костров и ламп. В Лесу – аборигенов встречаю местных. Всех опрашиваю в поисках одного ответа:

– Кто они? Три Ведьмы. Три Ока.

Но и слыхом не слыхивал никто о подобном-то шестируком явлении Чуда.

Деревья редеют. Впереди – окраина.

На границе той Леса показался дом небольшой. Стиль у него —скандинавский, но словно прозрачный хрустальный гроб. Рядом – изба цвета пепла, в ней – Три Медведя. Сердце древнее в груди заходится в стук – забежать вовнутрь. Вспышка из архивов памяти гонит меня убедиться – нет ли там Синей Птицы.

Но, чу! Диск серебряный. Полнолуние восходит уже на пупок Богини Нут68. И тут…

Рука превращается в лапу. Когти взрезают плоть. И полосы три оставляют на Ели – Сосне напротив дома, манящего и пульсирующего…

Мчу в противоположную сторону. Асфальт, дорога, церковь белая шпилем вверх. Луна превращает купол златой в аргентум. Я устремляюсь к нему.

У кукурузного поля валяется велосипед. За границей початков и Леса шумит Море – да Океан. Церковь ближе всё, но… Отдаляется.

Вою. Воюя с собою – с обочины рву траву. С корней – сыплю пыльцу на нёбо. Жую, перемалываю зверобой клыками. Только Три нити ведут меня обратно домой… Заклинание из ДревнеСвященной Книги…

На языке Любви со вкусом черники.

Повторяя внутри его, бегу на четырех:

Три ведьмы

ТриОка

Три Ни

ОКатри

 
Три ведьмы
ТриОка
Три Ни
ОКатри
 
 
 Три ведьмы
 ТриОка
 Три Ни
 ОКатри
 
 
НеКонец
 

Из архивов Деревни

Легенда

Вокруг сидят мужики да бабы. Изба. Техники нет в ней. Только круг из людей. Вечер. Горят излучины. И в избе всё темно-коричневого цвета дерева с желтыми всполохами от огня. Тени отражаются на стенах, словно пещерных.

Выходит старик седой и рассказывает:

«Давно это случилось. Я ещё малой был. Как сказали, так и вам передаю. За что купил – за то продаю. Жил в наших краях один человек. Сестра у него была. Очень любил ее, заботился. Да случилось однажды настолько немыслимое, невиданное, что… Будь я сам там свидетелем – навсегда бы сон потерял.

Ехал тот человек на велосипеде. Заката зарево путь его освещало. Подъехал к мосту… И вдруг слышит крик сестры… А ещё с юности – дар в нем проявлялся: оберегать других да во снах прови́деть. И чтоб не забыть предсказания, он чертёж наносил на тело своё. Татуировки с символами.

Сестра же уподобилась дару сему, но наносила бездумно, по-неразумению. Несуразицу в общем, в больших количествах. Тем и опошлила волю богов. И решили они проучить её. Наслали на город потоп великий. А человек-то давно с семьей не виделся.

Вот возвращался он домой из похода дальнего. Катастрофу узрел, испугался, что не успеет вернуться – увидеть сестру. Да что было есть мощи – ударил по железному своему коню.

И помчался по мосту со скоростью света. Крики с того края из долины его родной разжигали в груди его зарево. Глаза пламенели и дыхание превратилось в драконье. Но не было мосту тому конца, а начало – далеко позади осталось.

И разгневался он, как увидел бессилие человека достичь Любимой. Крик озарил его сердце последним ударом молнии, и посреди моста он узрел:

как изнутри, из глубины тела проступают на нем узоры и картины, древнее нанесённых им самим символов. Самый большой сюжет был на груди – в виде Птицы. И склонил он голову, чтобы прочесть сие пророчество. А как прочёл, так и понял всё.

Мост под ним стал сотрясаться и рушиться. Брёвна и доски взмыли вверх. Вихрем закрутилось всё вокруг тела его – растущего на всю Землю. Смерч от разгневанного был такой силы, что от удара в небо – солнце померкло. Все померкло. Ночь наступила по всей земле. И горечь утраты. Неизвестно, сколь это длилось, но вскоре услышал он голос сестры:

– Что теперь делать мне без солнца?

И понял он, что умер. Да что породила та смерть.

Но радость осенила сердце его, скорбящее, в инее! А всё от того, что слышит Её снова! Собрал он последние силы. Раскат грома озарил поднебесную голосом:

– Коли Солнце погасло, свети сама! Но впредь пиши на себе светлые символы!

Как только раскаты те дошли до слуха её, – увидел он, что земля возрождается.

Реки входят в берега, люди рождаются заново, растения распускаются. А главное – Любимая его поднимается из земли и становится все больше, улыбается. И со светлыми символами становится новым Солнцем.

И увидел он, как выехал очень давно на велосипеде человеком. До моста доехал. А, вступив, на мост умер. Но Любовь возродила и Богом сделала. А легенду о нем, что рассказываю я вам – Мостом.

Для всех ныне живущих о том, на что способна Любовь».

Из архивов древних

Сказ К.

Жили были Горесть и Несчастия.

Родители не обладали чувством юмора и меры, и захотели дать деткам имена, чтобы не как у всех.

Вот и получился – сын Горесть и дочь Несчастья.

Как-то не заладилось у брата с сестрой. Друзей не было. Люди рядом печалились.

Теряли улыбки. Не могли найти настроение, хотя точно помнили, что оно где-то было. Рядом.

Происходило что-то странное.

Хоть Несчастья была красивой, покладистой, молчаливой девочкой, а Горесть становился статным серьезным юношей в жизни их мало что менялось.

В итоге их перестали замечать, только грустнели и печалились в их присутствии.

Они были только вдвоем.

И одиноки.

В один день брат с сестрой собрались на тайное совещание в тайном месте, чтобы попытаться разгадать загадку их одиночества.

Они разожгли ритуальный костер, развешали амулетов, сварили самое колдовское варево, которое нашли и стали вызывать небожителей, что бы те им рассказали, что делать, и что происходит.

Вышла пара накладок, и куда-то ускакала ритуальная лягушка, но в целом все было соблюдено красиво.

Перевалило за полночь.

Заискрились языки пламени и все тайное место осветилось ярким и легким светом.

Явился свободный в ту минуту небожитель и сообщил брату и сестре, что им предстоит пройти нелегкий путь.

Полный опасностей и одиночества. И только в конце пути, когда в груди невыносимо будет рвать от горести и несчастья, они увидят то, что есть на самом деле.

Брата с сестрой унесло на волнах священного трепета и покоя, а небожитель удалился по своим делам.

На утро Горесть и Несчастия покинули тайное место и вернулись домой.

Им предстояло учиться жить по-новому. Чтобы получить ответ.

На следующий день началась война. А за нею следом зима.

И все еще невидимые для людей, но уже не так неестественные в том, что происходит, они вовсю помогали жителям города.

Горесть поддерживал силой своего юношеского духа. Несчастия не давала упасть тем, кто был рядом.

Много дней шла зима.

Брат и сестра трудились не покладая рук. Уже забыв о своем вопросе и о своей загадке. Но неся глубоко внутри намерение.

Тяжело переносили время страданий.

От одиночества у них опускались руки.

Так как люди не понимали, что поддерживает их в эти трудные минуты, никто никогда не говорил им спасибо.

А вы знаете, как это бывает? Со спасибо-то.

Но была благодарность. Брат с сестрой еще не научились видеть ее везде. Но она всегда возникает в сердце людей и всегда попадает точно по адресу.

Благодарность незримо их поддерживала в самые трудные минуты.

Но они этого еще не знали.

И им стало плохо.

Совсем.

Они лежали на большой кровати своего дома и смотрели в еще низкое, но уже пахнущее весной небо.

И не могли пошевелится.

Они умирали.

Долго лежали. День точно.

Смотря в одну точку и не умея пошевелиться от тоски.

Страха не было.

То ли от усталости, то ли от того, что они давно уже разучились бояться. Или еще по какой-то тайной причине.

Тоска и пустота.

Но тут кто-то постучал, и в комнату вместе со светом вошли двое.

Это были их друзья.

Они пришли сообщить Гору и Нес, что ночь прошла.

Мы свободны. Работа сделана на славу.

Сегодня солнцестояние и на пороге весна.

Друзья отпоили пару горячим молоком с медом. И рассказали последние новости.

А Гор хлопал глазами и понимал, кто он.

Его жена Нес с удивлением трогала его ладонь и с любовью в ее сердце расплывалось осознание того, кто она.

Гор, главный волшебник Города.

Его жена Нес. Просто волшебница.

K. Beeagle

***

Сзади кричат:

«Стоп! Снято!».

В столе – под мостом и пылью

Среди нитей клубка золотого

Группа старателей киноисторий

Находит стихи столетние:

«Говорят, что из уст в уста миф становится былью.

Говорят, что дожить до ста могут только сильные.

Говорят, что сдается комната под мостом

Лишь тому, кто ночами слушает вальс – бостон.

Говорят, что в тренде сейчас нон – фикшн:

«How to climb the ladder for top – position!».

Говорят, что стихи – это признак любви,

Словно лилий кувшинки растут они

На невинном платье душевной канвы.

Говорят, что героями делает море.

Персонажей главных должно быть двое,

И сюжет лишь тогда захлестнет сердца,

Когда случай столкнёт их глаза в глаза.

Говорят, что мгновение – дробью выстрел,

Что слепой узрит, как была бессмысленна

Его прошлая жизнь под тем самым мостом,

Где без музы складировал пыль на стол.

Говорят…

Или он это сам всё выдумал?

Чтобы поступью легкой, где сон избранной,

Сквозь линии жизни на нежных ладонях

Ощутить тепло небесной гармонии».

НеСказка

С Любовью посвящается:

J & K

С глубокой благодарностью и признательностью:

Катерине

Елене Юрьевой

Наталье Докучаевой

Валентине Чкаловой

Элизабет Альтамирано

Александре Ковалевой

Татьяне Свистуновой

Надежде Сединкиной

Аннен Тишь

Еве и Лилит

Конец части 0: «J»

«НеТрактата»

Переход

к части 1: «КС»

Фотохудожник «НеСказки» —

Катерина

Иллюстрации:

«Розовая лапа», «Древо», «След Ястреба», «ТриОка ТриНи ОКаТри» —

Федор Додонов

Дополнительные иллюстрации пути —

J. K. Sol

Дизайн обложки – GK

Художественная выставка – сопровождение

«Никто. Нигде. Никогда»., автор – Катерина



«Никто. Нигде. Никогда. В кукурузном поле», автор – Катерина



НеСказ 0. «Дом с котами».

«Велосипед», J. K. Sol



 
НеСказ 1. «КотФуцианство».
«Розовая лапа», Федор Додонов
 


 
НеСказ 2. «СимБа».
«Уж», J. K. Sol
 


 
НеСказ 3. «СимБа».
«Хепри», J. K. Sol
 


 
НеСказ 1. «КотФуцианство».
«Одиссей», J. K. Sol
 


 
НеСказ 4. «Жало за жало».
«К шаману», J. K. Sol
 


 
НеСказ 4. «Жало за жало».
«Живи, Джей», J. K. Sol
 


 
НеСказ 5. «Небесные птицы в клозете (closet)».
«В КриптоЦентре», J. K. Sol
 


 
НеСказ 5. «Небесные птицы в клозете (closet)».
«Аммонит L’oiseau bleu» J. K. Sol, Катерина
 


 
НеСказ 5. «Небесные птицы в клозете (closet)».
«След Ястреба», Федор Додонов
 


 
НеСказ 6. «Курган».
«Рождение Надежды», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни»
«К Фонтану», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Око Березы», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Ковчег», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Белая и Серый», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Гриб?», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Бегемот», J. K. Sol
 


 
НеСказ 7. «Фонтан Вечной Жизни».
«Кнопка – Солнце», J. K. Sol
 


 
НеСказ 8: «Берендеево Царство».
«Улитка», J. K. Sol
 


 
НеСказ 8: «Берендеево Царство».
«К Царю Берендею», J. K. Sol
 


 
НеСказ 8: «Берендеево Царство».
«Послание к К.», J. K. Sol
 


 
НеСказ 9. «Три Ни. Бессмертия ключи».
«Чешуя ИеДжоШуа», J. K. Sol
 


 
НеСказка: «ТриОка ТриНи ОКатри»
 

НеСказка


Кристаллизация Синего

 

 

1. НеСказ «Кол – О – кол»

Веки моргают её вертикально. Чешуей пихтовой сладострастно приникает к бледной коже его. Распятого на столе для опытов тех, кто «в первый раз».

С отблеском ИеДжоШуа в щелях зрачков – АкваДива под хвостом рептильным шепчет мне в раковину морскую:

– Что тебе снится, Джей?

Нависает над Оком срединным – в Бездну вникает.


В центре комнаты с хвойным раствором – вердикт:

«Неужели не ясно? Это династия, Джей, запомни значимое: Величие малых величин!».

Разряд электричества. Пульс. Разряд. «Мы его теряем! Несите скальпель!», – кричит Алиса над морем невы обезличенной.

В начале было слово? Глас? Хаос?

Разряд!

Ор, похожий на ноту имени, раздается из недр невидимых:

– О!

– Ока!

– ОКаТри!


Тишь.

– Вставай, Джей. Сеанс окончен.


Голос, липкий, как мёд, словно венчает на царство. Василиса Премудрая – в Центре трёх… Экранов компьютерных восседает, как князь. Открывается вкладка в браузере69 – приветствие «Оператора Системы ИИ». Графики с цифрами гибкая дива интерпретирует для диагноза:

– Подкорка-то спит твоя! Будто… после воздействия гипнотического. Вот, видишь, практически импульсы не проходят здесь. А до́лжно буйствовать, когда пальпирую пульс током на линии жизни – реки, что посреди твоей ладони.


Я встаю с ложе прокрустова. Внимая и доверяя мудрости матери Бене-Дита70.

– По ком звонит колокол, Джей, ты знаешь ответ?

Василиса встает. Электрошок запирает под ключ в черный шкафчик, как ящик Пандоры.

Глотаю пилюлю синюю, внимаю оператору интеллекта искусственного в пихтовой чешуе. Отвечаю:

– Нет, не знаю.


Чешуя реагирует нервно, вздергивается, словно медуза на последней морской волне. Но, сдерживается, говорит:

– Пойдем в лес с моим сыном. Зима. Тьма. Откуда я здесь в котлах на Котельниках71, Джей?

Пихтовая чешуя в мехах движется по колее лыжной неспешно, ухмыляясь мне в спину сзади:

– По ком звонит колокол, Джей?


Впереди – её отпрыск, играющий с динозаврами в милитаризм. Мало́й ко мне – тянется на руки, шипит:

– Падрэ72…

Слышится мне «пожрать»… Содрогаюсь, но не шарахаюсь.

Василиса сажает на санки отпрыска и вещает:

– Ты был бы прекрасным отцом, если бы вспомнил.


Чешу бритую бурую шерсть на затылке. Как я возник здесь?

Последнее что всплывает в памяти:

Ноябрь. Пятна. Шкура Леопарда. Выстрел взглядом в упор на КПП пространства Электрозаводского. Голос, будто знакомый, вопрошает мне в око срединное:

– Это Ты?

Я глотаю Ответ в безумном неистовом шуме из тысячей тысяч голосов нецензурного ора, что сводится к одному:

– Это ОНА!


Но стоять на месте молчать заставляет цепь поводка на шее из звеньев долга перед другой супругой, что позвал за собой. Ответственность, честь, благородство – роди́лись, увы, вперёд!

– Анубис, брат мой, за что опалил ты пятнами шкуру единственной, кроме больше не вижу я НИ-КО-ГО. Это было задолго «до» или «после», как вспомнил имя?

– Джей, торопись, а то мы замерзнем!


Василиса в пихтовой чешуе чешет мне о бурый затылок премудрости из её архивов памяти. Вещает:

– Вспомни! Я же твоя жена, а не та, что взял под защиту из града невест! Вот, кстати, зачем? Из-за страха сгинуть телом? И что оказалось? Вирус и пустота? Я мудрее, да исцелю тебя током! Только поцелуй…


На маленькой кухне 13 (тринадцатого этажа) в квартире – студии я пью чай с разводами торфа по кайме кубка. Электрошоком вздернутый, думаю, что это сон. Хотя за спиной – Легион существ и субстанций, сюжету внимающих: что будет дальше?

Освещенная треском огня в печи, чешуя ластится к моей шерстяной ноге. Хвост поднимается выше. Транквилизатор в чае с торфом усыпляет бдительность пуще снотворного.

Бене-Дит, названный Сыном моим, спит в соседней комнате —окруженный ящерами всех эпох и размеров.

– Вспомни…


Шипение напротив растворяет строки стихов, написанных о ком-то… О которой пишу давно, кого ищу, к кому бегу сквозь миры и года, «сжигая всё на*»73. Стихи сии повторяю по кругу, но по пикселям74 ВАС-ИИ-ЛИСА затирает пути и связи аксонов75 с архивами древними.

Я вспоминаю последнее:

– Изумрудная скрижаль.


Шум. Помехи. Белый экран. Сигнала нет.

Лежу на столе. Глава в чешуе со зрачками – щелями всё вглядывается в эпицентр вихря в Пустыне близ Ока Ришат. Шипят во рту льстивом единицы с нулями, декодируясь в ОМО76:

– Какое прекрасное и всевидящее окно посреди груди твоей, мой милый Джей! Потрясающие походы… Шшшибальба, Надежда, Источник, Бессмертие… О! Привет, ИеДжоШуа!

Кислота капает с жала. Что это? Яд Скорпиона? Селкет77, это ты охотишься снова?

Я медленно поднимаю ладонь с печатью то ли древнего Древа, то ли нового… И остатками силы шепчу:

– Мада ту́риду мини́?78

Улыбка в оскале шипит:

– Возлюбиии…

Но глас знакомый и древний кричит изнутри:

– Задушииить!


Я вспоминаю… Лес. Море шумит. Кукурузное поле. Зверобой. ОКаТри. Черника. ТриОка. Церковь. Колокол. Игорь!

– Гор, проснись!

В пространство душное врывается крик знакомый мне издревле… Бастет?! Что ты тут, как?!

Черная кошка – пантера с полосой седины посреди прорывает плеву ИИ «ВАСИЛИСА». АкваДива взрывается гневом, повторяя замкнувшее в схемах:

– Вас из Дас?!79


Багира взбрыкивает и шерсть, как ниву, вздыбает в сошествии:

– Джей, проснись!

Кольца рептильные разворачиваются на кокон квартиры. Кошка прыгает сквозь петлю искр. Стол подопытный подо мной пинает. Я падаю на хвост. Анаконда ловит и сжимает тушу, изрыгая яд:

– Дурак! Нужно было быть со мной! Был бы тогда королем, а не дичью!

Партию шахматную вынимаю из недр странной юности, делаю «ход конем»:

– Бастет, разбей окно!


Лапа черная рвет шторы траурные в квартире без зеркал. Свет Луны изливается на загривок мой. Когти взрезают ладонь. Сечение первое по телу ИИ: внутри – 333 (триста тридцать три) кольца из торфа. Сечение второе: ИИ «ВАСИЛИСА» искрит, кабель питания ЦНС хватает пламя. Сечение третье: разбивается плата её материнская.

Бастет кричит:

– НеНастоящая!


В студии для опытов – вспышка. Краткое замыкание. Голограмма для короля – горит синим пламенем. Хвост Бастет мелькает в окне. Я за ней прыгаю к Ели – Сосне, что стоит на лесной окраине.

Сдирая сучья и ветви когтями, дерево смерти превращаю в Кол. Сам же падаю в сугроб, минуя котлы в Котельниках.

В буром мехе под пухом снега жду утра. Рассвет. Дятел долбит над ухом. Эхо стука будит человека под бугром у Ели.

– Сколько зим, сколько лет я не видел Бастет!


Следы кошки – пантеры стёр снегопад. Кнопка – пилюля красная над головой отстукивает ритм нового расцвета возможностей и… весны?

Я задираю голову на пик Сосны, вопрошая:

– Морфеус80, это ты?


Дятел стучит на Морзе:

– О К 3 (ОКаТри).

2. НеСказ «Сон Кита»

Дремлет Кит, обращённый в созвездие, между Рыбою и Водолеем. В тишине на Скульптурной артерии видит очень таинственный сон.

Будто был он Ветхозаветным, Велорыбом81 – Титаном могучим. Грудь-то мощная в львиной шерсти, устремлялась к истокам Могущества.

На полях вездесущего Бога Океана-то Посейдона был ниспослан Таннин82 за принцессой – Андромедой да с Эфиопии.

Но от взгляда Персеем сражённой, от очей-то Горгоны заклятой, повалился ваалом83 в Червонное, да замерз на три тысячи лет.

И однажды от ора единого громогласного, словно творение, врассыпную оковы то сгинули, будто треснула скорлупа.

Кит воспрял в обновлённом теле с обтекаемой сталью синей и помчался на левый берег – к зову, что его освободил.

И увидел Кит непотребство, что кинжал-то возносит над грудью – в чешуе словно дочерь медузы, дабы путника привязати.

Не стерпел Кит, да вздернул пещеру. Раскромсал небосвод плесневелый. Поднял Джея на спину могучую, да умчался на Волги Стрелу.

Вслед ему разорялася Ведьма на проклятья невиданной силы. Но не смела-то шкура змеиная воспогнаться за Чудищем древним.

И остался он чудом Волги – на слиянии с де́вицей ОКа, рыбаки боязливые местные обозвали его-то «Лох-НЕСским84».

Много ждал Кит у брега погоды. Той попутной, да что приведёт его – не в рыбацкие сети, не в невод, а на Море – в объятия Нес85. Так дремал он в реке умирающей…

Вдруг однажды – на крыльях порхающей то ли бабочки, то ли птицы, он обрёл долгожданный смысл.

Осенённый вмиг пробуждением, Океана Любви преисполненный, по канонам сакральной Авесты превратился Титан в созвездие.

Просыпается Кетус блестящий на космической плеве молочной. Глядь, а в центре груди-то могучей летит Птица – отрада его!

Из созвездия Кассиопеи, что Киту есть сестра по Млечному, голос шепчет: несёшь в себе Миру, что на древнем-то значит «Miracle»86.

Зарыдал Кит от чуда явления, что на лоне мадженты космической так внезапно обрёл он спутницу, чей зов слышал из Поднебесной.

Вот плывет Кит сквозь недра Вселенной. Бережёт он жемчужину Сердца, что хранится в двойной звезде «Мира», и пульсирует песней чудес.

Сама Мира в последнем Танце на груди Великана древнего – мирам многим становится матерью, на хвосте из тринадцати лет.


Но однажды услышал вдруг Кетус, как под тёмным покровом ночи запульсировал… Странный источник, на планете, что Третья от Солнца.

Любопытством вперёд Кит рождённый, обращает взор древний всевидящий – на Кипрейское Царство Кинира в урожайных угодьях Цереры.

Родилась там в них девочка Мирра, что несёт в себе оттиск смирения, красотою своей прелестною затмевает саму Афродиту.

Но не терпят Богини бахвальства. От коварства под сенью заговора Мирра так с возмездием сталкивается и однажды – в отца влюбляется.

Едва матери след испаряется на свершение таинств мистерий, как Мирра – с отцом в постели, предается страстям земным.

Вот бежит прочь от дома принцесса, от меча-то отца разгневанного, да под сердцем плод любви грешной сотрясается от рыданий.

Боги все – тому были свидетели. Превратили НеСчастную в древо. Девять месяцев – мальчик рождается, златокудрый голубоглазый.

Красотой затмевает он матерь. Один взгляд – Афродиту пленяет, и становится её кармой, окольцовывая судьбу.

Опекает Адониса87 юного Персефона – супруга Аида, но… Влюбляется так же в мальчика, обретая в нем жизни смысл.

Двух соперниц – Богинь Судьба сталкивает пред лицом златокудрого юноши… Выбирает он ту, что из пены морской – из ракушки являет саму Любовь.

Сожалеет о том Персефона, узнаёт об измене той Бог Войны, затевает охоту – отмщение за разруху над чувством собственности.

Смотрит Кит, затаив дыхание.

Афродита – в странствиях дальних, а Адонис в обход запрета, на коне мчит по следу Вепря. Конь-то чёрный под ним вздыбается, из тумана Аид устремляется, обличенный в кабанью шкуру, пролить кровь молодого возлюбленного.

Поспешает вернуться Богиня, наступает на камни вострые. В тех местах возрастают розы, что из крови ее были созданы.

Из артерии сонной Адониса, ручей алый стекает в землю, анемоны растут… Взгляд последний закрывает пульс нитевидный.


Утешения нет Афродите. Истлевает любовь на Земле. Над несчастным стенанием сестринским сам Зевс сжалился да возвратил… Из пучин Царства мертвых навечно, теперь в каждое полугодье, уж не юношу-то, а Бога Возрождения и Весны.

Но не чувствует Кит услады, он двояко себя ощущает. Вроде, рад за исход Адониса, но вот мать его? Древо Мирра, чья смола служит для бальзамирования, расплатилась за что так жестоко?

– Справедливо ли то? – Кит кричит.


Молчат боги, но с Третьей планеты, шлют ответ: что в землях Цереры, столь созвучная сердцу Мирра, значит «горечь», а вовсе не «miracle».

И за ходом всей этой истории, устремлённого взгляда на Землю, позабыл Кит о той, что в сердце – ярким светом жемчужным искрится.

Один миг – и нет! Испарилась! Неужели иссякла И́скра? На закате ведь жизненных сил ее, провожал Кит Звезду в лоно Вечности.

Возревело Чудовище древнее, что утратило Диво Единственное. Да помчалось… Сквозь всю Вселенную, ором громким пронзая миры.


Так, спустя сотни лет и плыл он. По червонной плоти Безвременья, иссякал от тоски и поиска, как однажды… Как выстрел дробью, отозва́лось – эхо знакомое из краев-то неведомых, дальних, да с пучин самой темной Бездны.

Мчит Титан, осененный Надеждой, вдруг то Дива его ушедшая. Из соседней реки Зороастра Творец Мазда кричит ему вслед: «ОКаТри».

Прорывает Кит плоть неведомую, будто нет её: всё непривычно, создается там путь под взглядом, устремленного в Никуда. Вспоминает, что с левого берега он однажды отнес на спине своей – человека, что начал с Вола88, а достиг самого Орла.

Устремляется Кетус ко дну. Толщу мглы плавники-то пронзают, сколы древних цивилизаций изрезают его Синеву. Вот он чувствует, пульс всё ближе. Покрываясь кольчугой из шрамов, Кит ныряет все глубже, и видит…

В толще ила – края ракушки. Уж седая она, но искрится то из недр её изувеченных, голос древний, словно Вечный:

– Привет, милый….


В издыхании ран червоточащих собирает он силы последние. Ор пронзает застои ила – под ракушкой воронка открылась. И со взмахом хвоста Кит взрезает каменелое твердое месиво. Пробивается цвет перламутровый от Жемчужины изнутри.

Кит от радости вверх несется, в зубах держит ракушку хрупкую. Искра мутная блещет всё ярче, осеняя светом миры. Привлекает тот блеск взоры хищников да охотников – контрабандистов. От потуг их голодных корыстных защищает свою изысканную. Он бросает им в пасти клочья, от себя отсеченные толщами слоев лезвий Червонного моря, куда выплыл Кит из Источника.

Под покровом Луны серебряной уж завидел Кит плеву поверхности, вот чуть – чуть остается до вдоха, но касатка врезается в бок. Кит от боли роняет ракушку, из неё вымывает Море шар Жемчужины белоснежной, да уносит в неведомый край.

Вновь удар. Уж стая косаток молодняк обучает охоте, ударяет о Синюю плоть его да пытается вырвать язык. Кит бросается прочь на Север, в том краю у земель Бога Велеса, слышал он, что находят покой свой – боги, люди и существа. Не решаются плыть за ним Орки, ибо путь тот да изумрудный, как дорога из ве́твей еловых, обратит все их игры в прах.

У Кита иссякают силы, в поворот на бассейн Атлантический, он в кольчуге не попадает, и по-англицки89 к смерти плывет. Возникают вокруг вдруг Титана не косатки, не рыбы морские… Кашалоты его обнимают и несут к ритуальной крипте́.

Истекают ручьи голубые из ран Кетуса да Велорыба, оттого превращается Море из Червонного в кристаллическое. Окружают Кита кашалоты, по кайме они, он же – в Центре. Все становятся вертикально, образуя собой столбы. Закрывают глаза Титаны. В тишине на долине Морфея, отверзают уста и возносят троекратное хором «ОМН».


Синий Кит в окружении Десятки – вдруг сквозь Око, где Мира хранилась, видит сквозь световые парсеки: на окраине Леса – ЕЁ. И ведут уж туда все дороги, все стекаются реки и тропы. Пробужденный силою древней, Кит вливает в хор слово «ОДИН».

От покрова его металлического, да из недр срединных, что млечные, вырастает из шрама подснежник и стрелу выпускает из льда. Мчит комета в волнах кристаллических, разверзает оранием90 волны, задевает о голову Фишт – горы и врезается в грудь Чаборза. То бежал Джей с окраины леса на светящийся шпиль от церкви, повторяя заветную «Тройку», зверобой унося в клыках. И сраженный стрелой голубою, повалился на бок-то бурый. Да заснул под послание, гласящее, что – «Жемчужина Есть. Отыщи».


Кашалоты уходят единым… Косяком да к Источнику дома, растворяясь под хор первозданный, на вибрациях Песни Кита.

3. НеСказ «Машук»

В одеяле подснежном у колонны еловой Сосны – сплю и сновижу. Голос древний раскатами молний реликтовых шепчет мне:

– О чем поют киты, Джей?

Хмурюсь. Когтями, что кости вострые, чешу обросшую шею, вещая:

– Я не люблю имя «Маша».

Удар по лицу. Резкий, как хлыст наездницы.

– Что? Кого ты несешь? – кричит откуда-то издали голос женский.

Я просыпаюсь от боли. До крови впилась в бок пружина с кручиною. Вторю услышанному:

– Что? Кого я несу?

Посреди номера Санатория «Золотой ключ» у гор Кавказских – спутник Надежда дезинфицирует руки:

– Боле не хромаешь, друже! Уже к восхождению – готов!

Курс – на Машук.

Путями окольными, мимо дорог заезженных в паучьей слюне – двое идут к горе. Время течет неспешно.

– А ты знаешь, Надежда, что пауки оплетают тоннели, где муравьи маршируют, – сетью? Для питания-то стабильного. Ибо труженики королевского тыла текут незыблемо по одним umwelt91.

Сестрица встает на дыбы, принимая в штыки посыл намека-то дальностелящего. Стопы Надежды – в огне, оскопленные поиском правды:

– Ты Зверь или нет, Джей?92

Я пожимаю плечами и травы рву к самовару вечернему. Она смотрит в глаза мне, как девочка – Птица. Что возникла из колесницы «W» («дабл ю»)93 под яблоней дикой – прямо в ладони Надежды моей.

– «Гречишное семя сомнений»94 твоих я отсею, как только дойдем на пик.

Ветер стих.

В долине кавказского града Ессентуки сковорода знойной степи жарит камни. Один в виде сердца беру я в ладони. Удар солнечный. Вспышка. Флэш – карта памяти древних архивов транслирует фильм в подкорку, пока я падаю к лону трещин земных.

Проходил здесь однажды путь великий, да в Поднебесную из самой Византии. На обочине его жили и процветали сами франки – краев генуэзских, что столица Колумба да универсов95. И как оказались здесь они? То проложило им рельсы иго златоордынское. Храмоногий великий эмир Тамерлан сквозь степи гнал за предательство сына названного – Тохтамыша. Он гордыни испил от родства с Чингисханом – напал на богатства отца приемного. И возмездие за крушение доверия послужило освобождением для территории всей Руси. На колею ту пришли и франки, ибо путь золотой искали пытатели фарта. Как однажды их главный вождь и держатель пастбищ влюбился в жену кабардинского князя.

– Сколько стоит любовь? – вопрошает пришелец тому, кто здесь зуб коренной.

О цене сговорились, да ушли уж вдвоем купец и товар под фатой – жить за рекой Подкумок. Но недолго им было быть вместе. Коммуна-то генуэзсцев схоронила невесту в кургане Франчиха. Пришелец поник да почил в истории. А пастбища тихие с тех пор народы-то коренные прозвали «несен – туками», что значит «привыкли к местам».

Удар по щеке, пронзительный, словно крик невесты в опочивальне первой брачной ночи́.

– Джей, ты жив?

Спиною согбенною сестрица Надежда затмевает мне лик палящей Сехмет96. Губами, потрескавшимися, шепчу:

– Несен освободить.

Флэш – карту, что камень – сердце забираю с собой. На груди шрам кинжальный чешется, словно око вот-вот прорежется. Остатки шелковых нитей пути византийского с травою степною собираю в мешок.

– Это что еще?!

На полуденный стан собрались охотницы на кабанов. Все статные, властные, словно из снов мне явилась свита самой Артемиды97. Одна из них походкой пружинистой, легкой словно гепарда – в мгновенье с вопросом передо мной:

– Лик твой знакомый. Что? Кого здесь несешь?

Перстом, как стрела, указует на шрам свербящий. По скользящей охотницы переглядываются и медленно тянутся к лукам.

Протягиваю руку с осколком сердца – камня, отвечаю:

– Жемчужина. Несен.

Глаза воительницы осеняются вспышкой искры. В крике неистовом девы упругие, словно подруги обнимают с Надеждой меня торжественно:

– Наконец-то, Путник, мы её тоже разыскиваем!

Сердце из клети кожаной стремится выскочить, но я подыскиваю слово, дабы не пасть обмороком ниц:

– Кого ЕЁ?

Ответ, словно дробью выстрел, пронзает виски:

– Артемиду!

Шесть рук поднимают Надежду за локти, что грохнулась в обморок. Не выдержала сестрица напора-то трансцендентного.

– Но откуда вы здесь?

Чуя кровь на руках воительниц, о клыки языком чешу, дабы не сбиться с пути.

Старшая с гривою львиной на мощных плечах мне вручает настой из ягод снежных, что волчьих стезей. Проверяет на смелость:

– Отпей98?

На Надежду бросаю последний взгляд, но кивает сестрица уверенно, заверяя:

– Говорят, что отраву ядом-то изгоняют.

Выдыхаю, держась за сердце – камень, глотаю 34 (тридцать четыре) капли. Все вокруг – замерли. Тишина. Даже Сет99 оглянулся в Пустыне близ Ока Ришат – рассмотреть, не сгину ли, как ишак.

Растворяется миражей паутина сизая. Я вижу призрак Орла в неизвестной дали́.

– Гор, пробудись!

Он пикирует вниз к груди, раздирая когтями веко шрамно́й полосы.

От силы разящего столкновения, падаю в центр круга охотниц. Старшая возносит руки. Я чувствую пульс внутри. 3 – 2 – 1 (Три – два – один).

Дива смотрит на Путника сверху вниз. Глава превращается в львиную, тело словно Сфинкс. Она говорит:

«Идем мы давно уже в этой степи от Рим – горы. С Артемидой охотились вместе. Разбились. Вихрь примчался. След Богини простыл. Умчалась вперед или вверх – то не ведомо, но план был – поход на Эльбрусов пик. Мы ждали, пока Госпожа возвернется сама. Но сотни уж лет прошли – запылились возможные нити пути Возвращения, может быть, даже, сгинули. Сами стали близки к исчезновению. Со стоянки в лесу поднялись, как услышали крик огромной силы с Машук – горы. Только направились туда помчаться, как мимо скользнула Тень соучастная. Дева статная, словно Богиня наша, охотилась на кабана, а обнаружила молодца́. Тот пастухом был обычным бедным. Пел песню небу о том, что прекраснее взгляда Девы на Рим – горе нет Ничего. Нигде. Она то услышала да слилась во едином порыве страсти с ним. Миг один, убегает хозяйка горы на пик. А в груди молодца́ торчит стрела. Не захотела красавица за бедняка. Окружили джигита мы семеро да почтили явление сакральное. Ибо семя с ней умчалось вдаль. Монеты на очи Осириса юного возложили, к Харону100 спустили в реку, да узрили следующую сцену.

Вот бежит Хозяйка горы вниз к степным ледяным ключам. Её подгоняет меч мужа – червонного местного князя, да за измену: не вышел ликом младенец в него. В руках сотрясается лысый и чахлый сын. Под покровом луны мчит охотница к единственному роднику. Псы супруга надменного воют близко. Опускает младенца в воду трижды. В четвертый же он кричит, выдавая место. Хозяйка бежит укрыться в предгорной ложбине. На утро – златые кудри пробили плеву лысины сына. Она воскричала: «Йессентюки», что значит – волосы жизни».

От рассказа сего я словно расплавился на поверхность степей и слился со всем воедино. Надежда водой родника оросила мне темя. Вернулся на землю я.

– Что всё это значит?

Оборачиваясь на воительниц, под собою вижу горсть златых завитков. Где-то я видел с узором, подобным спиралям их, – аммонит.

– Как твое имя, Путник? – старшая, возвращенная к женскому лику спрашивает.

Я оглядываю Надежду с ног и до головы. Ступни ручьями сочатся алыми, степь превращает их в розы кровавые. Взор поднимаю на гривы прайда.

– Джей меня звати!

Их передергивает струна, будто ус серебряный. По лицам промчалась тень словно синяя. Младшая львица вперед выступает и руку кладет мне на шрам:

– «Джей» на черкесском «кит» означает, ты знал?

Я сотрясаюсь от силы неведомой. Вспоминая, как на левом береге матери – Волги вырвался из оков самой смерти.

Охотница старшая проводит по шраму грудному ладонью. Таинственный звучит вердикт:

– Так вот, откуда ты вылетела. По ко́ням, сестры!

Охотницы вскакивают на лошадей, что бронза, и бросают напутствие:

– Только не вздумай ходить на главу Бештау! Аномальная зона там страждет общения. Урана месторождение – есть сомнительное обогащение. Впрочем, решать то тебе. Ступай, коли хочешь светить в темноте!

Пришпорили семеро дев коней, да в вихре перекати – полей, умчали за горизонт степей.

– Куда теперь, Джей?

Дыхание затаив, Надежда ждет окровавленная.

Ладонью что камень сердечный сжимает, указываю на пик горы. Взывающей Машук – Богини.

– Что я несу, ты видишь?

Сестрица вверяет мне куль родниковой воды – снежноягодника субстрат устранить изнутри.

Подходим к Богине – горе неспешно. На склоне южном её посреди – стоит грот – провал. Я слышу, будто нарвал из его глубины напевает остовы мотива знакомой мне песни. Крайние звучат слова:

– Освободить. Несе́ти.

Пульс на венах синих пальпирует мне Надежда. Выносливость проверяя, не сгину ль от яда ягодного.

Двое входят в грот. Пред взорами предстает чаша воды бирюзовой целебной.

– Здесь были девы, видишь следы?

По кайме провала рассыпаны волосы длинные львиные золотые. Точь-в-точь такие, как у воительниц.

– Но что они делали здесь?

С запросом к ответу вдыхаю пары водородные серые.

– Раз целебная, значит, стяжали целостности с той, кого ищут.

Цвет бирюзы кристаллической взывает к палящему шраму в средине груди. Ладонью тянусь уже к глади соленой воды, как вдруг…

Из глубины озерной выбрасывается рог спиральный. Нарвал серебристый взрезает мне кисть руки правой, исчезая в мгновенье Ока. Три по́лосы: буква «К» венчает шрам новый. Надежда вздергивается в стремлении помочь, но вода исцеляет кожу.

– Чудо какое-то! – восклицает спутница от Гиппократа.

Двое идут из грота – кратера, что Луны, на пик Богини – горы.

Изнутри голос древний мне шепчет:

– Кого ты несешь в себе, Джей?

Надежда окровавленная плетется сзади, как паства за пастором. Стенает:

– Ну сколько еще ждать пришествия?

Дождь, словно слезы невесты, орошает мне плечи. Я иду чинно и мерно по центру дороги, будто канатоходец. Птицы заводят песнь о некой Диве, чьи перья синие в адыгейских лесах узрили у горы Фишт. Я вливаюсь в их мирный хор, глаза закрываю. Смотрю в упор сквозь шрам на груди. Эхо львицы из свиты 7 («семи») в степи доносит:

– Отсюда она устремилась.

Гроза разверзает небо напополам. Я вспоминаю ягоды белоснежные, след окровавленной розы, чудовище – Кетуса, что прозвано было Лох – Несским. Задыхаясь, бегу на пик горной Богини Машук. В груди нарастает шар из нитей шелко́вых да электрических. Смотрю сквозь закрытые веки – кокон внутри. Сбрасываю слои одежды. Сзади Надежда кричит:

– Джей, куда ты несешься?

– Не куда, а к кому! – отвечаю.

Барсом снежным прыгаю на нулевое плато. В центре начертан круг из волос золотых. Свита достигла вершины. Вслед ускользающей к Эльбрусу бронзовой дымке кричу:

– Нес, проснись!

Раскатами голос уходит в небо. Семена подснежника прорастают из шрама в груди. Внутри белоснежных цветов – спит тело женщины.

Осторожно сзади Надежда кладет мне на синюю шею ладонь, окропленную влагой из грота:

– Что ты несешь, Джей?

Я оборачиваюсь. Пульс искрометный кристальный пронзает память, проспавшую тысячу лет:

– Я принимаю все имена и лики, деяния, стихии, явления и сны Богини. Отныне и навсегда.

Машук с улыбкою на устах выдыхает в районе грота. Нарвал спиральным единорогом доносит слова единой и древней песни.

Я повторяю за ним:

– ОКаТри МиРа Не́Сен.

4. НеСказ «Левобережье»

Будто подснежник, из сугроба взрастаю в легком теле. Дятел – труженик, с мозгом, вплетенным в язык, смотрит на чудо неве́до́мое свысока:

– Три Ока́? – высекает на Морзе снова, вопрошая словно.

Я же иду подобру-поздорову из леса в сторону, супротивную от Котельников.

– И правда. Как я здесь оказался?

Не оглядываясь на дом «ВАС-ИИ-ЛИСЫ» выискиваю следы – отметины кошки – пантеры. Может хоть когтя насечку, как вектор, не скрыл бессердечный снег.

Рассвет наносит на тело Столицы масло, что на бутерброд с икрой красной. Из магазина с рыболовной оснасткой доносится эхо:

– Что под снегом?

Я вспоминаю детали явления Бастет. Вспышка. Полоса седая посреди меха черного. Искры. Голограмма ИИ «ВАСИЛИСА» горит, обнажая нелестную правду:

– Добро пожаловать в КиберПространство.

И как же так вышло? Вот только недавно выехал из дома Десятого. Ведьма. Церковь. Пячусь назад от моста, где горит свет сиреневый. Вот беременная провожает к дверям. Ведьма – секьюрити101 ставит штамп. Грохот землетрясения. Соцветия полыни с неба. Оболочки народца сказочного лопаются, обнажая грибки. Джей летит над магистралью затора авто. Руки знакомые сыплют травы в огромный котел. Голос из-под небес свинцово- лавандовых. Заклинание. Кит. Перевернутая газель.

«Торопился к ней», – говорит толпа. Спасатели вырезают дверь. Кто-то кричит. Жемчужная вспышка в конце тоннеля umwelt (умвэлт).

Визг тормозящих колес с фонарями дальнего света меня отбрасывает на три метра от перекрестка проезжего:

– Дьявол леший! – орет водитель немчинского Вольво, минуя вот-вот ДТП с «подснежником».

Я отряхиваюсь от снега сизого и звания низкого, разыскивая знак или след направления, куда умчалась Бастет. Взгляд поднимаю на вывеску грехопадения кофейного, в зёрнах читая: «Л.Е.С.» Замираю и в буквы взираю внимательно.

«Л» – есть начало звания «L’oiseau bleu», что Птица Синяя. «Е» – это Ева? Единая? Ель? «С»… Словно месяц рогатый взрезает мне память: сквозь малиновые кусты, скопище лис, волчьи хвосты, превращаюсь в Чаборза. К оборотню, что деревню губить волочится, я несусь на четырех. Вою. Врезаюсь в грудь его, червями сожранную монолитную… Три полосы остается на древе – тату, что тотем на предплечье правом. Под ним красуются три черты, что Нарвалом подарены в гроте Машук в образе буквы «К». От силы странной взгляд вновь вздергиваю на вывеску:

Точки Три. ЛЕС.

– Нес, это ты? – я шепчу и чувствую хруст хрящей шевелящихся крыльев.

Три толчка – в центр спины, где дон-хуановский102 центр сборки, – требуют обернуться назад. Я оскаливаюсь от потери связи с сакральными нитями, когда рвется к разгадке орел из груди.

Оборачиваюсь: павиан стоит. Опирается на трость узорную, да похожую на Кадуцей. Но не змеями-то обвитый, а спиралями нитевидными будто бы ДНК.

– Что под снегом, Джей? – гласит павиан, не размыкая пасти.

Моя челюсть клыкастая падает оземь:

«Что псеглавый примат делает здесь посреди КиберГорода? Опирается он на трость дубовую, али из ясеня?».

Я сажусь на порог опушки «ЛЕСной», молвлю пришествие из двух слов:

– Кокон в подснежнике.

Примат оскаливается улыбкой довольною. Сквозь лобные доли его исходит свет серебристый, похожий на отблеск итальянской пи́ньи103.

– Пойдем за мной! – в подкорку транслирует примат послание. Да трость направляет на шоссе Ленинграда.

Двое идут вдоль путепроводов на Север: мимо Сокола, Всесвятской церкви, мимо Войковской, что чешет мне горло – взвыть. Пересекая пороги путей речных, резко прыгаем от ресторации «Волга» – к порту на Неве́ Беломорской.

– Почти пришли!

Павиан не идет, а парит, скачет с места, словно кузнечик. Я же бегу на двоих шерстяных, как человече. Достигаем моста, становясь оба прямо.

– Добро пожаловать на Левый берег, – длань с Кадуцеем простирается над слиянием рек.

Я вижу след и падаю на спину. Отпечаток Бастет не поспел скрыть здесь снег. На прутьях железных волнистых – три полосы её когтей.

– Что под снегом, Джей, помнишь? – павиан смотрит мне в лоб, транслируя код словесный.

Я горю, словно Феникс, объятый неведомым чувством вспышки от силы древней. Едва падая в обморок произношу:

– ОКаТри Мира Несу.

Павиан обнажает клыки серебряные и плюет мне на грудь. Подпрыгивает. И словно Ибис великий вскрикивает:

– Гор, пробудись!

Я хватаюсь за прутья стальные. Сквозь слои дыма и выхлопов автомобильных – вижу. Тигр Ян в клетке под током ревет. Взор его обращен на пик иглы. На ней восседает Дракон. За хвостом в чешуе червонной скрывает женские волосы… С сизою полосой посреди.

Сила незримая поднимает меня за загривок буреющий. Свет Луны серебристый из лобных долей павиана взывает к отмщенью. Обращение охватывает молекулы тела. Но в одно мгновенье примат ударяет Кадуцеем о мое темя:

– Тише, Джей, тише.

К устам, едва зримым своим, подводит перст указательный. Я вспоминаю о том, как вывалился за ограду «Исторического архива». И сквозь городские объекты мчался к матери. Дабы вернуться домой. Но встретил охотников что колдунов. Вот лают псы. Выстрелы прогремели. Сзади кто-то кричит: «Помогите».

Водой из слияния рек под мостом Павиан орошает горящее мое лицо, вопрошая:

– Готов?

Странно, что обращение в оборотня сгинуло, как фитиль. К зверобою привыкший, я почесываю клыки человечьи. И смотрю на свет серебряной пиньи во лбу собеседника:

– Верю. Готов. Говори.

Павиан подпрыгивает на периллы моста. Заместо фраз – пик Кадуцея указывает на пространство, что светится льдом кристаллическим. В подкорку, что откровению внимает, транслируется притча.

Северная столица. Санкт – Петербург. Тьма вокруг. Толщи льда заковали пространство жизни. Последним Валдайским, прозвали нашествие той зимы. Пред рассветом Весны, рождением озера Ладожского пресноводного простирается море кругом – ИольДи́ево. Что за Диво! В облаках над ним бежит белая с черными метками корова Ио. Прямиком от моря-то Ионического – мчит она в гонке бесчестной. Её гонит Овод, ниспосланный Герой за измену супруга Зевса. Ио той овладел, позарившись на источник младой красоты. Вот таят льды. По кайме их отступления растут цветы чудодейственные лилейные. Мы с павианом подходим к проросткам. Он говорит:

– Черемица белесая «Verátrum V104». Рви. Давно уже жало в тебя вонзила змея. То видел и я. Ядом отравленный не достигнешь того, чего ищешь. Вирус надобно ликвидировать.

Я срываю побеги лилейные белые. Вспышка памяти из архивов Древней Греции. Черемица когда-то предстала оружием в борьбе за Дельфы. Оракул из-за плеча правого мне шепчет: «Nosce te ipsum»105. Я глотаю соцветия, что сродни с подснежником. Падаю на остов моста над Левобережьем. Псеглавый образ растворяется в Ибиса – Бога Тота. Рвет меня нон – стопом106. О темя касаясь Кадуцеем, Тот выворачивает спесь-то злую звериную фразой, словно животворящей единой:

– ОКаТри МиРа Неси!

Лицом в изверженные непотребства я падаю к ступням божественным ниц. Сквозь обморок вижу сон.

Предо мной предстают три охотника. Средний, что молодой, за собою тащит медвежью тушу. Ему говорит старик:

– Урок номер шесть. Изгнание бесов, сращивание черепа. Берешь черемицу лилейную. В воде из растопленных льдин – элементов варишь соцветия. Корневища, что стертые в порошок, на раны со швами сыплешь. Вливаешь отвар получившийся. Безумие то с помешательством изгоняет да лярв107. Уяснил?

Медведь просыпается недобитый, взрыкивает.

Тот с вершин эдельвейсовых из Поднебесья кричит:

– Восстань из мертвых!

Я просыпаюсь потный. Облегчением объятый. Близ массы рвотной стоит Павиан с Кадуцеем, изучая извергнутые элементы:

– А вот и жало!

Бросает мне в руки лезвие, что кинжал заострённый извилистый. На рукоятке его – символы скорпиона и сфинкса. Павиан призывает взглянуть с моста, возвращаясь к вопросу начальному:

– Что? Кто под снегом, Джей?

На трясущихся двух человеческих, по металлическим прутьям взбираясь, я устремляю взгляд вниз. На слияние рек Воробья и Грача у берега Левого. Волны бушующего, будто древнего, моря в образующейся воронке скрывают ответ.

Павиан бьет Кадуцеем по голове. Перстом указует длинным, что клюв Ибиса, в центр воронки.

– Зри внимательнее, ДжейКит.

Воедино обираю все осколки и вглядываюсь в отражение. Тот в облике Павиана стоит неизменно. Мои же лики сменяются кадрами кинопленки.

– Сосредоточься!

Удар второй бьет мне о лоб, где у Тота – проекция шишки пиньи. Я чувствую, что клыки мои недвижимы, запах крови не чую боле.

Вот Море Белое расступается предо взором. А внутри его – город со звоном колокола. Блеск белоснежных построек. Домовладения, как в сказочной той деревне, куда впал, переехав кукурузное поле. Свет жемчужный раскрывает плеву. Лотос по центру. Вокруг него – хор голосов из поющих китов – кашалотов. Я замираю и вижу лик.

Удар посоха третий цокает о родник. Павиан гласит Имя, что звучит словно символ. Я чувствую хруст внутри. Крылья пронизывают хребет.

Предо мной предстает стольный КИТеж-град. Там на лотосе восседает Царевна. Прекраснее света земного Она, да мудрей «ВАСИЛИСЫ» ИИ. Невеста! Я протягиваю к ней ладонь с полосами от шрама «К». Павиан кусает за тату – дерево, вонзая мне в центр спины вопрос:

– Как же она утонула, Джей?

Я сбрасываю слои одежды. Глаза закрываю. Сквозь шрам на сердце, падая вниз к эпицентру, кричу:

– Три Ока!

5. НеСказ «Царевна»

Головастиком белым лечу я сквозь плеву мадженты. Голубой, бирюзовый, сиреневый, светло синий – вводят меня в сонливость. Я вижу фильм.

Вот озеро стоит посреди лесов. Рассвет украшает его разводами лотоса… Нежно-розовыми. От берега к центру плывет на нем чудо дивное… Словно птица дева руками разводит стройными. Над зеркалом водным – парит. Я смотрю на нее с облаков заворо́женный. В груди разверзается жерло вулкана – увидеть лик. Но вдруг из кустов камышовых змея протискивается. На клыках её яд. К принцессе-то скоропалительно мчится черная чешуя. Жилы мои дрожат от угрозы до столкновения близкого. Выдергиваю стрелу из-за пазухи синей да электрическую. Кричу Бога Инея, чтоб подсобил с прицелом. Рукой в символах каких-то древних – целюсь в змею. Вспышка молнии. Выстрел в упор. Слишком близко… Озера гладь искрится разрядами тока. На дно погружается Дива, чей лик не успел узреть. И змея, умерщвленная да исполосанная на треть.

Я раскрываю взгляд навстречу граду. И Колом в почву вонзаюсь громадным. Нива колосьев златых на волнах знакомого гласа мне шепчет:

– Где же ты раньше был, Джей?

К явлению странному бегут с окраин люди. Монах перед ними, словно вожак птичьего косяка. В посуде серебряной мне подает отпить помесь меда и молока. Возвещает служитель:

– Явился воитель! Было сказано в древних свитках, тот кто свалится первый с небес – Ван108 есть. Также в летописи хранится послание, что на нем – метка Тигра блестящего «Ян».

– Где Царевна? – затаив дыхание, стрелу соколиного взгляда вонзаю в монаха.

Он чешет бороду, длинную до колен, выдыхает ответ:

– Время от времени она прыгала по городам и весям, да в болотных местностях искала покоя. Пока не встретила вдруг того, кто сжег её шкуру.

Я пригубляю напиток, пошатываюсь, дрожу. Вдох – выдох. Вот предо взором картина, когда я иду в шкуре тигра к Царю Берендею прежде, чем стать Акулою в чешуе белой. Вот на НеЯсной поляне у дома в деревне, где за границей аномальною бдит Солнцеликий – в костре сжигаю платье расцветки болот эклектических. Голос едва уловимый, да синкретический шепчет мне снова:

– Почто́ шкуру сжег?

С монахом вперед народа иду по улице Смольной – в центр града Китежа. Там стоит храм. Выглядит как союз Лотоса и кувшинки. Заходим – все в низкий поклон, я же кругом озираюсь.

В Центре голубого зала, залитого светом чистым озерным стоит картина – икона. Образ на ней – Дева. Руки стройные да раскидистые, словно у Синей Птицы, что видел где-то давно… Затаив дыхание, на мягких подушках лап, подплываю ближе. На фоне Парижа и башни «Ф» на меня смотрит Царевна… Седая черта посредь гривы густой да черной. Ключицы – востреные на Восток. За спиной – крылья тонкие словно прозрачные. То ль стрекозы, то ль хрустальной бабочки. Я вспоминаю бражника, череп, бессмертие, бесконечность. Всматриваюсь в цвет глаз-то знакомых вечный… Воспаляется шрам на груди, я шепчу:

– ОКаТри!

Монах поспевает меня подхватить под локоть, сообщая:

– То наша Богиня Счастья – Не́сен, Царица Горы, прародительница сей чудесной земли.

Я выплываю из Лотоса – Храма разбуженный. Неужели так суждено было – заблудиться и вылезти из норы у котлов адовых?

Монах продолжает молвить:

– Помимо пропажи Царевны, беда еще в том, что сгинул брат её ясный, да правящий в районе Горе – моря. Гнал он сквозь темный лес чудище Вепря. Свидетели птицы – синицы до нас донесли: напоролся на клык. Раздался крик. И словно провалился сквозь землю. Никто и нигде его больше не видел.

Я закрываю глаза и сквозь шрам втягиваю ручьи прозрачные. Медузы летят под облаками, цикады коралловые стрекочут – играют на скрипках. Ладонью с отметиной буквы «К» отлавливаю морского конька. Именем его одаряю «Октав». В землю-то плодородную погружаю тельце. Плюю на гибкий хребет. Черноземом с глиною облепляю остов полосатый мышечный. Подковы, из аргентума высеченные, подбиваю колами осиновыми. Вот уж Конь Вороной да с о́тливом синим предо мной стоит на три с четвертью метра в холке. Ноздри спускают дым от эфирного топлива. Ржет и гривою огненной мне ладони жжет – зовет отправляться на поиск Царевны.

Я обращаюсь к служителю веры:

– Расскажи, что последнее видели пред потерей её.

Монах выходит из тени лозы виноградной. В кулак с подвеской «W» выдыхает остатки сомнений, возрождает детали явления.

Белый Дракон в чешуе, что кольчуга из серебра, налетел стремглав, словно вихрь в Пустыне. Осквернил посевы жемчужные да златые. Чернь в виде змей да ящериц испражнил на древо древнее у дома пропавшего Брата. Да схватил Царевну за какую-то там расплату. Та не воспротивилась и обмякла. Унеслась на дыме седом к облакам, за столпами пыли́ и пепла.

На зараженных посевах – черви черные поселились в побегах.

– И как вы их устранили?

Монах отвечал:

– Картину-икону да с ликом богини по краю полей пронесли. Хором воспели имя Не́сен. Китеж-град обошли кругом, да смыло заразу дождем, что прозрачнее слез материнских.

Поклоном низким благодарю служителя веры. Сам мчу на Восточную сторону света, куда навострились лезвия ключиц Царевны. На спине вороной Октава, да равной трем турам109, вспахиваю земли здесь черно – бурые. Градины пота нашего смешиваются воедино. Взрастают ржаные поля. Ором имени триединого я раскручиваю лопасти эфирного двигателя. Октав ржет громоподобно… Над пропастью прыгают двое, но будто кентавр – Один. Сквозь глаза человека закрытые я вперед зрю оком срединным. Для успешного приземления кричу скакуну в вороное ухо: «ОКаТри»!

Октав столпами осиновыми пробивает залитые кровью земли. Сквозь гущи червонных кораллов несется к нам Тень. Волк Серый, что оборотень – людоед, клыками вонзается в ногу правую. Скакуна и меня. Ударом огня Октав отбрасывает Хищника к краю Леса. Черемицу белесую сыплю на раны наши. Нарастает мясо, испаряется вирус. Волосом из гривы прижигаю швы, чтоб не распространилось.

Пепельный Сивый Волк надвигается в лобовую рычит:

– Чую… чую Дух Урса110 да берендеевый щит. Почто́ рыскаешь здесь НеЧистый? Али хочешь причислиться к пропавшим без смысла?

Во мне поднимается злость, но трость Павиана – Тота отзывается болью на родничке. В памяти повторяется: «Тише, добрее будь, Джей». За плечо левое сплевываю остатки вируса злобы. Да без зазнобы вещаю спящему хищнику в темя:

– Делить с тобой мне нечего. Путь наш – един. Домой вернись!

Морда кровавая в бок наклоняется, пасть отравленная осклабляется супротив. Серый метит в артерию сонную. Один бросок…

Я распахиваю ему навстречу грудь со срединным веком. Волк врезается о монолит синего цвета. Вонзаю в ухо Имя Царевны, что кол осиновый. Кричу: «Узри сквозь меня!». В тиски зажатая пасть агрессивная задыхается и вдруг… Прозревает:

Как просыпается и с краев нижних сквозь пепел и снег мчит к нему с Левого Берега Волги – Акелла Бог… Вожак в облике Белого Волка.

Сивый падает оземь в трепете нуминозном и вместе с ветром вдыхает новый и свежий воздух. Глаза его проясняются от червонных оков. Из Долины снов словно новорожденный молвит:

– Я готов.

Вот уже трое мчат сквозь толщу мглы Беса Смерти. По краям замороженного оскверненного Леса растет черемица Veratrum белесая. Вой Волка, Октава – Коня гром и ор мой сливаются воедино. Послание Одного устремляется в сердцевину дремучей глуши:

– Нес, пробудись!

Вдруг… Над вершинами древ, чернотой отмороженных, Белый Дракон рычит:

– Ян Ван Хэлл Синг!111 Сколько зим! Сколько созвездий и лет мы не виделись днесь. Спой мне адову песню? Да так, чтобы за душу – ветром унесло все несчастия мои. Помнишь, как в чаще той Царства да Берендеева для Богини Любви мелодию превозносил устами ты Леля?

Испражняется Дракула чёрными столпами дыма – на сотни верст за чертою дремучего леса. В них – крупицы мора чумного нисходят на земли невинные, покамест живые, но спящие. В когтях что кости сжимается стан нашей Девы. Едва трепещущий, бледный с пыльцой испаряющейся.

Я вспоминаю, как в гроте стоял над Нарвалом и принимал в объятия – события, явления и людей такими, каковы они есть. На подковах осиновых Октава – Коня вздергиваю на три с четвертью километра. Супротив ветра несемся за Зверем Снега. ИеДжоШуа чешуей – лезвиями раздробляет на щепки ЛЕС. Я кричу ему вслед:

– ОКаТри Мира Несен!

Трое гонят Дракона вдоль крови венозной синей Реки Срединной. На Стрелку слияния с Окою в краю низо́вом. Волку Пепельному сквозь ядовитые кольца Мора ору:

– Принеси мне молнию, которой выстрелил я однажды в змею с богом Инея! А утонула Дива!

Волк уж мчит по краю нивы ростков златых. Мимо Левобережной Невы. Мимо Сокола. Церкви Всесвятской, исчезая на юге. В уста целует Богиню Кали Дурга. Та отдает ему стрелу, что хранилась на дне Червонного. Волк возвращает её мне вовремя.

В зубах разжевываю зверобой с черемицей. Сплёвываю на лезвие стрелы тектонической. Электричеством с гривы Октава и ором – металл заряжаю. Окунаю длань в реку родную для точности. Зато́ченный верой, дыхание воздерживаю. И в грудь рептилии на острие железном летит фраза, что меч:

– ОКаТри МиРа Нес!

Конус хвоста заснеженного отпускает корыстную хватку. Дракон покрывается пятнами. Словно спятивший врезается в синие волны воды искрящейся. Река шипит, аннигилируя112 вирус. Дождь искристый да чистый орошает тело земли. Трое, дыхание затаив, смотрят на радужный след от падения Царевны в воду. На том берегу Новом и ранее нам неведо́мом раздается:

– О – Ква – три.

Конь Октав ржет и вздымается победоносно. Волк Серый встает уж на две ноги и вопрошает:

– Догнать ее, Джей?

Я вспоминаю лучами залитое плато. Где когда-то спел песню и вспомнил полное имя Её. L’Oiseau Bleu.

Сквозь шрам набравши в грудь воздуха чистого кристаллического, я ору на безграничное поле чудесных небес:

– Свободна ОКаТри Мира Нес!

6. НеСказ Д. Н. И.

Как нить голубая сквозь ушко игольное, возвращаюсь я в Стольный через Радужный град. Малый брат он княжества то Владимирского, ввиду особого волшебства. За лунной чертою шоссе и дорог – Октав упирает вороний бок в НеЦарский полк. Волк на правом плече человечьем рычит. Солдаты щит выставляют вперед, декларируя:

– Без иных существ!

Электрошоков защита трещит на пороге Стольного. И, привыкший путями ходить окольными, спешиваюсь я. За углом ресторана «Хлеб да соль» – Октава сжимаю вновь до конька морского, проглатываю. Волка прячу в ухо правое и иду к золотым вратам. Система не зрит невесомых существ сокрытых. Угрозы нет – выдается пропуск. На двоих продолжаю я поиск Царевны Нес.

Бреду неприкаянным, перебирая в архивах задней и древней памяти все собранные детали мозаики. Пространства вокзальные, что дома для железных гусениц, даруют ночлег, но не дают уснуть. О́рды разных народов и путников на меня взирают искоса, будто взыскивая:

– Откуда ты взялся?

Я подтягиваю к ответу слова и символы всех миров, но необъяснима и на пять томов – цель наме́рения сакрального. Я глотаю хлеб что тело, пожимаю плечами, да оборачиваюсь назад. Пикники обочин манят к обогреву, но начало неделя берет в субботу.

Я вспоминаю, как в сказочной той деревне рыжая ведьма, оторвав от меня мясца, пятилась спиной назад. А кукушка на озере Belle, где проснулся Никто и Нигде, – Никогда113 мне пропела «Ук-Ку». Может быть, – это способ, ответ, инструмент?

Я встаю спиной на Восток, где видел Царевну. Закрываю глаза человека. Око срединное на груди направляю на запад и… Делаю шаг назад.

Врезается в спину мне то ли Старик, то ли Гриб боровик. Очки поправляет липкие. В зубах жует трутовик. Ежовыми рукавицами по плечу стукает, говорит:

– Контрамоцией114 промышляешь, Путник? Потерял, видать, спутницу. Но повезло тебе встретить меня. Я знаю, как срезать путь. Готов взглянуть на тропу?

Волк Серый, что в ухе – молчит, голос древний спит. От инсомнии с безысходностью, пожимаю я руку трутневую. Тот дает мне пилюлю зеленую да говорит:

– Дарю тебе выбор. Глотай и смотри.

Раскрывается предо мною история шара земного. Я сижу на скамейке парка «Дубровка». Грибник прочесывает карманы с полами одежды. Крадет пыльцу золотую надежды. Взывает вернуться к отцу и братьям. Кто-то впивается когтями сзади. Как на канате, под куполом цирка вишу на трапеции. Взгляд наверх: птица – стервятник клювом терзает шею из льда. Язык тела немеет, но произносит последнее:

– Гор, пробудись!

Вспышка синего выстрела из груди. Октав, усыпленный внутри, рвет и мечет. Волк Серый хватается мне за плечи. Несемся втроем на хвосте у С-И-М-У-Р-Г-А и… Словно глава предтечи, падаем в ноги кому-то.

Я просыпаюсь и вижу существо из мифа: Hermaphroditus. Оно подает мне длань, чтоб восстал с земли. Я вопрошаю:

– What do you need115?

Оно гласит: «Возлюби». Я кланяюсь за спасение тела земного и беру под венец андрогина. Спутница из града невест прозывает себя «Жар – Птицей» и искрится всем напоказ в Кузнецовых моих рукавицах. Мне же не спится. И через тернии лиц я всё шлю в даль послание из центра груди:

– Мира Нес ОкаТри.

Вдруг однажды провожает меня Жар – Птица в И́збу. Словно призрак, что дом мой с котами покинутый, стоит она на границе миров. Видимо, тот, кто здесь живет, не ведает страха пред числами смерти – четыре, три, единица.

Жар – Птица стучится в ставни плотные, да внутриутробным голосом говорит:

– Повернись ко мне передом!

Чугунная дверь обнажает нутро землистое. В ней покряхтывает и ворчит, спотыкаясь о коробы…

– Рада представиться! Баба Джо́НатаГа.

Вот это номер! Через стекла увеличительные на меня смотрит… Сестрица Кощея. На плече её – татуировка дракона зеленого, что подмигивает, ухмыляется, да… Жемчужину держит во рту. Я роняю бритую челюсть.

Жар – Птица сдает меня на поруки Бабы, да ждет награды в виде любви и славы. Я же сижу напротив ДжоНаты и непредвзято рисую ей карту приключений своих. Главой я поник над тем, что поиск затих мой на земноводной Царевне. Вот рисую ей Левый берег реки. Да что в змея там Белого выстрелил. А поймать-то принцессу в падении не сумел. Только фразу уразумел, что с берега донеслась иного: «О – Ква – Три» – на этом всё. Что далее делать – неведомо. Волк Пепельный в правом ухе завыл.

Баба выдохнула да сделала нам блинов. Октав подпрыгнул внутри на подковах серебряных. Наконец-то поест он по-человечески. Волк издал щелчок в окончание аскезы.

– Значит, Джей тебя звать, добрый молодец. Скоро поймешь ты, зачем оказался здесь. А пока слушай рассказ о моем давнем сне.

Я внимаю женщине странной, чей возраст справный вряд ли возможно узнать. Триста? Сто тридцать и пять? Шестьдесят? Волк мне пинает ступнею о мочку уха, кричит:

– Не отвлекайся, а слушай!

Баба заводит рассказ-то провидческий. Я чую, как флер мистический обволакивает главу. Клонит ко сну, но держусь и внимаю мудрости древнего жителя:

– Длинный стол. Как экватор, он землю охватывает. За ним сидят люди со всех сословий. Во главе – восседает Некто огромный. Треугольная черная шляпа венчает темя. В руках – колода карт бесконечная. Идет игра. Карты, поочередно выбрасывая, беспристрастная в Треуголке следит за партией. В Дурака, то ли в покер. У меня – незавидное положение. Всяка мелочь насыпалась: двойки, тройки, нет козырей. У других же – тузов, валетов да королей рукава набиты. Не скоро бита. Горделиво они по жизни идут франта́ми. Купаются в людской славе да финансами управляют, как магниты. Обрастают свитой. В общем, иерархия очевидна. Делать нечего, играю я тем, что есть. В целом доля была моя незавидная. Свет своей молодости и женскую силу подарила нарциссам. Желания других утолила прежде своих. Надломилась, рассыпалась…

От такой-то едва завидной доли едва сам я не канул в омут грусти.

Баба ДжоНата крикнула вглубь Избы:

– Лихо, проснись!

В ожидании чудища саблезубого вжались с Октавом и Волком мы – в складки ветхой тахты.

Столбы пыли с кусками тряпиц вздымая ввысь, Лихо падает с антресоли, гласит:

– Мау – Син116!

На колени к ДжоНата Бабе прыгает не чудовище токмо, а одноглазая кошка: «Мани́»117.

– Познакомься. Приманила однажды раненную да избитую – любовью и лаской. Так и живём уже триста лет.

Челюсть клыкастого Волка Серого щёлкает в ухе от смеха и сюрреализма.

– И что же мне, Баба, надобно было понять из предания твоего об игре за столом?

Баба прищуривается, как Дракон её на тату с жемчужиной.

– Ты ещё молодой. Видать так не понял, кто рулит раскладом. Да не рассказала я до края истории. Вот уж играю за тридесяток шестой, чудес уж никак не ожидая. Как Ведущая за столом вдруг встаёт, поправляет убор головной, да вихрем сбивает наборы у всех игроков из рук. Счёт обнуляется. Заново раздаёт. Глядь… В руках у меня раскрываются козырные. А прежние «короли» да «тузы» – в мелочевку вперились, волосы рвут на себе.

Я чешу бритый череп, пытаясь узреть во чреве послания – семя. Баба смотрит на озадаченное лицо да смеётся:

– Эх ты, молодец мой соколик. Все дело в том, что: кто был никем, тот становится всем. Так уже совершилось однажды при мне. На субботнике убираясь, на плече правом один «Никто» нес бревно.

Засмеялась Баба ДжоНата довольная. Я же не понял, увы, ничего.

– А кто же была Ведущая той игры?

Баба плюет на очки. Протирает стёкла, что микроскопа лупы, да смотрит мне в шрам на груди. Мычит.

– Хммм. Ока Три вижу. Ты же, Джей, чьё имя является дланью… Тебе ли не знать её? В шляпе – воронке, что Треуголка, картами управляет… Богиня Судьба.

Октав с Волком ржут внутри, я же падаю в обморок.

Утром Баба ДжоНата будит меня костями:

– Ну что, извергнутый недоношенный странник, готов вырасти в Богатыря?

Такой вердикт задевает мое естество возросшее:

– Как это недоношенный? Вон сколько пройдено, прожито. Я же дракона убил!

Баба стучит мне о голову костью, как посохом Ибиса – Павиана Тота:

– Дурачок! Урок первый. Драконы драконам – рознь. Во-вторых, не в погоне с оружием сила. А в ненасилии. Уяснил?

Я продолжаю настаивать на своём:

– Царевну, чью шкуру сжёг, мне надобно отыскать, как можно скорее.

Тут бросаюсь я в коридор, захламленный ветошью, битой посудой, травами. Дверь выношу с петель и падаю.

Баба ДжоНатаГа бьет мне по темени раз второй.

– Постой, македонский ретивый косой! Сядь. Выпей чаю с морошкой да слушай.

Волк что-то громко кричит мне в уши. Рвет и мечет Октав – с места гнаться за Дивой. Истерику существ своих я усмиряю чихом.

Баба ДжоНата, в платье красном на голое тело, садится напротив. Судя по линиям плеч и талии, была когда-то Царевной Прекрасной. Поправляет топорящийся ирокез и смотрит на Лес – за окном недалече.

– Вот тебе стимул, Джей мой млечный. Однажды пробегала тут мимо Лягушка. Вся подбитая да простуженная. Я пригласила её на ужин. Она рассказала, что брата искала и путь домой. Я ее успокоила, спать уложила. Наутро: Дива передо мной явилась – стать неземной красоты. Тело стройное гибкое сильное, прямо как я в 30 (тридцать) лет. На левой ладони её есть печать – отметина в виде… Тут из-за зрения не совсем точно я разглядела. То ли короны, то ли «W». Ещё несколько дней у печи моей грелась, кожу растила, да лечила все сухожилия. За беседами душ у вечеров-то длинных мы с ней плели из бисера… Да премудростями делились. Скрепя сердце, путницу проводила я из Медвежьего угла да в чертог Лебедя. В дорогу насыпала в рукава золотого бисера, да клубок вручила из шерсти… Ну, а имя Царевны сказалось… Несен.

Тут сердце мое едва не вырвалось с мясом. Октав вовремя сотряс грудную клетку – баланс упредил.

К Бабе ДжоНате Лихо прыгает на колени да возносит повторное:

– Мау – Син!

Баба смеется:

– Вот, Богатырь, полюбуйся. Потеряла спутница моя левый глаз. Навь теперь видит справно без фильтра земного. Помогает ходить на ту сторону мне без карт и устройств электронных. Ну так что, остаешься?

Двое странных существ от меня ожидают ответа.

– А как же Жар – Птица, которой должен я был за спасение жизни от гибели с грибом?

Баба ДжоНата окуляр масштабирует прямо на радужку глаз моих:

– Хмм… вижу, вижу… Нити мицелия покамест еще остались. Но мы с этим справимся. Дам тебе травы – попьешь да подышишь над солью. В остальном – долг твой пред Птицей из града невест уплачен. Пусть ступает своим путем! Только больше пилюли из рук незнакомцев в рот не клади. Меня понял?!

Лихо грозно воззрело глазом пустым мне в срединное, подтвердив:

– Мау – Син!

Тут я выдохнул, снял кольцо обручальное из резины, коим себя связал обещанием с птахой иного порядка, чем я.

– Как Кол, готов!

Баба в ладоши хлопает да выдает метлу для уборки:

– Первое Правило Богатыря – в своем доме блюсти порядок. Пока живешь у меня – приберись в Избе, хаос структурируй. Ненужное битое – выброси. Но спроси меня прежде! Вдруг я что-то храню намеренно! Андерстэнд118?

Я принял метелку и дланью, с отметиной буквы «К» от Нарвала отвесил воинский Бабе поклон.

Роятся клубы со столпами пыльными. Отмываются стены Избы ДжоНатаГи. Вместе с ними – текут и ДНИ… Недели. Месяцы. Земного времени. Втроем с Октавом и Волком мы спим на тахте у печи. Шкворчат непрерывно в ней яйца куриные, каши, супы да снадобья. С Пепельным мы обливаемся потом, что градом. В Центре жаровни живем, как в котле. Баба ДжоНата жует стальной челюстью щучьи котлеты да кости кладет в карман:

– Настанет момент – превращу обратно, да велю исполнить, что надобно…

От накала огня да с пищей я обрастаю мышцами. Баба в них каждый день пальцами, что указки, тычет, да выносит вердикт:

– Поспевает мой Богатырь.

Я продолжаю служить ДжоНате. Убираться в Хате да завалы, что за сотни лет спрессовались, упорядочивать слоями. Поливать кусты, что возросли уж в джунгли. Да из-под каждого росточка – цветочка – деревца ловить лягушек. Удивительно стало мне это нашествие, вопрошаю:

– А что земноводным надобно у твоей души?

Баба вяжет спицами да крючками. Ворожит над куклами – демонами и ангелами. Гвозди вгоняет в пласты металла для извлечения странных узоров да посмеивается надо мной:

– Ох, Соколик. Видать о явлении женском ты толком не знаешь же НИ-ЧЕ-ГО. Лягушка – не только Принцесса с Царевной. Но еще символ наш древний. Силы сакральной да созидающей Женской. Инь. Невесты. Роженицы великой. Из Лона которой исходит всё и вся. Сама Богиня Хекат снизошла из уст Солнцеликого Ра. А ты что, не знал?

Я осел от такого явления трансцендентного. Вот так спешился! Да в печку залез словно хлеб.

Продолжая службу на ниве взросления, натыкаюсь однажды я на сундук… С архивами древними. Снимки, кадры, картины, письма: на них Баба ДжоНата одна и с людьми. Костяная садится неслышно рядом да песню заводит:

– Кем я только за жизнь ни была. Вот девица простая наивная рукодельница. Вот работаю в вычислительном центре – на первом компьютере. Вот невеста на выданье, но… не сложилось. Порвали́сь струны любви нашей виолончели. Вот я учительница… Была первой, кто в крае советском преподал народу плетение из бисера. Вот спутники, силу кому раздарила всю. Оказалось, нажиться хотели на мне, но черт с ними. Вот моя мамочка… Жизни свет, лучший друг. Огромнее её любви мне неведомо. Вот общество Флоры, с кем в дальних краях путешествовали. Вот пришельцы из дальних краев, кого приючала на огонек. О, а это мы с самодеятельностью ставим спектакли, где я то принцесса, а то медведь в ракитно – малиновых-то кустах. Вот мо́лодцы, что выросли здесь у печи. Но ты…

Тут Баба ДжоНатаГа пресекла поток вихря памяти, да вгляделась в шрам на груди моей.

– Первый, кто как сын. Вроде малый совсем прикатился, будто хлебная крошка. А пахнешь, словно Чудо – Кит. Не рыбой. А млечной дорожкой. Растешь, будто бы на дрожжах. Вот уж явление дивное. Запомни единственное: когда вырастешь, не позабудь Бабусю. Благодарным будь. Всем и за всё. Тогда станешь Богатырем.

Бабу ДжоНату, как ро́дную за плечи покатые о́бнял, хотя не от крови её был воссоздан. С тех пор всяку мелочь ценил, что являлась ко мне в ладони: будь то хула, или слово доброе, пища, монеты, книги, кусочки одежды, – в общем, за всё Судьбе с картами мелкими даже – отвешивал низкий поклон.

Однажды хворь напала на Бабу мою ДжоНату. Не ходит нога костяная за ту ограду, где оком пустым над Навью ей светит Мау – Син. Кряхтит. Не встает с постели. Я быстрее к знахарю, несмотря на вопли всезнающей опытной девы. Лекарь вручает мне десять ампул со снадобьем голубым. Я метать-то привыкший стрелы с молниями, а не уколы… Под ржание волка в ухе и стук Октава кричал, как младенец, целясь в ягодицы. Так и вылечились вдвоем: я от гриба залетного, она от проблем с костяною ногой да хребтом.

Как однажды вдруг… Убираясь во флигеле дальнем Избы, я из вороха ожерелий с каменьями выудил… Браслет узорный. Что-то знакомое разлилось на подкорке – искристым приятным розовым цветом. Я вспомнил, как в Берендеевом Царстве мимо Мамедовой бороды взошел по ступеням наверх… Там встретился с неизведанным прежде вопросом про… «Что такое любовь?». В ожидании ответа затих и… Услышал парение крыльев бабочки. Нектар влажный из нитей незримых, но будто златых, голубых излился из шрама груди… Я глаза затворил, чтоб взглядом диким не испугать волшебницу… Она приникла…

Я подскочил и ударился родничком о корень Сосны в горшке, воскричал:

– ОкаТри МиРа Несен, это ты?

Баба ДжоНата примчала на ступе из странствий испуганная:

– Ты почто орешь в тиши во всю соколиную удаль? Прибереги это для будильни. Ну, что такое?

Я показал ей браслет с узорами, да рассказал о том… Как однажды средь водопадов горных – бабочкою меня осенило чудо… Всеобъятное да неведомое.

Баба Джо масштабирует окуляры, листает архивы. Проснулось Лихо да говорит:

– Мау – Син!

ДжоНата хлопает себя в лоб, восклицает:

– Точно! Это же тот браслет, что сплела мне Царевна Лягушка, пока отдыхала здесь. Вот, видишь, – изобилует красота и схожесть орнаментов земноводной любимицы с мифами народов Севера. Сотворены тут лягушки, с оленями, что суть есть – одно.

От вести такой я осел на пол деревянный, что чище стал горных пород.

– И что это значит, Баба ДжоНата?

Дева гибкая костяная пожимает плечами-то распрямленными:

– Не простой Дивы исследуешь ты следы. Сюда прикатился ведомый, видать, Звездой Богини самой охоты. Дианы ли то, Артемиды… Хотя и Любовь – есть охота двоих… В общем, я тут недавно, по Нави гуляя слыхала, как над Таманью, под крик о каком-то ките вознесся Орнитогалум. Звезда Вифлеемская. Все пред ней спешились да кланяются низко в стопы. Кто-то думает, сэконд119 – пришествие. Кто-то машет рукой, Откровение чуя.

Я падаю в обморок.

Когда возвращается разум ко мне проясненный, я восстаю намерением преисполненный: достигнуть Несен.

Баба ДжоНата вздыхает:

– Ну вот и повзрослел. Только запомни, мой милый Соколик. Путь то нелегкий, да словно Песня. Я тебе помогу, чем смогу. Главное – не пытай сомнений и страха пред теми, кто кажется тебе великим за счет злата да статусов-то земных. Помни – Кто раздает игральные карты. Да что за столом сим сидят абсолютно все. Хотят они или нет. Да кто был никем…

Лихо проснулось и на рассвете розовом улыбнулось нам наконец-то. Да протрубило снова, но будто сызнова:

– Мау – Син!

7. НеСказ «Ф. – Икс»

Баба ДжоНата в костюме из трав и костей ведет Джея в место обители древних своих друзей. Их потчевать – несет гостинцы из бус и пластин металлических. Ибо путь их, условно не сказочный да фантастический, в целом – един.

Вывеска у подземелья златая гласит: «Ф. Икс. – Дезигн120. Серый Волк в ухе Джею вверяет откуда-то до́станный стих:

«Над сердцем – красное зарево,

В исступлении у Стикса замер.

– Давай же, начнем все заново?

Орфей обернулся назад».

От внезапного столкновения с поэтической силой Зверя падает Джей на мраморный белоснежный пол мастерской.

– Добро пожаловать, друг нашей Бабы ДжоНаты, в индустрию арта121. Бокам твоим свежеспеченным по нраву прохлада здешнего камня. Бери фартук да приобщайся к укладу стола.

Так хлебосольно и встретили меня в подземной обители – двое Творцов: Ф и Икс…

– Это Феникс, мой брат и соратник в полях красоты индустриальных. Мы с ним уже столько годков, сколько снов тебе вряд ли виделось. Столько сшили, спаяли, да сделали… Тьма кладовых. Сама англицкая Королева заглядывалась на одно из платьев парадных.

– Баба ДжоНата, почему же брат твой один, но вижу двоих существ?

Баба крякает, словно селезень, да ладонью костлявой в муке – на щеке моей оставляет белый след. Гласит:

– Дихотомия, мой милый! Когда-то и он был един! Да раздвоилось пространство по неведомой нам причине. Повезло же найти Иню Ян, а Левому – Правое.

Ф да Икс расстилают крахмальную скатерть на круглом столе, приговаривая:

– Хлеб что тело – всему голова, окромя Ума!

Волк чихнул внутри оглушительно от премудрости-то сей древней. Я же сажусь за стол последним, уважив мифическое старшинство.

Половина, что Левая, Феникса – жилистая смуглая инженерными стеклами щурится. Словно Змей – искуситель гласит:

– Что ж, воитель Ван Джей, испеченный сызнова, зачем пожаловал в нашу обитель изысканную?

Озираясь на Бабу ДжоНату в дозволение молвить, я торжественно нависаю над обильным от яств столом. Вверяю Брату доисторическому аннотацию приключений своих. Икс от каждого слова, что вспышка грома, растягивается в улыбке. Будто Кот он Чеширский. Ф же вольготно, словно березонька стройная, голову наклонил на грудь да напевает знакомую музыку.

Я завершаю речь тише на три октавы:

– Вот поэтому и ищу я Царевну Нес. Да покамест здесь, а не с ней.

Баба ДжоНата вклинилась, будто то утка крякнула:

– Спешился. Спесь усмирял. Прикатился со злобным ядом внутри. Я ему говорю «НеНасилие»! Он сносит мне дверь с петель со своим «ОкаТри»! Вот растила в печи, как сына. Кашу с разумом вкладывала. Да настала пора —Сокола выпускать из гнезда.

Феникс Левый, как Кот, что казанский, вышел из-за стола. Поднял меня да крикнул нутру: явить пред ним Октава – Коня.

Я сложился напополам да конька изверг прямо на пол мраморный, словно стол хирургический. Симбиотический Конь во мгновение ока раскрылся из центра спирали – хвоста. Икс достал линзы увеличительные. Стал изучать строение составных частей, хитина, копыт осиновых.

– Хмм, удивительное явление. Джей, посвети вот сюда. То, что глины ему налепил, – похвально. Да только фатум сгорания топлива то эфирного, может не вывезти тобою желаемых скоростей. Надобно совершенствовать!

Икс отправился вдаль подземелья, что выглядит как музей. Да вернулся уже с мастерским чемоданом: пассатижи, паяльники, пилы, горелки, лобзик… Возвестил Феникс Левый:

– Ты ищешь иголку, что в стоге сена. Значит, надобно сделать магнит!

Накаляется жаром паяльника стол что верстак. Феникс запросто так выдаёт мне в ладони молот Тора, командуя:

– Надобно здесь скомпрессовать задний привод изгиба времени. Будет Октав твой «Т». Так что бей!

Делаю взмах. Изгоняя жалость к Коню родному, наношу удар – прямо под хвост ему. Звенят самцовые колокола. Волк от сочувствия к брату падает в обморок.

Феникс Левый довольно напутственно констатирует: Октав-Т, ибо «Тессеракт».

Я выпячиваю глаза, как Коза Маяковского при виде польского, на чудо скоропостижное. Словно призрак из недр музея, что подземелье дракона – Правый Феникс поет очень что-то знакомое. Баба ДжоНата ножки свешивает костяные над жаром в печи. И с какой-то глубинной да неизведанной по мне грустью молчит. Струны дивные связок Феникса Правого венчают Октава со мною на новые свершения славные: в прериях поисковых пространств. Я внимаю словам древней песни из пепла и снега. Волк за ней следует из забвения и возвращается в ухо домой. Воет.

– О чем эта, будто знакомая опера? – спрашиваю по возвращении с теорий струн.

Правый Феникс в расцветках невесты берет в руки диски винила. Да подыскивает ответ на местном понятном сленге:

– Она об Орфее, но наоборот. Детерминизм состоит здесь в том, что именно главная героиня – есть первопричина творения ада. Проучить героя дабы. И после спуска Орфея на поиски, Архитектором будучи, из любви к нему – ниспустилась сама. Да забыла, зачем это все создала.

Мы втроём с Конем – Тессерактом и Волком вспоминаем Кукушку в лесу, что поёт «ук – ку».

Феникс Левый мне сильную руку кладёт на плечо да молвит:

– Ты думай не задним умом! А задом да наперёд!

От спектра загадок да информации метафорической сел я на пол мраморный. Феникс Правый поставил пластинки виниловые, да вручил мне духов бутыль: «Пудра Синего Бога». Я повертел сие чудо в златом флаконе, да нажал на курок.

Декольте орошаю молекулами эфира. Голубой, фиолетовый, синий обнимают шею цветами ириса.

Будто древний йогин Миларепа, Феникс Левый верстает из жилистого тела асаны. Я зрю в этом пассы Атлантов Гипербореи.

– Встань, Джей, в позу Гаруды – Орла!

Я изгаляюсь, словно дерево, закручивая в спираль тело. Баба ДжоНата крякает, вспоминая, как в молодости сама на шавасане всхрапывала.

Волк чихает. Я падаю в ноги Октаву что Тессеракт. Звенят металлические, мною подкованные колокола.

Феникс Правый – Тёмной своей половине вручает странную директиву:

– Спроводи-ка ты Джея в Тибет. Там Путник сыщет ответ, возможно, на свой непреложный вопрос, что есть поиск.

Словно призрак незримый, Левый подкрался да рубашку с меня сорвал. Тянется к шраму и голосом громогласным гласит:

– Ты готов окунуться в Синий?

Я киваю. Око в груди распахивается и жжёт, отворяясь таинству.

Феникс Левый склоняется над ним да шепчет мантру:

– Закрой глаза и прозри чрез вершины гор.

Меня подхватывает, словно перо невесомое, сила незримая. Да переносит на Крышу Мира122. На крыльях по ветру приземляюсь на внешнем кругу пирамиды – горы.

– Захватывающий вид на Дом Богов, не правда ли, Джей? – Феникс Левый гласит откуда-то сзади да изнутри.

Предо мной предстает картина.

55 (пятьдесят пять) километров тропы. Испещренность камнями очистительной силы на коре123 – наружном кольце. Кто-то знакомым, манящим, древним, словно из снов долины, – голосом шепчет слово «Кристалл» на санскрите. Поднимается правая моя рука с отметиной от Нарвала – «К». Да указует на пирамиду, что гору Кайлас. Дух захватывает. Но спирает из легких воздух. Меня клонит ко сну. Ускоряется время старения тут втрое. Я хватаюсь за око срединное, по нити теряя сознание. Электричеством заряжает копыта Октав—Тессеракт. Ударяет о клеть груди так, что молния воспронзает и Волка. Упал мой лесной собратец в обморок. Новособранный – ору Фениксу Левому в небеса:

– Что я делаю здесь, Жар – Птица?

Шепот крадется на ветре, что эхо яка:

– Смотри вглубь себя.

Мать вспоминаю, деревню, волков, Лисицу… Как колобком катился по берегу Крипто – Столицы. Как невод молитвы бросал я на лоне поиска смысла. Царевна Нес. Что под местью летел уничтожить рептилию снежную. Да сам угодил в пургу. Вонзился в оборотня – людоеда колом осиновым. Да почил в том мире.

– Ибо сказано в древнесвященной единой книге, что «Смерть и есть Дверь», – гласил Феникс Левый.

Я взревел. Да как BE – AR124 восстал с колен. Вспомнил синюю сталь на мощах Кетуса, что Жемчужину – Миру нёс. Вдохнул эфир смирны, что в духи вложил Правый Феникс. Да отправился в о́круг горы Кайлас против стрелы часовой.

Октав—Т с Волком в хоре едином со мной – на коре слились в аджапу оса́нны125 имени:

– ОКаТри Мира Несен!

Поднимается вихрь. Впереди разверзается чаша, что озеро. Голая соль, да будто с черной кровью. На берегу его сидит главный демон Равана. Отсекает главы себе да бросает в червонный котел. Вдруг оглядывается, увлеченно молвит:

– И далёко ты, Путник, зашел в Долину Смерти. Но не сдрейфишь ли нырнуть в наш большой котлован?

В неизбывном поиске – мантропении к нашей Царевне я пришпориваю Тессеракта. Волк взвывает. И тримурти из существ единое – прыгает в центр палящего жерла. В устах их бурлит, как вулкан, последнее слово: «ОКаТри».

Я открываю глаза и вижу знакомую руку. Мудру «Рудра» держит синяя длань, что протянута к Древу на правом моем предплечье.

– Никто не вечен, Джей, – требовательно, но смиренно гласит Синий Бог Смерти.

Я уста отверзаю во тьме:

– Было так под Луной! Но в Вечность по Sol126 супротив часовой иду я за ней!

В триедином порыве песен незримых во мне существ – возносим оса́нну Имени. Воля силы сбрасывает узду отработанной кармы. Через поля с ворсистыми яками нас выбрасывает волнами – к чаше иного субстрата.

Сквозь недра пронзает Октав—Тессеракт тело новое токами. Я слышу голос токмо:

– Далече зашел же ты, Джей.

Расстилается перед взором – Озеро кристаллическое голубое. Упиваясь цветом искристого жемчуга на его плоти, Волк гласит:

– МанаСо́равара127!

Тишина. Обнаженный ступаю в волны. В росы на лотосовых лепестках превращается иней. Наливается тело светло – синим. Ирисы вновь расцветают на шее. Феникс Левый шепчет:

– Ищи Её изнутри.

Трое ныряют в чашу живой воды.

На глубине двадцати и трех метров – зрю древний, да словно давнопережитый сон.

Сотни ладоней демонов и богов взмешивают изначальный – Море что Океан. Старателей осыпает оно дарами с богатствами. Но меры не чувствуют те. Амруты128 источник – их цель.

Море гневается, испускает из недр Яд.

– Калакута! – кричат да бросаются врассыпную старатели кто куда.

В этом гневе и спешке от берега Моря Червонного, с ключами бессмертия от столкновения ИеДжоШуа с Чайкой, плыву и я. От скорости бешеной и символов древних – синеют руки. Впереди расползаются, словно змеи, струи никчемного танкера с нефтью. Обшивку металла взрезает Черный демон – МегалоДон. Гаснут звезды. Паника осеняет полчища разных существ. В Око среднее Брахма шепчет мне:

– Во спасение, поглоти же Яд, Джей!

Калакуты субстраты я, отчаявшийся найти Несен, глотаю замест виноградной лозы. Черной злобы ручьи превращают тело синее от шеи – в рептильное. Мчу в исступлении сквозь толщи мутной воды Океана. Блеск рога Нарвала взрезает тьму плотной завесы. Опускаясь на дно, я кричу слово «Несен!». Вдруг, будто из розовых пузырей, – руки женские смыкаются на моей шее. Богиня Парвати129 на скатерти лотосов и кувшинок шепчет:

– Тише, Джей, я здесь…

Я открываю глаза близ подножья Кайласа. Феникса гласом простирает указ нам единственный:

– Пора подняться на пик!

Хруст крыльев. Спиральная поза Гаруды. Волк скручивает порывы выть. Октав—Тессеракт заводит один разряд электричества. Целясь в пик заснеженной пирамиды, я шепчу: «ОКаТри». Вспышка. Удар. Нас подхватывает сила танца. Выплеск синей стрелы устремляется на возвышенность.

6666 километров. Тишина и покой.

Око мудрости самовозникшее – предо мной открывает портал для познания ответа. Будто с той стороны света, где место не умерших, не живых, вопрос гласит:

– Дрейфишь?

Я хватаюсь за горло синее, но не чувствую злобы. Жемчуг Солнца от касания ладоней Богини лотосов – кристаллизует из хаоса волны. Сквозь Око срединное на груди проплывают струны. Откуда-то с Севера я слышу музыку песни одиннадцати китов. Око мудрости расширяет границы до Стоунхенджа. Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть. В снежном танце трое: Серый, Октав и я – делаем шаг навстречу.

Вспышка летящей кометы с символом «W».

Холод белого мрамора в подземелье взывает восстать от видения.

– Ну, привет, Джей, – Феникс Левый протягивает мне ладонь.

Рукою с синим отблеском – Брату Бабы ДжоНаты вверяю поклон низкий за урок. Феникс Правый изыскивает из музейных своих творений один портрет незаконченный.

– Судя по описанию деталей явления Царевны, не Её ли ты видел во храме Китеж-града?

Триединым возгласом – Волка, Коня и меня осеняется подземелье жемчужным светом:

– Это Она!

Части Феникса переглядываются. Левый чешет затылок Правого:

– Однако, Джей, явно задача твоя не с простых. Музою для портрета сего была Анаит. Она – древних армянских сказаний и мифов – Легенда. Да воспета была уже столь давно, что… Забыли её, кроме нескольких избранных.

Сопричастный к Таинству, вновь я кланяюсь в пояс Брату – Фениксу. На выходе из мраморного подземелья, голос знакомый женский древний шепчет на сквозняке:

– Джей, обернись…

8. НеСказ «Репетиция»

Круглый стол из кусков изумрудного мрамора.

– Что тебе, старче, надобно?

Шепчет откуда-то из-за стола рыбы златой будто молвящая глава.

Я восклицаю от дива «Ух, ты!», да подпрыгиваю над млахитовою плитой. Диск изумрудный венчает узор полустертый что символ. Силуэт будто синего существа в окантовке белого известняка. Над явлением странным взлетаю я ввысь к поднебесной.

Сзади кто-то хором громко кричит:

– Несен!

Сердце в клети-то костной да человеческой дёргается за петлей.

Я оборачиваюсь: предо мною – плато горной невесты Машук.

Круг из волос золотых воительниц – свиты львиц Артемиды – уносится бронзовым облаком фурий к главе Эльбруса.

Сквозь ухо Серого Тессеракту—Октаву кричу:

– Абра-а-туа130!

Конь заряжает три с четвертью вспышки молнии. Волк, как второй пилот молвит:

– На взводе курок, готовы мы!

Я закрываю веки, что ставни материи мнимые. И сквозь срединное —целюсь меж жрицами с шёпотом: «ОКаТри».

Вспышка, как извержение, да свет изумрудной кометы. И с плато, что центр Анахаты Машук – невесты, в Октаве—Т мчим на ветре. Не боясь смерти, Волк лютует во имя свободы.

С мощным грохотом мы врезаемся в склон горы. Златая вывеска с неё падает да гласит: «Атор Анахта», что значит «Трон Анаит».

Октав—Т преклоняется, спешившись, возвращается в вид спирали. Я глотаю её, да на скулах дрожащего Лютича131 восхождение триединств совершаю на пик – Один.

Ожидая узреть-то престол железный, я падаю в мед вересковых полей. На равнинах соцветий пушистых живет весна. Вдыхаю ручей пречистый, что сулит тишина. Волк молчит – от покоя видать слютовался. Берендеев щит растворяется пред возвышенным.

– Почто́ прибыл, Джанкит?

От внезапности да пришествия нуминозного я падаю оземь. Сотрясается тело от голоса древнего. Бьется сердце о клеть в надежде: «Неужели достиг Несен?!»

Поднимаю застеленный светом взор: Анаит Богиня искрится златыми волнами. Портрет руки Феникса Правого предстает по памяти. Три нити лазурных ведут к сердцевине иконы из Китеж-града. Я кланяюсь Анаит – Великой Матери. В жемчужном платье руками, что крылья, она трогает наше темя:

– И даже сквозь столько терний, войной испещренный с поиском, сын мой… Что ты делаешь здесь?

Я хватаюсь за синее горло и шепчу на немецком имя непроизносимое. Волк поток пресекает словесный, да сквозь шевелюру кричит, как из Леса:

– Он ищет Царевну Несен!

Белоснежный ковер из вереска исцеляет терзания душевные. Мать Богиня, что Великая Госпожа, прижимает к груди зажатых троих существ и гласит:

– Не вовне, а внутри ты Царевну взыщи, Джанкит.

Я шепчу «ОКаТри» да в шрам, что посередине, вливаю из глаз Богини – ручьи золотые. Дыханием доброты Анаит на крыльях, что стрекозы, из долины снов спускает на нитях заботливых – тело медовое.

Я просыпаюсь, достроенный струнами новыми, – в лунном лоне Избы Бабы ДжоНатаГи.

В окулярах ДжоБаба щурится да с чувством меню оглашает:

– Сегодня на завтрак в нашей скромной обители: овсянка, сэр, щучьи котлеты, сырники, пряник.

Я выбираю «Тульский праздник». Хищный Серый бьет голодным хвостом о лоб мой вегетарианский. Я почесываю чело подбитое, да прошу Бабу проводить меня – сделать постриг. Лихо молвит из глубин Избы, пробужденное сызнова:

– МаО – Син!

В ступу Бабы, словно килька, мы еле втискиваемся. ДжоНата берет с собой снасти и удила. Говорит, пригодится там, куда устремляемся. Мчим по вене фиалковой транспорта града Столичного. Пограничным заставам Лихо из Нави втискивает в затылки красные пропуска. В них надпись на пра-языческом: «Делегация Б&НДГа132».

Близ учебного заведения «Техникум 24/7» Баба Джо с Лихом спрыгивает, да ступу паркует в сени дерев. Маскируется транспорт мистический под скворечник уменьшенный. Птички чучело приноравливает для пущей бдительности. Я чешу Волка за шею. Чихает Серый в запутанных, поседевших от странствий моих кудрях.

– Мы здесь на «птичьих правах». Так что будьте, сэр, весьма учтивы и вежливы. Всё ж на по́стриг идем. Не ори, будто дикий волк из леса. А́ндерстэнд133?

Ползем с Бабой и Лихом по ветхим коридорам тихим. Классы учебные, что магические пещеры, излучают таинственный розовый свет, ароматы эфирные. Ярче всех один блещет четырнадцатый кабинет под надписью «Den- de-BEAR134».

Баба керкает в кулак остовом щучьей кости́ да кладет к остальным. Стучимся.

Отворяется дверь, преломляясь светом серебряным. И в центре пространства учебного предстает перед нами…

– Знакомься, Джей. Елена Прекрасный! – Баба ДжоНата вручает мне удила да с сестрой обнимается, словно родственная душа.

В классе Елены утвари для колдовства по Красивой-то индустрии – тьма. Я снабжаю знакомство рукопожатием. Да роняю блесны со снастями для рыбной ловли.

– А не прост сын твой названый, Баба Джо. Принес то, что надобно. Ну что, готов, добрый молодец, свершить постриг веры?

Я осел на кресло железное, будто трон. В ухе Серый завыл в обоюдной готовности. Наклонилась Елена в раковину к нему да вещала бесстрастно:

– Цыц, Лютый! В комнате номер четырнадцать соблюдай умеренность, уважение к иным существам.

От внимания Девы Прекрасной, словно с рога-то изобильного, Волк схватился за пасть да сжался – в обет молчания.

Елена вещала:

– Прежде, Джей, чем отсечь тебе лишние корни кармы. Внемли мой сказ.

Вжимаясь в кресло из стали и поролона, я фокусирую взор к повествованию через срединный шрам.

– Однажды и мне во свете детских дней лета – случилось к обряду приникнуть древности местной. На родине Сарапул града О́синско – Уфимской губернии нас, семерых детей, пригласили во святые места. Монастырь был старинный там, да словно музей античный. Дед мой – властный авторитет был супротив действий всяческих на поприщах веры. Я росла же, словно Богиня Диана: любила играть с парнями в казаков да разбойников. Из-за физподготовки и кротких волос броско смотрелась да борзо. Словом, не дева, а воин. И вот приходим мы в монастырь. Всё под строгим завесом тайны. Священник местный нам предлагает встать вокруг сосуда воды. Возносит молитвы да шепчет долго. Недалеко до обморока в душной каморке, в свете плотно горящих свечей. После речей орошает он нас, детей, сей водою, что ледяной стала. Айс135. Я вдыхаю воздух новый, что будто горный. Сгребает служитель меня в числе мальчиков да ведет на алтарь. Я без задней мысли ступаю пред образами. Жрец запрашивает имена. Я отвечаю: «Елена». Вспышка молний, что стрел электрических! Грозный глас: «Как смогла ты ступить в сие пространство священное, коли дева?! Знать, то провидение! Так быть отселе тебе Прекрасным!» Я обряд покидаю ребенком с размытой дуальностью. С тех пор и являюсь слиянием двух: Елена Прекрасный.

Сестра Бабы за сим отсекает мне пряди отросшие. Разглядывает превращение их в струны музыки Леля. Гласит:

– Очищение пут заплутавшей души человека, Джей, да при поисках Абсолюта – лежит в области-то познания себя самого! Сквозь грудной шрам да вижу, чего ты так сильно ищешь. Но сие есть брак алхимический. Ответ твой, как прииск, лежит на поверхности. Вопрос единственный: готов ли к встрече с вечным?

Серый кашляет в ухе словом «Хех».

От снабжения мудростью многовеко́вой я падаю в обморок. Просыпаюсь в снопе волос цвета олова, да гляжусь в овальное зеркало. В отражении – с синей шеей на меня смотрит… Монах отшельник.

Баба Джо держит снасти, да хихикая странно в углу, констатирует:

– Да, Прекрасный! Нечего тут сказать! Превзошла ты опять самоё себя. А то Джей запа́л потерял у низовий-то Бога Ямы. Погряз во тьме злобы. Пора приобщиться к иному. Ступай во двор да снастями выуди яства к репетиции торжества. Ждем тебя здесь же – через четверть и три часа.

Баба Джо и Елена Прекрасный сокрылись в утробах классов. Я же со скошенной власяной поляны прошествовал на вход запасный. Едва ступив за порог красной ватерлинии, с удилами падаю на ковер с цветами, будто лилиями. Стеблями они сплетены в сеть да к корню единому. Его там питает приток левый Волги – искристый Бог Кама. В руках его – лук спиральный с цветочными стрелами.

– Ну, привет, Джей!

Кама целится метко. Я не успеваю моргнуть. Свист от выстрела мчится. Tagétes136 – стрела жгучим светом оранжевым пронзает шрам на груди. Я шепчу «ОКаТри» и тело роняю в объятия лилий. Пред потерей сознания Кама склоняется над ним и дует нежным розовым светом, повторяя одно только слово: «Верность».

Я просыпаюсь от шума и всплеска рыбы. Прекрасный с Бабой ждут меня на торжестве. Забросив спиннинг в Сарапуловы божьи вены – выуживаю Стерлядь. Ко столу не несусь на двоих, а парю на новых крыльях: Верности непреступной.

В пространстве третьего кабинета учебного встречает меня убранство Свадебного стола. Точь-в-точь успев к назначенному Бабой времени, бросаю ей в руки Стерлядь. Царскую рыбу ДжоНата сепарирует на куски да к столу подает поджарую.

– Что происходит здесь? – без задней мысли вонзаю в мистерию действа недвусмысленный к месту вопрос.

Елена Прекрасный, да в белой тунике стелящейся, словно поток, гласит:

– Генеральная репетиция. Садись в центр!

ДжоБаба сдувает пыль с черного пиджака, водружает на плечи меня, – ничего уже не соображающего. По краю с левой руки восседая, шепчет на ухо:

– Жди пришествия!

От мистического благоговения – в трепете замер. В ухе Волк поседел с натуги да воздержания порывов – выть.

Вот врата учебные отворяет Прекрасный Елена да ведет за собою… Невесту. Я подскакиваю в желании воскликнуть «Несен!», но БабаДжо костью бьет о родничок:

– Репетиция, дурачок, не твоя Царевна.

За стол со мною садится Лия, что чтится задом да наперед «Я и Эл137». Елена Прекрасный возносит слово в пользу свидетелей:

– Взойдите на Пантеон!

Из нутра сот учебной обители, в порядке очереди в третью ячейку заходят: Ра, Сехмет, Бастет, две фреи с крыльями, Гор с соколиным клювом. Я роняю бритую челюсть. Октав—Т расширяется снова в конька да ржет. Волк покрылся весь сединою, как Ирбис снежный.

Елена Прекрасный, восстав над убранством, провозглашает речь:

– Здесь и днесь с пантеоном мифическим мы собрались для того, чтобы праздновать алхимический союз единств. Ян и Инь. Пусть каждый из вас засвидетельствует возвращение Абсолюта к целостности. Да зарастет шрам на плеве МироПространства, кем-то ранее рассеченного надвое. Ибо так было сказано в Древнесвященной книге, что есть песня «Адин138».

Я поднимаю отвисшую челюсть. Кричу, над главой простирая бокал с лозой виноградной: «Ура, товарищи!».

Баба Джо закатывает глаза, бьет себя по челу. Елена Прекрасный молвит:

– Не на броневике пред народом ты, Джей. Просто молчи и оса́нну делай внутреннюю. Возноси пришествию Абсолюта песнь и веры свет. Фирштейн139?

Я кивнул и с лозою бокал целиком опрокинул. Огонь из бархоток в груди усмирил.

– I missed you140, – шепчет справа мне Лия в фате из лилий. Я смотрю в тигровый цвет её глаз. Но вспоминаю Китеж-град с портретом Царевны. Прототипу невесты шепчу: «Своей я достигну!».

Елена Прекрасный руку в перчатке атласной мне кладет на плечо да ставит зачет:

– Тот, кто ищет, Джей, всегда обретет. Не отчаивайся.

Тост возносят свидетели – божества. Осыпают невесту дарами, я водружаю их в гору возле подола лилового. На коленях Бабы ДжоНаты Лихо вещает конец репетиции алхимической:

– МаО-Син141.

Фигуры мифические возвращаются в недра сот-классов своих. Лия кланяется да дверь за собой затворяет. От таинства, яств и снадобий пьяный, кладу бритый череп я на колени Елены Прекрасного. Вопрошая:

– Зачем это было надобно, Нанэ Ма142?

Она наклоняется к уху Нелютого Волка, что стал белоснежным. Да шепчет:

– Дабы выНес ОКаТри Мира в Вечность.

9. НеСказ «ВедьМы»

Однажды обитель ДжоБабы сотряслась от раскатов в дверь:

– За мной бежит зверь, скорее пустите, – за ставнями-то волшебными голос трепещет женский.

Бабуся вмиг запускает странницу, что как птица раненая. Волк взвывает, мечет Октав—Т молнии. В общем, на взводе мы. Поднимается вдруг из памяти, будто сцена дальняя. Как Не́кто в деревне жил с матерью, да претерпел нашествие силы нечистой. Обратился в Зверя. Когда это было? Со мной ли?

Я встряхиваю головой и внимаю путнице. Не простого то вида птица. Чует Баба поток в ней колдовской незримый. Руки, объятые кольцами, будто знакомы мне… На шее – кулон висит с символом «W».

Она рассказала, как шла сквозь заснеженный лес. В деревне родной окрестили колдуньей-то чертовской. Спутник возлюбленный спешился пред народом да изгнал за порог, в чем было. На силу ходила та по лесу, как вдруг услышала вой. Ускорилась, побежала. Да попала на берег червонной-то бурой реки. Чует силу недобрую будто зловещую. Сизым перышком ног дрожащих – ступает на мост наплавной. Ей навстречу народец идет, да словно сказочный. Гномы. Она им кричит: «Осторожно, вода зачумленная!». Те снабжают её смешками, но кто-то вдруг падает. И поднимается из бурых волн уже не гном, а лютый да черный волк. Кусает соседа, да так по цепочке все они заражаются. В кутерьме этой да суете проскользнула странница на тот берег. На окраине Леса – завидела свет Избы. Так днесь очутилась.

БабаДжо угощает сестрицу избегшую – чаем с медом. Да осторожно молвит:

– А что же ты, путница, отправилась, куда глаза глядят? За какие деяния скрываться была причина?

Путница выдохнула да опустила главу:

– Мать моя Ведьмой Белой да верной являлась. Травы ведала да древние заклинания. Я пошла далее в Веды. Да силу возросшую-то обратила однажды на пользу возврата существ из юдоли смертной. Воскресила беременную лань, что охотник убил. За то и проклята была народом. А спутник мой… Не воспротивился воле толпы да обвинил в черной магии.

Баба ДжоНата константу подводит с грустью:

– Баланс тобою нарушенный и послужил причиной цепочки бед. А то, что возлюбленный не защитил да выгнал из дому… Так то не любимый, а снисканный эгоист.

После фразы сей вой раздался на окраине Избы. Дерут его несколько глоток. Ползут по следу раненой путницы вервольфы черные. Волк, после пострига ставший седым, дергает за струны лютни. У меня отрастают клыки саблезубые. Но нет пути оборотням чумным сквозь заклятую дверь.

Ядовитые морды бьют стекла и врываются полчищем сквозь окна. Баба с Ведьмой бегут к Лиху быстро в недра Избы. Куски что клочья летают по внутренностям печи. Силы неравные прибивают с Октавом нас к полу. Черти – оборотни достигают моих сестер. Баба кричит в упор в затылок беглянке:

– Здесь все да наоборот! Не бойся, не бей их, а обнимай!

В объятия хватают сестры залетных вервольфов. Те превращаются в гномов. Пред обмороком, слышу последнее:

– Гор, проснись!

На полу поднимаюсь я в новых насечках шрамов. Баба ДжоНата со спутницей черемицу кладет поверх, причитая:

– Вот ведь старая! В панике память истратила! Что сила здесь задом-то наперед. Ничего, Джей, до свадьбы да заживет.

Я смотрю на ладони Ведьмы в кольцах. Будто доселе их видел в Лесу, однажды, когда проснулся Никто. Спустя несколько снов мы с Бабусей путницу провожаем в дорогу дальнюю. Я отваживаюсь испросить её.

– Скажи, что значит символ «W» на кулоне твоем? Соучаствовала ли в обряде одном давно, где озеро Belle, стол из Ясеня, куски Дракона?

Ведьма выдохнула да сочувственно отвечала:

– Тот ритуал мне неведом. А «W» есть символ тайного сестринства. Вот и все, что могу сказать.

От стирания нити, ведущей к Царевне, я вопрошал истошно.

– Не знаком ли портрет тебе, равно что икона? Шевелюра черная. Полоса посреди седая. Руки сильные с точеными линиями, в кольцах пальцы. На Восток заострились ключицы. Изумрудно-тигровые её глаза, глубиной с Океан. Стрекозы или бабочки за спиной – два крыла. Башня «Ф»… из металла вдалёке видна… Свечение лика, будто Miracle… И ОКаТри.

К описанию Ведьма внимала тщательно. Да счастьем заискрилась, когда завершил рисовать словами:

– Ты узрел воплощение самой Гекаты?! Вот это фарт! Ведь к ней я взывала, когда бежала от стаи чумной. Она – Триединая заступница всех сестер, что попали в беду. Богиня прошлого, настоящего и будущего. Кулон – это символ её.

Втроем с Конем и Волком мы пали оземь. Обняла меня Ведьма с просьбой:

– Когда достигнешь Богини Нашей, передай ей поклон низкий верности. Да скажи, что все мы… Ждем её Возвращения.

Поднимается Ведьма стройная да углубляется в Лес. Я кричу ей с запросом вслед – от кого донести послание? Она оборачивается, обращаясь в синицу синюю, да гласит:

– Воскрешенная Анастасия.

Скольжу, как пингвин, по дорогам столичным однажды, страждущий отыскать следы явления Гекаты. Кто-то окликает сзади:

– Не поможешь, странник?

Я вздрагиваю. Предстает предо мною женщина с колдовской силой. Посреди шевелюры черной – сизая полоса. Волк сразу втискивается да орет:

– Это Несен Царевны сестра! Спроси, где Геката!

Дабы не слыть бесноватым, молча киваю в согласие.

– Детей отвести мне надобно на тот берег реки. Присмотри за правым флангом, я же за левым.

Скачут семеро отпрысков ведьмы с неуемной силой. Раньше бы я взрыкнул, но впредь иду терпеливо, внимая рассказу сестрицы. Символ «W» серебрится на кольце безымянного пальца:

– Угораздило же однажды выйти замуж за труса. Хотя смутно было в те времена. Молодая, наивная, верила всему и вся. Родила так внезапно индиго от колдуна. Он от вести сей неизведанной скрылся где-то в горах. Ходит блеет сейчас, возможно, со братьями парнокопытными. У меня теперь детский сад. Чад своих одинокие ведьмы дают на поруки, когда путь их взывает к смелости: быть один на один с этим миром. Ведь не хлебом единым…

У моста мы остановились, да взошли вдевятером. Ограждая свой фланг от броска за периллы, взыскиваю у ведьмы – матери куски улик. И поведав историю длинную, будто в тысячи лет, завершаю фразой: «ОКаТри Мира Несен».

Ведьма смехом заходится:

– Сколько лет я танцую по жизни, а безумца, вроде тебя-то, вижу впервые. Как поспеешь ты за той, чье имя, не то что образ, – неуловимо? То сестра же самой Артемиды! Колесницы, что быстрее псов её – не сыскать. Разве что…

Я зашелся в надежде нащупать нить важную:

– Ты сказал, что на пик Кайласа забрался, словно в танце? Да увидел там Око! То была сила Шивы. Значит, не во́вне взыщи ты, а изнутри.

Я рукою взмахнул, расстроился. То уж Феникс брат возвестил, да поиск стоит. С полосою седою ведьма берет за грудки меня нежно, встряхивает:

– Чувствуешь? Гул раскатов близ центра пупа? Коль в одной реальности не достижима цель. Двигай землю в другую, понял? Вспомни силу ту, что на пик Кайласа воскинула вас троих. Кол внутри, а значит, что остальное – лебёдок принцип да рычагов. Прыжок веры, Джей. Ты готов?

Переправив детсад на ту сторону, возвращаюсь на центр моста. Ведьма смотрит издали да кричит, растворяясь в тумане с ежатами:

– Просто верь, Джей, простоверьджейпростоверныйпростоверь.

Я бросаюсь, как кит, во престольную реку. Волна шепчет мне:

– Пустота…

Просыпаюсь в горах близ шума вод. Волк Седой в ухо ропщет:

– Стошнило, прости.

Вдруг среди листвы вспыхивает огниво густой копны рыжих волос. На ниве поиска вспыхиваю, как охотник. Если то Артемида, то псом её быстрым прикинусь. Бегу сквозь изморозь леса осеннего по острым да влажным камням. Вглубь тянутся нити следов кровавых. В три прыжка достигаю источника струй соленых.

Совсем юная да нагая – валун собой покрывает младая Ведьма. Раны рваные на теле бледном, что отметины от меча.

– Кто тебя истязал, сестрица? – привечаю ей издали, не спугнуть дабы.

Кожа бледная на свет прозрачна, словно то стрекозовы крылья. В ответ, как выстрел, изумрудно – тигровые очи будто сходят с иконы Царевны:

– То отец надо мной измывался за силу сестринства. Не приемлет единства, расщепляет все на куски. Властвуя, разделяет. Вырвалась, в чем родилась, во спасение – к нашей Богине Гекате. Вот и примчалась сюда.

Я сел на камень напротив ног её изувеченных. Да вдали услышал грохот орудий железных. От сочувствия к существу я сжал жвалы:

– Хочешь скрыться от такого отца?

С мольбою ведьма воззрела мне сразу в срединное Око. Эхо сконструировало внутри ответ:

– Я готова.

К водопаду, в ущелье сокрытому, мы пришли на закате. Я вспомнил Елену Прекрасного да возвещал.

– Заходи в этот чан с головою да воздух сдерживай.

Тело с еле живой душой погружается в воду, что лед кристаллический. Я Октаву кричу за вспышкой искры. Волк изыскивает порошок сернистый. Дым да скрежет растираю в ладонях. Опуская их в воду, шепчу Триединое имя:

– ОКаТри Мира НесеН.

Струи синие, словно молнии змей, – расползаются в чаше зеркальной. Затаив дыхание, вглядываюсь в центр. Через несколько сот мгновений, словно вечных, – из купели выходит Дева. Обновленная, взрослая, смелая. Шрамов нет на ней.

– Ну, привет, Джей, – гласит странница беспристрастно, пока я не смею дышать.

Подпоясавшись ветвями хвойными, обновленная оглашает:

– Отныне и днесь, при свидетеле, в сути божеств, триединого, нарекаю себя ЛияА́нома.

Тут из леса-то к Деве стройной подбегает с ребенком – Лань. Да втроем они мчат на двойной диск закатного Солнца. «Заката не будет»143, – гласит эхо, пока я спускаюсь с гор.

По дороге-то в Стольный становлюсь на постой во Калининском крае. Местный праведник, облаченный в серое тряпье, возвещает:

– Добро пожаловать на Валдай! В Вальхаллу О́дина, с почитанием священной Козы хмельной.

Волк куплет завывает шансона, я заваливаюсь в трактир.

Даже в странных своих снах не видел существ столь разноплановых.

Дерёт глотки группа местных ведьм – шансонье. Десантируюсь в дальнем углу. Октав—Т нотам в такт стучит справно копытом осиновым.

Вдруг меж сотнями пьяных глав – линия светлой стрелы в чёрно-матовой шевелюре. Вспышка глаз малахита на шкуре тигра. Волк кусает за угол кости в боку. Я бегу сквозь нечистое племя. Да, как нож в кусок масла, вонзаю вслед ускользающей тени:

– Несен! ОКаТри!

Кто-то резко бьет меня скалкой что бита о затылок.

Я просыпаюсь в квартире будто бы Бабы Джо. Да мох землянистый на стенах даёт понять: не то. Чешу череп, что ульем гудит диких пчел.

– Ты почто на Вакхов пир пришел?

Возвещала над мною надменно со сковородой Ведьма медная.

Я вменяю ей откровение с темой поиска. Опускается, призадумавшись, да орудие кладет на стол.

– Да, ДжейКит! Без рубашки-то даже смирительной далеко ты зашёл. От сестёр по птичьим путепроводам слыхала об эту невидаль. Но чтобы днесь – на пороге Предстольном! Где токмо козлы да застолья существ изо всех миров. Ну, будь здоров!

Стопку зелья из тины с хлебом ссушила ведьма. Да меня в апогей вакханалии – на постой прибрала.

Утром женщина с медной копной волос да в проседях – ввинтила мне речь – пламя:

– Не серчай, что так грубо мы завязались. То обстоятельства. Рада представиться! Ведьма Вулгарис. Сказ мой сей о том, как на пике силы магической, напоролась на Вия с ДМиТриевым фугасом. Приобщилась к темным страстям. Родила тогда сына – богатыря. Да спаслась едва от гибели под эгидой бывшего. Снарядилась в дальний поход с дитем одна, да была такова. Служить стала люду на поприще цифр, финансов. Но чернота-то заразы врастает глубинно корнями. Вот и взывала к Гекате. С тех пор и до сих —исцеляюсь. Сын-то взрослый, 7 (семь) лет, к счастью, светлый индиго.

У Ведьмы – Матери я испросил осторожно:

– Может, помощь тебе нужна?

В глазах разжегся огонь, что праведный. Да, прыгнув в Фокус из серебра №369, мы помчали на родину к Медной Вулгарис.

Лихославльская провинция запустением привечает. На случай взыскания пропуска потустороннего – на въезде Лиху ДжоБабы вознёс я оса́нну «МаО-Син». Дело близится уж к закату.

Дорожка хрустальная стелется из битых ламп электрических. Под светом Луны искрятся они, словно попранные кристаллы. Я с Ведьмой ступаю на отчий порог.

Из берлоги, что дом ее названный, выходят заспанные два медведя. Берендеев щит воспаляется темно синим. Вулгарис смиряет из-за спины:

– Тише, Джей! Свои.

Яствами с ягодами, корешками да клубнями-то заполненный, я провожаю ведьму на круг обзорный по деревне детства ее.

– Вот тут естество мое становилось магическим. В ходе роста укрощала всех – страстью к опасности да волшебством. В частности, всех главарей местных банд басмачей прельщали норов и острота слов. Кожа и волосы, что вспышка золота, ценились дороже всего. Да слилось словно все в червоточину после обряда брачного. Так и сточилась искра́ волшебства.

До рассвета ходили по краю Ведьмы. Обсуждали, как весь люд деревни питался завистью к пущей ее красоте. Я осмелился:

– Слушай. Всё же можно ещё возвертать. Только надобно пятна изморовы, что есть пробоины, да изгнать. Готова вернуться обратно к источнику силы?

Трещат искры в печи затопляемой бани. Ведьму вениками парю дуба и можжевельника. Щёлкаются скорлупы немощи, будто во сне птенцы пищат. И в конце, на лучах-то рассветного диска солнца, – Ведьму Вулгарис веду в перешеек пригорный леса. Завеса тумана деревни над битыми лампочками рассеивается. Ладони свои Медной Ведьме кладу на плечи, вспоминая портрет Китежградский и чудный рассказ с очищением посевов.

Хором с Волком, Конем – втроём внутри шепчем имя Единое:

– ОКаТри.

Молния шаровая млахитовой вспышкою изгоняет чёрное облако. Рой блошиный взмывает над лесом, в лучах испаряется. Волк, озарённый чудесным явлением, воет одно только: «НесенОуКаТри».

Мы возвращаемся в Предпрестольный град.

В ячейке – квартире Ведьма Преображенная кладёт главой меня на колени свои. Да в ухо Волку шепчет:

– Давай, Лютый, взглянем, в чем твоя сила. Сподобил ты Джею справно дабы, не попусту выл.

Слова шепчет речитативом из писания древнего сестринства, что звучат как праобраз мне неведомого языка. Прикасаясь к темени, Медная Ведьма гласит:

– Воззри, Лютый, в семя!

Волк бушует, как дикий, да рвётся выпрыгнуть. Я держусь за спальное место. Запах серы распростирается на всю округу. Ведьма кричит:

– Кали Дурга, раскрой врата Видения тому, кто спит!

Волк выпрыгивает. Бежит сломя голову по Левому берегу Волги. Пульс зашкаливает в груди. Впереди – мост из досок и лампочек электрических. Мчит Волк, не помня себя. Превращается Волга в Море вдруг. Вырастает на берегу его Баш-Казбек-Лам.

Вкус железа и сер-водорода. Волк хватается за синее горло. В издыхании достигнув моста, кричит на тот край одно только слово:

– НеСеН!

Вспышка с диска вдруг белоснежного. На лавине из льда с головы самого Эльбруса – к брату мчится Акелла Бог144. Серый Волк встаёт на трясущихся двух ногах, да без страха объятия распахивает. Удар о грудину мощной силы.

Ведьма вторит из-под небес:

– Ибо Волга есть неизменный поток Волка Белого.

Он просыпается в ухе правом и устами нашими шепчет:

– И всё это время Он жил внутри.

Я прощаюсь с Вулгарис Чистой, возвращаясь во Стольный град.

– Только скажи, сестра, что значит символ ваш «W».

Молодая, блестящая изнутри, Ведьма Медная обнимает меня и смеётся всем существом своим:

– То буква Омега, Джей, значит ВездеСущее!

10. НеСказ «Где – где»?

В ухо правое Бог Акелла мне шепчет мерно:

– Гор, пробудись!

У подножия Баш-Казбек-Лам пробуждаюсь я пьяный от чистого воздуха скал. Скатерть острых камней поверх пло́ти заснеженной обещает сложный, но слаженный путь. Спутник Белый Волк – Волги Бог лижет мне ухо, будто теленок, очервлёное своим рождением.

– Идём, Джей!

Голос вожака в груди отражается, словно молнии рикошет. Белая глыба из шерсти в синей дымке взор устремляет к горе двуглавой. Нить голубая связует ядра Волка и Джея. Взывая Октаву – выставить наперед коньки, как хоккеист скольжу, на северном склоне горы вдоль сосен – подснежников. Вспышки волн то пепельных, то серебряных в шерсти летящего рядом Акеллы в душе отзываются эхом Серого Волка:

– Я нашел себя, Джей!

Я скольжу по склонам гор в поисках Несен. Только трус не играет в Х-Оккей за ОКаТри!

Бог Акелла прыгает через огромную Ель с дуплом на вершине. Кажется, где-то я ранее видел её. Вот и три полосы когтей медвежьих, на коре за́живших. Имя Царевны в груди набирает масштаб – разразиться штормом. В недра вбираю кристаллы зимнего воздуха. Волк прыгает сверху на плечи. Ко льду прижимая лицо мне до крови, шепчет:

– Смотри!

Изумрудные сосны в неповторимых молекулах сеток кристаллов снега —содрогаются в страхе от бега беременной оленихи. Оступаясь на лезвиях, создание нежное мчится к двуглавой горе. Выстрел пронзает тишь безвременья. Октав—Т замер, как я и Волк не шевелится. Под ковром из мха и лишайника содрогаюсь от дребезжания под металлом охотника. Плотной поступью приближаясь к жертве, оскопляет лес ядом смеси слюны и пота. Почти добрался и вот:

– Абра а’ту!

Акелла Бог отталкивается с плеч моих. В вихре – белым щитом ослепляет глаза стрелка. Комья снега вонзаются в пасть стонущую. Льдины осколков режут шайбу лица. Бегство охотника – браконьера сквозь изумрудных свидетелей столкновения с защитой.

– Подними её, Джей.

Волк гласит. На коньках восстаю вновь от холода синий. Древо предела Ясень – Иггдрасиль на руке тотемной покрывается струями красными с шеи оленьей. Двоих в одном теле оленьем я прижимаю к ядру в груди. И с шепотом «потерпи» – ускоряюсь в скольжении по ветру, за воронкой, что крутит мне Белый Бог Волги. Мчим втроем, заряжённые гневом Октава, на гору двуглавую У́шба – Далис Панджара145. Снегом и кровью залитое Око срединное зрит в горе символ «W».

И с 2300 метров Бог Акелла резко прыгает вверх на пик. Связи нить голубая превращается вдруг в канат, и тарзанкой вздергивает на коньках нас с оленихой. Минута дыхания последнего истекает в песочных часах с крупицами снега. Не в силах сдерживаться боле – кричу против ветра главе горы:

– Нес Мира ОКаТри!

Вдруг… Урагана стена растворяется. Волк возвращается в ухо. Из Окна, что пещера из льда, выходит на плато кромешно – чистого полотна Дева златая. Искрится свет белый на стройном и мраморном теле. Млахитовый пояс еловых ветвей укрывает сакральное место. Звезды лучезарной – огни под косой ослепляют меня на миг. Склоняясь ниц, мы шепчем: «Несен, ОкаТри». И падаем в обморок. На границе миров, превращаясь в струну горизонта событий неведомых, я слышу зов трансцендентный:

– Беткил146, это ты?

В одеяле из снега и хвойных ветвей просыпаются Волк, Октав—Т и Джей. Соленые влажные веки наши лижет младенец олень. Мать отважная прижимается к статным ногам лучезарной Девы. Златая пыльца осыпается с волн её шевелюры на шею жертвы. Рана от пули срастается под новой кожей. Я вынимаю из ножен вопрос, из осколков памяти скованный:

– Кто ты? Геката? ЛияАнома? Несен сестра?

Дева, что свет зари, опускает мне бледную длань на плечи. Легче крыльев она стрекозы. Октав—Т вибрирует изнутри от посылов незримого электричества. Но в незыблемом поиске ОКаТри, словно горы, стою на своем. Дева склоняется, шепчет в ухо Белому Волку:

– Я есть Богиня любви и охоты Дали.

Земля под ногами дрожит, словно то дребезжит амальгама зеркальной поверхности. Стоя на плато, как лёд хрустальный, в свое всматриваюсь отражение вниз. Мелькают в нем лица, мысли, маски, детали, события, герои, идеи и боги. Центростремительно кадрами кинопленки в двадцать пятом я вижу его… Пячусь назад, вспоминая: только выехал из Захарово, вот – кукурузное поле, Кол, белоснежный Дракон. Что, если всё это сон?

– Столько лет я ждала здесь Беткила, а явился ты, Кит. Уж не дружбы ль с Богиней ты ищешь на Ушбе – горе?

Я погладил оленя – сына, растущего, как на Земун молоке. Лучезарной Богине поведал историю поиска Мира ОКаТри. Как перепетии путей вели меня к Несен и Волк, что из Серого стал Белоснежным, всё выл её имя.

Златокудрая Дива Дали прислонилась ладонью стеклянной к груди вопросительно:

– Это Око я видела, помню, во сне. Зачем возопишь ты к Единственной, кого, скорее, в сем мире нет?

Грудями, что млечный десерт, она к плечам притесняется синим. Щит Берендеев искрится инеем. Под шепот из уст божественных «Милый» – руки, что прутья гибкие, смыкают на шее кольцо. Вспышка и треск стрелы Tagetes, что вибрирует в центре груди, оскопляет страсть Богини оснасткой верности Несен. Дали прыгает резко назад, словно лань. Волк с Октавом впрягаются гнев отражать. Но радужный след озаряет плато из льда на лоне Ушбы. То смех заливной лучезарной Богини охоты озаряет довольством:

– Проверка пройдена! Ты достоин!

Олениха с сыном взрослым подносят венок из еловых ветвей. Дали возлагает его на темя, гласит:

– С Рождеством, триединый Джей!

Спустя несколько сот историй Богини о жизни её удивительной, в безотносительной просьбе с запросом на поиск молвлю вопрос:

– Не сподобится ли тебе, сестра трансцендентного чуда, в даль взглянуть мне неведомую?

Дали восстала с камня мраморного, словно античная статуя. Воздавая за спасение семьи верноподданных ей рогатых, прислонила меня челом к сплетению солнечному. Волны злата окутали плечи в снегу. Она прислонилась губами к темени с шепотом:

– Закрой глаза и узри.

Брата три задержали дыхание, ускользая на волнах кристальной лазури в синий портал. В глубине его медь торфяная оттеняет леса из смарагда147 на всю ширину полотна кружевного. Я плыву над узорами флоры с тропами странными, словно то старинная ткань ришелье. Золотою пыльцой по бокам омываемый ветром, слежу за вектором полета крылатых стай. Вдруг кто-то близ на опушке озаряет безмолвие слогом знакомым «Ук-ку». Я дергаю за струну и с потока златого ныряю к источнику звука. И с кочки, что губка из мха, Лягушка прыгает, как космонавт, взлетая выше ландшафта. Вспышка шанса орнитогалума. Шаттл красной кометы и шлейф изумрудный сносит карета Царевны с символом «W». Молча глядя вслед, в остатках пыльцы мы втроем сидим с Конем и Богом над дуплом Еловым. Из него простирается к шее рука, что крыло стрекозы. И арканит Дали Лучезарная свидетеля Чуда назад на плато.

– Что, опять не поймал?

С усмешкой добра сказав, отряхнула троих Богиня от отработанной желтой пыли. На лоне горы Ушбы я лишь плечами пожал.

– Узнал зато! Это главное! А всё остальное – есть дело места, времени, скорости. Впрочем, нужно тебе ускориться.

Тут Дали резко свистнула в междушеек горы. Затрещало зерцало поляны из льда под ногами. В сизой дымке хребта воплотилась тень. Акелла вздернул щетину белую, Октав заряжает электролучи. Вот уж мчит громадина сиво-бурая, угрожая нам всем почить. Но… в объятия смыкаются руки Дали на шее Пса К’Урши. Черноухий лижет лицо Госпожи, как щенок новорожденный. Под горячий слюнявый прием попадают олени, что золотом мечены. Огромные крылья орла у Пса и глаза – два блюда свинцовых взывают доверием проникнуться, или сгинуть со страхом. Я распахиваю срединное. Одобрительно К’Урша смазывает нам уши. Волк отряхивается от душа.

– То, что нужно, Джей. Сильнее и шибче Пса от сына – Богатыря Амирани – не сыщешь во всей Иберии148. Путь твой стелется к Несен через несколько сот миров. И если готов, то садись промеж крыльев Сивого К’Урши. Он бразды-то правильной не нарушит, только слушай сердце.

К Богине приникнув в объятия я испросил последнее:

– Где мне искать Царевну?

Она рассмеялась искристым снегом:

– Где-где! В Караганде!

Я вскочил на громадину в шерсти и перьях. Лапы – колонны спружинив прежде, Пес обернулся на пение Госпожи:

Я несла свою Беду по весеннему по льду.

Надломился лед – душа оборвалася.

Камнем под воду пошла, а Беда, хоть тяжела, —

А за острые края задержалася149.

К«Урша выдохнул безмятежно. И с двуглавой горы сиганул в безбрежную бездну лесов заснеженных. Пыльцы́ золотой ручьи на ветре северном снесли мне послание Дали: «Просто верь, Джей, просто верь».

На орлиных крыльях К’Урша Сивый, словно серебряная игла, пронзает плевы. Один – два – тридцать четыре – семьдесят – восемь на десять – девять и девять миров. В сотом ныряет с небес на огненную твердь. Кровь запекшаяся густая обрамляет песок и скалы. Мы с Акеллой, Октавом от Пса приземляемся в центр бурлящей поверхности. Камни черные под ногами да солнцем палящим – превращаются в гул энергии. Уголь тащат народы различных существ, будто гномы, что с ковчега здесь дом обрели. В Терриконовых горах, пещерах трещат их железа домны. Словом, райское место не здесь, но энергии хватит на пару Вселенных.

– Добро пожаловать в степь Казахстана, славный град да приют отшельников Караганда! – просветил Пёс К’Урша о конечном пункте прибытия оскалом златых клыков.

Я застыл от активности действа в добыче энергии, приводящего недра земли в вулканический криз.

– Ну, и зачем мы здесь? Ведь Царевну я видел в лесу, не в степи?

К’ Урша крылья расправил, плечами седыми пожав, поклонился. И тенью влился в столбы пыли угольной. Смутно помню, в каком году это было.

Я бреду или брежу по песку из крови-то черной угольной, Бог Акелла взывает к мудрости:

– Унынию, Джей мой, места не оставляй. Гагарин ведь тоже из сте́пи пустынной да стартовал!

Едва я набрал в ребра воздуха, дабы выспорить, дескать: «где Космонавт, а где я», как вдруг… Из-за горба горящего алого Террикона показался клюв огромный, будто драконий. Октав—Т зажегся в преддверии цели, но вот проявилось тело с крыльями в перьях. Когти на лапах от ястреба, заставили вспомнить, как я погибал средь потопа в КриптоЦентре. Как возопил во спасение псов – к хищной птице. Как на руке оскопленное древо во шрамах осталось после мольбы. Как стихии сила неумолимая снесла труп растерзанной хищницы в Море. Псы управились прежде, чем стали добычей. В каком времени это случилось?

Орел пикирует с Террикона, словно ракета, ниц ко мне. Блиц я памятую о заветах БабыДжоНаты. Разверзая объятия навстречу со шрамом срединным кричу триединым хором: «Мира! Несен! ОКаТри!»

Орел резко меняет вектор. Будто то не полет, а пасс словесный – Творец изменил в последний момент с ударением не в бровь, а в центр. Из спирали Октав вылезает вовне, и массой в центнер, ограждает с Акеллой нас щитом электрическим. Из-под мистического сплава копыт – искры, что диски, из пушек палят упреждающе.

– Достаточно! Убеждающая сила единства вашего.

Безмятежно гласит Орел телепатически. Я тру виски от боли декодировки нового языка.

– Мчит молва о тебе задолго явления Самости. И коль с посланием сюда явился, изволь справить должную партию. Следуй за мной.

Размером с троих Орел воспарил над плотью черной степи. И в сторону вулканических Терриконов помчался быстрее ветра. Я на Коне, Акелла заснеженный побоку – мчимся следом в упор за птицей. Аджапу с именем мысленно я раскручиваю внутри. Волк, чувствуя электричество, уплотняет силу канатов связующих. Октав испускает дым серы. Образуется угол Тессеракта. Скачок сквозь выбросы пепла. Вспышка света на пороге туннеля. Луна. На бреге речном вчетвером приземляемся ночью.

Черные перья Орла под лунным прожектором света да металлического – обретают ртутный блеск. Тут я зажмурился, чтоб растворить сон – мираж возможный. Напрасно. Реальность глазами разумной птицы над клювом седым мне свербит вопрошающе во срединное:

– Веруешь?

Триединой главой я киваю в ответ положительный.

И вдруг оглушительным громом гласа из недр Орел восклицает к свинцовым тучам:

– Брат мой, на ринг явись!

Вчетвером глядя ввысь плоти черной со шрамами звезд, мы уповаем на время и голос. Север вдруг озаряется вспышкой звезды в форме круга лазурного. Над порогом желтым взлетает голубь? Ангел? Равно как истребитель, аппаратом космическим с крыльями – к нам пикирует хищная птица: белый Беркут Aquila150. Больше нас вчетвером в обхвате, могучая грудь и клюв, что гора Террикон. Острый взор. Благородная поступь с осанкой, когти из серебра, будто сабли. Октав ржет, одобряет брата по паранормальной копытной материи. Я не двигаюсь.

Вопрошает Беркут уверенно:

– Что взыщешь, Джейкит, в чернокровых краях151?

Акелла Бог внемлет. Орел Терриконово – ртутный простирает над степью пасс:

– Мира-творец Джей явился днесь у Терриконов. Так рассудим же спор наш давний! Кто достоин летать во главе сих пространств и сокрестий Вселенных, мой Брат. Настала пора нам в праведном поединке точки расставить над I152.

Белоснежный Aquila Беркут бросил взгляд пронзительный прямо в центр сплетения РА на нашем теле. Темя импульс послания их озарил:

– А достоин ли ты судить?

Тут я вспомнил, как Акулою Белою в Царстве-то Берендеевом, кровь почуяв, мчался наверх горы. Укус сизой мыши на горле – в Ус обернул серебряный. Пел песню Леля да на пороге чувства неведомого, что «Любви Водопад», – спешился. Услышал парение крыльев. В позу лотоса сел пред чашею да излил из шрама манящий нектар. Дождался. Хоботок едва зримой бабочки к коже приник. Нуминозная вспышка Звезды и Имя. Я падаю в чан голубой с кувшинками. Кадр двадцать пятый: «Ключи бессмертия», Мегалодон, Дракон, Лес, Три ведьмы, Церковь, Три Ока, Медведь, Зверобой, Три Ни.

– Мира Несен!

Вердикт себе самому воскликнул Акелла резко, и я взглянул на Aquila.

Завидев синопсис фильма «Никто. Никогда. Нигде», Беркут дал добро на судейство:

– Верую, Джей, Прозрачный.

На ногах, как столбы тектонических плит, что на панцире черепахи воздвигнуты, я распахиваю Окно Дали. Смотрит настежь оно в срединное. Трансформирую ZeitGeist153 из Джея – в Пустого «Никто. Никогда. Нигде». Снимая личины все, на земле желтым цветом пыльцы Дали – черчу символ «W». И гласом из шеи, синеющей да триединой возвещаю начало дуэли:

– «Вот Бог, вот порог»154, господа!

Срываются с мест заготовленных одновременно Ртутный и Белый. Под свинцовыми тучами неба, что кара туманной Бездны, стяжаются Беркут с Орлом. Клювы острые – перья рвут с плоти. Под Луной опадают кометы и звезды. Когти, сабли, кинжалы взрезают покровы гигантов. Дождь из крови ложится на плечи Октава, Никто и Акеллы. Комья серы с небес осыпаются градом беззвучным. Вспоминаю я путь изначальный из «Дома с котами» сквозь поприща кукурузы. Как к концу того сна вдруг народец сказочный изверг наружу – суть под цветами полыни. Я плыл над ними, как кит, и видел родные знакомые руки. На ладони одной проявился вдруг символ «W», да браслета желтого линия. Газель средь дороги лежит на боку. Взрезают консервную банку спасатели. Вероятность – 50/50 (пятьдесят на пятьдесят). Голос хора сзади кричит одно слово: «Несен!».

На зов обернулся. И в степь возвращаюсь с возвестием:

– Ничья! ОКаТри!

Хор во мне сквозь туман орет птицам в поднебесную. Озарение летит, словно Искра в рупор.

Двое истерзанных друг другом хищников прекращают бойню. Предо мною в червонной черной канве стоя, возвращаются к общему знаменателю:

– И без сил миротворческих, изначально так был суждено. Внемли же посланию кристалла Сознания – Пустого Прозрачного Никто Нигде Никогда.

Слова эти Беркут брату адресовал – Орлу Aquila. Обессиленный озарением и судейством пал на землю я. За гриву седую Октав Джея поднял на спину и… Стал Тессерактом – Слейпниром. Увидев то, молвил Орел, на веру принявший послание брата, да убежденный в равности сил:

– За безумие и отвагу пред главами Бога – Птицы осталось вознаградить тебя. Что хочешь ты? Славы? Богатства? Любви?

Октав—Т—Слейпнир от крючка на проверку корысти встает на дыбы. Тело Джея Акелла взваливает на себя. Беркут Белый вздымает в степные поля и приносит во клюве златом охапку растения.

Я шепчу: «Зверобоя наелся». Бог смеется:

– Успокойся. То мать этих дивных мест – карагана. Откройся магии и дарам акации. И через двенадцать мгновений узри восполнение целостности.

Я шепчу о единственном: «Несен достигнуть».

Еле двигая челюстями ветвь жую arboréscensа155. И по мере крупиц вспоминаю: Дом, Мать, Деревню, Волгу, Левый берег, Царевну, Лягушку, лик. Масштабируя, вижу: единство то граней Кристалла «ОКаТри». Воздух в грудь – и вот уж собрался кричать. Беркут целится в темя клювом. Щелчок.

Просыпаюсь с Орлом и Aquila в рассвете на береге правом реки. Спит во спирали Октав—Т—Слейпнир. Акелла Бог в ухе аджапу возводит кому-то. Орел сообщает:

– Скорость, Джей. Быстре Пса К’Урши, воды и ветра. Вот, что нужно. Прими же незримый дар неуловимой ты быстроты. Из мест Пустоты в пространствах единой отныне Степи.

Сигает вдруг тут Орел да на плечи Беркута. Белоснежный Aquila взмывает к небу, в когтях поднимая нас вверх. И с фразой: «Джей, просто верь», – бросает.

В неминуемом столкновении – я руки враспашку навстречу земле. И буквой «Т» беззвучно ныряю в течение Нуры реки. Никто не воскрикнул.

Шея синеет от яда ртути. Волк с Октавом и я поглощаем струи гидраргирума156. Сквозь материи атомы – испарения киновари удаляют баги, лаги157 во времени и издержки безверия с неуверенностью. Не открывая веки, я вижу…

Внутри, из долины бедового плато Ушбы – горы, играя на струнах златой копны, Дали поет нам песню:

– Проснитесь, ГорНесен.

11. НеСказ «Тула»158

За длинным игральным столом Судьба раздает карты заново. Флоп159. Провал. По струям серебряным ртутным падаю в коридор Нуры160 реки, и теку по нему в голубой Есиль161. Гемоцианин162 во спирали Слейпнира—Октава—Т фильтрует медь из вод, превращая общую кровь в лазурную. Капсулу триединую потоки Ишима переносят в Иртыш. Минуя град – Ом, сквозь закрытые веки с Акеллой аджапу возносим ОКа́Три – Царевне Хором. В предгорье Алтая под пассы Октава – виде́ние сна расстилает для взора сюжет.

На Коатепе́к163 – горе стоит с подношением образ знакомый женский. Я вглядываюсь сквозь туман. Руки с изгибами дивными доселе видел, но где? Плавниками по струям воздушным двигая, как змей мчу – узреть лик. Воспоминания вспышка: осыпается с неба полынь. Над котлом вознеслись уж ладони. Китежградский портрет Царевны, фон башни «Ф». На ртутных порах мы втроем парим буквой «Т». Импульс света. Небо роняет зеленые перья колибри. Как семя, в сверток они нас троих облекают. Богиня в платье из кожи змеиной его прижимает к груди. Свод горы застилается пленкой из тутовых ягод164. Сквозь пузырь прорастает росток голубого сияния. И рождается Воин – Солнце Уицли’ОПочтли165.

Просыпаюсь в долинах Алтайской Шамбалы, на истоке слияния Йамар166 – Иртыша. Фильтруют жабры Слейпнира—Октава струи полос то зеленых, то белых вод. Обхо́дным путем сквозь ворота Сибири стекаем мы трое в Обь167. Дробь кристаллов из горного льда в реке бьет в грудину со шрамом срединным. Управление Акелла берет на себя и выносит нас всех в Атил168.

Закрывая глаза, я парю, словно скат. Показался Курган близ Тобола. И пыльцою златой, что есть Песня Кита, орошаю Надежду любовью. Пышут жабры Октава, аджапа Акеллы, плавниками – руками двигаю. Субмарина из желтого сплава «Джей Би»169 в ритме ртути ныряет в Волгу. До слияния с Окою на месте Стрелы воздаю крик на левую сторону:

– Эгегей, Солнцеликий!

Из сонной степи львиный рык Игорь мой воскликивает. И с душой в груди Серой возносит Акелла обещание вернуться в Лоно. Там на Стрелке, где Волга лелеет сестру попадаю на правую сторону. И под песню чудовища Лох-Нес-Кита в Триединую Оку сплавляюсь.

И за капсулой Джея несёт в Окоём170 свои воды Гусыня171 – матушка. И, петляя осой, то Юноны река обнимает меня за бок желтый. Бог Акелла, Слейпнир—Октав—Т с ними я в безусловной любви растворяемся.

И далече, как скат, внутри Ока лечу, проплывая поток Мокша – Ю172. То Богиня судьбы, да Великая Мать шепчет в ухо Акелле: «Люблю». И танцуя в воде на Коне нашем «Т» вместе с Мокошью мажусь я глиной. И взрастают на теле бугры голубых мускул сильных с отливом синим.

На пути ОКаТри хором – Несен поем, возвещая пришествие мiра. Со Слейпниром Октав вводят нас в Тессеракт, испуская пучки нейтрино. Воспаляется шрам, сквозь срединный кристалл выпускаю вперед послание. Словно лопасть весла в бок врезается справа поток Осетра востротелый. И до плато Вола173 нас ведет рыба Царь, чешуёй награждая серебряной.

В приток правый вливаюсь. Из Упанишад вдруг всплывает цитата древняя. «Существует ли Мир? Или всё и есть ОН, тот Единый, кто вечно движется?». И сквозь петли реки, словно веретено, проношусь я никем не замеченный. Впереди распахнулся вдруг ворона рот, да Воронка174 меня поглотила.

***

На береге правом близ дивной поляны я вновь просыпаюсь. Свет ясный с лазурных небес изливается прямо в центр груди. И кожи индиго цвет отступает в спираль Октава. Кислородом питаясь, как сызнова, я шепчу: «ОКаТри». Тут нависает вдруг надо мной… Старик с косой. Бородой-то седой достает до земли. Та блестит, как усы самого Водопада Деда Мамеда. В ущелье, что видел, покуда Акулою был.

– Война или мiр175?

Вопрос вверяет мне Старец, в рукоять опираясь мора. Да будто с укором смотрит.

Поднимаю троих в одном теле. Рисую портрет Китежградской Царевны словами. Лик деда добреет, морщины становятся гладки. К финалу послания, что в О́ке – Три Мира Нес, Старик рассмеялся до слёз. С реакции сей опешив, Акелла аджапу прервал.

– Видал Одну я Царевну намедни здесь – неподалеку. Ступай, Абырвалг, за мной!

След в след мы за Старцем идем сквозь поле-то ясное. Да мимо крестьян лучезарных, как свет Солнцеликого Ра. Детвора, опрощенная сызмальства, за нами бежит, словно стадо гусей. И будто в саванне сам Царь зверей, Старец взрыкивает. Перья, крики, испуг. Превращаются дети вдруг в лебедей да взмывают в небо. Дед снова до слёз веселится да пред обрамлением портала становится. Мы вчетвером смотрим в Зеркало.

– Ну что, Рамачандра, готов?

И сквозь синюю пелену завесы Тайны Царевны Несен я беру от Старика слово:

– Ну, поехали!

Старец – лев громко хлопает нас по плечу, в изумрудный жезл косу обращая. И прежде, чем сделать шаг, мне вручает послание:

– Ненасилие до-НЕС-и в Абсолютной чаше любви!

Бог Акелла аджапу заводит новую, да главою о трёх я киваю без споров.

Дед что Лев белобрысый, влас серебряной бороды мне кладет за ворот. На порог я ступаю зеркала. В изумрудном жезле символы вдруг проступают златые. Словно гром среди Ясного поля – Старец гласит:

– Скользи же медведем Белым сквозь все миры!

Амальгама дрожит и куски проступают осколков будущего. Я дыхание держу и в раму с аджапой внутренней делаю шаг. Дребезжат мириады зеркал во хрустальном шаре. В полете шмеля мы. Стены шаттла взрезая на семь сот осколков, падаем.

– Добро пожаловать на берег Упы в центре Тулы!

Гласит в правом ухе Акелла, пока отмываюсь от пыли зеркальной, отчасти попавшей в голову.

Пребывая в реальности новой, озираюсь по сторонам. Вместо Рая с Царевной на троне – вокруг туман, тишина, паутины петли. Остовы голых деревьев усыпаны гнездами птиц? Нет! Коконами мышей летучих. Я крадусь по земле засушенной в поисках следа. Вдруг свет спереди от источника, словно лазури. В ритме бури снежной, наученный опытом ранее, мчу к нему без надежд.

– Ну, привет, ДжейКит!

Из ростка голубого растения взрастает Бог Уицил’ОПочтли. С отливами синими в перьях зеленых колибри – Воин под нимбом Солнца молнии держит. Октав заряжает конечность нашу правую с Древом. На равных играем в армрестлинг. Ничья.

– Что сталось с краями, куда мне косой указал один Старец, что будто лев? Ведь недавно, как здесь, он возвидел Царевну Несен. К порогу сопроводил да косою – жезлом сквозь Зеркало ход прорубил?

Уицли бросил игривый взгляд и вынул из шерсти под перьями зеркальце, обрамленное змеями. Вглядевшись в свое отражение, вознес вердикт:

– Кто с вестью к Невесте, так путь тому предстоит! Пойдем, ДжейКит!

Дубину лазурную в виде змеи достал из-за пазухи Уцицли и бросился в сторону Леса. Слейпнира пришпорив, я дернул за ним. Снежным вихрем мчим сквозь пространства в коконах с паутиной. Превращается Уицли в ребенка – индиго вдруг на границе полей изумрудных. Обращаясь к руке моей с деревом Ясеня, Уицли гласом, что смех, гласит:

– Неси меня на себе!

С ребенком наперевес мы идем вчетвером в глубь пространства, чей окоём светится златом. Табличка над аркой висит из металла с надписью «Изобилие-Лэнд176». Балласт сомнений сбрасывая, Уицли ко шраму срединному я прижимаю. И делаю шаг в неЯсную эру из желтого сплава.

Ступая на почву, что будто бы торф болотный, мы с Уицли – ребенком вязнем. Хватаюсь за шаткие вязы, ветви дерев и людей, что к ним приросли всем телом. К явлению невиданному доселе взываю:

– Что здесь случилось?

Мычанием коммуна, что слиплась вокруг стволов, возвещает:

– Да здравствует Союз всесилия да изобилия!

От усталости Уицли заснул на руках, ну а мы гребем дальше. От кочки и до бугра. От группы и до столба. Спустя несколько снов вдруг, как гриб под листом, вырастает огромный дворец. Уицли, спящего как младенец, бужу я развеять мираж. Да от лестниц мраморных к нам с оружием несется стража. В штыки, словно жала ос, кричу я стоп-слово:

– Несен! Мы есть Дети Воли!

Их гнев рассыпается, будто прах. И в чрево дворца пропускают нас с Богом. Я иду на своих двоих за существ четверых. В коридорах дворца – всё, что жаждешь: золото, мрамор, яства. И все существа – при делах, в часах драгоценных, одежде заморской. Вежливые, да клыки вострые. Улыбаясь, с опаской – скалятся.

С младенцем Уицли сквозь замок, как в лабиринте, идем украдкой. Вдруг впереди – ограда из белого мрамора да стена, что огромней Китайской. Надписи на ней читаю – таблички с почившими лицами. Короли. Императоры. Знаменитости. С отвисшей челюстью я ступаю вглубь к центру. Волк с Октавом внимают молчанию нечеловеческому. Капище становится древним. Разрастается кладбище ввысь и вширь. На одной из табличек цепляет внимание имя. Я прочел, и Бог в ухе сером вскрикнул!

И с погоста реликтового через арку из мха попадаем под купол пространства с бассейном. Превосходит оно в размерах озеро – море. Переплыть его с ребенком Уицли в руках невозможно нам. Осторожно по роскоши берега с золотом в мраморе двигаюсь, словно скат. Вдруг привечает внимание наше единое Дева… Словно видел я где-то её, но давно. Стан Дали да лицо Китежградской Царевны заставило хором воскликнуть:

– Несен!

Та кивает в ответ отрицательно да холодную, словно мрамор, длань простирает ко мне:

– Анне́сен.

Я внутри слышу мельком «андерстенд177» да молча киваю. Уицли чихает, в ответ подтверждая правильность смысла.

Дева с грустью гласит, что здесь радости нет, невзирая на роскошь внешнюю. Персонажи те в злате бассейна не тонут, ибо… Мух рой не зря здесь уместен. Злато не есть настоящее. Она же до тех пор на бреге ходит, ровно «постольку-поскольку». Вот при ней волочится матрац надувной. Заряжает в обойму идея:

– Дева юная, Аннесен, во благо мiра ты помоги нам переплыть бассейн!

Впятером на плоте воздушном мы плывем к берегу нужному. И едва успевая ступить на роскошный да лаковый пол, вдруг в лицо мне звучит комариный:

– Willkommen178!

Жужжит дворецкий, чья кожа, как уголь. В глаза его мутные сизые я изъявляю волю:

– Веди нас к главно́му!

Как уличный пес от блох зачесался он тут же. И крикнул кого-то из недр. Словно уж извилистый, пред нами с Уицли явился смотритель. Смотрящий обыкновенный с бородкой седой козлиной. Отлучился с отбора наложниц – девственниц с бархатной кожей. Глазами что серая пелена, нас окинув, вынес вердикт:

– Нестандарт. Что вы можете предложить Господину, покуда интереса к вам нет никакого?

Голубого ребенка Уицли демонстрирую на руках, культивируя:

– Мы – Дети Воли. Навык лёта у нас сохранился в отсутствие приспособлений иных. Так, как есть, без крыльев. Веди к Господину!

Смотритель в клыках замыкает порыв разразиться в проклятьях. И без Аннесен ведет в необъятные недра изобильного лабиринта – погоста. В полный рост хожу я с младенцем Уицли да на руках. Отдыхает покамест Бог. На пороге башни главной Смотритель бросает прощание с посланием недобрым. Четверых я двуногий к воротам подвел, да едва ли не пал от шока. Во весь рост в разворот на дверях дворцовых – портрет Китежградский! Царевна Несен с прозрачными крыльями на фоне башни «Ф» электрической. Бог Акелла в ухе завыл, Слейпнир—Октав—Т балансир свой сместил в животе спиралью на край силы тяжести, дабы шел я вперед. Уицли молвил:

– Готов?

Скрепя око срединное, чресла, да существ всех своих сердца, – портрету Несен я зрю в глаза, воспевая пришествие.

Снежный вихрь нас вздергивает с места да бросает сквозь стены крепости вниз в подвал. Прижимая Уицли младенца к груди, чтоб сберечь, чешуей серебра Осетра на боку я вонзаюсь в брусчатку. Кольчуга Рыбы Царя истрачена, четверо целы.

Озираюсь вокруг: капище – склеп – подвал. В центре – стол дубовый старинный. К его стойке прикована женщина… За вуалью лик скрыт. Да копна волос огненно-рыжая заставляет внутри что-то екнуть. Лысый Главный, что в бархате черном, лицом не светит. Глядя в Зеркало древнее за спиной во всю стену, в отражение нам сообщает:

– Зачем же вы, гуси, здесь? В моем вкусе – девственницы. Стройный стан да кожа, что бархат. А ты что такое, химера?

Трое, со мной кто, молчат. Я за всех же един отвечаю:

– Намедни здесь Старец один был свидетель явления дивного. «ОКаТри Несен Мира» Вам о чем-либо говорит?

У престола в оковах Дева хмыкает. Лысый скрипит челюстями:

– Порадуй-ка нас чудесами, коль являешься в Царство без прав на злато. Вот турник, сделай «ласточку»!

Уицли нежно на пол-то замшелый кладу, дабы вызов снести. И с выдохом подтягиваюсь до груди. В безумстве Лысый сквозь Зеркало нам хохочет:

– Какой отстой! Ступай, цел покуда, обратно в ад! Да путь сюда вычти из памяти.

Из-под вуали – стон рыжей заложницы озарение с подкорки возводит.

Я кричу свертку младенца:

– Уицли, то ОКаТри!

Бог небесного цвета взрастает вдруг, словно подснежник, мне соразмерный. Октав—Т—Слейпнир нас снабжает терциями. Взявшись за руки, мы с ним взлетаем вдвоем и носимся в подземелье под потолком. Неумолимо мы неуловимые всё сокрушаем. Смеется заложница рыжая, вдруг неистово прозревая:

– Ну что, Лысый, этого ты хотел? Возмездие!

Оковы спадают. И стан рыжей пленницы озаряется вспышкой – светом. И с места в небо, словно хвост кометы искристой радуги, она исчезает сквозь крышу. С Уицли мы стопоримся да взираем на главного.

Тот личиной к нам оборачивается, вздыхает. Я вглядываюсь: предо мной восседает в парче и бархате, на алом закате златого трона… Черная Мышь летучая. Заводит историю:

– Был я ранее бедным, никчемным да бледным, моль словно серая. Постичь хотел устройство мира, где можно всё. Возвел фокус поиска на секрет изобилия да инструмент извлечения богатства. Вдруг встретил старое Зеркало. Сел напротив, да не моргая, столь долго вглядывался в отражение, что достиг просветления. Понял, как всё устроено здесь, да создал систему. С тех пор ко мне все стекались с соседних княжеств. Страждущие продать за злато душу взамен на стабильность и безопасность.

И покамест лысый нам с Богом Уицли стелил свою исповедь, я заметил, как маска его восковая паразитами испещрилась. Морщины складками свесились. И только зенки – рубины, как с белой крысы, остались на месте. В конце истории склизкой упырь ко мне обращается, подставляя вкусить теста с шеи бледной:

– Испей, Джей, очистись.

Да сквозь Акеллы аджапу я слышу декод «причастись».

Едва гнев-то праведный мной овладел, как вдруг Уицли воскликнул:

– Теска, брат мой, явись!

Над зеркальцем Бога небесного дым плотный занялся. Да возник из портала в каёмке – Пересмешник Тескатлипока179. Взором ночного Владыки пространство окинул. Да прицокнув, вынес вердикт:

– Так вот, где почила Бабочка Ицпапа!

Из-за стола упырь с места дернулся, скрыться дабы в Зеркале. Но Уицли единый с Теской – стрелами молний червя упразднили. Я пал в обморок, обессиленный.

Утром на правом береге Упы проснулся я с криком: «ОКаТри!».

Рядом – рама с осколками старого зеркала. На береге безмятежно рыбачит Уицли.

– Тише, тише, Джей. Скоро конец.

Туша дергает за крючок, и Уицли бросает к ногам своим голубым – химеру рыбы и птицы. Из беззвучного рта её вынимает камень желтого цвета. Да за ворот мне кладет. Смеется и молвит слово:

– САМ—О—РОД—О́КА

И на береге правом реки, посреди расцветающей флоры хохочем мы. Солнце льет на поляну свой свет голубой, та становится Ясной.

Вдруг из зеркальца Уицли, глас Тескатли нас прерывает:

– Не забудьте о Бабочке, братцы.

Уицли кивает и руки на плечи химерные мне возлагает:

– Узри во срединной златой середине явление Чуда, Джей.

Я глаза закрываю. Акелла возводит аджапу да в грудь возгоняет серу. Слейпнир—Октав—Т устремляет к центру ртутные струи. Остатки драконьей крови из прошлой эпохи вонзаются в самородО’Ка. Бог Солнца градус накала возводит в 3000 унций. В Тессеракте меж нами с Уицли рождается вспышка Звезды. Три тысячи стекол вулкана Тескатлипока вбрасывает. Задержали дыхание. В кубическом миллиметре шанса из многомерного кокона синего – вылупляется Бабочка в инее.

– С Воскресеньем, Ицпа – обсидиан180!

Пятеро с Ясной поляны, лазурью двойного Солнца залитой, кричат улетающей Звезде на радуге радостно в след.

В ухе правом Акелла шепчет:

– С Воскресением, Нес!

12. НеСказ «HYdra»181

И с берега Упы ныряю я в устье потока Непрядвы. И в капсуле мчусь в русле Don’T’Анаис182. С аджапой Акеллы «ОКаТри» и в ритме Песни Кита истекаю в великие воды Нила183. И в лоне зеленого с синим – Хаппи Бога вижу я новый сон.

В теле словно Атланта огромного заступаю на Пантеон. На колоннах его белокаменных восседают бессмертные: Аполлон, Психопомп – Гермес, Гефест. Мимо Зевса ступаю в палаты жемчужного света, а в них… Корова Хатхор – копну сена златого жует и бок греет нимбом рогатым. На нем пятно черно-бурое, что млечным омыто морем. Снуют в нем блохи, Хатхор донимая. Я ладонь заношу их стряхнуть, да мычит Мать Великая:

– То люди! Не трогай их!

От испуга я вздрагиваю. Да, подкравшись сзади, хитрый Трикстер Гермес бьет по темени посохом. Вспоминаю: на береге Левом будто Тот – Павиан кричит:

– Хор-па-крат, пробудись184!

В центр падаю континента – метки на боку белоснежной Хатхор. В пескоструйных потоках засухи предо мной простирается Озеро. К волнам мутным ступаю испить воды вдруг… Выползает на берег чудовище. Чешуи щит под черным металлом. Пасть акулья и якорь – хвост. Крокодайлус за руку хватает. Орошается Ясень кровью. Я хватаю полено – палицу и наотмашь бью в челюсть.

Оскопляются острые камни на бреге – сгустками черной рептилии. Слейпнир—Октав—Т гонит к дырам – пробоинам в теле моем эфир и свинец. Пыль металла, как пудра златая, осыпается сквозь кожи сито. И камни под черной плотью рептилии, пудрой питаясь, в кристалл обращаются «крокоит»185. Зверь сраженный – осколок хватает и мчит в горизонт. Будто змей – осьминог вдруг хватает соперника, тянет за хвост. Целиком поглощается пастью огромной зверь. Под хруст и замес костей ломких – замер я.

Вырастают из тела змеиного – две, четыре, шесть, восемь драконьих глав. Одно семя, что кокон актинии, управляют системно ими. Бог Акелла кричит по-немецки:

– Das Hydra!186

И в дубину свою маслянистую я вонзаю осколки кристального камня. Дождавшись сращения ран, сквозь срединное вдаль кричу: «Мира ОКаТри Нес!». Гидра пастью вонзается в древо полена. Отсекается челюсть с глазами пустыми. Да над ними от глии187 взрастают две новых, выше дракона. Я бросаю полено в озеро. И в воды недр с мутью – ныряю белесой Акулой.

Вспоминаю, как яд «калакуту» глотал близ Тибета. Заряжает Октав—Т пламенем челюсти. Симбиоз электричества, ската и Белой – с посланием Старца что Лев – ненасильно врезается в чрево актинии. ЯркоХромная вспышка. Свечение превращает молекулы тела Гидры – в нули пустоты. И вдруг бережно русло светлое, да под диском небесного цвета, нас уносит во Стольный град. Голос чей-то родной, будто радуга, в ухо шепчет Акелле:

– Wake up, mor’én-киJ188!

На черном, что кровь, континенте близ земель Лимпопо остается незыблемо ровным с тех пор Озеро Не-Упи-енное.

Просыпаемся в центре Столичного града близ башен – братьев на речке Пресной, что льет из Бутырки. Глотает слюну Бог Акелла, взирая на крепость стекла с бетоном:

– Цитадель Зла!

Декларирует Белый по-русски. Я в путь пускаюсь к вышкам искусственным сквозь циклон из песка и воды. Через пешки из хрома на шахматной доске огромной я слышу с высотки Эхо:

– Welcommor189!

И ладонью прикрыв Акеллу, на Слейпнире мчу к башне средней под нимбом странного нейма190 «Кристаллом Объединенный». С ощущением далеким, что видел сцену сию давно, закрываю глаза. Вот сквозь деревню качусь на велосипеде. Указательный перст на церковь. Мост огромный и свет под ним розовый. Скрежет голоса робота: «Willkommen в КриптоЦентр». Некто пятится вдруг назад. Вот вспышка света. Летит образ Джея над магистралью авто. Словно гром, звучит слово из-под небес:

– Не смотри на тело!

Голос женский. Родной. Я всматриваюсь сквозь толпу. По земле волочится предплечье. И тату древа – Ясеня окровавленное.

Бог Акелла взвывает аджапу сызнова. Хором с ним я отряхиваюсь ото сна.

Молва толпы серой вокруг с восхищением шепчет:

– Да здравствует Гуру «Пи»!

Я чешу бритый череп, взирая на дым и гарь с верхних этажей. На ресепшене191 мимо охраны в кирпичных масках да костюмах из кожи чешуйчатой, – мчу незамеченный. Этаж восемь с третьим на четверть. Табличка из черного хрома гласит: «ПросветлениЯДар».

Во спирали Октав—Т доселе спавший заржал искромётно. Кулаком ему вдарил поддых, – не палил чтоб контору.

Кабинет монохромный, хай-тек192 интерьер. И в окно извергается сизый дым – из глубин дула аэро-пушки193. Богу Волку становится хуже. Я смотрю сквозь завесы клубов не дыша. В струях воздуха – капсулы цисты, внутри вьется нить, что червь. Я вздрагиваю от обращения сзади:

– Willkommen mon Her194!

И скалится хищно троим нам в лик… Стройная дева с улыбкой в винирах. Сливавшийся с тенью в углу кабинета, выходит за ней Фенрир195.

– Komm zu mir196!

Код словесный сбивает аджапу Акеллы к Несен. И Дева с гладкою кожей, натянутой словно на череп, ко мне простирает ладонь в перчатке атласной. Волк падает в обМорок. Пушка, что дула в окно на берег Пресни да главы глашатаев к «Гуру Пи», в мгновение рыка Фенрира в лицо обернулась ко мне. Дремо́та вливается в вены. Шея синеет. С дыханием спертым я оседаю на плитку. В последнем возгласе «ОКаТри» падаю в сон глубокий.

Из хвостатых чешуйчатых слуг в кабинет кто-то катит стол – диск изумрудный. Тело Джея приспешники в центр кладут. Дева с жабрами и языком раздвоенным – краской златой наносит символы по кайме. И сквозь крышу бетонную вверх горланит: «Узри величие Пифии! Александр Великий, явись за скрижалью!».

И с грани Востока на белом слоне, что увешан кольчугой, Зайцем Снежным несется Царь Македонский. Я с силою делаю вдох, чтоб вынырнуть. Но Фенрир Акеллу сжимает в цепи хромированной. Искандер Великий зайцем сквозь крышу прыгает на кайму диска из изумруда. И по надписи Пифией нанесенной, да смех шестерок рептильных, кинжалом вонзается – в центр Джея груди. Бьет Октава спираль со Слейпниром хлыстом из льда. Тессеракт замирает.

– Вот и славно состыковался. Династия наша добротной станет. Так взойдем же, мой ДАР-Линг197, на трон.

И под буйство хвалебное мухи и слепни в личинах людей жужжат:

– ОмэнДжей! ОмэнДжэй!

Будто сон сквозь тысячеликий мне доносится эхо: «УмерДжей».

Я плыву по реке седой на самшитовой лодке со старцем. За спиной стоит Психопом – Гермес, опираясь на посох спиральный. Вдруг от брега сквозь смрад испарений вознесся вой нетриединый. Трикстер вместо ответа гласит:

– Просыпайся, ДжейКит, скользи. Конец станет только тогда, коли скоро ты всё осознаешь.

Я ныряю в мутную серную Сену198, что зовется в местах этих – Ахерон199. От мурен ускользая с угрями, вонзаюсь стрелой в дальний берег. И на плевре, отравленной смрадом гнили – три пасти Псины, что ростом с Гидру. Я Октава кричу и Волка, но те внутри морока сна. И ныряя под Пса, за мгновение стать обезглавленным, вспоминаю про волос Льва. Вынимаю его из-за ворота и плюю на волокна. И клеклая с бороды нить седая взрастает вдруг в шкуру. Да с бронежилетом из скальпа Царя зверей я прыгаю на спину Псины – химеры. Сквозь дым и серу, сопение Акеллы, слышу тон мерного само-творения аджапы. «ОКаТри Мира Нес», – я провозглашаю из ока срединного. И руками к груди да с силой от Воли, что Волга – Атил есть, Пса прижимаю. Тот хрипит, челюстями клацая, да сливаемся мы воедино.

Ростки подснежника прорастают в мгновенье на груди вокруг Ока. Свет жемчужный льется с ладоней и шеи. Чудовище Кетус-Лох-Несское внутри возводит Звезде своей песню. Пес Це замолкает и слушает. Соленые струи на брылях чудовища. Ложится СеBEaR200 и с миром сопит подо мною, сродненный. Психопомп поднимает за шкирку нас к куполу – своду земли. Пробуждаемся в башне стеклянной мы.

Дева в маске, на череп натянутой, услаждается в ниве жужжания слепней и мух. Да пластинка гипноза винила по кругу циклится:

– Да здравствует Пифия – Просветления Дар!

Я смотрюсь в отражения зеркал повсюду и вижу Царя Искандера, да в шкуре Косого201 белого. В правой руке, где дерево Ясень, что Иггдрасиль, я сжимаю перчатку алую. Чувствую кости Девы без мяса. Волк Фенрир стоит справа, скелет в женском теле горланит:

– Как потомок Пифона Всесильного на троне отныне с Царем ВсЯеДиным декларирую! Все вы избраны стать всемогущим народом Черного Озера. Бессмертие, слава и золото – наши киты Новой эры. Да здравствует просветленная Пи – Империя!

С башни слуги сливают чаны с гуано. То превращается в воздухе с хромом – в желтый метал. В неистовстве толпа скандирует:

– Да здравствует Эра Златая Пифии, что дарует нам Мир Просветления.

Не бросая взгляда на отраженье, за вуалью принятия и забвения – вызов внушаю её Величеству:

– И в знак вечной преданности, так пойдем же иссушим Источник «Жизни Вечной» до дна!

V-МПиратрица202 от идеи сей смрадом дымится да взвизгивает от удовольствия, в шею Джея кусая клыками. Я слежу за Фенриром задним умом Слейпнира в спирали, да жду улучить момент.

Дева снимает платье в металле. Обтянутый кожей скелет устремляется в зеркало, втягивая Искандера:

– Ступай за мной строго след в след!

Берет за руку с древом – Ясенем и всех нас втягивает в Зазеркалье. На границе волны амальгамы, ко мне доносится Эхо Ра.

В пространстве, что шар хрустальный, – лабиринт зеркальный тьмой залит, словно дымом. Пары гари едкой стирают зрение. Включаю взамен срединное – на унции с четвертью три. В колее Змия некого, да в пространстве жидкой черни мы катимся с ДарлойПи. Почти беззвучно, как ультразвук, шипит провидица:

– Воронка у нас впереди! Пригни бо́шку под лезвием.

Я делаю вид, что всё еще Искандер послушный, ужом извиваясь за ней. Из огромной воронки выскакивает вдруг… Девчонка! Окровавлен передник крахмальный белый. Лезвие хирургическое в ладони. И со всех сторон лабиринта зеркальной материи, вылетают создания с крыльями. Палач ЭлЛи неожиданно скальпелем режет их. Из телец вылетают искры – жемчужины. ДарлаПи пасть свою раздвигает, как жерло. Глотает кусочки света.

– Ох и вкусный сегодня улов, МайнЭлЛа. Мани души в грот цемента. С процентами money203 Фенрир мой отправит тебе из башни. Души – главное!

Содрогаюсь внутри осознанием, что крылатые-то создания – стрекозы и бабочки были… Души людей одурманенные, да за (об) манутые обещаниями. Чую то, что Слейпнир копытом внутри спирали разбил заморозку. Струя воздуха, с гор запасенная в легких, вливается внутрь Октава.

Змея ДарлаПи, словно бледная смерть, мне шипит следом:

– Смотри же, майн дарлинг204, как я уничтожу мир сей и людей!

И за этим – под куполом шара хрустального – огонь металл плавит. То падает капсула с неба мимо нас в колее. И надпись на ней гласит: «Станция Мир». И смеясь, провожает зенками Дарла, шаттл в чашу воды Океана. Волна столкновения и белый шум звоном будят Акеллу. Он врезает аджапу сразу же. Ловит зайца за шиворот с «ОКаТри». И к магниту условному, где покоится Шаттл Мир, с тех пор космические корабли возвращаются на упокой. Сквозь срединное Око я вижу свечение Яйца златого. Его несет в лапах Беркут-Орел-Рух-Гаруда – СИМУРГ, вопрошая:

– ДжейКит! Что же значит тридцать четыре?205

И сквозь трещину в скорлупе – улыбается лик саблезубый. Мохнатою лапой Чаборз гладит ногу Птицы в ответе, искристом, что смех Бога Уицли:

– Чудо-Вещает-ОКрАсоте206.

И Одним из многих крылатых существ – Симург, что яйцо несет с трещиной, – струями песни вливается в Окоём. Точка Немо207 за ним образуется.

Зашипела провидица:

– Искандер! Приготовься, почти у цели!

Октав—Т пьет горные аэро-струи внутри. Бог Акелла арканит на цепь желтохромную – Зайца. Я киваю и молча следую.

Колея нас приводит на Север. Растворяет тьму Озеро света. Чаша Пресная. Лед кристаллический. Посреди него пышет Фонтан из столпа, словно мрамор. Прозревают мои глаза. Ока три воззирают наверх, а там…

Словно бабка – коровка порхает. Узнаю воскрешенную ранее Диву – Бабочку Тулы – Судьбы Ицпапа. Да на пятнах обсидиановых, на огромных прозрачных крыльях её восседают, плодятся… люди. Превращаются искры, как стразы блестящие, – в души. И златой пыльцой осененные, те уносятся в край зеленый.

Орет ДарлаПи:

– Задуши её, либен майн208! И сбрось тушу – сожрем её с потрохами. Уж затем иссушим фонтан!

Возрастает в размерах Змея́ Дарла Пи. Спражняется прямо в озеро струями черных нитей. По ним летят цисты слепней и мух. Бог Акелла в аджапу вливает воззвание:

– Джей, встань на лапы!

Я вижу захват Чаши Жизни озером Черным вновь. Из-под хрустальных небес – отголосок Эхо гласит: «Катастрофа. Число 2020.» Дарла прыгает да оскопляется лезвием крыльев обсидиана. Взрастают на ране рептилии – еще две башки старой копии.

Струи черные мутят воронку. Из нее появляется скальпель в руке зазеркальной ЭлЛы. И на клейстере глии Змеи Дарлы Пи – сливаются воедино они в трехголовую Гидру. Души сыплются с Бабочки Тулы – прямо к щупальцам в пасти. Взрастая в размерах ужасных, главы в слизи – сражаются с Бабочкой. Я смотрю на то – ни жив ни мертв.

И вдруг с правого нижнего бока воронки несется знакомый облик. Старик с Косой, тот что Лев, разбивает грань Зеркала вдребезги. Вонзает в одну шею лезвие, мне словно кричит сквозь дрему:

– Джей, оживи ОКаТри!

Бог Акелла срывает златую цепь с Зайца. Тот в испуге бежит за границу тела – в тылы. И силы все освобождая, взвывает Октаву – аджапу в спираль:

– ОКаТри Мира Нес!

Словно громом с хрустальных небес, из недр живота слышу ржание. Слейпнир—Октав—Т разбивает оковы льдяной спирали. И с горки на санках несется – вовне. Пульс – заряд и удар электрошока. Конь копытами бьет в грудину близ Ока. Табор цист что отрава – уходит в небо. Глубоко я вдыхаю, как сызнова, да Октаву на спину сигаю.

Сиво – Бурый дуэт защищает – из волоса шкура Льва. И с кулис на передовую я вонзаюсь стрелой, как Куем209! Снизу Старец с Косою, что жезл зеленый, кричит:

– Помни, Джей, Ненасилие!

Предо мной разверзается черное жерло пасти. Будто Червь кольцевой с металлическими шипами – поглощает время. Изрыгает склизкий смех. Скрип цепей металлических – цепней ДарлыПи возвещает:

– Попался, ZeitКит210!

Но Элла со скальпелем зрит в отраженье символики – корень Зеркала, да как запищит:

– Her-Куй-Es211!

За границами кадров первой Пилы в пасти Червя, я смотрю вперед-вверх на явление Красоты чистой. Крылья Бабочки – Стрекозы. И спиной вниз падая в пасть – символом «Т» -эссе-ракта, мы без страха Богине возлюбленной Хором поём:

– Оживи!

«Мира Нес ОКаТри», – добавляет Акелла.

И вместе мы исчезаем в Бездне. Недра Гидры глотают капсулу синюю. Замирает всё на 20:20.

***

На часах – стрелка движется вдруг обратно. Цвет смарагдовый – синий – златой – пурпурный. В венах гидры бежит анти-до-Т с буквой Икс (X), что J212. И щупальца – черви корчатся в муках. Молекулы в ноль превращая.

Вспышка света взрывает субстанцию Гидры. Хрустальный шар с лабиринтом зеркальным дрожит от «Э-Хо-Ра». Влага чистая падает с неба, орошая кристаллами цвета Индиго – Озеро Жизни. Возрождается сила Бабочки – Dragon Fly213.

Кто-то с радуги шепчет голосом, будто родным:

– Джей, ОЖиви!

13. НеСказ «Кол и Door»214

В коридоре Ум-Вел-Т215 мы плывем в Черноморье. И мелодия струн нас выводит в…

«Видение Первое».

Кто на лапах бурых бежит кукурузного поля вдоль? Строчки слов, пробужденных из памяти древней, воет. Жует Горький корень, соцветия желтые. За початками с золотом – Море шумит, как песня. Вдруг несется из Поднебесной стрела жемчужная. Вспышка света. В грудь со шрамом врезается шар с посланием. Медведь падает и закрывает глаза у церкви. Из-под шерсти взрастают подснежники.

Открывает глаза Сиво-Бурый. Встает на две лапы и вновь бежит. Поле ржи застилает околицу кладбища. Раздается скрипучая речь колдуна. Петух черноканый в котел угождает. На лапах с когтями бегу я к деревне. Кричат в ней дети и женщины. Небо взрезают из хрома рога серпа – месяца. Тьма черной силы ползет из леса. С крыльца материнского несется к калитке, как колобок, – то ли волк, то ли человек. Лишь касается он порога да исчезает. Сила тьмы, легионом за оборотнем, – надвигается на живых. Я схожу с колеи, разрывая асфальт. И осою лечу на раскрытую пасть. Сиво-бурое тело вонзается колом осиновым в центр тьмы. Закрывая глаза, упраздняет сценарий плачевный.

Выпадает, как с полки – книга, из архива – вдруг человек. И несется сквозь пыльный город. Домики с куклами, здания у́рбана216 наблюдают за марафонцем. Тот несется сквозь копоть и пыль в лабиринте, кого-то ищет. Через 300 (триста) верст светит табличка зеленая EX – IT217 – выход. Марафонец садится в кафе отдохнуть. Звучат выстрелы, порох и дым вокруг. Так открылся сезон охоты.

Просыпаюсь я в шкуре Зеленого Тигра Ян. Вокруг – горы, зима, тишина. Проходя сквозь пещеру летучей мыши, как призрак, несусь к водопадам. От порога конечной станции с названием «Фонтан Любви» я с утеса бросаюсь камнем. Волны «аэро»218 доносят златую пыльцу. Превращается Падший в аурум219 – Яйцо. И за секунду до катастрофы уносит С-И-М-У-Р-Г его в Окоём.

И с камней брега Моря древнего – желток бледный вбирает Sol220. И навстречу, под шкурой огнива Жар – Птицы, Лиса куску теста гласит нежно «Милый». Оживает вдруг Бейгл221, смеется. Воспевает Лисице – Оду Жизни да в глотку ныряет.

Просыпаюсь я в теле Хищника. В ней 3000 (три тысячи) лезвий клыков. И подводная лодка «Jaws»222 на стратегическом шахматном поле превращается с белой – в черную. Чешуей обрастает рок-тура223. Удлиняется тело в змею. И кольцом огня мета-сер-водородного – открывает ворота Бог Очамчир. На воздушных потоках Дракон поглощает шестерки три (666) ядер. Зерна страха людского сливаются с кровью агрессии. Прорывает плоть Зми́я в плесени – Дракула.

Посреди изумрудных полей в интерьере ампира – цветет Вампир. Плодовитая почва питает нарциссов ростки – в саду бывшем волшебной Медеи. Её кровью, что радуга, Пир орошает земли и звенья Златого руна. Да жемчужная вдруг стрела от послания древней песни – вонзается в спину. Красотой этой Оды сраженный, упраздняется «Bad End»224 книги.

Просыпаюсь я в рыжем теле. Усы, хвост и лапа с розовым лотосом – вот наследство от матери Lux’en225. Солнцепек в родничок ударяет. Возвращается Ра на землю. Сквозь тернии аномальной неЯсной поляны по прошествии лет я «ловлю мышей», пробуждая всех спавших стихами. Одиссея сплавляю на Север. Засыпаю близ кущ Бога Ямы под Яблоней.

Открываю глаза я в клозете. В цветных перьях, да белой клетке. А соседка, что Чудо света! Птица синяя и попугай. Призывают меня на службу. Око Ра гласит: «Птах, ты нужен!». Провожает меня душа Хепри. Исчезаю под грифом «Секретно». В документах статистики значится: «Удавился в петле Попугай».

Возвращаюсь я снова к жизни. Тело – кобальта темно-синего. Плавники что огромные крылья. Плывет Кит в русле Ра – дуги-А – Ити́ля226. Ультразвук из пещеры Нижней – вдруг вонзается в слух. Мышь летучая, симбиотическая с геном зми́я заносит жало. Человеку то смерть угрожала. Я всплываю к нему спиною. Разбиваю стекло – трюмо. И в окно сквозь потоки у́рбана прорываюсь Ни-с-кем, Никогда. Остаются усталость и дрема. Возвращаюсь Лох-Несским в Волгу. Чу! Да бабочка, словно птица, осеняет пыльцой мне спину. Близ созвездия Кассиопеи плева Космоса цвета мадженты закрывает глаза – озёра Рыбы – Кетуса голубого.

Просыпаюсь я вновь поющим. В гуще райской и теле юноши. Девять струн, в руке лиРа златая воедино сливаются с гласом. Музы млеют от песен дивных. Я пою их для Эвридики. От укуса змеи под древом, настигает любимую – смерть. В подземелье под сенью призрака ниспускаюсь спеть Оду последнюю. Персефона с Аидом внемлют, отпускают двоих на веру. Триггер слишком велик – оглянулся. Эвридика вернулась в тень. Обращаюсь от горя в лебедя, да жрецом иду во служение. Наступает Мистерия Вакха. Нападают поклонницы на меня. Вот убийцы бегут толпою – отмыть с рук голубую кровь. Прочь ныряет от осквернения под землю в том месте река – Геликон227.

Просыпаюсь я Златокудрым. Из древесного чрева Мирры – нимфы втроем уже достают меня! Из-за спин их с ракушки выходит рожденная Морем Венера. Я влюбляюсь до вдоха последнего. Персефона, охота, Вепрь несется. Аид доволен. Ковер анемонов под телом моим на крови плетется.

Просыпаюсь я в шкуре львиной да полубогом. Беру палицу маслянистую, мой учитель – Хирон. И бегу, воскрешенный неведомой силой, к зову древнему, что из шрама по центру груди. Как Ро-Тор кручу поле я в центре магнитное. Вретеном продвигаюсь к Граалю, что голос Тайны незримой. Что-то дергает – прошлый путь глазом левым окинуть. Искра пламени выжигает его в УаДжей—Т. Пауза выдоха. Я взираю на пик пирамиды. Сквозь туман небес, по ступеням последним – в инее я ступаю наверх.

Стоит колба, что колонна стеклянно – зеркальная. В ней златой силуэт и Зов гласа, что изначальный. Разбегаюсь, ударом сношу слой титановый первый. Повторяю деяние безумное в 99 и 9 раз. Не имея на теле живого места, я взираю на оставшийся слой хрусталя. И в последней попытке, что значится 1001-ой, разбивает кулак с голой костью – всей колбы стены. В издыхании перед смертью ложусь к ней носом. Любопытство, увы, родилось наперёд меня.

Вытекает из колбы вся жидкость, что цвета Лотоса. Стройный женский стан раскрывает Хозяйку голоса. Чудо дивное, что Богиня, как Птица – Бабочка, выплывает струною прозрачной из древнего сна. Я смотрю на пришествие не в силах её тревожить. Блеск всего совершенства на розово-бронзовой коже. Очи, словно маджента, вбирают в себя все цвета. Я тяну к ней ладонь и с почтением глаза закрываю.

Подлетает Богиня – Бабочка к телу в шкуре. Да садится сакрально на центр, что солнцем светит. Тело гибкое, да ключицы вострей Востока, как пружина, вбирают в себя Яйцо златое. Превращается тут же тело мое в останки. Из остовов стекают реки в дороги радуги. Воедино сливаясь на Дельте Срединного Моря, – образуют вокруг Богини Один Океан. Та вспорхнула над Тихим и, взмах да единожды сделав, – изрекла бесконечный, но краткий, в целом звук. Волны, словно Атланты, нектар Жизни сей поймали. Остров’ОК приподнялся со дна Танаис. От него проросли, как аксоны228, – архипелаги. И узрела Богиня явление Нового Мира. И окинув Творение Оком срединным ясным, со стрекозовых крыльев пыльцой осенила Жизнь. Вдох глубокий. И нырнула с аурум – Яйцом внутри – в недра волн, как Великая Чудо – Рыба.

Кто-то шепчет: «Проснись». Из сугроба среди скал Орлины, я восстаю и смотрю на скульптуру, что копия – лик мой. Надпись в камне, заросшем мхом, на древнем гласит: «Агасфер – Прометей – Алкид229». На двоих я спускаюсь по снегу к Гранату – деревне, оставляя следов соколиных печати – дендриты230.

«Видение 2 (второе)».

Отщепляется вдруг от Гидры ошметок болотный. Жабу туча уносит в русло реки Джейхун. Полноводная сила несет её в чашу Хорезмскую231. Испражняется жаба да морит всю живность местную.

Выплываю из коридора со скал Орлиных. Да плыву сквозь Хазарское232 Море и Мать – Итиль. В малой лужице прежде великого Моря Арала – восседает, как в ванной, бесформенная субстанция. Искаженным-то голосом в женском обличье ляг (р) ва обольщать начинает:

– Джей, возлюби же меня!

Амударья теряет воды, ступаю по дну я. Да обличью без формы —исконный вопрос задаю:

– Где же Бабочка? Что Богиня, Лягушка – Царевна?

И в джакузи из грязи, как князь, вопит бородавка склизкая:

– Опоздал ты, ДжейКит! Её мы сожрали дотла! Но прежде, однажды, послала меня хозяйка – на берег Тулы. Там плавала Дева стенала, не помня себя. Провела я обряд да надела Исиды маску. Как в Сказке спросила русалку, что страждет душа её? Указала Девица на рыбий хвост в чешуе. А внутрь, вижу, не зрит: в ней блестит золотое яйцо. Пару ног ей стандартных меняю на голос и всё! Прикрепляет хозяйка смотрящего к ней казачка из кровей дворянских, чтоб поверила в принца она.

Рассмеялась тут жаба зловеще победоносно. Подплываю в воде оскверненной я осторожно да Ус мотаю:

– Уж не ты ли сама Исида, что мать Бога Сокола? Если так, то несу я послание от него.

Округляются зенки жабы, та верит в избранность. Восклицает:

– Она Я, ДжейКит, нашим будь королем!

Подплываю сквозь муть болота да моровой язвы цисты – всё ближе.

– А помнишь Кристалл тот чистый, что ростом в Древо, содержит в себе Абсолют безусловный?

Подпрыгнула тут ядрёная нянька черни. Да визгом проклятий изгадила Искру жемчуга.

– Твой Кристалл никому не нужО́н, позабудь о сказках! Я открыла Шибальбу в Алтае, теперь нужно злато! Обучусь вот крипте, заманю искры – бабочек в цифры. Да в Столицу воссяду на трон в лице Императрицы.

– А что сын? – вопрошаю…

И к жабе я приближаюсь.

– Соколинушка мой отправится, как Македонский, во всемирный поход. Принесет территории новые Царству ДарПи.

Подплываю я ближе:

– А что же настанет с живностью? В ядовитой да черной субстанции – Кто живет?

Рассмеялась и пастью пираньи ответ изрыгнула:

– Только мертвые, Джей! Слепни, мухи, да упыри с трупами.

Я взываю к Октаву с Акеллой за помесью ртути и серы. Драконова кровь возгоняет субстрат в слюну. Я плюю в камень берега, глазом же, что Уаджей—Т, в черте желтой кусок породы да нагреваю. Вот валун превращается в серьги – крючки рыбацкие. Подношу их с почтением мнимым я жабе, кланяясь:

– То от сына тебе, Исида, Великая Мадрэ233. Подношение – в знак покорности вечной и славы!

Вирищит от восторга жаба, спражняясь сильнее. Рассекая все волны яда, вставляю ей серьги. Крючки злата, ИсидаЛже гладит, от счастья булькая. Да натянуты нити. Я Волку с Октавом кричу:

– Ату!

И в мгновенье – Двое несут по степи ошмётки. Из молекул, стирая в ноль, Моровой – все остатки.

Я на спину ложусь… И кладу руку правую с Ясенем… В иссушенное русло Джейхун – Амударьи – реки. Пополняется та неспешно, вконец доверяясь.

И вернувшись с магнитных полей, да к Хорезмской чаше, Октав—Т и Акелла смотрят мне в очи сверху. В обрамлении кружка с синеватой каемкой – Двое возвещают благое:

– ХорДжейНес, пробудись!

14. НеСказ «Ф»

Триединая капсула вновь плывет в коридоре зеркал завешанных. Скрип двери. Свет из жемчуга льется из щели. За ней кто-то шепчет слова древней Оды. Ныряю к ним, падаю в дельту слияния Евфрата с Тигром. Вокруг – тишина. Пустота обезжизненной почвы, словно пустыня – поле перекатила.

Предо мною – огромная дверь из меди. Под землю ведет за ней лестница. С каждой ступенью тьма сгущается вокруг моей шеи. Горжетка из синего цвета защиты вступает в силу. За дверью шестой – стены Дита и ров вокруг. Просыпаются в нем крокодилы, ползут. На мосту я пред дверью седьмой усиление слышу зова. Да ор, с давних пор заглушенный дремой, вонзаю колом:

– ОКаТриМира! Принес!

Отворяется дверь пред гласом, что будто пароль произнес. Да в подвале, где тьма с паутиной плетут воедино коконы, два трона. И к ним приближаясь неспешно, да с тенью свыкаясь, безу́тешный слышу вдруг стон.

– Таммуз, это ты?

На престольном погосте да грязном мраморе – женское тело без жизни. Я кидаюсь к ней, достовериться дабы в источнике Зова – Оды. Да пульсирует нить едва. Одно слово бьется сквозь тело в моли и пыли. Изъедена язвами. Да очей свет смарагдовый – залит пленкой сизой. И сочный стан юности прежней да гибкое тело – скрывает вуаль черной мелкой сетки.

Без спроса я на руки Деву взбираю, вдруг из-за угла источается смрад:

– Откель234 и почто? Твои полномочия здесь, мертвечина, бесправны!

И в темных углах подземелья в мгновенье вскрываются зенки – точки… ядовитых тел лягушачьих.

Прижимая ко шраму Диву, завуалированно взываю Октава с Акеллой. Окрысились лягвы – жабы. Да главный вознес было триггер «Жатвы», как вдруг… Из-под синей горжетки с ирисами триединый хор огласил:

– Живая и, значит, вольна!

Потолка сокрушаются балки гнилые. Да пыли столбы превращаются в дым горелый. С зубами пираний – химеры ныряют во рвы. На руках у груди, вознося Диву с Одой внутри, мы с петель сносим двери. И в песне единой, подхваченной гласом моим, пронзаем миры стрелою. На желтых чертах, – что пороги миров скоротечных, – охранники ватерлиний235 вертают назад Диве певчей – убранство и ценности. У последней двери триединый состав в теле J-O-T-A236 прыгает… И выносит на свет Иштар.

Расцветает с пришествием Чуда её природа. Наполняются земли любовью и светом Солнца. Растворяют лучи вуаль черную с пеленой слепоты. И без дрожи на сильных ногах Иштар восстает, будто сызнова.

Взглядом, что зарево после бури, нас соразмеряет спокойно. Акелла напрягся, слова вспоминая, но та смеется. Да дланями драгоценными в кольцах – в ответ на вопрос «ОКаТри?», обнимает за шею, к устам принимая.

Горизонт осеняет мгновение вспышки света. Я просыпаюсь на теле пустыни.

«Илдэки́ль’юуоамА́й дамАра́ э́йдэкэ237?»

Изрек Акелла, декодируя древний стих.

– В тот день, когда я увидел тебя, померкли звезды. Вспомнил, Джей?

Я вздохнул, постучав по уху, как по плечу, – Бога Белого. Вдруг с песчаного злата бархана вылезли клешни. Черный шип в руку с Древом вонзился да впрыснул яд. Скорпиона под черным хитином уж след сокрылся. И под жаром светила Ра – я в обморок пал.

И в видении, объятом дымкой тумана речного, я младенцем в корзинке плыву по потоку зеленому. В камышах кто-то жалит в ладонь, истекает время. Надо мной простираются две пары женских рук. Мать сестре говорит: «Селкет, помоги ему». Обращается та к Птице – Ибису, брату Тоту. Вместе трое Богов устраняют последствия яда с младенца – Сокола.

Пробуждаюсь от брызг, словно дождь орошает лицо. Наводя фокус, зрю – бедуин сотрясает флягой. И хитиновый черный кочевник, что староста племени, – подает руку встать и вручает Корабль пустыни. Десять вместе со мной, караван разрезает барханы. Спустя несколько снов, прибываем мы к цели пути. Я смотрю и дивлюсь: в Океане песка златого – громоздятся сугробы. И снег в них не тает, а жарится с треском скорлуп. Бог Акелла от чуда в аджапе делает паузу. Вместе с братьями тубу238 гребем в кули – пуды Соли. Старец, что бригадир из хитина, дает десятину мне. И со флягой воды отпускает на все четыре.

Изнуренный бесстрастным Оком Ра Солнцеликого, я бреду по пустыне еще 40 (сорок) длинных снов. И на сорок один уж иссякли остатки запасов… Как гроза небеса вдруг разверзла, и стало темнеть. На кайме горизонта узрел я черты движенья. Да Октава воззвал – донести нас скорей в гущу действа.

К полосе приближаюсь, как дым да туман над росою. Предо мною стоят ряды призраков – тени седые. То солдаты и воины из разных миров и эпох – вновь предстали единым фантомом, что фронтом, к сражению. И завидев троих на Коне, что как вихрь мчится, фронт кричит:

– Бог изгоев вернулся! Да здравствует ТАО – Искандер!

Я кричу, что не ведаю сути послания полчищ. Воинов павших фантомы —то гасят в воззвании «УРа».

Со стороннего брега барханов тьма надвигается. Да кишит она тоннами жижи субстанции черной. Из нее выделяются блохи, клещи, останки… Исковерканных тел, как осколки обсидиана.

Генерал, что в ряду моем в центре предстал с орденами, восклицает:

– В Источник вернемся отсель же и навсегда!

Над главой простирают седые фантомы шпаги, копья, ружья, булаты, секиры и весь арсенал. Я несусь вдоль рядов, да с посланием «ОКаТри Мира». Но те с силой бросаются сквозь сотрясение воздуха. Провожаю я взглядом три на́ десять тысяч призраков, да Акелла бросает вопрос:

– Чья подняла их воля?

Черепная кора озаряется вспышкой памяти. В двадцать пятом кадре: Хромой я веду сквозь степи – сотни тысяч кочевников в земли реки Итиль.

Поглощаются волны призраков – воинов чернью. Я бросаюсь за ними, приняв неизбежность встречи. На роторе Слейпнира – Октав ускоряется вдвое. С Белым в хоре с аджапой «ОКаТри» – бросаюсь в портал.

За границей пространств параллельных я падаю ниц пирамиды. Пред ней восседает на стуле, что видел на гербе Калинина, – Сет с ослиной главой. Подле левой его ладони извивается огненный Змей. За спиною – столб света, словно от фары прожектора, да засыпанный жареным снегом. Око Ришат.

– Симеон де Пророк ведь предупреждал!

Как приветствие мне возводит Бог ярости, хаоса и тьмы. Приглашает к Игре в Сенет239, простирая:

– Садись!

Волку в ухе даю директиву молчать, отвечая:

– Лучше стоя.

Змей, что молния, в ноги бросается резко. Обвивает вплотную, давит всю правую сторону. Да Акелле на ухо шипит и роняет с клыков саблезубых – жидкое олово.

– Словом, Джей, уж четырнадцать тысяч лет миновало. А JOTA – до сих пор несётся да вспоминает.

Сет кости бросает да двигает шашки навстречу, ко мне вопрошая:

– И что ты ответишь на это? Ходи.

Игры не касаясь, я руки к плечам поднимаю, и буквой «Т» предстаю пред лицом пирамид. Простираю:

– Царевна Мира ОКаТри Нес – есть причина.

Сет, ярости Бог что, вспыхнул. Да ор оглушил пирамиду:

– Не-ссс-частный младенец! Дурак! Омикрон! Ноль без палки. Неужто не понял, кто друг, а кто враг в этом сне?

Змей огненный давит справа, грозясь превратить кости в щепу. Но в синей горжетке сдавленно я шепчу:

– Ненасилие…

Вихрь, упразднивший Таммуза, вздымает клубы песчаные. Содрогается камень строений великих от крика Владыки Ярости:

– Ненасилие, Джей? А кто же убил Осириса? Кто Псеглавый есть Сириус? Кто возвестил Апокалипсис? Кто Гидру создал и затем стер с архивов и памяти? Чей вырванный глаз освещает Мидгард? Кто Волка Фенрира убавил? Кто пронзает миры, оставляя лишь хаос? Кто Солнце за Солнцем? И кто архитектор – скульптор?

Я глаза закрываю. И Оком срединным взирая на Сета, куплет недописанный Песни зрю. Ослиный Бог кости бросает и двигает шашку вперед, отвечая.

– Хор – Тен240.

Сет встает, и ко мне придвигаясь вплотную, кладет на плечо слева длань.

– Что йота, что jota. 14 (четырнадцать) тысяч лет я ждал. И вот, наконец-то явился он Оуком241… с Волком. Пойдем же, ДжейКит, на Ришат.

Змея слушает Сета, с огнем погашаясь в размерах. И в руке моей с древом обращается в посох спиральный. На Кадуцей отсель опираясь, идем мы с Хаосом. Через арку ворот – пирамид да к сугробу жареному.

У каймы соляных пород сквозь барханы песчаные – проступают остовы китов – кашалотов Десяток. Вспоминаю я Песню Кита да Звезду в центре Мира. Едва крикнуть хотел, Сет пришпорил:

– Тише, Джей-Мон242. Просто зри.

Над Ришат, что зажаренный снег, наклоняюсь с посохом. Сет над левым плечом, что опора, смотрит в центр. Белый шум. Рябь движения осколков, и хруст из стекла. Чья-то воля возводит время на ход спиральный. Изначальное совершенство дабы собрать воедино.

И в прошествии ¾ (три на четыре) октавы мгновенья – Кристалл синего спектра, что радуги злато с маджентой, предстает перед нами. А в центре блестит будто символ. Сет смеется, я взор фокусирую Оком одним. Буква «W» изнутри, словно древняя Ода пульсирует.

И в секунду Бог Хаоса меня призывает прыгнуть. Я бросаюсь в огромный и жидкий портал, как капля. И струною, единою с Сетом, несусь в Окоём.

Буквой «Ф-ёрт» я вонзаюсь в подножие башни железной. Бог Акелла по приземлении из уха кричит:

– Vive la France!243

В левой раковине Сет, о серу Кадуцеем чиркнув, испускает дым. Провозглашает:

– Храм Исиды на Сене244. Конечная станция, Джей.

Под землей слышу зов от капищ эпох различных. Вспоминая поток Ахерона и встречу с Псом Це, я взираю на Даму Железную245, что есть Треф. Бог Акелла, что туз бубновый, гласит сквозь аджапу:

– Дама пик наверху простирается в «W».

На загадку очередную от Бога Белого – возопил я, в пустыне словно стеная от жажды.

– Что ещё нужно сделать? Я просто искал Царевну!

Засмеялись все хором внутри, Сет дымящий гласит:

– Прыжок веры, Мон-Джей! В сердцевину Омеги – W. ОКаТри проявляется в нолике Оука – йоты246.

Я склонил главу набок. Октаву—Т бросил вызов. Отвечал мне Слейпнир, отклоняя:

– Не ртутью единой. Лишь живая энергия даст ускорение фазе да для Первой ступени Ракеты. Всё просто, Джей.

«Лишь живая энергия», – сквозь веки, закрытые настежь, субстрат слов, изреченных божественных – в сердце влил.

Подхватила послание радио – вышка – Дама. Импульс первой волны да помчался сквозь плеву ночи. Вдруг спины моей дотрону́лась ладонь, будто женская… Оглянулся – Баба ДжоНата рядом стоит. И со счастьем в очах восклицает родная, что же:

– Наконец-то! Нашелся живой в этом мире Дже́йКит!

Словно вспышкой из глаз БабыДжо пробегают кадры: Богатырь – сын, воспитанный ей, без следа да исчез.

Справа вдруг у подножия башни разверзлась плева. Из нее выступает женщина – Мать медведя. Обращенного в вервольфа сына, что кладбища близ и леса пал в битве с тьмою… Она руку кладет мне на грудь да с тоской улыбается. Простирает послание:

– Живой в этом мире мой Джей.

Я уста отверзаю ответить, но вспышка слева. Из нее появляется Медная Ведьма Вулгарис. Вместе с сыном – Индиго, что вырос, ко мне подходит. Да кладут руки оба на плечи, смеясь восклицая:

– Рады видеть тебя в живых!

Разверзается новая вспышка, плева пространства. Да выходит из щели – детсад вместе с Ведьмой танца. Её сын и ежата, что мост перешли со мною, уж подросшие – руки кладут мне на спину и ворот. Возвещает Сестрица:

– Река тебя поглотила. Но выплыл! Живой предо мной в этом мире ты снова стоишь!

И вновь две ладони знакомых до плеч дотронулись: Ф. – X (Икс) Правый с Левым явились пред Дамой в железе. Темный Феникс, смеясь, да воскликнул, как гром средь Тибета:

– Вот он, Баба, не сгинул! Я ж верил, что где-то живой!

Вспышка света иного – из щели, что тень подснежника. Воскрешенная Анастасия с Оленем выходит. И касаясь грудного шрама, сквозь ночь возвещает:

– Парадокс! Наперед задом ожил всему супротив ДжейКит!

Из-за плеч БабыДжо возникает портал цвета Камы. Да Елена Прекрасный на плечи кладет мне длани. Восклицает сестре:

– Джей живой, я ж тебе говорила!

Они вместе смеются, как юные две девицы.

И с последнею вспышкой портальной с Кургана является… Та сестрица – Надежда, что поиск вела Вечной жизни. Восклицает:

– Живой, мама ро́дная, Джей, нашелся!

Да с разбега нас всех обнимает, ко мне пришпорив.

Те, кто Джея утратил в мирах своих, здесь оживает. Да в кругу сердец верящих – Сет под конец вопрошает:

– Готов?

Я киваю, Акелла заводит аджапу «ОКаТри». Октав молнии палит, Слейпнир гонит ртуть в Тессеракт. Сет о Серу Кадуцеем чиркает. Вспышка искры. Ор в Пустыне гласит:

– Мышцы все напряги и прыгай!

С благодарностью к тем, кого встретил, миры пронзая, – напрягаю все мышцы с макушки и до ступней. В Тессеракте лазурном: Октав, Сет, Слейпнир и Акелла – в теле Джея единым хором гласят:

– ОКаТри!

И с мощнейшим толчком – круг земной покидаю Химерой. Да со скоростью звука несусь на пик Башни «Ф».

Сердцевина Омеги – короны, что символ «W», открывает портал. Иноходцем ныряю туда.

15. Ничего


16. Творение

Автор: Катерина



Автор: Катерина



Автор: Катерина



«Кристальный поцелуй», автор: Катерина



«Рыба», автор: Катерина



«Зов», автор: Катерина



Автор: Катерина



Автор: Катерина



Автор: Катерина


Автор: Катерина


Автор: Катерина



Автор: Катерина



J, Автор: Катерина



 
Автор: Катерина
 


 
Автор: Катерина
 


 
«Тессеракт», автор: Катерина
 

17. НеСказ «X-T-Yлей»247

Струна Оды ведет меня следом сквозь реку Кара248. Через озеро Ван249 и подножие Арарата250. Словно скатом лечу в русле Обь, что вливается в Карское251. Чья-то вранова тень провожает и сквозь лёд каркает. Бог Акелла чихает, в медведя нас обращая. Ursus maritimus252 домой на зов возвращается.

– Сколько синих кристаллов!


Дивится Акелла Северу. У селения «Тер и BEAR» мы минуем кладбище. Кораблям, что пристанище чести нашли в КриоСклепе253, – семена краснокнижных подснежников из сердца бросаю.

Будто в чреве Кита, достигаю я «Ö» с умлаутом. И на берег являюсь в пространство из снега и льда. Котлован земель чистых, что чаша, горами объята. Реки меда и пчелы звук «Bee»254 издают в небесах. Млечный купол сочится амритой, что слаще лета. Расцветают в предгорьях сады, кукуруза блестит.

– Я что, умер?


Акелле и Сету взываю в раковины. И с Октавом—Слейпниром выходят они из меня. Становятся сподручно в линейку, взирают на горы. Ожидают явления чего-то… Словом, замерли.

Сквозь туман кристаллический, в эхе жужжания с неба, проявляется, вдруг силуэт, позабытый давно.

Снежный Барс на холме серебра восседает взрослый. И на ро́дном наречии гласит:

– Ну, привет, Солнцеликий!


Сотрясает кору мою дрожь вспоминания дальнего: Одиссей, сын Химеры, живой предо мною стоит.

Проступают за ним из клубов пыли мрамора – Боги:

Тот, Анубис, Осирис, Маат, – всего сорок судей. Плюс Один Одиссей, что обрел себя Снежным Барсом. Сет в их строй восстает, отдает Павиану Кадуцей. И с горы двойной вдруг – вспышка унции белого злата. На день Судный мчит Alpha Aquilae255 в сиянии синем: Альтаир из слияния врана256– Орла с Белым Беркутом.

Будто стук раздается с изнанки Ока срединного. Октав—Т пробивает подковами О’Син грудину. Из спины в точке сборки сигает вдруг белый Заяц. Да бежит к Одиссею, в исходный код возвращаясь. Искандер предстает перед Богом Тотом с поклоном. Отдает изумрудный диск – стол, что скрижаль с письмом JOTA.

Бог Осирис встает, возвещая начало процесса. Да гласит:

– Зачитай, Ван Джей, рукопись вслух, да во всей Поднебесной.


Не успел я ответить, что сгинула та в пожаре. Бог Акелла из уха достал опаленный свиток.

Простирается лист на всю льдину до берега с медом. Я читаю слова, что Шибальбой считал обнуленные. Да чернила, что кана, не смыло даже потопом. Дрожат чресла и Суть – от сюжетов пути мной прожитого. И в финале Осирис гласит:

– Ваш вердикт, уважаемый суд?

42 (сорок два) существа, опираясь на лед, замолкают. Выступает вперед Мать – Маат, простирая ладонь:

– Ван Джей, сердце свое, ты достань, водрузи на чашу.


Я сквозь шрам вынимаю сплав с буквами «ОКаТри Мира». Бог Акелла хрусталь окровавленный в мису257 кладет.

Простирает Маат к нему руку с указом на рукопись. Белый Волк вынимает из шрама воронье перо.

Возлагает Осирис кисть писчую в чашу спиральных весов. Тяжелее оно хрусталя. Снежный Ирбис поник.

Октав—Т вдруг заходится ржанием, бросаясь к скрытому. Из-за во́рота щиплет перо Синей Птицы – Бабочки. Восклицает Акелла:

– Та самая, с КриптоЦентра! Что летела с главы Белой Фишт, да на крыльях бабочки!

Принимает Осирис перо да кладет на чашу. Поднимается миса наверх, поравнявшись с хрустальным. Восклицают Осирис с Маат:

– Здесь Одно на двоих!


Одиссей засмеялся и прыгнул лицо мое в соли вылизывать.

Вспышка света на куполе млечного неба с жужжанием. Из цветка Вифлиемской звезды расцвел Орнитогалум. Все воззрели к явлению странному в колеснице. На комете да с радужным следом летит Стрелиция. За штурвалом его женский образ мчит с дланями в кольцах. Символ «W», что Омега – на крыльях кареты пестрой. Бог Акелла от счастья на руки ко мне воспрыгнул. И кричит молодецки:

– Несется ОКаТри Мира!


И всем миром мы смотрим на лик Китежградской Царевны. Та меняется в лицах по мере движения к нам:


Афродита, Кассиопея, Юнона, Медея;

Герд; Геката, Горгона, Несчастье и Эвридика;

Селкет, Бастет, Иштар, Венера, Астарта, Хатхор;

Ио, Ми (р) ра, Парвати, Церера и Артемида;

Анаит, Персефона, Лилит, Кицунэ, Дали;

Ева, Коатликуэ, Кали Юга, да Бабочка Тулы Ицпапалотль;

Фрейя

– вот и все,

кого взглядом успел ухватить в полете.


Крылья Бабочки – Стрекозы под звук «Bee» приближаются.

Вопрошает ко мне бестиарий божественный:

– Джей! What is your destiny258?


Безотрывно я зрю в очи – радугу ОКаТри Мира Царевны. Простирая к ней длань кричу слово одно:


– FAITH-FULL-NESS259!


«Нет суда!» – возвещает Осирис. И весь бестиарий… Сквозь отверстие – шрам мне в Срединное прыгают с миром. Я стою недвижимо, полет созерцая Бабочки. Пес Це первым из круга в спине вылетает птицей.


И за ним, окрыленные сердцем, освобождаются:

ястреб, беркут, орел, коршун, сизый павлин, пеликан;

ибис, цапля и аист, синица, скворец, попугай;

воробей с ними, ворон, сорока, дятел и сойка;

трясогузка, фазан и сова, утка прямо за ними.


Вылетает последней кукушка, что пела «ук-ку». И несутся они стаей СИМА260 к садам у гор. Возвернувшись в мгновенье к ногам мне кидают ветви: пальмы, финика, мирры с пряностями и корицей.


Распростерлась ко мне длань Царевны от колесницы. Да запалом с кометы в гнездо у ног падает искра. Возгорается пламя. Октав внутри с Богом Акеллой обращаются в Бенну, Срединное обнимая.

Возгорается Ясень – тотем на предплечье правом. И слегка ОКаТри нас касается указательным. И в огне, в одном теле с Бенну – Октавом – Акеллой, улыбаясь, едино мы шепчем:


– СО-Т-ВОРЕНИЕ…


Вспышка света. И мощь взрыва шара с Энергией Синей. Застилается зрение всех, кто присутствовал днесь.

***

Прозревают. Под ними – цветущий со льдами остров. А из пепла в гнезде возрастает огромный Ясень.


И на ветви его мировые – все крылатые… Приземляются и поют, созерцая Её. Занимает вершину – пик Синяя Птица – Бабочка. Очи радуги распахнула – творит с рассвета.


И Хором единым все воспевают:


Вечную

Оду

Любви

Голосом

Абсолюта

…

Раздается треск скорлупы.

Из мадженты – писк птенца Синего Сокола.

И три ока цветных отворяет живой:

 
Джей Ф.– и К.С.
 
 
8.8.8
 
 
НеКонец
Второй части НеТрактата «Источник»:
 
 
«НеСказка. КС: Кристаллизация Синего».
 

С любовью и благодарностью посвящается:

Катерине


С безграничной признательностью к:

Юлии, Елене, Наталье, Елизавете, Валентине, Анне, Надежде, Марии, Татьяне, Любаве, Алене, Анастасии, Ирине, Хайку, Федору, Андрею, Александру, Михаилу, Вадиму, Петру.


МОСТ


к части 3 НеТрактата «Источник»

1.Это не лексическая ошибка, а форма литературного приема – аллюзии к общеизвестному, факту, а здесь – к шутке формата «мем» из сети Интернет в 2021 г.
2.Бог Солнца в египетской мифологии
3.Ребус, если написать слово «пес» по-английски doq
4.Устаревш. – от «манатья» (мантия) монаха, т.е. пожитки, тряпье.
5.«Кала» – божество в индуизме, является персонификацией цикличности времени. Черный, темно – синий цвет.
6.Геологическое образование в пустыне Сахара.
7.Домовой
8.У народов Африки – Бог подземного царства, смерти.
9.Поза, стойка в йоге
10.В переводе с чеченского – симбиоз медведя и волка
11.Загробный мир, управляемый Богом Анубисом
12.Другое название крота
13.Народная поговорка гласит: Одесса – Мама, а Сочи – Яма
14.Бог Смерти и справедливости в индуизме
15.Транслитерация арабского слова «ведьма»
16.Рай для падших воинов
17.Народное название цветка
18.Интерпретация имени «Темрук»
19.Древнекитайский ударный инструмент, как гонг
20.Крипта – это сокращенное наименование криптовалюты, электронное платежное средство без физического выражения формы. Также в средневековой архитектуре – «нижняя церковь», помещение для почитания мощей святых и мучеников.
21.Аллюзия к Finiko – финансовая пирамида
22.«Великий эмир, Железный Хромой» – тюрко – монгольский завоеватель, покоривший Среднюю Азию от Каспия до Индийского океана и от Китая до Египта.
23.С французского – огороженное место, туалет.
24.С французского – «Синяя Птица»
25.Славянский Бог солнечного диска, ипостась Бога Солнца
26.Монгольское – Чингисхан
27.В переводе с испанского – «сколько стоит?»
28.Мистическое открывание рта умершему (обряд в др. Египте)
29.Бог смерти, охоты, очищения через ярость и гнев. Кричащий Бог.
30.Вельзевул
31.Непознанное сияние, выходящее за грань понимания
32.Богиня палящего Солнца, «Око Ра».
33.Город Бога подземного царства – Аида.
34.Финикийско – сирийский Бог Весны, возрождения. Возлюбленный Афродиты – см. «Миф об Адонисе».
35.Душа Бога Ра, священная Птица Гелиополя, по легенде – производитель Космического Яйца, аналог Феникса.
36.От сленг. – Жизнь
37.Читается, как «Дабл Ви»
38.Сентябрь
39.Бог осеннего солнца, плодородия
40.Изюм – символ любви
41.Засвидетельствовано при К. BeEagle
42.Братья Стругацкие «Улитка на склоне».
43.Пирамида из камней
44.Транслитерация выражения на чеченском: «Кто такой?»
45.Одинокий волк
46.QR – «кью ар» (транлитерация с англ.) – код идентификации
47.Транслитерация испанского «прощай»
48.Перевозчик душ умерших через Стикс
49.Cargo (карго) – «груз» в переводе с англ. яз.
50.Антропоморфное божество с головой козла
51.С латинского (Со́лве эт коагула) – «растворяй и сгущай». Девиз алхимиков
52.От испанского (ме густо) – «мне нравится»
53.Траслитерация с арабского – «кто такой»?
54.«Кристаллизация Синего» к K. BeEagle
55.Миф об Орфее и Эвридике
56.Славянский Бог Любви
57.Славянский Бог Солнца
58.От англ. «reality» – реальный
59.Посв. К. BeEagle
60.Дословно с англ. – «Будь Орлом»
61.Афоризмы
62.Индоиранский Бог дружественности и солнечного света
63.Двадцать третья буква греческого, значит «небесный свет, воплощенный в Зевсе», или «кульминационный момент полудня», т.е. момент озарения.
64.Песня американской певицы Мадонны, в переводе с англ. Значит «Замерзший».
65.Древний вид вымершей акулы – предок Белой.
66.Ovo – яйцо, в переводе с португальского
67.Транслитерация «Бэлль», что на англ. значит «Красивый, Прекрасный».
68.Древнеегипетская Богиня небя
69.Программа для просмотра страниц и файлов виртуального характера в сети Интернет
70.От итал. «Bene» – «хороший», «выгодный», отсылка к «Большому Бену» в Лондоне, а также Бенну – мифическая птица. «Дит» – шестой круг Ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери
71.Район и станция метро в Москве
72.Транслитерация итальянского слова, что значит «монах» или «проповедник», однако употребляется в качестве обращения к «отцу – священнику»
73.Цитата из стихотворения К. BeEagle
74.Наименьший логический элемент двумерного цифрового изображения
75.Отросток, по которому импульсы передаются от тела клетки (нейрон).
76.Международный искусственный язык
77.Покровительница мертвых в Древнем Египте, дочь Ра, помогающая ему поразить Апопа и властвующая над скорпионами.
78.Транслитерация араб. – «Чего ты хочешь от меня?»
79.С немецкого – «Что это?!»
80.Производное от «Морфей» – бог добрых (пророческих, или лживых) сновидений в греческой мифологии, а также персонаж из культового фильма Вачовски «Матрица»
81.По-польски «Кит» – «Велорыб» (транслитерация» wieloryb»).
82.Еврейское слово «таннин» («морское чудовище») из Ветхого Завета в разных вариантах переводится на греческий и как «дракон», и как «змей».
83.Имеется в виду «валуном», синхронично с именем заклеймённого бога Ваала (Баала) из западно – семитской мифологии.
84.От англ. «Loch Ness Monster», или кратко «Несси» – персонаж шотландского фольклора, мистифицирован.
85.Согласно архивам из первой части «НеСказки. Никто Нигде Никогда», Нес – сокращенно от «Несчастия» – сестра и жена Гора.
86.В переводе с англ. – «Чудо»
87.Воскресающий каждые полгода Бог Весны, возлюбленный Афродиты, обретший божественный статус после смерти.
88.Тетраморф духовного совершенства: Вол – Лев – Человек – Орел
89.По-английски, специфика произношения в книге
90.Действие по значению глагола «орать», а также устар. – «пахать» (возделывание земли).
91.«Умвелт» – термин, введенный в науку немецким биологом и философом Якобом Икскюлем. Подразумевает мир восприятия и действия, который строит себе всякий биологический вид и отдельная особь в нем.
92.Для понимания сути данного вопроса следует обратиться к первой части «НеСказка»: «Никто. Нигде. Никогда».
93.Двадцать третья буква, произносится так по причине латинского происхождения от «U» и «V»
94.Явление, обозначенное К. Beeagle
95.Генуя – город университетов и родина Колумба
96.Богиня палящего Солнца, дочь и Око бога Ра с головой львицы.
97.Богиня охоты у греков
98.Многозначный термин, включающий конечность действия пения, а также молитвенный ритуал.
99.Египетский Бог Хаоса и ярости, противник Гора и убийца Осириса, одновременно – защитник Ра.
100.Перевозчик душ умерших
101.От англ. «Security» – «Охрана»
102.Отсылка к т.н. «точке сборке», согласно трудам К. Кастанеды
103.С итал. «Pigna» – «еловая шишка»
104.Лат. Наименование черемицы
105.«Познай самого себя»
106.От англ. «Non – stop» – «Безостановочно»
107.Субстрат паразитического характера
108.Транслитерация англ. «One» – «Один» (хотя у данного слова – множество значений, вплоть до «некто», «первый», «целый», «единый», «идея», «одиночка», «хан»).
109.«Тур» – «бык»
110.Обозначение «Медведя» в романской группе языков
111.«Ян» – в восточной философии в качестве одного из обозначений носит активное мужское начало, силу; «Хэлл» – транслитерация англ. «hell» (ад, преисподняя); «Синг» – транслитерация англ. «Sing» (песня) и сокращение лат. «singularis» – сингулярность, т.е. термин, описывающий: 1) Единичность существа; 2) Точка, в которой математическая функция стремится к бесконечности
112.От лат. – «уничтожение»
113.Первая часть «НеСказка: Никто. Нигде. Никогда»
114.Термин, введенный Стругацкими, значит «Жизнь или движение задом – наперед»
115.В переводе с англ. – «Что тебе нужно?»
116.«Син» – символ совместимости и одновременности; Богиня, связанная с защитным отказом, а также безопасности, дома и хозяйства.
117.Транслитерация англ. «Money» – «деньги»
118.Транслитерация англ. «Understand» – «Понятно?»
119.От англ. «second» – «второй»
120.Транслитерация англ. «Design» – «дизайн».
121.Транслитерация англ. «art» – «искусство»
122.Тибет еще называют «Крышей Мира»
123.Круг, обозначающий ритуальный обход святыни
124.«Bear» (англ.) – «медведь», «be» (англ.) – быть, AR (RA) – главный протоармянский (арийский) бог. Ознаменовал могущество солнца (арм. арев.), соединял в себе черты силы природы, весны.
125.Молитвенный хвалебный возглас
126.«Солнце» на латыни
127.«Живое озеро», «Озеро Сознания» с санскрита – в Тибете
128.«Эликсир Жизни», «Божественный напиток» – санскрит
129.Одно из имен супруги Шивы, творческая созидающая сила
130.Абра (Абар) – в значении «Бог» кельтской мифологии. «ТУА» —Транспортный агрегат, предназначенный для транспортировки ракеты-носителя из монтажно-испытательного корпуса к пусковой установке и перевода ее в вертикальное положение
131.«Лютый» – устаревшее прозвище волка
132.«&» – символ союза «и» в англ.
133.В переводе с немецкого – «понял»?
134.«Den» (англ.) – «логово», «берлога», «дом» в играх, а также «восхождение»; «de» – приставка, обозначающая принадлежность, назначение, начало, «bear» – «медведь» или BE – AR (см. ранние трактовки).
135.От англ. «Ice» – «лёд»
136.Лат. наименование цветка «бархотка»
137.Общесемитский корень в значении «Бог».
138.От греч. глагола «петь», значит Воспевание»
139.От нем. – «понятно?»
140.С англ. – «Я скучала по тебе»
141.Так в начале главы Лихо указало на принадлежность Елены Прекрасного место Осинской провинции Уфимской губернии
142.Нанэ, согласно армянской мифологии, – сестра Богини Анаит, также почитаемая как «Великая мать». В нарицательном обращении —«бабушка», «мать».
143.Явление, засвидетельствованное при К. BeEagle
144.«Акелла» – от слав. «акыл», означает «мудрость», «понимание» или «интуиция».
145.В переводе со сванского языка (закавказского) название массива означает «гора, приносящая несчастья»: «уш» – беда, «ба» – гора, а также «Окно Дали».
146.Имя легендарного грузинского возлюбленного охотника Богини Дали
147.Оттенок зеленого цвета
148.Название древнегрузинского царства
149.Владимир Высоцкий – «Беда», 1980 г.
150.Лат. наименование беркута
151.Согласно исследованиям, одна из версий происхождения названия «Караганда» – от слияния тюркских слов «кара» – черный и «кан» – кровь. Однако, более глубокое изучение происхождения корня «кан» на основе сопоставления евроазиатских, северокавказских и авестийских наречий приводит к пониманию данного слова как «источника», «потока», «реки», «дна». Однако где «дно» (dan) – общеевропейский корень в значении «впадины», «русла», «почва под водой», т.е. твердь, мир.
152.В значении «И», также I (англ.) – «Я», также I (римская цифра «1»).
153.Нем. – «Дух Времени»
154.Явление, описанное K. BeEagle
155.Карагана – желтая акация, лат. Название «Caragána arboréscens».
156.Транслитерация лат. наименования «ртути»
157.Баг – от англ. Bug», значит «дефект», «ошибка» в программном коде, лаг – от англ. «lag» – задержка, запаздывание, лажать.
158.На основании истории и совместно с K. BeEagle
159.Второй раунд торгов в покере, где на стол выходят три общие карты, которые могут использовать игроки для сбора комбинаций. Это один из важнейших этапов («улиц»), который способен значительно изменить расстановку сил за столом.
160.По одним из сведений, название реки «Нура» является производным от монгольских слов «пропасть», «провал». У казахского народа «Нура» – река, которая берет начала с вершины горы (также по некоторым данным, «нура» значит «свет»).
161.Древнее название реки Ишим
162.Альтернативный белок, медьсодержащий аналог гемоглобина
163.«Змеиная гора» с ацтекского
164.Стадия эмбрионального развития «морула» (от лат. «morum»)
165.Витцлипохтли, «Вицли-Пуцли»
166.Название реки Обь в словаре тюркских наречий мусульманского энциклопедиста М. Кашгарского
167.Происходит от коми-зырянского «снежная вода», а также от слияния двух рек Бия и Катунь
168.Арабское наименование реки Волга
169.Произв. от «Бинарность», а также «be» – англ. «быть»
170.Пространств, которое можно окинуть взглядом, – горизонт.
171.Левый приток Оки – река «Гусь». Гусь – не только «птица, которая спасла Рим», но еще и солярный символ, в перевод с санскрита «hansa» – «идущий по воде». Атрибут Аполлона, Афродиты, священная птица Юноны. На испанском языке «гусыня» – «Оса». Согласно одной из версий, название соотносится с выражением «вода бежит гусем», т.е. извилистая, петляет.
172.Река Мокша у мокшан называлась «Ю» или «Jov» («Йов»), исходя из финно-угорск. «Jo» – река. Также в апелляции к Богине плодородия, судьбы, ткачества и т. д. Мокоши (др. славян.), что восходит к образу Богини Великой Матер. Также в связи с санскр. этнонимом «освобождение».
173.Воловское плато
174.Река – левый приток реки Упы. Ранее называлась «Вороньей».
175.Старославянская «i» используется в этом слове в значении «Вселенная», в отличие от «мир» – отсутствие войны, вражды, ссоры, т.е. в более масштабном плане
176.Лэнд – от англ. «land» – земля
177.От англ. «Understand» – «понятно»
178.С нем. – «добро пожаловать»
179.«Tezcatl» – зеркало, «Ipoka» – дымящееся в мифологии ацтеков
180.Ицпапалотль – «Обсидиановая бабочка», Богиня Судьбы в мифологии ацтеков
181.Транслитерация «Гидра»
182.Игра слов. Дон и Непрядва – реки Куликова поля и одноименной знаменитой битвы. С англ. «Don’t» – значит «не». Другое название реки Дон – Танаис. Анаис – женское имя, образованное от слияния имен Анаит и Анна. Версия имени Анна, более распространенное во Франции в 1980 —хх гг.
183.Одна из версий этимологии гидронима «Нил» состоит в слиянии слов «новый» и «ил»
184.Хор-па-крат – именование Гора (Хора) – младенца
185.Красная хромовая руда, а также союз слов «крокодил» + «кит»
186.Это Гидра! – с нем.
187.Глия – «клейковина» (от древнегреч.)
188.Игра слов. «Wake up» – «проснись», «вставай», дальнейшее обращение – реформация «morning» – утро, мор + транслитерация норвежск. «enkel» – простой, «киJ» – «кит»
189.Игра слов. Англ. «welcome» – добро пожаловать + «мор» = слышимость «Волкомор», а также реформация немец. Willkommen – «добро пожаловать».
190.От англ. name – «имя», в данной случае фокус на транслитерации для акцента на приставе «не-»
191.Транслитерация англ. «reception» – «приемная»
192.От англ. «high-tech» – высокие технологии
193.От англ. «aero» – «воздух»
194.Отыгрыш с конфигурацией французского «mon» – мой и корректировкой слова «herz» (нем.) – «сердце», «душа». Неслучайное обращение, следите за развитием событий.
195.Бог – Волк в скандинавской мифологии
196.«Иди ко мне» (нем.)
197.Игра слов. Англ. «darling» – «дорогой», «милый».
198.Река во Франции
199.Река мертвых, горя, по которой предположительно отправлял души Харон (помимо Стикса),
200.Игра слов. «Се» – «этот», «це»; «Bear» (англ.) – «медведь». Итоговое название – «Север», «Сибирь».
201.Косой – старое название зайца
202.Обыгрывается сочетание «V» и «Императриц»а, что в созвучии дает «Vampire» и «VIP» (вип, т.е. «very important person» – «очень важная персона» с англ.)
203.От англ. – «деньги»
204.Транслитерация с англ. «Мой дорогой»
205.Отсылка к первой части «НеСказка»
206.Для понимания контекста и сравнения необходимо прочитать о данных событиях в первой части трилогии – «НеСказка. Никто. Нигде. Никогда».
207.Самая удаленная от суши точка Мирового океана, «Кладбище» космических кораблей, в переводе с латыни «Немо» значит «никто» или «ничто»
208.Транслитерация нем. – «моя дорогая»
209.В китайской мифологии – Дух повелитель стихий в виде синего быка, который мог свободно ходить по морю, а также начальный слог наименования реки Куй-Ван-Ёган, принадлежащей бассейну реки Обь (регион ХМАО). Также производная форма глагола «ковать».
210.Игра слов, созвучная транслитерации «Zeitgeist» (нем.) – «Дух времени».
211.«Her» (нем.) – движение в направлении говорящего, «es» (исп.) – предлог, обозначающий постоянный или продолжительный признак.
212.В испанском языке «J» произносится как «Х» (икс, ха)
213.С англ. – «Стрекоза»
214.Англ. «door» – «дверь»
215.При слитном произношении создается нужный эффект, отсылка к Umwelt (нем.) – «коридор восприятия»
216.Транслитерация англ. «Urban» – «городской»
217.С англ. – «выход». «Ex» – без, «бывший», IT – информационные технологии.
218.С англ. – «воздух»
219.Транслитерация лат. «Aurum» – «золото»
220.С исп. – «соль».
221.От англ. «Beigel» – выпечка круглой формы с дыркой в центре. С отсылкой и уважением к явлению K.BeEagle
222.С англ. – «Челюсти»
223.Транслитерация «шахматной ладьи» c испанского «roc»
224.От англ. – «Плохой конец»
225.От англ., лат. «lux» – «свет»; «en» – предлог, обозначающий материал (из чего сделан), направление движения и расположения – «в».
226.Древнее скифское наименование Волги – «Raha», мокшан. – «Rav». Данное слово отражает слияние имен Великой реки-матери: + Атил и Итиль
227.Helicon (геликон) – Древняя река Пиерии (регион Греции)
228.Отросток, по которому от тела клетки передаются импульсы.
229.От греч. «Сила» – прозвище Геркулеса
230.От греч. «дерево» – отросток нервной клетки (нейрона) в виде ветвящегося узора.
231.Название древнего озера «Арал».
232.Каспийское море на арабском языке
233.От испанск. – мать, матка
234.Устаревш. – «откуда»
235.От англ. «Waterline» – линия соприкосновения плавающего судна корпусом с водой
236.Джей (J), Октав-Т и Акелла
237.Транслитерация фразы с арабского
238.Название одного из племен пустыни
239.Древнеегипетская настольная игра
240.«Гор – Ден», а «тен» – транслитерация англ. «Ten» – «десять»
241.Буква «Оук» – старославянская буква, происходящая от греческой «омикрон», указательное местоимение «тот».
242.«Мон» – сокр. англ. «Moon» – луна, и притяжат. местоимение «мой» на французском.
243.«Да здравствует Франция» – на франц.
244.Париж считается «Храмом Исиды», как и наименование «ParisIs», т.е город рядом с храмом Исиды.
245.Еще одно название Эйфелевой башни
246.«Йота» – буква греческого алфавита, произошедшая от финикийской «йод».
247.Читается как «Икс. Т. У (игрек) лей», или Икс – ТУлей
248.Река Кара-Су, Западный Евфрат.
249.Минеральное озеро на территории Армянского нагорья
250.Гора Армянского нагорья
251.Море
252.От лат. – «Белый медведь»
253.Низкотемпературный склеп
254.От англ. – звук жужжания пчёл
255.Лат. наименование звезды «Альтаир»
256.Ворона
257.Миска
258.«В чем твоя судьба?» – с англ.
259.С англ.: «faith» – «вера», «full» – «полный», «ness» – «мыс», а также «faithfulness» – «верность»
260.В значении «объединенный»
Юлия Ковалева
et al.
Text
0,0
Rate this book
0
Leave a review
Age restriction:
16+
Release date on Litres:
28 November 2023
Writing date:
2023
Volume:
236 p. 44 illustrations
Copyright Holder::
Автор
Download format:

People read this with this book

Similar books

Other books by the author