Read the book: «Четыре карандаша»

1.

Привет, я твоя мама.

Возможно это читать тебе странно. И даже очень возможно. Я тебя очень и очень хорошо понимаю. Наверное ты давно уже привык называть так совсем другую, и, наверняка очень хорошую, добрую и умную женщину. Пусть лучше будет так. Это гораздо лучше… Пусть для тебя будет связано это слово с кем-то совсем другим, и не так важно что совсем не со мной. Это лучше, чем оно для тебя будет, и вообще, звучать странно, чуждо и непривычно… Как что-то такое, чего нет и даже не было в твоей жизни… Я надеюсь, что это так – что тебя уже забрали, и забрали так давно и так быстро, что ты и совсем не помнишь – когда и откуда, и что же было, да как, до того. Я верю, что если ты читаешь эти слова – то ты, наверное, теперь уже совсем взросленький, румяный, здоровый и крепкий парень! Возможно – даже совсем такой же по возрасту, как я сейчас. Так что ты меня не стесняйся и не бойся – ведь мы сейчас с тобой, по сути, наверное – ровесники. И, раз уж, я не успела, наверное, для тебя стать "мамой" – так давай же с тобой теперь говорить как друзья! Как товарищи. Не думай, что я буду за что-то ругать или бранить тебя, раз уж я, так вот, внезапно появилась. Даже если ты что-то делаешь не так, и неправильно – так и мама твоя, уж тоже была – не идеал идеальный!.. Надо сказать, да… Всем нам, всегда, наверняка есть о чём в жизни пожалеть… Хоть даже и о самом мелком о чём-то, но есть. И главное – это, знаешь, что? Вот, больше ничего не совершать стараться, такого, чтобы потом стыдно было. Даже если уже и совершил – так ты теперь, только, не делай больше. Вот, просто – знаешь, как? Вот, в каждый момент, когда ты что-нибудь выбираешь – хорошее тебе дело сделать или не очень?.. Так сразу и вспомни – как тебе стыдно было за что-нибудь, что ты не очень хорошее сделал. И сколько ты потом вспоминал и жалел об этом. И, вот и реши для себя – что же тебе лучше: сразу, сейчас пересилить себя, или после – не находить себе места совсем, месяцами и годами… Но это – я так, к слову!.. Ты не думай, что я буду тебя нравоучать и воспитывать. Нет… Это, всё равно, самым лучшим образом может получиться лишь только у самого тебя, как и у любого человека. Ты только можешь воспринимать советы и нравоучения от кого бы то ни было со стороны – от кого угодно… А вот, то – как ты себя сам, внутри воспитаешь – исходя из них, или не исходя: вот это уже никто за тебя не решит. И это – самый-самый главный итог. Это, знаешь, когда не вредно вспоминать? Тогда, когда кто-то тебе что-то советует или учит, а тебе не хорошо. Вот, вроде бы, и верному учат, и правильному – а тебе не хорошо, почему-то, от этих самых слов может быть – так, как будто тебе навязывают, тебя… вот, берут, силой, и заставляют чего-нибудь сделать или решить для себя… Так, как будто – это что-то против твоей воли. Ведь, раз это в тебе утверждают силой, то это, должно быть – не твоё?.. И ты, тут же, те же выводы и убеждения, что сам, сам и так имел внутри себя – начинаешь воспринимать и ощущать как чьи-то чужие, враждебные… А всё только потому, что другие в тебе их не увидели и решили так, что нужно тебе их внушить силой. И ты из обиды начнёшь их от себя отталкивать, вместо того чтобы принять… Не делай этого. Это тяжело, знаю, но попробуй. Ну!.. Всё! Опять получается так, что я тебя просто воспитываю!.. Ну что же это такое! Но ты меня тоже пойми. Ведь мне не довелось, скорее всего, обо всём, что есть в мире и в жизни, с тобой поговорить. А я, всё-таки, мать. Какая-никакая, хоть, но мать. И мне, понимаешь, так хочется передать тебе столько всего!.. Столько хороших и нужных выводов, что я уже сделала за свою жизнь, что это и просто уму не постижимо!.. Мне хочется тебя всему научить. И тем больше хочется, что я сейчас вижу не тебя, ведь ты ещё не появился на свет, а только лишь листок бумаги. И здесь, на листке бумаги мне хочется сразу же что-то сказать, ну… Такое, что соответствует листку. Что-то умное и важное – что и вообще стоит писать на бумаге. А если бы я теперь встретила тебя самого, так, ты уж поверь – мне бы ничто из этих умных вещей, так называемых, в голову бы не взбрело!.. Одни бы глупости сплошные в мою голову и лезли бы! Бежала бы к тебе, обнимала, за волосы трепала бы, да за щёчки, и сюсюкала бы!.. Да, вот и всё! Всё, что мне в голову приходит, если только представлю, что ты, и правда, передо мной стоишь. А так – передо мною листочки и всё… Да и их немного. И мне бы здесь уместить хоть что-то, хоть о чём-то с тобой поговорить, а не просто тебя называть всякими ласковыми именами, как я бы это, точно уж, сделала в реальности. Ведь у меня здесь всего только блокнотик и есть. Я взяла, знаешь, с собой махонький такой, маленький блокнотик – голубенький, с собачкой на обложке. С такой миленькой! Вот, ещё стою у киоска, да и думаю: ну, вот и для чего мне нужен этот блокнот?.. А? Скажите пожалуйста?!. А вот – такой он милашка – что, вот, так и хочется его к себе забрать! Да и не дорогой, вроде бы… Ну, он, знаешь?.. Как, не совсем и блокнот – и блокнотом-то его по нормальному не назовёшь. Так – скорее записная книжка… Или, как?.. Не знаю, даже – как и назвать и описать его… Книжка! Это уж, и вообще – для него громко сказано!.. Конечно… То есть – не такие блокноты, как те, что со спиральками на боку, да и такие небольшие… Маленькие и то. А, вот – вообще махонький. Такой – всего только с пружинками-круглешками сверху. Как будто листы из большого блокнота нарезали на много-много частичек, и каждую  частичку страничкой от моего блокнотика сделали. Такой он маленький!.. Так а зачем я тебе это рассказываю, спрашивается?.. Как будто бы ты не из него мои росказни читать будешь!.. А я и не подумала! Вот ведь странно! Сижу и на это трачу-то, и так не очень-то большой, запас бумаги!.. Ну, ты меня прости… Я вся такая, видишь, неумеха!.. Вот и… Ну, не буду зря тратить бумагу. По крайней мере постараюсь. Я здесь сидела два дня, да и думала, что же мне лучше тебе написать? Так жаль, что я, и вообще, подумала о том, что могу написать – только когда легла в госпиталь. Это непростительная непредусмотрительность, знаю. Но такая уж я. А принести новый блокнот сюда, в общем-то, некому. Врачей и девочек-сестер мне совестно напрягать. А близких у меня нет. Но об этом уж после… Так вот. Я и думала – что же мне будет важнее здесь написать? Хотелось бы столько всего рассказать из своей жизни – из той, что была до того… А вот сейчас стою у окна и смотрю на город, и хочется мне, почему-то, писать тебе и рассказывать, вот именно о том, что сейчас здесь со мной, и сию секунду… Ты знаешь, я думала, что важнее, наверное – уж если и рассказывать про меня, то уж рассказать тебе какие-то те моменты, которые особенно важны. Те, которые как-то так на меня повлияли и изменили хоть что-нибудь во мне так… что я стала лучше. И жить мне стало лучше. Зачем?.. Чтобы ты, прочитав это, мог для себя сделать тоже какие-то выводы и что-нибудь важное понять. А вот, знаешь… Я теперь и не пойму – стоит ли мне описывать то, что было со мной раньше?.. Или большую ценность имеет даже то, что происходит со мной сейчас? Мне лучше полагаться в этом вопросе на чувства – ибо они, дорогой мой, наивысшее мерило ценности всего с нами произошедшего. А здесь, уже здесь, в этой палате, со мной произошло что-то… И с чувствами моими тоже – что не сравнимо ни с чем! Ты знаешь, это совершенно новое ощущение, которое просто пришло и поселилось у меня внутри уже здесь. И это прекрасное ощущение!.. Я никогда не думала, что белые простыни и бледно-голубой цвет стен могут так повлиять на моё ощущение… Да и город из окна нашего этажа выглядит так, что кажется – он так далеко!.. Здесь так много видно всего, и это наверняка от удачного расположения здания. Так вот, город выглядит, тоже – светлым, светло-сизым или слегка желтоватым. Особенно в утренние часы. Тогда я вижу туман – светлую тонкую дымку над оживленной дорогой и над далекими зданиями, что высятся на горизонте. Да и небо… Небо здесь кажется таким светлым и ясным в эти утренние часы!.. А мир – таким оживленным, таким живым!.. Мне видится в каждой проезжающей мимо машине, где солнце оставляет отблески в боковых стеклах… в каждой фигуре проходящего там, по улице, человека (а особенно если двое или трое идут вместе)… в каждом окне, зажженном утренним светом солнца вместо вечернего света ламп… столько жизни!. Столь-ко!.. Как никогда мне не виделось. И во мне, словно, протекает, в самой, вся, вся эта жизнь, когда я на неё смотрю!.. Мне кажется, что что-то подобное я видела в детстве. Это что-то из моих детских ощущений, и это прекрасно!.. Стоят такие чудесные летние деньки, мой дорогой, и в воздухе так тепло и комфортно, что по утрам стоять у открытого настежь окна, из которого долетает до меня немного прохладной свежести – так это настолько прекрасно! И хотя Тамара Васильевна всё бранится, когда это видит, но это, как я понимаю, только из заботы обо мне. А мне всё только смеяться ей в ответ, каждый раз, хочется, да и расцеловать её даже – ведь и она, когда входит в палату с веником и совком – так и в ней ведь такая жизнь!.. Ты понимаешь, это странно, конечно, что именно теперь мне так ярко случилось ощущать жизнь, когда, вроде бы… Но, ты знаешь, меня уж зовут на анализы. Ты прости, я потом допишу. До встречи!

2.

…Ну, так вот, мой дорогой, пишу я тебе снова! У нас уже вечер и у меня есть несколько свободных часов на то чтобы с тобой поговорить. Конечно мне бы очень хотелось расспросить тебя о том, как ты живёшь, да что у тебя в жизни происходит… Но ты и сам понимаешь, что это сейчас невозможно. Поэтому я вынуждена, как самая настоящая эгоистка, писать тебе и рассказывать о себе. Но в этом тоже есть свой смысл, наверное. Хотя мне так кажется теперь, что я стану писать тебе, в основном, какую-то бессмыслицу, вместо хоть чего-то полезного. Мне, просто, действительно, хочется сейчас с тобой разговаривать так, как будто бы мы говорим сейчас. И о том, что сейчас. Не хочется мне вспоминать много прошлого, да и разве жизнь для меня это не то, чем я живу сегодня?.. Прошлое – это воспоминания, а настоящее – это жизнь. Теперь мне хочется говорить тебе о жизни, раз уж так выходит, что о ней мне придётся говорить. Мне хочется, просто так, сесть, да и поболтать с тобой о том, какая у нас каша была на обед, кто здесь у меня новые знакомые в больнице, что у нас видно из окна… Но кстати… Я только сейчас и подумала – что если ты и не знаешь совсем предыстории? Не знаешь, от чего я здесь и что происходит?.. Ведь возможно тебе твои новые родители и не скажут всего этого, да и не станут совсем говорить, что ты не их. Ну и это ничего. Зато, может быть, тебе так будет легче, если они не скажут. Но, ты знаешь, я наверное поступлю так. Я оставлю записку вместе с этим блокнотом. Я оставлю её у себя в столе (ведь у нас, у каждой, есть у кровати столик такой – ну, тумбочка, то есть), и в ней напишу то послание, которое попрошу передать твоим будущим родителям. Пускай они прочитают, что я так хочу, чтобы тебе этот блокнотик мой передали только тогда, когда они сами решат, что это нужно. А если не решат так… то пусть и не дают. Возможно так лучше будет. Но я, всё же, на случай если они решат, что стоит тебя познакомить со мной, хоть немножечко – стану писать в свой блокнот. Возможно, что даже сама решу выкинуть это всё после. Возможно что я такую ерунду напишу, что и самой ясно станет, что никому это давать читать не надо!.. Ведь я та ещё!.. Ну, так вот. На случай, если вдруг ты ничего обо мне ещё не знаешь… так это и ничего, кстати – ведь обо мне и вообще никто, почти, на свете ничего не знает!.. Так что ничего страшного… Обо мне и знать-то особо нечего сильно интересного. Я родилась – сама не знаю где, а оказалась в какой-то момент в детдоме. И так я там и была, пока, мой милый, не выросла. А когда выросла – пошла учиться. Училась немного. На дизайнера. Сейчас многие так учатся – на дизайнеров. И вот – и я. Но я это так – не от того что многие так делают, а от того что мне самой так хочется. Хотелось вернее. А потом я, так, неожиданно… встретила твоего папу. И мы полюбили друг друга. И твой папа… Ты знаешь, он был прекрасный человек и я… Я бы хотела тебе рассказать про него побольше, и, да – это, наверное, то, что я на самом деле и действительно должна сделать. Ведь больше тебе некому о нём рассказать. Но это я, лучше уж, сделаю в следующий раз. Мне лучше подумать хорошенько перед этим и повспоминать побольше, для того чтобы хорошо его тебе описать. Ведь это важное дело. Но, так вот, если в кратце – так случилось, что мы с твоим папой встретились, и полюбили друг друга, и даже сыграли свадьбу. И так у нас всё хорошо и здорово в жизни было!.. Ты знаешь, мои последние три года, они прошли… в таком свете!.. Такие стояли солнечные дни! Столько их было в эти три года! Просто уму не постижимо!.. Мне кажется, когда я сейчас вспоминаю – что только и были одни солнечные дни. И даже когда Лёши не стало – мне, всё равно, кажется, продолжает всё быть так солнечно!.. Наверное от того, что он у Бога, всё-таки, жив. Я очень верю в это. Ведь мы, оба, с ним верили Богу и ждали встречи с Ним. И вот, так теперь выходит, что очень скоро, я надеюсь, с Ним встречусь уже и я. А Лёша ушёл чуть раньше. Так случилось. Это было совсем неожиданно и внезапно – совсем просто произошло. Одна машина въехала на пешеходный переход и… Ну, ты понимаешь, мой милый… Мой милый?.. Я вот, всё время тебя называю теперь как-то вроде того, а ведь так получается, что я даже не знаю, как тебя будут звать без меня, в новой семье… Мне, почему-то, всегда, знаешь, кажется, что ты, всё-таки, будешь жить в семье. Не один, а в семье. Прямо очень сильно это мне кажется. Ну и, будем надеяться, что так оно и будет. Хотя отчего бы мне так казалось?.. Когда мы с твоим папой, оба, одиночки?.. Но, ладно. Мне очень даже кажется, что лучше в этой жизни полагаться на чувства, чем на собственные мысли. Ведь чувства – они ближе к Богу. Они, как голуби, летают там где-то – высоко. А наши мысли – они слишком практичные все и серьёзные. Они ходят у нас по земле… А особенно – когда просишь у Бога мудрости и стараешься понимать, что Он говорит – так ты и становишься чуточку к Нему ближе и понимаешь Его, иногда, не только мыслями, а даже больше, возможно, чувствами. Вот, вот!.. Вот, что я больше всего бы хотела тебе передать и рассказать – так это, наверное, про мои взаимоотношения с Богом. Ведь это так важно! Это важнее всего для человека… Для любого. И я, если уж мне и рассказывать что-то о себе, и чтобы это было что-то для тебя, хоть чуть, полезное – то важно, наверное, рассказать тебе о Боге. И о том, как можно Его найти – о том, хотя бы, как я Его искала. Но это я, тоже, получше обдумаю и… Скажу я тебе, пока что, только то, что мне и сейчас стало, в очередной раз, видно – всегда надо доверять Богу. Доверять тому, что ты от Него слышишь. Доверять и смело идти по тому пути, что Он тебе покажет. Вот даже сейчас я это ещё раз увидела. Я и совсем забыла, что могу тебе о Нём и о пути к Нему рассказать!.. А ведь это так важно!.. И что же?.. Разве я вспомнила бы, если б не стала тебе теперь вот так просто, что в голову взбредет рассказывать?.. Возможно что и нет. Так вот, а стала-то я только потому писать всё, что пишется – что, вот, помолилась, когда перерыв у меня был в том, чтоб тебе писать, и спросила у Бога – что же лучше мне будет написать. Ведь только Он знает точно, что лучше. И вот, я почувствовала так от Него – что стоит мне просто писать то, что я захочу сейчас больше. Вот, что в голову мне придёт и особенно записать захочется – так то, чтобы и писала. Не думала чтобы и не боялась того, что это что-то незначимое и мелкое. Возможно из этого что-то большое и вырастет. Вот!.. Так вот оно и получается, мой дорогой!.. Сейчас только подумала, что для тебя возможно странно будет – как это так, можно с Богом общаться?.. Ведь возможно твои родители и не верующими будут, а может быть – просто не будут сами знать, что так можно, и что такое общение существует. Но вообще-то оно есть. И есть очень даже очевидно и просто, если задуматься. Ведь Бог всех нас создал – Он наш небесный Папа, Отец. Вот, было бы тебе странно то, что ты можешь общаться здесь, на земле, со своим папой или с мамой?.. Конечно нет!.. Это само собой разумеющееся!.. А разве с Богом так же нельзя?.. Просто люди об этом забывают… Ну, так вот – я же тебе взялась рассказать про себя вкратце, и про то, как я здесь очутилась, и про то, отчего меня с тобой нет. Это всё очень просто и быстро рассказать, и я сейчас уже быстро дойду до конца этой своей истории. Так вот, Леши не стало. Но у меня уже был ты. И мы с тобой остались. И вот, когда тебе уже было много дней внутри меня, мне тут сказали врачи, что у меня такая есть бяка в крови, которая мне долго жить… немножко помешает. Ну и хорошо – быстрее мы встретимся, так я надеюсь, и с Лешей, и с Папой – с моим небесным Папой. Поэтому ты за меня не переживай, мой милый, что я от тебя так рано ушла – мне так только лучше. Мне говорят что я скоро уйду. Я так знаю и от того, что мне это говорят, и от того ещё, что я и сама это чувствую. Я только не знаю – увижу ли я тебя ещё, когда ты появишься, или нет?.. Но надеюсь, что да. А так – всё нормально. Мне, конечно, немножко не очень теперь, если так говорить – в плане обычного здоровья. Конечно если сравнить меня и человека, который здоров, то я уж, чувствую себя, наверное, похуже. Но мне, всё равно, легче, от чего-то, чем обычно бывает больным на такой стадии. Говорят, вроде бы, что часто беременным женщинам легче переносить болезнь, чем другим. Пока ещё люди не знают, конечно, как именно это влияет на течение лейкемии, но всё-таки… Видимо влияние какое-то у этого всё-таки есть. Я чувствую себя не совсем плохо. А то что часто очень кружится голова, да появляется такой туман перед глазами, знаешь, постоянный… Так мне от этого, если честно, и легче даже. Я вот, лежу тогда обычно на постели и думаю. И хорошо мне тогда думается, когда понимаешь, что всё равно сейчас встать и пойти никуда не можешь. Тогда тебе и спокойно так… И можешь даже, как-то, знаешь ли, душой отдохнуть… Мы так часто куда-то бежим, идём, шагаем в мире… куда-то несемся, а вот остановиться и подумать – времени у нас почти, как будто бы, и нет. А это только заблуждение… И счастье-то, только в покое оно и есть. И, видишь ли, так хорошо иногда получается и поболеть немножко!.. Я с детства это любила – хотя тебе и плохо, когда ты, например, простужен, но зато, понимаешь, такое… ну… совсем другое восприятие мира у тебя во время болезни получается. Совсем. Так вот, я сейчас лежу в больнице, и ожидаю, когда ты у меня появишься. И, ты знаешь… Ты можешь, конечно, меня пожалеть, если это прочитаешь… И это хорошо – тогда ты славный малый, конечно!.. Но я тебе скажу, что мне, почему-то, сейчас так легко и хорошо!.. Что кажется – мне никогда так легко и хорошо в жизни ещё не было!.. Я никогда не думала, что из-за светлых обоев и простыней, мне будет казаться что весь мир совсем белый и светлый! Хотя возможно – что это и не из-за них. Ты знаешь, это чудное чувство, которое я испытываю здесь. Я здесь живу в палате на довольно высоком этаже… Ты будешь смеяться, но я не помню – на каком!.. Ведь мне отсюда нельзя выходить, чтобы не подхватить какую-нибудь инфекцию, как мне говорят, а то, как меня сюда везли – я, к сожалению, не помню. Я тогда под наркозом была. Но, в общем – это достаточно высоко, и отсюда, как я тебе уже говорила – виден очень хорошо наш город. Теперь это, правда, конечно странно мне называть "своим городом", ведь я в нём ещё никогда не была. Это теперь в первый раз. Но мне, почему-то (вот удивительно!) кажется так, что я его знаю очень хорошо!.. Вернее… нет знаешь, как?.. Мне кажется, что многое то, что я знаю, видится мне и в этом городе. Вот, например – я смотрю на небольшой северик внизу – у подножия нашей больницы, и он мне кажется иногда… особенно рано утром и в пасмурные дни (а они тоже бывают, хотя я тебе говорила, что сейчас в основном солнечные… но и те тоже славные!), ну совсем похожим на тот парк, котрый был у нас, и в котором мы, вместе с твоим папой, пару раз гуляли под дождём осенью. Это были чудесные дни! Тот парк – он, вообще-то, у нас в центре города, но мы иногда туда доезжали – в основном по разным делам, и там, как раз-таки, и гуляли, мой дорогой, и ещё заходили в какой-то такой магазинчик рядом, когда уже дождь сильно полил… И так… знаешь… Такое у меня тогда тоже чувство было, когда я на дома соседние, что рядом с этим парком, смотрела, и на окна в них, которые люди зажигали уже, ближе к вечеру, что… что я здесь живу. И мы здесь живём… Как будто мы дома у себя, а совсем не далеко-далеко!.. Наверное это так всегда – когда ты любишь и любим, и тот, другой, кого ты любишь – он рядом с тобой, так где бы ты ни был – тебе везде дом. Везде, даже и под дождём, и когда уже ложится вечер на мир, и когда у тебя совсем нет вокруг никаких таких стен твоего дома, а только, разве что, зонтик, да чья-то душа. И ты уже в надежном убежище. Вот так вот получается. А теперь у меня, наверное, так и с Богом. Ведь, знаешь – когда ты с Богом – тебе везде дом! Он любит тебя и ты Его любишь, и вы всегда вместе, и больше… больше уже ничего и не надо. Возможно что я поэтому чувствую себя здесь как дома – в этом совершенно новом месте. А раньше, по юности – мне казалось так, что я не переживу, если из своего района хоть на время уеду!.. Так я любила всего одно место. И это хорошо – так любить. И ты если так полюбишь какое-то место, то это прекрасно! Но только вот, если ты станешь любить Бога по настоящему, то ты поймешь наконец, что тебе и везде так хорошо, как в том месте. Ведь Бог – это и есть весь мир. Он создал его и в Нём помещается всё – всё самое лучшее и прекрасное. Всё то, что ты так любил, и ещё, может быть, только полюбишь. Поэтому вместе с Ним – везде дом. И везде хорошо. И, ты знаешь… С чего я начала?.. С того что вижу теперь очень многое из того, что знала раньше, вот в этом новом виде из окна. Так вот, в нашем маленьком скверике, что под окнами, я вижу, почему-то, тот самый парк который был в центре города раньше… Причём, ты знаешь – ведь тот, наш, был, скорее, не очень-то и парк. Он был тоже сквер – совсем необитаемый почти – ведь он в центре города, а там, почти что, никто не гуляет. Да и он слишком небольшой для прогулок местных жителей – он небольшая зелёная зона рядом с большими проспектами, и сидеть здесь на лавочках в дождливую погоду, посреди треугольника почти, из автомобильных дорог, оказывается видимо никому не нужным. Вот и у нас скверик – не очень-то обитаемый. Ведь он на территории больницы и, в общем-то, за забором. А ранним утром, когда он особенно похож на наш, тот, старый сквер под дождём, так там, и вообще, никого, конечно нет. А ещё – может быть что брусчаткой. Брусчаткой он тоже похож. Очень даже – такие вот, знаешь, дорожки, выложенные крупным камнем. Вот… А в остальном городе – я сколько всего тоже вижу знакомого!.. Ты понимаешь, ведь это чудесно! Ты смотришь на то, как блестит солнце в окнах проезжающих машин, и смотришь на группы людей, что идут утром рядом по тротуару, а видишь… Так много видишь из тех, других утренних часов, когда сам вместе с кем-то шёл на работу или в институт и… И даже тут, знаешь, примешиваются такие детские, какие-то, далекие воспоминания – как ты куда-нибудь ехал вместе с группой – на концерт например, или на спектакль с утра… Всё здесь… И всего так много! И не только даже моего. Мне здесь видится столько всего, что и раньше виделось из чужой ещё жизни! Ведь раньше ты, тоже, ещё смотришь на здания и на машины и на людей, и что-то из их жизни чувствуешь такое, что, ведь, в твоей вовсе не было, но где-то в чужой – есть. Особенно это хорошо чувствуешь в детстве – когда, наверное, ещё не так хорошо и отчётливо ты осознал свою собственную жизнь и не видишь ещё её границы, которые от тебя закроют жизни других, как стены твоего дома… А видишь ещё всё. В чём-то это хуже, ведь ты ощущаешь и злые состояния жизни – плохие, тяжкие. И тебе в них тяжело, грустно, невыносимо… И ты, даже и понимаешь не всегда, что это совсем не твоя жизнь, а чья-то чужая, атмосферу которой ты сейчас, отчего-то, улавливаешь – атмосфера, в которую ты, почему-то, случайно зашёл. Ведь ты ещё мал и не долго жил, и ты ещё не успел принять свой собственный дом, который будет твой, и в который ты сможешь принять всех других. Ведь дети редко когда владеют домами. Правда? Так, вот и здесь – ты ещё не нашёл то, своё, крепкое, нужное душевное состояние, которое лучше всего искать, конечно с Богом. Точнее, скажу тебе, что Бог для тебя уже его готовит – тебе только нужно прийти и принять этот дом, и стать его жильцом. Но вот, пока ты ребёнок, и все тебя только водят по своим домам, и для тебя ещё нет, пока что, прочного понятия "свой дом" – так ты и в гостях – и у тех, у кого ты имеешь приют – ощущаешь себя и как не в "своём доме" именно, но и немножечко – как в своём. Как будто бы ты сразу срастаешься с чьим-то чужим ощущением мира… Ты понимаешь? Наверное. Ведь наверное у тебя так тоже было. У каждого человека, я думаю, так было когда-нибудь. И с одной стороны – это тоже хорошо. Это твоё детское умение нужно чуть-чуть тоже сохранить – но только в том, чтобы ты умел так почувствовать жизнь другого, как будто бы это твоя. Но именно что "как будто бы" – так понять другого человека, чтобы всегда, всегда понимать эту грань: вот здесь вот – моя жизнь. А вот тут – нет, чужая. И тогда ты сможешь так понимать и другого человека, как, почти, понимаешь себя. Но при этом же – не терять себя, не терять своего дома. Ведь прекрасно понять человека, чей дом сейчас рушится и падает в пропасть вместе с оползнем… Прекрасно понять его так, как он сам понимает себя, и отнестись к нему в соответствии, и помочь. Но если же ты, при этом, потеряешь вдруг ту грань, что пролегла между его домом и твоим – тем, который стоит крепко, то выйдет так, что и ты, и он, лишитесь дома. Ты должен сохранять свой дом, хотя бы для того, чтобы принять в него тех, кто временно остался без крова. Тех – кто, всё ещё, не нашёл свой дом. И для того – твой дом должен быть крепким и уютным. Ты понимаешь?.. Ну вот… И теперь я многое вижу вот так же, как в детстве. И легкость такая во мне появилась!.. Не знаю, как тебе передать. Это что-то даже больше, чем детское. Это какое-то такое… Не знаю… Это так, как будто бы я вернулась в такое своё дальнее детство, что будто бы, наверное, ещё и не родилась. Так, будто бы меня и нет в этом мире, но только вот, я всё понимаю вокруг и чувствую. Это так легко!.. Возможно я после, всё-таки соберусь с мыслями и найду те слова, которые тебе точнее всё это опишут. Не знаю – возможно оно и не надо совсем. Но мне, почему-то, кажется, что это – такое состояние, такое чувство внутри – это что-то настолько прекрасное, что мне стоило бы передать это тебе. Тем более, что я, опять же, чувствую ведь так, что нужно мне, лучше, рассказывать и описывать то, что я именно в данном моменте захочу. То, что мне покажется нужным, и куда зайдёт моя мысль. Возможно что это так же полезно, как и путешествовать иногда с волей Божьей. Я так часто делала, если хотела погулять и посмотреть наш город. Ведь он большой! И много в нём есть автобусов и трамваев. И ты так выходишь, садишься вот в тот, в который тебе нужно покажется – в тот, в который, ты так почувствуешь от Бога – что нужно сесть, и едешь до самого того места, где ты почувствуешь, что стоит выйти. И идёшь – туда, куда поймёшь: лучше идти. И сядешь, возможно, потом и на ещё один автобус или трамвай, и на ещё один, и ещё… И так путешествуешь с волей Божьей. И надо тебе сказать, что это были прекрасные путешествия! Я никогда бы так не спланировала свой маршрут, для того чтобы побывать в тех местах, где вот именно сейчас так прекрасно ложится солнце на здания, или где именно сейчас, вдруг и идёт какое-нибудь мероприятие, о котором ты, лично, ни слухом, ни духом – а вот, вдруг на него попал… Да и вообще – такие у меня выходили прекрасные путешествия на тех автобусах, номеров которых я и вообще никогда не встречала, по тем улицам, куда и не подумала бы зайти, и с такими впечатлениями, которых совсем никогда бы не запланировала для себя получить. Ведь я о них просто не думала!.. Вот так и теперь, мой дорогой – возможно что если я последую теми улочками своих мыслей, буду садиться на те, подъезжающие ко мне автобусы, каких-то, внезапно пришедших или вспомнившихся ощущений, и буду ехать в них до тех самых пор, пока не увижу то место, в котором, почувствую я, мне стоит сойти и задержаться чуть-чуть – так, быть может, что это путешествие, и для меня, и для тебя, обернётся-таки чем-нибудь нужным и чем-то хорошим. Во всяком случае – раз уж ты не имеешь возможности путешествовать с твоей мамой… ну, то есть, со мной, я имею ввиду, а не с той твоей мамой, что, я надеюсь, у тебя есть… нет возможности путешествовать по горду – так, хотя бы, поездишь со мной по моему сознанию немножечко, а там, я надеюсь, найдется много каких-нибудь интересных местечек!.. Так и решим! Хорошо?.. Теперь я буду, наверное, с чуть более лёгким сердцем подходить к своему блокноту. Ведь я теперь уже точно уверилась в том, что мне стоит писать к тебе именно так. Именно с такими вот мыслями и намерениями. Теперь я, кажется, точно в этом убедилась – как раз, пока говорила с тобой. Так что, до скорого, пока что, мой дорогой! Теперь мне стоит лечь спать, а завтра, я так надеюсь, что я продолжу писать тебе обо всём, что будет у меня в мыслях, и надеюсь, что ты не рассердишься на меня за то, что я, вроде бы, и не пишу для тебя чего-то конкретного, чёткого и понятного. Хотя… если бы я стала писать тебе чётко и только по делу, то ведь… опять же, у нас получился бы совсем не разговор, а только какие-то, знаешь ли, сухие нотации к тебе с моей стороны!.. Ну, спокойной ночи!..

3.

Привет, мой дорогой! Ты не удивляйся тому, что выше накалякано чего-то непонятное такое. Это я рисовала. Смешно это будет так назвать, но да. Ведь у меня здесь с собою есть карандаши – и аж четыре! Один синий, другой голубоватый слегка, третий – красный, а четвертый – простой графитный такой. Так что я тут немножко снова ударилась в то, что я очень люблю. Ну, точнее любила всегда – рисовать и придумывать. Мне очень нравилось всюду ловить впечатления и какие-то там, понимаешь, атмосферы… И потом их пытаться передать карандашами или красками. Ведь это замечательно, когда ты можешь на бумаге провести такие какие-то линии или положить какие-то краски, в которых будешь себя чувствовать так же уютно и хорошо, как в родном доме в какой-то прекрасный момент, или в другом месте мира, в какой-то такой атмосфере, что тебе нравится. Это чудесно! Иногда можно увидеть это не в целом рисунке или картине, а всего только в одной махонькой линии какой-нибудь, в одном-двух пятнышках цвета, в двух-трех штрихах. И поэтому, мой дорогой, я не стремлюсь, чтобы кто-то, взглянув на мои работы в целом, назвал их чем-то хорошим. Возможно что они и не выглядят так для людей. Но зато для меня в моих странных картинках, хотя бы пока что я рисую, находится кров и приют, и чашечка горячего шоколада в каждой небольшой линии… А вот, что ещё важно для меня в рисовании – таком, для себя – так это то, что я тоже стараюсь рисовать в согласии с Богом. Точно так же, как и путешествовать. И иногда кладу линии, совершенно даже не зная – к чему они будут в итоге относиться, и как так они впишутся в готовую картину? Мне просто подсказывает Бог, и я кладу на лист линию – там, где я почувствую, что это лучше. И иногда даже совсем не знаю, в начале, что я рисую. Ну а потом, в итоге, когда я следую по шагам за Божьей волей – передо мной оказывается, всё-таки, что-то конкретное, и что-то похожее, и даже очень, на что-нибудь из нашего мира. Очень. Очень даже оформленный и ясный, и невероятный, при том, в своём исполнении, рисунок. И это так, мне кажется, и со всеми нашими жизнями – нам бы достаточно слушать Бога и идти вместе с Ним сквозь каждый метр своей жизни, постепенно, слушаясь и направляя свой каждый шаг в нужную сторону, и тогда, в итоге, мы и пришли бы в прекрасное, нужное место к концу, и сам наш путь был бы чудесным и радостным – как для меня каждая линия, в которую можно погрузиться, как в мягкое кресло и немножечко отдохнуть. Так было бы, если бы мы только верили. Человек всегда хочет знать будущее однозначно и без всяких неясностей. Для этого, видимо, неверующие люди и ходят к гадалкам и хиромантам всяким… Они воображают, что там эти люди, которые не способны, на самом деле, предусмотреть и предвидеть достаточно хорошо хоть что-нибудь в своей жизни, смогут сказать что-то ясное им. А почему я говорю, что гадалки не способны?.. Так разве, если бы видели они достаточно ясно своё будущее, достаточно хорошо различали бы вдали то, что их ждёт – то они давно бы уже узрели, как неверен их путь (пусть бы даже это и был путь простого шарлатана, который просто хочет заработать обманом на людях, а не реальная связь с Дьяволом, что ещё хуже), и давно бы свернули с этого пути, ведь знали бы, что в его конце их ждёт ад. Поэтому – есть ли хоть какой-нибудь смысл надеяться на слова этих людей, и самому навлекать на себя наказания за то что идёшь по пути получения знания от тёмных сил, а не от Бога? Я, конечно, считаю, что нет. И ты, дорогой мой, прошу тебя – не ходи. Лучше помолись и Бог тебе то, что можно будет и нужно открыть, я верю, откроет. Ведь я знаю это по себе. А для чего, собственно, иногда люди так сильно хотят знать своё будущее, что даже и обращаются к тёмным силам? Наверное им так кажется, что если они узнают своё будущее, то смогут получше решить, что же им делать, и как строить дальше свою жизнь. Ещё одно заблуждение. Ещё одно. Разве ты можешь и совсем идеально рассчитать – какой у тебя будет урожай, если и применишь все знания, какими только обладает современная наука, учтешь все факторы среды и все прогнозы погоды при посеве?.. Я скажу тебе – нет. Иначе уже не было бы у человечества никаких проблем с тем, чтобы вырастить что угодно и в каких угодно колличествах. Ведь есть те факторы, которые ты не можешь предусмотреть. Они заключаются и в погодных условиях, которые не всегда будут соответствовать прогнозам, и в климатических, и в составе почв, и в самом маленьком семечке, которое, каждое, ты не сможешь исследовать до глубины перед посадкой… Да и ещё много в чём. Можно всё, вроде бы, учесть, а завтра прилетит саранча и поест твои растения, если не будет на то воли Божьей, чтобы они выросли. А может быть и внезапное землетрясение, которое берёт начало и совсем не из ближних краёв, а из далекого океана, который ты никак не подумал бы исследовать перед посевом – начнётся, и уничтожит весь тот край, где ты собирался собирать урожай. Поэтому всегда спрашивай у Бога – у Бога и только у Бога. Его знания объемлют всё,без исключения. Все факторы и моменты. И все вероятности. Поэтому не надейся никогда на свой мозг И на свои расчёты – они могут сильно подвести. Ты рассчитаешь – что лучше всего тебе посадить свои семена, вот именно в этой местности, ведь здесь урожай должен быть куда больше, чем где-то в другой. Но завтра придёт землетрясение то же, например, и ты погибнешь вместе с твоим урожаем, и не успеешь воспользоваться им. Тогда как в другом месте, которое обещает не так много – ты сможешь, если отправишься туда в согласии с волей Божьей, процветать и благоденствовать в покое и в изобилии… Ты понимаешь?..

И для меня это – большой знак и подтверждение…Когда я рисую с Божьей волей… И укрепление в моей вере. Ведь тогда ты, как нельзя лучше видишь – быстро и наглядно, что если ты станешь следовать по нужному пути, даже не зная всего его, до конца – то ты, в итоге, пройдёшь его радостно и замечательно, и дорога оставит прекрасный и понятный след. Понимаешь? Я иногда даже сама говорю себе, если чувствую вдруг так, что вера во мне от чего-то ослабевает… Я говорю: "Теряешь веру – пойди порисуй!", ведь я знаю, как это мне помогает. Ведь путь, которым ты пройдёшь, всего лишь, по маленькому листу, и которым ты проведёшь свой карандаш – можно увидеть весь, целый. А вот путь твоей жизни сложнее окинуть взглядом полностью. И тебе нужен иногда наглядный пример для того чтобы укрепиться. Так вот, почему же я говорю, что стоит надеяться на Бога даже и тогда, когда Он не скажет тебе всего, что будет в будущем?.. Почему же, ты спросишь, Он может не всё мне сказать? Но ты пойми – некоторые вещи говорить и не стоит. Во первых, узнав, ты можешь впасть в панику или в ажиотаж, и тут же надумать себе своим мозгом таких неверных путей и решений, что ты тут и забудешь уж, дальше посоветоваться с Богом, забудешь – кто это тебе только что сказал, да и испортишь себе сам всё, что только можно. Это во первых. А во вторых – как я тебе скажу… Есть радость ведь у тебя, когда ты не знал чего-то… вот, например, ты не знал, что найдешь на дороге большую купюру. А взял и нашёл?.. И тогда тебе радостно это, и от неожиданности, от сюрприза, который ты получил, на душе у тебя гораздо лучше, чем если бы ты, к примеру, зная что найдешь в таком-то месте и в такой-то час эту бумажечку – шёл бы туда намеренно, и спешил бы, и ворчал на всех, кто тебе как-нибудь помешает на пути, и волновался бы, что не успеешь, и паниковал бы… И в итоге – это всё, своей плохой массой, могло бы совсем перевесить в твоей душе, и оставить совсем грязный след, не смотря даже и на найденную купюру, и на нужную тут, казалось бы, радость. У тебя никакой радости и не получится – одни нервы. Да ещё, может быть, и плохие поступки по пути. А то же самое – и с другими событиями. Куда более прекрасными может быть. Вот, например, с тем, когда ты найдешь на пути нужного человека. Ведь это куда ценнее, чем какая бы то ни было купюра! А вот представь, что ты так же испортишь себе и этот момент встречи?.. Ведь если ты увидишь купюру, то ты совершенно точно поймёшь, что это ценность – в каком бы теперь состоянии ты не был. А вот с человеком… Ты можешь совсем не заметить того своего счастья, что будет совсем рядом. Ты можешь не почувствовать счастья и радости и любви. Вот у нас с твоим папой встреча случилась совсем случайно. Мы просто шли, оба, к вестибюлю метро. И так случилось, что разговорились. Ведь это совершенно случайно получилось! Был очень снежный день и мы оба ехали в трамвае. Причём – в двух разных трамваях. Он ехал в первом, а я, так получается, что во втором. В одном месте, не очень-то далеко от метро, трамваи тогда остановились – сначала, как получается, его трамвай, а потом мой. И это совершенно невероятная ситуация!.. Ведь они остановились и высадили на этом месте пассажиров не от того, что сами сломались или из-за того что пути занесло снегом. Нет! Здесь совершенно почти невозможная ситуация! Там прямо на самых трамвайных путях заглохла, что бы ты думал?.. Снегоуборочная машина! И дальше трамваи уже не могли продолжить свой маршрут. Здесь, как раз таки, в этом же месте, была стрелка. И выходит так, что трамваи могли уехать отсюда в другую сторону, но пассажиры уже должны были выйти, ведь трамвай уезжал, получается, с маршрута. И вот, так вышло, что Лёша приехал туда первым. И его трамвай уже уехал в сторону, но, как он мне это потом рассказал, хотя он и спрашивал у кондуктора – куда он поедет и можно ли будет дальше где-нибудь на него сесть, через остановку, кондуктор ему, видимо очень невнятно ответил, что, мол – да, нужно идти туда. Но он показывал Лёше совсем что-то другое, как видно, а он так понял, что надо идти, и пошёл, в надежде ещё сесть на трамвай снова, и шёл так, где-то, наверное, пару остановок, пока тот трамвай потихонечку выбирался из тупика. Но когда он Лёшу нагнал и обогнал уже, так и не остановившись ни на одной остановке – он понял так, что что-нибудь, видно, не так. Ну и, на этот свой, уехавший трамвай он уже точно сесть не сможет. А сзади, как раз, к тупику подъезжает мой трамвай. И Лёша рванул тогда, сразу же, назад и хотел добежать хоть до этого и, может быть, хоть на него сесть. Ведь пути, в этом месте затеряны среди дворов в центре, и до метро так просто не дойти, если не знаешь, как. Да и Лёша надеялся на трамвае доехать до дальней остановки – до конечной. А там уже и совсем другая станция метро. Но, в общем, вернулся он к моему трамваю, и тут я, как раз, вышла, и мы с ним заговорили тогда только из-за того, что пытались вместе узнать у кондуктора, как быть, а потом получилось так, что он ведь не знал, где метро, и я ему стала показывать. Ну и идём ведь мы, получается, по одной и той же дороге, сам понимаешь. И сильно даже не говорили, потому что – снег, зима. Мы оба в воротники прячемся. О чём тут говорить?.. Я только иногда из своего воротника вылазила, нос свой высовывала, и замечала, что, вот, мол – уже скоро, или, вот – там, за тем поворотом метро будет, если что: на случай если он уж захочет меня обогнать и сам дальше дойти. Всё ведь может быть? Но, так мы с ним вместе туда и дошли, изредка только переговариваясь на общие темы – что, мол, от чего так вышло, и почему дальше не станет ехать, и про погоду в общем, и… ну, вроде того. И сильно не поговорить, потому что очень быстро шли, да все запыхавшиеся такие, получается, и если уж и говоришь, то получается, что больше задыхаешься, чем говоришь. Но всё равно, знаешь, я тогда почувствовала что-то новое в своей жизни – что-то, чего мне раньше не доводилось. Это какое-то совсем новое чувство, когда ты идёшь вместе с человеком – и вы идёте в одну сторону, и вместе… и это так, как будто бы две ваши жизни чем-то таким, незаметным, объединены в одно… В одно какое-то тёплое. Ну и вот, дошли мы до метро, и уже спускались в вестибюль… Стряхивали с себя снег – ну, с капюшонов, да и с сапог сбивали. Смеялись о чём-то, подшучивали немножко обо всём подряд – обо всей ситуации в целом, по поводу попадавшихся нам по пути предметов и обстоятельств, ну… всё такое. И вот, мы, наверное, тут бы уже и расстались – ведь у меня не пробился билет. На нём денег, оказывается, не хватало. И я так уже было сказала "всего доброго", и пошла было в кассу чтобы положить деньги на проездной, ну а он говорит мне: "Так давайте я Вам пробью?.. А? Чего Вы ходить будете!..". И я стала отказываться, а он стал настаивать, и мы так немножечко постояли у турникетов препираясь, пока я наконец не вспомнила, что у меня с собой и не было ничего, чем заплатить. Ведь я абсолютно и не предполагала и не рассчитывала, что мне придётся тратить ещё одну поездку – точнее, что на наземный транспорт у меня был безлимитный билет, а вот садиться в метро в мои планы совсем не входило. И вот, я, всё-таки, в итоге с ним согласилась, хотя мне и было ужасно неловко и я сотню раз извинилась, и постоянно оправдывалась, пока мы спускались вниз по эскалатору, и обещала, конечно, что я ему всё отдам это после. А он всё смеялся и махал руками и говорил, что не надо ничего отдавать – что это ведь сущие копейки. А я всё настаивала, потому что мне было уж очень неловко. И я стала настаивать, чтобы он мне свой номер телефона дал, чтобы мы после с ним рассчитались. Ну и тут он мне улыбнулся и дал телефон. Перестал сопротивляться. Потом ехали долго ещё – ну, несколько остановок вместе, чуть-чуть поговорили. Это было так странно! Ты знаешь – ведь я же обычно ни с кем не говорю. Мне всегда очень неловко, да и как-то тяжело говорить. А тут, вдруг – так легко! Мы просто взяли, да и разговариваем. И никаких проблем в этом нет. Мне это было очень странно. Очень, очень. Возможно – это от того, что я наконец встретила настолько простого, хотя и очень даже умного человека – твоего папу. Он был весь, знаешь – какой-то светлый. Вот, светлый… Не знаю я даже, как и сказать ещё… Светлый… и свет у него был простой. Да и ума у него достаточно, чтобы с таким человеком можно было, понимаешь, просто так взять и разговориться – и о том, и о сем. И обо всём он знал и понимал, и не возникало у нас такого неловкого молчания или недопонимания – будто бы мы с ним говорим немножко на разных языках. Нет. Вот, понимаешь – это словно ты среди толп иностранцев, с которыми ты кое-как объясняешься и еле-еле, вдруг встретишь земляка, с которым вы просто прекрасно друг друга понимаете и свободно друг с другом говорите. И это очень странно мне было тогда ощущать – это что-то лёгкое… Простое, светлое и лёгкое. Такое необычное, словно из сказки!.. И вот теперь мне так кажется, что мне чувствуется здесь, в этом новом месте, когда я пишу тебе – вновь что-то совсем новое и прекрасное… И чистое. Вот, вроде того же, что было во мне – вроде того чувства, что мне довелось испытать, когда я только встретила твоего папу. Но только что-то новое… Что-то ещё неизвестное. Я чувствую себя так легко сейчас и прекрасно – что ты и представить себе не можешь, как!.. Это такое ощущение, будто… Вот, знаешь, я иногда смотрю когда из нашего окна… А я уже говорила тебе – смотрю на город, который отсюда хорошо видно… Так это такое ощущение, что ты… даже не просто летишь… Даже не просто паришь в воздухе а… вот, понимаешь… как… Я всё пытаюсь сама разгадать иногда – что же это именно значит – это ощущение. Возможно потому, что теперь я, вроде бы близко к другому миру – так вот и есть у меня такое ощущение, что меня в этом мире и нет. Ну, то есть – я есть конечно… Но… Но, как бы, как будто я есть, но совсем невесомо, совсем как-то… легко, одним словом. Ну, да ладно. Пока что не буду тебя загружать своими рассуждениями, которые ещё не пришли к окончательной ясности. Так вот, и твой папа был очень светлый человек. Не знаю даже, как ещё и сказать о нём иначе. Я, почему-то, представила его сегодня отцом – твоим отцом, разумеется. И, знаешь… Мне, почему-то, и действительно, совсем не представляется – как это, чтобы он был папой. Он совершенно не похож на настоящего отца для ребёнка – такого… Как, знаешь, это принято. Немного строгого, немного серьёзного и немного такого… основательного. Ты знаешь, возможно и правильно, что он ушёл сейчас. Возможно он и не стал бы для тебя таким, правильным отцом. Он сам ещё, в общем-то, был ребёнок. Вот, да. Это правильно будет – так сказать. Ребёнок… ты понимаешь… до глубины души. Не мозгом, не интеллектом ребёнок, а, видимо, знаешь как? Видимо даже, я бы сказала, ребенком таким, какими детьми нам всем сказал быть Христос. Наверное таких людей Он и имел ввиду – мудрых, умных, но всё-таки, чистых и светлых. Мне это так кажется. Теперь только я это по настоящему поняла, когда говорила с тобой… Возможно, что он и не стал бы таким отцом, каким принято быть. Или, что ещё хуже – стал бы, и тогда потерял бы, возможно, всё то своё детское естество. Но этого не случилось и мы можем с тобой только радоваться тому, что он так вот ушёл – вот таким. И я верю, что он с Богом. Ты знаешь, возможно я тоже не стала бы правильной матерью. Мне кажется, что нет. Я тоже немножко какая-то другая… Не знаю – возможно хуже – гораздо, даже может быть, хуже – чем Лёша, но всё-таки… Мне кажется, что, будь я твоей мамой, мы были бы с тобою, скорее как два ровесника, а не мама и сын совсем!.. Может быть. Но, так к чему я?.. Я так и не закончила рассказывать тебе историю о том, как мы с твоим папой познакомились. Точнее, уже продолжили общаться. Конечно я твоему папе написала, чтобы вернуть ему деньги за проезд – хотя это, и в правду, были сущие пустяки, но мне, всё-таки, очень уж не нравится быть кому-нибудь должной. И вот, он мне ответил, что можно встретиться, и тогда я ему всё отдам, раз я так настаиваю (ну а я-то хотела перевести ему на карту), а ещё, что у него совершенно пропадает билет на выставку, и ему нужно бы кому-нибудь его отдать. Ну, это он так меня с собой на ту экспозицию приглашал пойти. Потом он, правда, уже мне рассказал, что так у него этот билет пропадал на самом деле: за пол часа, которые он простоял в очереди в кассу – он его, всё-таки, достал, и начал у него с тех пор этот билет пропадать!.. Ну, это мы с ним так смеёмся про это… А так – он мне это уж в тот вечер же и сказал. Мы у одной из картин на выставке стояли, смотрели на неё. А он, вижу, стоит рядом, что-то как-то перетаптывается – сам не свой, в общем. А оказывается – он думал тогда как сказать?.. И говорит – мол: “Я не могу так, когда мне врать приходится – пусть даже так, чтобы тебя уговорить.” Что – “Не пропадал у меня этот билет, а специально его я достал, чтобы тебя пригласить, потому что ты мне так понравилась.” Вот, вроде того. А сам так стоит – испуганный такой, загнанный как будто… Мне это так сразу напомнило меня в детстве, когда я, вот, чего-нибудь натворю так, случайно, а потом не скажу взрослым, а потом мне так страшно и не по себе совсем, от того что я не сказала, и пока не скажу наконец – так хожу сама не своя. И вот, так вот и он теперь – стоит рядом, совсем как ребёнок испуганный и вымотанный чувством вины. Мне так его жалко стало!.. Я сильно разулыбалась и только сказала, что ничего страшного. Вот так вот и получилось, что он мне признался, что я ему нравлюсь – совсем просто и легко. Так же удивительно просто, как и всё, что с ним связано. И очень, очень скоро, абсолютно так же просто и чисто он позвал меня замуж и я согласилась. Мы сыграли с ним свадьбу в октябре. И это была чудесная свадьба!.. Не смотря на то что у нас почти никого не было на сочетании, ведь у нас обоих нет родственников… точнее мы оба о них не знаем… У нас было всего только двое свидетелей, и то – это были случайные люди, которых мы просто попросили поучаствовать. А после сочетания мы с Лешей отправились гулять и ездить по городу… Как раз во второй половине дня неожиданно стало дождливо и мы с ним путешествовали такими перебежками – из разных магазинов в автобусы, из автобусов – выходили и бежали ещё в новые торговые центры… И везде было столько жизни!.. Столько жизни, сколько только и бывает в дождливый день, когда все люди вынужденно кучкуются в одних и тех же местах, где есть козырек или крыша… И вся эта жизнь отражалась в нас, и там было вокруг столько огней И людей, и музыки, и движения в этом мире!.. Ты даже не представляешь себе точно! И это, знаешь, гораздо прекраснее, мне кажется – то, как мы провели этот день – чем если бы мы были с кучей родни и в каком-нибудь дорогом ресторане – одни, среди множества людей. А здесь… Здесь мы с ним были одни, но полностью погружены в нашу любовь, и в то отношение, что было между нами. Это, и правда, был праздник любви – праздник того, что нас связывает. Ведь весь этот день мы уделяли внимание именно этому, а не внешней стороне. Нет, Лёша, конечно, очень хотел мне устроить торжество. Он прекрасно понимал, что все девочки хотят пышную свадьбу, и долго-долго меня уговаривал снять ресторан и заказать ведущего и… ещё там сотню разных вещей. Но ведь если приглашать-то некого, так что же это даст?.. Так мы и остановились с ним на том, что больше чем белое платье (а без него он никак уж не соглашался, и всё-таки купил мне очень пышное и славное), да фотограф, чтобы нас запечатлеть на память в ЗАГСе – мы ничего такого особенного не предпримем. Но, Лёша, конечно, ещё подарил мне букет. И тот был чудесный!.. У нас есть фотография со свадьбы. Я надеюсь – ты сам увидишь. Я оставлю её у себя в столе, чтобы тебе её тоже передали, если решат, что лучше передать. Но, так вот – букет был чудесный! Конечно, на фото всё издалека и ты увидишь лишь только букет в целом, а не отдельные его детали… Но для меня в нём очень важны именно они. Ты знаешь, я навсегда запомнила то, как мы ехали с Лешей в одном автобусе, под дождём. И я сидела у окна, и держала в руках этот букет, и рассматривала одну из белых калл, которые были в букете… И эта картинка – белый, закрученный в нежную изящную трубочку цветок, в тонах синего пасмурного вечера, и много-много огней – ярко-белых, зелёных, жёлтых, красных, всех размытых и таких лучистых в каплях дождя… И то чувство – прекрасное чувство, которое было между нами, и ощущалось как никогда сильно тогда, когда Лёша меня приобнял за плечо и тоже смотрел на весь этот город, и на цветы, наверняка тоже… Вот это – вот эта картинка, трёхмерная… Нет, даже больше в ней было измерений – ведь в ней есть и то, что только чувствуется… Эта, именно эта картинка и чувство – для меня – наша свадьба. Это было прекрасно. Прекрасно!.. Нас поздравляли иногда какие-то случайные прохожие… Ведь, хотя мы и были с Лешей в пальто поверх наших костюма и платья, но, всё равно, всем прекрасно понятно было, что это жених и невеста. И, должно быть – это даже гораздо ценнее, чем вынужденные поздравления от родных, которым некуда было бы больше деваться, кроме как прийти и поздравить… Это… Это что-то такое – от самой жизни. Это жизнь. Жизнь. Как и всё, что было у нас в семье и отношениях – жизнь, а не её подобие. Вот… А ещё, да, мы заказали большой торт – ну, достаточно, такой, большой, но в меру – для того чтобы вдвоём его можно было бы таки осилить. И, да – он у нас продолжал своё существование ещё пару дней после свадьбы. Но, зато ощущение праздника, тоже, понимаешь, тянулось дольше! И ничего, что у нас не было почти каких-то друзей и гостей на нашей свадьбе. Зато мы могли быть свободны и… И ты знаешь, это странно, конечно, что у нас нет друзей. Но, с другой стороны, ты понимаешь, ведь это похоже, всё так же, на то что мы с ним были в мире, как будто бы среди сотен людей, с которыми мы говорим немножко на разных языках… И, ты знаешь – сейчас мне подумалось, что это немножко удивительно – как так получается, что, вот, мы с ним оба уходим теперь из этого мира, и будто бы нас и не было. О нас, толком, никто и не знает – нет, были, конечно, те люди, что нас встречали и видели, и как-либо сообщались с нами, но всё-таки – близких отношений у нас ни с кем не было. Так получилось, что мы и не работали с ним на постоянных работах. Мы оба уже отучились и перебивались подработками. А так, вообще – занимались творчеством в своё удовольствие. Ведь твой папа тоже рисовал. Вернее, что он больше писал красками – это я больше по рисункам и… И, в общем-то, нигде мы не были, как бы, привязаны и прочно закреплены. Ни для кого мы с ним не были какой-то такой константой, и каким-то таким обстоятельством жизни, которое есть и есть обязательно. Вот, знаешь – когда люди годами ходят… ну или месяцами, на одну и ту же работу – то для них, мне кажется, становится совсем очевидным как то, что когда они придут на работу, то там их ждёт то же здание, и те же стены, и те же столы, двери и стулья, например, так и то, что там будут всё те же люди, что и до того. Они, как бы, становятся чем-то устоявшимся, чем-то прочно вписанным в мироустройство для тебя – совсем как здания и деревья и дороги на местности. Вот мы с Лёшей, наверное ни для кого такими людьми не были. Но всё же… Ты знаешь, наверное это мне тоже, очень и очень даже напоминает то чувство, о котором я всё никак не могу полностью догадаться – от чего же, к чему же оно точно?.. Возможно оно и от целого множества причин и возможно так, что оно к целому ряду следствий. Оно так похоже, тоже, и на то – что мы вот, с Лёшей, были, и как бы не были. Будто бы мы – не просто летим в воздухе, а… Наверное – мы сами воздух. Как будто воздух. Как будто бы мы просто посмотрели на этот мир со стороны. Да и всё…

Но, так вот – про нашу свадьбу… Я могу исписать весь свой блокнот абсолютно, и ещё десять таких блокнотов сразу, вспоминая, что было на нашей свадьбе и бесконечно окунаясь то в одну атмосферу, то в другую, из тех, что попадались нам в этот день. Я могу прыгать и нырять с разбегу в каждый лучик, в каждый встречный огонёк, в каждый предмет и звук, что были в этом дне, в каждое ощущение… Но так, скорее всего, и не смогу исследовать всё это огромное море всего прекрасного, что было в этом дне!.. И я могу лишь дать тебе на память ракушку – ничтожную, маленькую ракушечку из нескольких строчек, в которых пытаюсь, хоть неумело, но описать тебе этот чудесный день… Ту ракушечку, в которой ты, я надеюсь, сможешь расслышать отдаленный звук моря. Я не буду больше описывать. А то так, наверное, и не смогу остановиться!.. Ещё только одно упомяну – что Лёша мне подарил на нашу свадьбу одну маленькую вещицу на память – это маленький серебряный дельфин на цепочке. Да такой милый!.. И чистый… Знаешь – простой такой и чистый, как и всё, что связано у меня с Лёшей. Я тоже оставлю его в шкафчике и попрошу тебе передать – пусть он напомнит тебе о том дне, который ты, к сожалению, не видел, и немножечко о нас.

4.

Здравствуй снова, мой милый! Твоя мама чуть-чуть собралась с мыслями и, подумав с утра у окна, поняла, что наверное эта легкость ещё потому у неё внутри чувствуется, что наверное наполовину она, как бы, уже в другом мире. В другом. А ещё, знаешь, она поняла (тоже частично конечно) – от чего это так хорошо иногда – болеть. Наверное тоже потому, что ты немного ближе тогда к тому, другому миру. Не обыденному и не просто повседневному. Ты немного подальше от суеты. Подальше… Даже если ты сам этого так не подразумевал, и не старался стать дальше от обыденности и ближе к чему-то другому – более высокому – то оно почему-то, само как-то получается иногда во время болезни. Ты ближе к высокому – ближе к каким-то мыслям, рассуждениям… К каким-то мысленным и чувственным исследованиям мира, иначе говоря, к какому-то возвышенному времяпровождению и состоянию в целом, чем когда ты занят повседневной суетой. В чём суть?.. Что, наверное, ты просто автоматически попадаешь в такой, более высокой, мир, когда тебя болезнью отрывает от более низменного. Ты не можешь ходить по делам или долго работать над какими-то тяжёлыми задачами. Ты слаб – слаб сейчас для дел физического мира, но зато, если конечно имеешь душу трудолюбивую и мудрую хоть насколько-нибудь, чтобы ей не лежалось в постели просто, бездумно и без дела, то тогда она и начнёт у тебя заниматься хоть тем, что может. Но, ты знаешь – ведь в этом, наверное, и есть некоторая истина… Некоторое определение того, что же действительно нужно нам, людям, для души. Какой же способностью душа наделена не зависимо от тела? Ведь если может душа совершать высокое – жить в высоком, творить что-то высокое, чувствовать высокое тогда, когда тело лишено способности ей помогать в каких бы то ни было действиях, то значит – это те качества и те именно дела, что останутся с душой и тогда, когда она покинет это тленное тело. Это то, что важно для неё и то, чем она живёт. Когда ты лишаешься способности, на время, по каким-нибудь причинам занимать себя тем, что нужно для тела – тогда ты немножко ближе становишься к тому, что нужно для души. А ещё, может быть, такая лёгкость, действительно, заключается в том, что я, как ни странно, возможно очень даже счастливая теперь, по сравнению с другими. Я ничем не связана и ни с чем не связана в этом мире. За мной не остаётся имущества, близких, родных и друзей. Не остаётся тех, каких-то, вещей, которые были бы для меня, как такие ниточки, что удерживают тебя и привязывают к земле, не позволяя взлететь в воздух. От того, может быть, я и чувствую себя так легко. Ведь мне ничто не мешает взлететь. Вот почему я, знаешь, об этом подумала… Мы в палате лежим вместе с Даной. Она тоже больна, как и я, и тоже ждёт малыша. Но вот, чем она отличается от меня, и за что мне её, в конце концов, стало жалко – так это то, что у неё есть большая семья: три ребёнка и муж. А ещё брат, с которым у неё бизнес и некоторые проблемы со здоровьем родителей, которые она всё время решает… Ты знаешь, ведь ей так же, как и мне, сказали что остаётся уже не долго. Но только она – всё ещё в этом мире. Она с головой в земном мире и у неё в жизни просто слишком много всего того, что её из него не отпускает. У неё муж работает, дети – кто в садике, кто в школе… Она постоянно занимается тем что решает вопросы – всё время звонит то туда, то сюда – то с поликлиникой для младшего какие-то дела, то в школе нужны для среднего какие-то документы… то ещё и ещё что-то. Муж даже просто звонит ей из магазинов и спрашивает, иногда: что для детей лучше – то или это купить. И она, вот, сидит здесь в больнице, и все эти дела решает. И, будто бы, кажется, она от границы двух наших миров – земного и небесного – где-то, всё время, очень и очень далеко – далеко в земном. Глубоко. И я всё смотрю на неё и думаю – как же ей, бедной, потом выбираться из этого мира так быстро и резко придётся, когда время придёт?.. Ведь если ты потихоньку идёшь, постепенно, гуляешь по этой дорожке – вот так, как я – то тебе и не больно и не страшно, и ничего… Наоборот – легко, светло и радостно. Наверное страшно это людям только тогда, когда они очень глубоко в нашем, тленном мире. Тогда их в другой перекидывает резко… для них… быстро. Это как на аттракционе – когда тебя резко несёт на качеле через большое расстояние… А не просто и спокойно ты его проходишь. От этого резкого движения страшно наверное. И Дане страшно. Она иногда, когда только заходит речь, о том, что же нас ждёт очень скоро, всё отмахивается и даже не хочет начинать об этом говорить. Она говорит так, что даже и думать об этом не хочет. Ей сейчас лучше подумать о другом. Её очень многие проблемы в мире держат. А вот я – думаю… Я, наверное, более счастливая, чем она. У меня никого нет, ничего нет. Мне не нужно заниматься нотариальными вопросами – мне нечего ни на кого переписывать… Ты уж прости меня, милый, что я так вот сейчас ухожу и совсем ничего тебе не оставляю… Но, думаю, ты будешь не очень злиться. Давай так считать, что то самое материальное имущество, которое я могла бы тебе оставить – это такая плата, которую ты отдашь за свободу своей мамы. И ты знай, что ты заплатил эту цену не зря… Ты не переживай за меня, если что. Ты, знаю – наверное хороший и будешь, конечно же, жалеть меня и думать – что, "вот как же так?.." – что я рано ушла. Но ты знаешь – мне сейчас, наоборот легко. Вот – странно, может быть, но… Прямо даже так легко, как никогда не было. Или только в детстве, разве что… И… я уже говорила об этом. Но это так прекрасно, что мне хочется снова и снова об этом говорить!.. Возможно тебе это тоже пригодится, когда ты захочешь отяготить себя чем-то земным… Вспомни свою маму, и как она была счастлива, не смотря на то что у неё ничего нет, и подумай – что лучше для тебя. И, нет – мне сейчас легко. Иногда немного больно – но легко. Очень. Я ни на что не променяла бы эту легкость – ни на какие дома и квартиры, ни на какие деньги и машины. Должна была, может быть, я и постараться и накопить хотя бы что-нибудь для тебя – не для себя, а для тебя. И это, конечно же, было бы хорошо. Но вот, так случилось, что я только узнала о тебе, и только твой папа узнал… ах да, я же кажется так и не сказала тебе, что твой папа уже о тебе знал, когда был жив и был очень рад тебе, и очень тебя ждал и любил! Он очень тебя любил, дорогой мой… Но вот, так получилось, что папы не стало через некоторое время после того… как я только узнала. О тебе узнала. А потом прошло ещё немного времени… Я может быть потом расскажу тебе немного и о том времени, если Бог позволит, когда твоего папы уже не было здесь, и как я жила с этим дальше. Но не сейчас… И только я несколько опомнилась, как мне сказали про болезнь. Потом началось лечение и всё такое и… И я, к сожалению, уже не могла заниматься такими вещами, которые принесут хоть какую-то материальную выгоду. Но вообще – это было бы даже глупо с моей стороны – пуститься на заработки, если бы даже я и могла, в тот самый момент, когда мне нужно готовиться к лучшему миру. Ты знаешь – мне кажется, что в этом я тоже счастлива, что я знаю заранее. Ведь люди не знают заранее, зачастую, что им придётся скоро уходить из этого мира и переходить в другой. Они не знают совсем и не готовятся. А я знала. Мне был дан такой огромный отрезок времени, что я смогу подготовиться, уж надеюсь, хорошенько!.. Так как же мне, понимаешь, тогда… когда я должна бы, по правильному, использовать теперь этот шанс, что мне дан, и идти – потихоньку и мирно идти по пути из одного мира в другой, без страха, без боли и какого-нибудь сожаления… Идти и постепенно оставлять все эти ненужные вещи на пути – снимать их с себя и переодеваться в новые, чистые одежды… так как же я теперь бы пошла ровно в обратном направлении от того мира?.. Нырнула бы в наш, и стала бы заниматься тем, что нужно только в нём?.. Нет, конечно, нет. Поэтому, я думаю – ты меня простишь. И, знаешь что? Ведь, вот представь – ты можешь знать или не знать о том, что скоро уйдёшь… когда-нибудь, в своей жизни. Но это только в рамках того времени, которым измеряется человеческая жизнь, ты знаешь что осталось немного, или много. А ведь представь её – всю свою жизнь в рамках хотя бы земного времени – времени всей земли. В более широких рамках, чем семьдесят-восемьдесят лет. В рамках столетий и тысячелетий… Я уже даже не говорю про рамки Вечности. Про те, где нет времени и совсем… Представь, хотя бы так. И если ты взглянешь теперь на свою, человеческую жизнь на этой земле с той самой точки, с которой видишь и жизнь всей земли, то тебе станет ясно, что, будь ты ещё даже совсем молодым – будь даже ещё только рожденным на землю человеком, и тем человеком, что проживёт, например, очень много по человеческим меркам – даже очень-очень много… Так ты, всё же, поймёшь, что твой переход в новый мир случится совсем скоро. Поэтому всем нам надо бы понимать это и готовиться, как бы мы ни были здоровы и сильны. Возможно что резкая смерть оборвет жизнь совсем неожиданно и ты не успеешь за долю секунды как следует подготовиться. А если ты жил и готовил свою душу к другой, внеземной жизни, всегда… всегда, когда только мог – то ты и не будешь страшиться совсем своего перехода. А будешь готов. Понимаешь?.. Ведь все мы здесь однажды уйдём. И вообще… Ты понимаешь, никто ведь не мешает нам жить, хотя бы духовно, совсем так, как это можно будет и в новом мире. Никто. Кроме нас самих. Ведь разве Бог заставляет людей собирать и копить и держаться за своё богатство?.. Разве Он говорит нам, что нужно к этому стремиться?.. Мы знаем, что нужно копить, собирать и хранить наше богатство духовное, умножать мудрость, но не серебро. А уж этим, земным делом, нас призывает заняться только Дьявол. А разве стоит слушать его – который, конечно, не хочет нам ничего хорошего?.. Нет. На самом деле он заставляет нас тратить жизнь на скопление материального блага, ради того только, чтобы мы упустили минуты, которые могли бы потратить на накопление блага духовного. Он, на самом деле, грабит нас, нашими же руками, под видом того, что нашими руками обогащает. Это очень страшно – провести всю жизнь под его внушением. А потом, ещё и, бояться потерять то, что скопил здесь, и держаться так за свои богатства, чтобы не желать перейти в лучший, гораздо лучший мир!.. Ты понимаешь?.. Так вот, Дана – она, конечно, и не скажу, чтобы сильно за деньги держится и ради них старается… хотя, конечно, и об этом у неё много забот – с братом они постоянно там что-то решают… Но… ты понимаешь, её всё, всё, всё вокруг постоянно тянет в земной мир. Как тебе сказать?.. Даже не правильно – просто земной. А какой-то… Какой-то не очень реальный. Ты знаешь, всем кажется, например, со стороны, что я, к примеру, или такие как я, которые витают в облаках, на первый взгляд, и говорят и думают о чём-то… не земном, а, как бы, неуловимом – так те люди занимаются, вроде бы, тем, что далеко от реальности. Но так получается, что если отсюда, с границы двух миров взглянуть на земной – то всё это дело, которое мы называем важным, полезным и нужным – вся суета и бытовые дела кажутся… как раз они-то и кажутся чем-то не реальным. Ведь они-то нужны только на краткий срок, и в сравнении с вечностью этот срок ничтожно мал. А здесь, на земле, получается как, видишь ли?.. Мы здесь живём, и так мы привыкли к этому временному занятию – что нам нужно всего только на малый срок для поддержания жизни – ко всему этому занятию материальным… что нам кажется – это к занятию духовным можно обращаться только на маленькое время. Так – будто духовный мир занимает гораздо меньше места во времени и пространстве, чем наш вещественный. А обстоит всё с точностью да наоборот.

…И мне очень жалко Данку. Она, может быть, и могла бы, и даже, наверное, и хотела бы тоже вырваться, оторваться от всего, что её здесь связывает… Но у неё слишком много чувства ответственности за всех, кого она любит. И это хорошо, безусловно хорошо!.. Будь ты уже со мной, так, я уверена – я бы уж так хлопотала о твоём благе, что больше меня и не занимало бы собственное благополучие… Но, ты знаешь… Возможно в чём-то оно и лучше, когда я, вот так, лишена возможности позаботиться о тебе в том смысле, в котором все понимают – в материальном, вещественном плане. Я начинаю заботиться хотя бы в душевном – в том, в чём могу. Если обычно мамы имеют возможность кормить своего ребёнка, одевать, дарить ему игрушки, водить на развивающие секции… То мне сейчас не выдается этой возможности, как видно. И я всё равно очень сильно хочу для тебя всё это сделать – хочу всё это дать тебе и подарить!.. Но, раз я не могу – так мне выдаётся время подумать о том, как бы я могла тебя насытить, развить, порадовать, обеспечить, хотя бы духовно – хоть в том, что не касается земного мира. Возможно, что именно из-за того, что у меня нет возможности задуматься о первом и нет возможности заняться житейскими этими материнскими делами, да так, чтобы они увлекли меня всю в себя, всю, с головой – так есть у меня теперь всего лишь только один выбор: заняться тем – что же я могу тебе дать духовного?.. Я бы очень хотела тебе побольше написать, побольше объяснить рассказать, передать чего-то важного… Но я не смогу… я прекрасно понимаю, что не смогу передать тебе всего, или хоть малой части всего. Если бы даже я писала к тебе целую вечность и старалась объяснить всё прекрасное, что есть в этом мире, всё чудное и совершенное, то я бы не смогла – ведь оно бесконечно. А вот Бог может. Ты знаешь, ведь Бог, Он сможет вести тебя через жизнь и говорить тебе и показывать так хорошо, как никто другой не может!.. Никто! Ты только проси Его показать. Проси Его быть с тобой. И Он обязательно ответит! Ведь Он отвечает всем, кто зовёт Его и просит прийти. Я не смогла бы дать тебе столько, сколько Он – ни будь я жива, ни будь я рядом с тобой, ни будь я даже в сто тысяч раз сильнее и крепче всех тех, кто живёт на земле, и мудрее… Нет, мой дорогой. Ты знаешь, я, в общем-то, не в праве занимать для тебя место какого-то такого человека, который является, на самом деле, родителем. На самом деле, хотя в мире и много прекрасных пап и мам, но даже если ты станешь самую, самую прекрасную маму в мире так любить, что за этой своей любовью не разглядишь Бога, и не полюбишь Его ещё больше – ведь Он и есть самый лучший, и настоящий наш родитель – то не стоит мне, например, и начинать занимать в твоей душе то место, которое может занять Бог. Ты знаешь, наверное то, самое важное, что мне стоит тебе передать на самом деле – не будет занимать много-много слов. Они все – все-все мои слова могут только служить тебе бесчисленными подсказками, которые должны, по идее, хоть как-то облегчить тебе твой путь. Но это лишь только подсказки того, кто идёт с тобой рядом, и кто не видит ни того, что ждёт тебя впереди, ни того, что на самом деле находится вокруг тебя и у тебя под ногами. Это подобно тому, как если бы я вздумала вдруг написать тебе учебное пособие по путешествиям, и описывать тебе каждую улицу, каждую площадь в мире, каждую кочку и трещинку в асфальте – каждую, каждую, каждую… Все ступенечки, все закоулки, все-все порожки. При этом я стану писать тебе всё это подробное руководство, о том, как и где лучше идти, чтобы не упасть и не споткнуться – даже совершенно не предполагая: куда же из всех этих мест мира ты решишь однажды отправиться!.. А вот Бог – Бог, Он знает, куда тебе лучше идти, чтобы и не споткнуться, и не ушибиться, и не упасть. Он может помочь тебе пройти легко и ровно даже по самым непроходимым, с виду, местам – куда я, возможно, скажу тебе даже и не ступать для безопасности. Ты должен понять одно и запомнить. Моё главное, что я могу тебе передать – оно заключается всего только в паре слов, а не в сотнях и тысячах: "Ищи Бога, зови Бога, верь в Него. А когда найдёшь и узнаешь – люби Бога, слушайся и уважай. Всегда, всегда слушайся!.. Что бы не случилось! И тогда ты будешь счастлив! Тогда ты сможешь иметь всё то, что я бы так хотела тебе передать и ещё гораздо больше!"

5.

Ты знаешь, мой дорогой, я обещала тебе рассказать что-нибудь о том, как мы с тобой жили уже без папы. Мы жили с тобой тихо и спокойно. Особенно рассказывать-то и нечего. Ничего особенно радостного и ничего особенно грустного. Всё, как бы средне. Ты знаешь – это странное чувство, когда один человек ещё только ушёл из твоей жизни, а вот другой ещё только должен будет скоро прийти. И ты… Ты, знаешь… не можешь уж быть совсем грустным из-за того что один ушёл, ведь ты должен держаться для того, второго, что скоро придёт. Ты должен, ведь он будет совсем маленький и беззащитный, когда он придёт. И ты должен быть сильным и смело идти вперед, чтобы дать ему всё, что только сможешь. Ведь я не знала тогда ещё, что мне не удастся с тобой провести много времени. Но я, в общем, считала себя обязанной сохранить здравый настрой для тебя. Тем более я знаю, что есть лучший мир, и что твой папа, наверное, там. Так и чего же совсем унывать и опускать руки? В унынии мало чего сделаешь хорошо. А для нового человека важно сделать всё, что ты только можешь – как раз, именно, хорошо… Хорошо и как можно более хорошо. Поэтому… Но при этом ты не можешь и радоваться совсем уж сильно и быть полностью веселым и счастливым… Ну… я думаю, что ты понимаешь. Конечно не можешь… Поэтому… Всё как бы средне. Ты держишься между двумя… Знаешь, да. Мне это, и вправду, напоминает, опять же такое, что… Ну, что я на границе двух миров. Вот, как бы… Ну ладно. Но, да… и это – тоже такое состояние, когда ты ещё и не там, но уже и не здесь. Да и ты, мой дорогой, в то время был в том же состоянии почти – ты был уже, вроде бы, здесь, а ещё и не появился на свет… Вот… Как и сейчас, кстати… Как много бывает таких состояний, которые вроде бы… Вроде бы ещё в одном мире, но уже и в другом!.. Поэтому… Поэтому всегда нужно помнить о разных мирах и о разных состояниях, и каждому из ни отдавать должное. Так вот, наш с тобой мир – тот, что где-то по середине… не там и не здесь – он мне запомнился больше по таким полуденным часам, когда мы с тобой выходили во двор и… Ну как – во двор?.. Похоже, что это был двор, если судить по тому, что он у нас между домами. Но всё же – он больше напоминал лес или… Или нет – поле. Или всего по чуть-чуть… Какое-то, знаешь, такое совсем не городское место. Такое – будто бы ты на природе, за городом… и совсем далеко от цивилизации. Как будто бы это не город совсем. Но всё же и город, потому что и дом наш стоит прямо тут – высится над этой маленькой зелёной полосой всеми 16 этажами. Хотя я, знаешь, говорю: "над зелёной полосой", но это наверное не совсем верно. Зелёной мне эта маленькая полосочка природы рядом с домом кажется только, разве что, осенью. Ну или в пасмурные дни. Тогда, когда тени танцуют среди листвы и она кажется темной, зелёной. А в солнечные дни, какие наши с тобой и были – всё золотисто-серебрянное. Всё. Трава вся в золоте – нежном, прозрачном. Её здесь никто не косит… И даже удивительно – ведь всюду кругом, что ни газон, так всё сразу же рубят на корню – чуть только ещё трава пробилась немного, так сразу её и косить. А здесь… Но это и не совсем ведь такая зона, что для людей предназначена. Её им, вроде бы, никто и не оставлял. Просто бросили такую – неухоженную. За ней забор и всякие гаражи. А за гаражами у нас школа милиции. Её из окна хорошо видно. И каждое утро там все ученики желают здравия какому-то товарищу подполковнику. А я из окна это слушаю. Ведь невозможно такое горячее пожелание не услышать даже и за плотными стёклами!.. Ну, то есть – слушала, конечно… раньше. А на зелёной полосе, ближе к дороге и к дому, стоят тренажеры – ну, маленькая такая площадка… И ещё небольшое поле спортивное. За высоким забором – решёткой такой… Ну, так вот – там у тренажёров ещё есть и лавочка, конечно. Она, как бы, уже на газоне… Она, видимо, раньше поставлена была не на газоне, конечно, а просто – на пыльной земле. А вот теперь там, со временем, уже и трава выросла. Так странно, что там, в этом месте совсем ничего не убирают!.. Не подстригают траву, не обустраивают все эти полу заброшенные площадки… Но, знаешь, наверное так бывает. И для чего-нибудь это нужно. Вот, даже хотя бы – для нас. Мы там по долгу с тобой сидели этим летом… Хотя и сейчас ещё лето… Всё быстро… Так быстро идёт, мой дорогой!.. Очень быстро! И оглянуться не успеешь – а вот уже – всё новое!.. Ну вот… Мы там по долгу сидели, и я всё читала там книжки… Вернее пыталась. Ведь летом – в жару – не очень-то, что-то, читается. И самое главное, знаешь, что у меня получалось тогда делать, вот в эти, наши с тобой, долгие часы?.. Вот, у меня получалось мечтать. Думать о том – как мы с тобой будем жить. Я знала уже тогда, что ты у меня будешь мальчик, и потому не мечтала, конечно же, как последняя глупышка, обо всяких там девчачьих заколочках или платьицах, что я своему ребёнку накуплю… А сразу мечтала о том, о чём нужно – о подходящих вещах. О том, на какие я секции, например, отведу тебя, если захочешь… Какие мы можем с тобой игры придумать и… И как я, вообще, тебя воспитаю, мой дорогой – ну, точнее попробую – так, чтобы ты был настоящим человеком. Ты знаешь, да – к этому важному выводу я пришла, когда стала мечтать и размышлять о том – что же я такого толкового смогу сделать для тебя?.. К выводу такому, мой милый – что я, конечно же, как и любая мама, хочу тебя видеть теперь маленьким миленьким ребеночком, с которым мне можно будет возиться, и развлекать которого, и гулять с кем на детских площадках… И всё такое. Но нужно бы мне даже больше задуматься и не об этом совсем, а о том – что же мне стоит тебе передать именно в плане твоего воспитания душевного… Задуматься не о том – как я бы хотела тебя одеть, например – в какие такие рубашечки и ботиночки – как я хотела бы обустроить твою детскую, если бы у меня была такая возможность, а о том – каким человеком я бы хотела тебя видеть, когда вырастешь, какой я бы видеть хотела твою жизнь, в которой ты будешь жить – а не всего-лишь маленькую комнатку… Какой будет твоя семья, когда ты её станешь строить, как будешь ты относиться к другим людям – и к близким – таким как твоя жена и, возможно, дети – и к не очень близким, и к незнакомым совсем… Всё это гораздо важней. Гораздо важней мне тебя представлять взрослым уже сейчас, и мечтать о том, каким же ты будешь взрослым, а не ребёночком… Теперь-то я понимаю, что вряд ли, конечно, мне это удастся – воспитывать тебя так… А здесь, в этом своём маленьком никудышном блокнотике – я даже и не стану начинать. Здесь всё равно места не хватит на то чтобы и чуть-чуть тебе объяснить только обо всём, что я хотела бы тебе объяснить… Я и не хочу тебя здесь поучать – так только слегка поболтать с тобой по дружески, да и всё!.. Будь я с тобой, впринципе, и очень-очень долго – допустим даже много лет… Я всё равно бы тебе не смогла, наверняка, так хорошо передать всё, что хотела бы. А вот Бог – может. Опять же, прошу тебя: обратись к Нему и спроси у Него – каким тебе лучше быть. И спрашивай каждую минуту твоей жизни!.. Тогда, если ты так будешь поступать – я за тебя буду совсем спокойна!.. И за твою семью будущую – тоже… И за друзей, и за знакомых. Ну, так вот… Вернусь к нашему лету. И вот, я подумала – каким бы я хотела тебя видеть взрослым?.. Наверное, знаешь – таким, как твой папа. Я лучше придумать пока ничего не могу. Наверное – это был бы уж самый лучший вариант! Наверное я таким и хочу тебя видеть взрослым – совсем ребёнком. Как папа. А, знаешь, вот в остальном – кроме того, что ты должен быть чистый, светлый, добрый, верующий и мудрый, простой и по детски счастливый – вот, кроме каких-то таких основополагающих хороших качеств – я не могу ни о чём помечтать за тебя. Ведь ты будешь жить так, как я и предположить не могу, ты будешь то видеть и слышать, те вещи встречать на пути, которые я и предположить-то совсем не могу!.. И всё это будет, конечно же, сказываться как на твоём характере и образе жизни в целом, так и на каких-то таких мимолетных твоих состояниях жизни – таких, что, быть может – всего на минутку придут в твою жизнь, может на день, может на пол дня… Ведь это же очень даже важно!.. И во всех этих состояниях ты будешь очень, конечно же, разным… И, главное тут – не терять основных этих вещей. Ведь если ты будешь иметь у себя основу хорошую – то это, как фон, понимаешь, для рисунка?.. Как будто бы это поверхность такая, на которой ты дальше рисуешь – кладешь на неё сверху, за черточкой черточку, за мазком мазок, за одним цветом – другой, новый, цвет или оттенок… И получается, в общем, картина. Вот, знаешь, я, как художник любитель, тебе так скажу: цвет фона – он очень важен. Он очень и очень многое решает. Особенно это ощутимо, когда ты рисуешь в компьютере. Я раньше на курсах пробовала – там есть такие программы, где можно рисунок не просто рисовать, а, как бы, его разные части – на разных слоях помещать. А снизу, под этими всеми слоями – есть слой, что называется фон. И ты его, тоже, можешь менять, в любой момент, независимо от других слоёв. И вот, когда ты слои с основным рисунком совсем оставляешь как есть, а цвет фона всего-лишь меняешь чуть-чуть – так, знаешь, как много меняется в целом!.. Весь вид твоей картинки изменяется в корне! Ведь кое-где твой рисунок просвечивает, а кое-где – нет, но просто… Ведь, знаешь как – рядом с одним цветом… цвет, серый например, смотрится так… А рядом с другим – например он выглядит более темным, или напротив – более светлым. Вот… Ты знаешь – я много писала на чёрных холстах. Ну как много? Купила двадцать штук – набор (ведь они вместе чуть выгоднее выходили, чем по одному, а уж мне – всё равно, простор для творчества не помешает!), и вот я на них и рисовала… Выходит так, что много у меня картин на чёрных холстах. Я бы, как раз, белые купила, но чёрные просто, опять же, тогда были значительно дешевле других. Ну и решила попробовать чёрные, ведь просто очень хотела хоть раз на холсте написать что-нибудь… Это твой папа учился уже именно в художественном и именно живописи. А я ведь – всего-лишь просто дизайну… Вот, на холсте никогда и не писала. Но очень хотела. И от того заказала себе набор. И что я тебе скажу?.. Да, это, конечно, совсем отличается от того, когда ты рисуешь на светлой поверхности. В корне отличается!.. Вот ты, например, рисуешь цветок. И если на светлом – все те же твои краски, что ты будешь использовать, станут такими нежными, мягкими… То на тёмном – они же слегка заиграют иначе. Они будут уже более жгучими, ярко-грубыми такими. Кричащими. Так и твои эмоции тоже – на разных основах совсем по разному будут смотреться!.. Вот, например, иногда твой папа ведь тоже злился. Не то что бы злился – но возмущался, допустим, чем-нибудь, раздражался, немножечко на повышенных тонах с кем-нибудь говорил. Не со мной, но с кем-нибудь. Бывало ведь, что какие-нибудь люди его совсем уж прям из себя выводили. Но, вот знаешь – он даже и когда так ругался, да раздражался – вот, всё равно, выглядел добрым таким!.. Но только немного рассерженным. Совсем не так, как когда другой человек с кем-то ругается – тот, у кого фон внутри не такой светлый, как у твоего папы. А про то, что тебе я сейчас сказала – что разные состояния у тебя будут, всё время, твоего внутреннего мира – так ты про это задумайся тоже, если будет у тебя время… Ведь это так интересно! Вот только одна лишь природа, да погода вокруг – столько всяких разных тебе состояний своих способна передать!.. Ты знаешь, я очень люблю вот в таких состояниях плавать – ты смотришь на мир и ловишь его атмосферу – ту, что сейчас… И каждый раз – это разные атмосферы такие!.. Вот только, всего лишь, тот маленький пяточок, тот кусочек мира, что у нас из окна теперь видно – и то… Сколько он дарит разных состояний!.. Вот например – вечер. Ранний – я имею ввиду… Ранний летний вечер. Уже начинают снизу у нас зажигать много-много огней на всяческих магазинах, салонах, да и просто, знаешь – фонари, фары, первые окна… Ужасно много внизу всякого маленького света – яркого, разноцветного – получается. И всё, при этом, внизу уже немного в таком тёмном дымном вечере купается. А наверху ещё ярко – таким теплым желтым, переходящим в красный и темный совсем – горит закат. Ну, это – на горизонте, а подальше от горизонта – ещё совсем такой, молочно голубоватый… И особенно это прекрасно перекликается в высоких зданиях – у нас здесь много таких домов видно – стеклянных, высоких – вроде офисных зданий. Ведь мы в центре города – больница наша, и здесь, прямо рядышком они. И вот – в них, даже и наверху, загораются уже окна офисов, в которых люди – служащие – ходят, работают. А всё равно ещё – на этих верхних этажах и солнце блестит. Ведь здания-то снаружи стеклянные. Так это замечательно!.. А внизу там какие-то и кафе, и клубы, и забегаловки мелкие, и… И всё такое… Очень здесь много жизни. Шоссе ведь широкое, тоже, под окнами прямо – и столько машин там!.. ну, в общем – прямо-таки жизнь! Её средоточие. А вечером – вот таким, как я сейчас говорила – вся жизнь оживленной становится, знаешь, ещё и по внутреннему ощущению такому, а не только по внешнему движению. Все люди, наверное, знаешь, тогда ожидают уже, что скоро уйдут с работы, а кто-то – уже, может быть, и ушёл. И это уже жизнь такая – которой живут не по долгу службы, как говорится, а как бы – свободно. Своя жизнь: интересная, полная – жизнь, которую люди весь день на работе ждут. Та жизнь, в которой они встретятся с родными, с друзьями, сделают какие-то свои интересные дела, сходят куда-нибудь… В общем… У нас, даже, в больнице она ощущается сразу – эта другая жизнь. У нас ведь, хотя отделение и стерильное, но всё равно – людей много довольно: врачей, пациентов. А ещё в конце коридора есть перегородка стеклянная, а за ней – просто приёмная отделения другого. Уже не стерильного – просто… И там всегда – ещё больше людей, больше жизни, движения!.. И к вечеру – ты уже чувствуешь, как веселее врачи все становятся, сестры, служащие – те, у кого смена заканчивается, конечно же… Не все в это время уходят ведь. Кто-то – наоборот – заступает только. А кто-то ещё с середины дня был, например, а к концу – всё равно остаётся на ночь. У нас, вот, например две уборщицы-санитарки всё время сменяются вечером. Днём у нас работает Тамара Васильевна – она у нас большая такая женщина, веселая, громкая!.. А вот на ночь приходит девушка – Света зовут. Она молодая ещё – тихая очень… Серенькая такая, как… Ну, как мышь. Слишком уж избитое сравнение, но здесь, кажется, лучше и не скажешь. Мне так неловко перед ней – ведь она такая же девочка, как я. Даже ещё младше, кажется, но… Но всё равно – мы же почти ровесницы. И ей приходится тут помогать мне, например, и убирать и… Ведь, чем же, скажи мне, я лучше?.. Раз это не я ей теперь помогаю в чём-то, а она мне? Разве тем только, что, вот, заболела?.. Мне как-то от этого очень неловко. И она, тоже, так неловко и… стыдливо, что-ли?.. на нас смотрит… И пока делает что-то – всё время глаза опускает и так отворачивается – так, как будто бы ей вообще неловко за то, что она, вот, здоровая, а мы – не очень, скажем так. За то, что она здесь ходит, вот, свободно… И, как бы, потом пойдёт, наверное, после работы домой, а мы – нет. Кажется – из-за этого. Она однажды сама так и сказала. Когда разговаривала с Данкой. Так, вообще-то,она очень мало сама говорит – эта девушка. Она всё как я – ходит молча. Но Дана у нас разговорчивая, и один раз даже и её чуть разговорила. Так вот – Данка ей что-то такое говорит, рассказывает про своих – вот, то ли – как они там свой дом обустроили летом… То ли, про дачу что-то… А девушка Света эта, как раз и сказала, про Даниных детей послушав – что, вот, как же ей нас жалко! Что мы и с детьми, вот, а ещё и болеем. Она и сама-то не слишком уж сильно спокойную жизнь имеет – конечно она не богата и только, вот, кое-как тянется… Но каково нам – она, мол, даже и не представляет! Ведь у нас еще дети и… здоровье… Вот – ну, такой разговор как-то был. Я тогда, благодаря Даниной разговорчивости, хоть что-то об этой девушке узнала – что она в крохотной квартирке живёт, кое-как зарабатывает, родителям понемногу помогает. Но это немного… Немного я о ней совсем услышала. Всё, больше, Дана тогда говорила… Ну, она много чего про свой дом всё время рассказывает – она, кажется, себя такой должной там что-то, всё время ощущает, что, вот – как просыпается: так сразу, кажется – она уже и там… Моет, стирает, убирает, готовит – хотя бы мысленно. У неё все мысли, по сути, о том. О том, как же ещё что-то в доме сделать – ну, там: оборудовать, обустроить. Куда детей повести – на секции записать… И, вобщем – об этом она так натурально рассуждает – так, как будто бы она, вот совсем там – где-то, или в их квартире с утра, и нужно ей побыстрее, вот, прямо именно сейчас вот, всем детям завтрак сделать… Или где-то в машине они (нет, скорее – в автобусе) – едут с одного занятия, с детьми, на другое…  И параллельно ребята её, с прирасстегнутыми воротничками на курточках, что бы не жариться, жуют пирожки, которые она сготовила и взяла с собой – в кулечках для завтраков… Ну, вот  наверняка!.. Мне, вот, так, прямо – всё это и видится!.. И так, так она про всё это натурально говорит, про все свои заботы – как будто бы вот тут вот, всё это, рядом и происходит… И я, сама, в общем-то – как будто не здесь совсем, а где-то там. У них гощу… Вот, с некоторыми людьми – так. Ты беседуешь с ними и, как будто бы вдруг попадаешь в их мир. Как с книгами – с такими людьми. Но, вообще-то, по сути – так можно бы и со всеми, со всеми людьми, абсолютно, попадать. Но вот, только – с некоторыми это полегче получается. Вот, как, знаешь?.. Вот – и с книгами: есть, ведь, и сложные научные книги – ну, те, которые прочитать – ещё свои мозги нужно приложить… И много, например, даже, мозгов!.. Потому что их понимать надо… такие книги. И надо ещё многое что в мире сначала понимать научиться, прежде чем их начать понимать. Это – как ты не поймёшь ничего, ровным счетом, в какой-нибудь научной статье о конкретной моделе машины, если ты сам не знаешь уже чего-то о тех технических терминах, что касаются всех, вообще, машин. Тебе, ведь, не будут здесь, в статье об этой конкретной машине, рассказывать и объяснять – как устроены колеса и что такое карбюратор?.. А ты, например, просто не знал этих, каких-то, предварительных вещей, и не понял теперь всю статью (ну, или какую-то ее часть)… Вот, с людьми – это так, когда тебе не говорят напрямую, а говорят, может быть, и открыто, но опосредованно. Говорят через термины… Говорят терминами, обозначающими собой понятия – понятия, уже собранные под крыло этих терминов… И это трудно понять – когда ты сам, может быть, их никогда и не систематизировал так… Не собирал никогда в такую, одну группку, в какую они собрались в той, чужой душе, и даже, может быть, не думал их так объединить. А есть книги – которые говорят с тобой напрямую. На понятном каждому языке. Они говорят прямо и открыто – как о "дважды два". Они говорят не о том уже, как в них переработаны, да переосмыслены, да перепрочувствованны простые и понятные вещи – а просто: о них самих. Конечно – так проще говорить, и проще понимать человека – точнее его внутренний мир, легче войти в него – ведь всё в нём легко видно, как кажется… Ну, как на ладони. А ведь у тех людей, что посложнее – у тех, которых уже усложнили обстоятельства – у них: чтобы войти в их мир, что хранится внутри – так нужно ещё знать и код. Код, которым всё-всë внутри зашифровано. Это не так – как с теми, что просто возьмут тебя за руку, да и отведут туда: так, нет. Здесь нужно знать и код от замка на двери, и карту иметь, и ещё и уметь по ней ориентироваться. Уметь разбираться в его собственной системе координат и обозначений – того, другого, человека. Ведь тут, зачастую, знаешь как?.. Тут у каждого будет своя система обозначений – что накопилась со временем, что появилась на его жизненном пути. Ведь если уж и пытаться ориентироваться по тому, по тем знакам, какие он нам сам о себе даст – по этой его карте: так карта всегда будет (полученная из его рук, конечно же) – им же самим и составлена. Он сам составлял её, когда обходил, в одиночестве, свои владения и описывал новые края и рельефы и вникал в свою топографию и изучал всю структуру геологических особенностей. А вот… если тебе кто-нибудь другой, посторонний, на него карту даст – так это уж, понимай – в его собственной системе обозначений составлена. Эта карта составлена в соответствии с мышлением И понятиями того человека, что карту другого нарисовать пытается… А это ведь две совсем разных карты – такая, составленная сторонним наблюдателем, и та, что составлена самим владельцем территории… Две различных карты. И как тут пытаться идти?.. По какой ориентироваться? И не всегда ведь тут одна карта не верна будет, а другая – напротив. Как раз обе могут быть в чём-то правы, а в чём-то – искажены немножечко. Ведь изнутри человек видит свой мир – как остров, например, необитаемый… вернее – с населением ровно в одного человека и сотни тысяч посетителей-туристов ежедневно… Видит его – так, изнутри, из самой-самой его сердцевины… Так, как никто другой никогда не видел и не видит. А человек, что смотрит со стороны – с берега другого, какого-нибудь, острова – вот он-то видит, как раз, то, возможно, что человек сам не видит, сидя внутри. Он видит снаружи. А владелец территории просто физически этого не может. Здесь, как раз – тот, что смотрит со стороны – может ему что-то, незаметное изнутри, подсказать… Ну, так вот – с чего я начала?.. А, с того, что вот такое время бывает вечером, когда люди ещё на работе, но, в общем, уже внутренне – как бы с неё и уходят. Как бы уже находятся дома немного, ну или в своём парке у дома, допустим, куда человек, может быть, вечером пойдёт погулять с семьёй… Или в магазине, куда ему нужно зайти за продуктами… Здесь… Как бы – к такой жизни, рабочей – примешивается ещё и простая жизнь всех этих людей. Как и свет вывесок и витрин – к закатному свету. Я очень люблю в такое время смотреть на мир из нашего больничного окна, но и в другое время – тоже. Вот днём, например – всё так пусто обычно – в знойное время обычно никто ведь по улицам и не ходит почти. Совсем как в те наши дни, когда мы сидели с тобой во дворе около дома… Но зато внизу – у подножия этих зданий офисных – постоянно, как раз в это время, ужасно много народа собирается. Все, видимо, служащие, спускаются вниз на обеденный перерыв и курят под зданиями, и кофе пьют в соседних забегаловках, и вообще – просто болтают, да воздухом дышат. Такое вот – тоже приятное состояние мира, когда эти кучки из людей, как бы рушат безлюдную привычную эту тишь полдня… Мне это тоже очень нравится… Твоя мама, и вообще, теперь очень и очень много времени проводит у этого окна, что у нас в комнате, и иногда ещё – у большого окна в коридоре. То мне, конечно же, больше нравится – оно у нас почти в пол. Но не совсем в пол, ведь внизу ещё есть небольшой низенький подоконничек, а под тем – немного ещё просто стены. А ещё здесь у нас растение такое стоит в горшке – большое. Словно почти дерево целое. И вот, я под ним часто стою, тоже, и на город смотрю. Окно это большое – в одной стене больницы с нашим – что в палате, и вид из него, разумеется,тот же самый. Но больше оно мне нравится только тем, что оно больше намного. Такой каламбур!.. Больше… Раза, наверное, в два. Да только я до него не всегда дойти могу, к сожалению. А вот до нашего – чаще. Ты даже увидишь, наверное, если вдруг станешь всё это читать – там, через несколько страничек ещё, будет рисунок такой – голубым карандашом… я то, до этого, всё разными вместе на каждой картинке рисовала… А это вот – по отдельности. Только голубым… Это я, вроде бы, себя у того окна в коридоре нарисовать пробовала – ну, так… Такой, полу мультяшный набросок – сам видишь… Вдруг захотелось…Такой голубой тон у карандаша – у одного из моих четырёх интересный… Что я, когда начала им водить по бумаге, так больше уж и не смогла остановиться. Мне он напомнил, в сочетании с белым листом – тот свет, что иногда у нас бывает… И ощущение. Такое вот – словно они – карандаш вместе с бумагой – становятся солнцем и воздухом… Такими, какие я днём иногда вижу или утром поздним – всё здесь такое бело голубое получается… И небоскребчики наши офисные – с голубым, как бы, стеклом, и небо – много-много неба… И стены в коридоре, и стекло… Даже халат на мне больничный – светло синий, да тапочки!.. Даже они – и то в общую картину вписываются!.. Всё-всë в одних тонах!.. Ну, так вот – вышла у меня эта картинка… Ты знаешь – пусть будет она тебе вместо той фотографии, что я обещала оставить – свадебной… Я здесь, конечно, совсем на себя не похожа, наверное, но… Пускай. А свадебную фотографию, видишь, как получилось – уже не выйдет у меня тебе передать… К сожалению я её, понимаешь, по вине косорукости своей абсолютной собственной, потеряла. Она у меня улетела вниз – из окна. Я её около него разглядывать стала и… Я, сначала, вот тот свой рисунок разглядывала – ну, корявый совсем и непонятный, что раньше был, до этих слов, в моём блокнотике – ну, такой, где, наверное мы с Лешей вроде стоим под дождём… И под зонтиком. Ну, это рисунком назвать и нельзя – так, просто я что-то такое вот намалевала!.. Его я разглядывать стала и так интересно мне вдруг показалось, что вот, когда он на свет попадает – то ведь совсем пресовсем просвечивается! И я тогда стала смотреть на него в солнце, и на ладонь брать… Так интересно – когда под листком, как бы фон из света и тени руки… Ну, в общем – баловалась, одним словом!.. А потом я решила и нашу фотографию взять – посмотреть на неё так же. Ну, во первых – она, конечно, гораздо плотнее листка оказалась, и так просто – совсем не просвечивается. Лишь только слегка – чуть-чуть совсем… А… Ну и просто – хотелось сравнить силуэты, вообще, наши – на этой картинке и на фотографии. Ужасно ли не похоже вышло или всё-таки?.. Ну вот и… Сравнила. Прости меня, дорогой, я это случайно. Понимаешь… Само как-то… и быстро так… Ветер из рук вырвал и… В форточку, в общем… Ну, значит так и надо… Наверное. Прости меня пожалуйста!.. Вот у тебя и осталось теперь из наших с папой изображений – всего только тот мой рисунок, где мы как будто под дождём, да ещё тот – что раньше был. Где я пыталась ту сцену повторить – как мы идём с твоим папой к метро (и уже почти подходим), и разговариваем… Не очень похоже, конечно… Мне можно было бы эту картинку ещё очень даже хорошенечко проработать… Там ничего почти не прорисовано… Но я, почему-то, боюсь дальше… Боюсь испортить, если продолжу. Возможно, что это и так же, как с нашей, с твоим папой жизнью. Не очень-то весело, с одной стороны, что так всё у нас быстро закончилось. Но зато – пока у меня силуэт этой, нашей, картинки, лишь радость вызывал и счастье… Лишь только хорошие и светлые мечты о том, как всё будет дальше. А ведь могло быть и так, что дальше стало бы хуже… Вот так каждый раз – ты начнёшь какую-нибудь картинку, и нравится тебе!.. Кажется – вот, ещё лучше сейчас сделаю!.. А потом – раз и так вдруг испортишь, что уже не вернуть того, что было… И думаешь: вот лучше бы я ещё тогда остановился!.. Но, может быть… и тебе не надо было бы смотреть на нас таких, как на этом фото. Мы там, конечно же, мы и есть,на нём… Но всё равно – не совсем мы обычные, ведь, например в таких костюмах мы там, и с прическами такими, каких в простой жизни, конечно, у нас не бывало – сам понимаешь… Но и на свадьбе-то мы по другому смотрелись – так, по своим ощущениям. Совсем ведь не так как на фото… Ты знаешь, всегда человек ощущает себя ведь не так, как его видят со сторо…

Мой дорогой, извини, я в прошлый раз прервалась, когда тебе писала. Вернее что ты меня, сам, и прервал. Меня увезли рожать и я не успела тебе, от того, дописать до конца. Вот, теперь я тебя уже видела!.. Теперь ты появился на свет, милый – уже да! И ты очень хорошенький!.. Очень! Я верю, что ты и когда вырастешь – будешь очень хорошенький тоже. Пусть даже не внешне хороший, ведь это совсем и не главное – но хотя бы внутри. Ты сейчас очень спокойный и даже почти что совсем не плачешь, как делают обычно маленькие дети. У нас все медсестры тебе удивляются – как ты так?!. Мне сильно с тобой, к сожалению, общаться нельзя – не дают. Ведь ты, якобы, можешь мне передать какую-нибудь инфекцию случайно, а для меня это, мол, может быть опасно. Но ничего – мы с тобой виделись пару раз. Мне тебя через стекло показывали. Ты очень сообразительный, явно! Ты так на меня пристально смотришь всё время, как будто бы понимаешь, что на меня нужно смотреть. Хотя – откуда бы тебе знать, что это я – твоя мама?.. Ведь, наверное, ты медсестер даже, девочек, чаще гораздо видишь, чем маму свою непутевую!.. Но всё равно – ты так пристально смотришь и не кричишь и не плачешь – на удивление ты смышленный и тихий! Мне все так и говорят наши… Что ты – просто чудо, какой молодчина!.. Мне даже аж и досадно немного – что я так тебя и не видела, даже хоть на секундочку, плачущим!.. Ну, как все дети… Но это – я так, в шутку, конечно! А так, вообще – знаешь, я вот, это тебе посоветую и никогда не оставлять – всегда быть таким молодцом. Ведь чего в жизни плакать и орать попусту?.. Когда можно спокойно жить и удивительные всякие вещи рассматривать, и учиться, и дивиться всяким чудесам – вот, как и ребёнок, в свои первые дни, всему ещё дивится – тому даже, что нам, взрослым людям, совсем и не удивительно уже давно… Так и взрослым надо бы… Вот – правильно это ты делаешь: на всё смотришь теперь с интересом, а плакать – не плачешь. Так вот и надо. Всегда нужно смотреть и исследовать. Исследовать всё, что есть вокруг и внутри тебя. И если ты тщательно будешь исследовать – то обязательно ты найдёшь то, что сделает жизнь абсолютно счастливой в этом, данном, каком-то, моменте. И если ты сильно уж жизнью своей недоволен в какой-то момент – то это и значит всего только одно: то, что ты недостаточно тщательно мир вокруг и внутри себя, в этот миг, исследовал. А иначе – ты обязательно бы нашёл вокруг кучу чудес!.. Иногда, когда ты будешь недоволен – ты можешь не заметить большого чуда. Большого, пребольшого… А оно всегда есть – всегда. Вот, даже маленькое, даже крошка – но чудо ведь не меньше от размера!.. Чудо – оно тем и чудо, что имеет масштаб… колоссальный. Для души, для сознания… И даже в маленьком чём-нибудь явленное – оно отображается громадным в твоей душе, если ты только сможешь его оценить. В тебе, тогда, раскроется вся его изначальная мощь… (Может быть, что и не вся, конечно – смотря на сколько ты, только, хорошо умеешь ценить) Но, как бы ни было – его мощь возрастает внутри, когда ты его оценил. Возможно – что и до изначальных пределов, в каких только способно земное восприятие твоё оценить, да и воспринять всю его исконную, изначальную силу и величие – величие Творения и красоты. Конечно – сама суть каждого явления: будь то даже и самая маленькая букашка, цветок или лепесток – необозрима и велика по масштабам настолько, что вряд ли ты и сможешь понять всю её, сполна, пока ты живёшь здесь, на земле. Ведь ты, просто не в силах, наверное, будешь всю её своим восприятием, и умом, и даже чувством осознать теперь – пока ты здесь… Да даже и потом – когда ты уйдёшь в другую жизнь, и я надеюсь – хорошую (всегда очень для этого старайся, прошу тебя!) – даже там, даже и в этой, небесной жизни, хотя мы, может быть, и будем осознавать всю мощь и всю силу, и весь объем любого творенья, но всё же – оно настолько велико и чудесно, что будет, конечно же, по прежнему вызывать чувство чуда, чувство чего-то огромного и всеобъемлющего, чувство восторга и восхищения перед этим… чувство преклонения перед тем – насколько велика Божья сила, которая каждое это чудо и создала! Вот в этом – наверное и суть чуда: то, когда ты можешь прочувствовать всю его мощь, почувствовать всё величие, всё… чудо, одним словом – не знаю как лучше и сказать!.. Но, всё равно – ты не перестанешь им восхищаться. Ты не перестанешь трепетать при соприкосновении с ним. Вот… И как много чудес рассмотреть можно в мире!.. Даже не просто в каких-то конкретных вещах – вот, как я, например, смотрю теперь в окна и вижу чудеса в домах, облаках, дорогах, деревьях… Но не только в таком – что ты можешь найти по конкретным очертаниям… Нет – например просто в воздухе, или в свете… Как много в них чудес! И каждый раз – разных! Вот, как весь-весь мир изменяется от света и воздуха – от их состояний!.. Я говорила уже тебе про то, как всё выглядит здесь из окна ранним вечером, или днём, например… Ещё, вроде бы, упомянала – как выглядит мир из нашего окна в те часы, когда утро уже перетекает в день – такое желто-свежее, очень-очень свежее состояние!.. А вот… Что я заметила – ведь разный свет и разный воздух (но воздух, по сути, наполовину он – тоже свет… Наполовину наше восприятие состояния воздуха – состоит из восприятия состояния света в нём), так сильно меняют и восприятие разных предметов! Такое ощущение, что в разном свете и в разном воздухе звучат более заметно абсолютно разные части мира – вот здесь, по крайней мере, в нашем окне… Вот, например, в ночном воздухе – звучит у нас громче всего асфальт на шоссе. Ведь он ночью пустой, и на него почти весь свет от фонарей прямиком капает и растекается… И ещё – окна. Те, что горят. Вот они звучат громче всего тогда… Ну и луна, если бывает. Тогда, понимаешь, то громче всего звучит – где есть свет. Хоть какой-то. Вот, несколько вывесок ещё хорошо, тоже, звучат – громко, у нас внизу. Их на ночь не выключают… А может быть – они просто на круглосуточных каких-то забегаловках и включены. Не знаю… Но, в общем – тогда, когда вокруг вообще света практически нет – ночью – тогда ты сразу слышишь все маленькие и незаметные даже источники света… И так от них хорошо!.. Ты знаешь – так иногда в жизни с людьми. Порой бывает так мало света от них – для тебя именно, что… Что кажется – мира совсем не видать. Иногда смотришь всюду вокруг, а там совсем уже стало темно… Просто вокруг беспросветная тьма!.. И не поймёшь – куда дальше идти. А иногда и не понимаешь – что темнота. Ведь это не глазу заметно – когда так темно становится, а душе. Ты просто и не поймёшь иногда, что душе темно без людей… И чувствуешь, просто – что, вот, она стоит на месте и ты её сдвинуть не можешь. Стоит, упирается… Нет сил у неё никуда двигаться и ничего делать. И ты думаешь: что же это?.. А это – просто вокруг темнота. И ей, душе твоей, слишком страшно и слишком уж клонит в сон от этих потемков. Ты думаешь, что она, отчего-то, в тебе ленится поднапрячься, усилие сделать и увидеть свет. Но нет – это просто тебя кто-то сейчас берёт и накрывает сверху толстым, плотным, непросвечивающимся одеялом, за которым, конечно, ты света не видишь. Возможно – что это всего-то один человек делает. А может быть – несколько. Но не все на земле. Но вот, из-за них – из-за этих одного-двух людей, ты всех-всех остальных и не можешь разглядеть – как бы они ярко не светили. А иногда – и наоборот: весь мир к тебе темным вдруг станет. Но даже хоть одного только ты человека найдешь, что посветит тебе в темноте – и уже тебе этого за целый мир хватит!.. Иногда лучше найти всего одно отношение, всего одно чувство к тебе, всего одного кого-то, с кем тебе будет так хорошо, как не было бы и с тысячами!.. И это будет прекрасно. Ведь лучше всего один свет – но очень и очень теплый и настоящий – как твой родной очаг в доме, который тебе дарит тепло и уют и покой. Это куда лучше, чем тысячи посторонних огней – сотни чьих-то чужих офисных окон, холодных фар машин, морозных неоновых вывесок, между которыми ты ходишь-бродишь одиноко – как по незнакомому городу… И всё здесь, вроде бы, вокруг, в огнях… А ты, всё равно, не можешь согреться, не можешь ни одним из них достаточно хорошо осветить свою жизнь… Конечно – всегда в твоей жизни, мой милый, тот должен быть свет, самым главным – больше которого ты в этом мире не сыщешь! Свет Бога – тот свет, что всегда с тобой, и что зажег тебя изначально… Ведь без того света – ты бы не смог и существовать. Но здесь я сказала про свет людской. Ведь, всё равно – ты захочешь искать и людей тоже, в этом мире, хотя даже, возможно, найдешь уже к тому моменту Бога… Нет, конечно – они тогда будут тебе не нужны уже так критически и катастрофически, как были бы нужны, если бы ты ещё Бога не знал. Но всё равно – хоть в какой-то степени, но конечно же будут нужны. Ведь даже и Бог, Сам, захотел однажды создать нас, людей, хотя нас до этого и совсем не было… Он, конечно, имел абсолютную полноту в Самом Себе… Но, всё же, Он захотел и нас видеть в мире. А уж тем более мы – всего лишь, сами, маленькие создания в мире, а не создатели – конечно, в нас тоже всегда есть желание видеть и других людей в своей реальности… Так лучше уж видеть всего одного человека, но настоящего. Так вот – с чего же я начала?.. Отвлеклась немножко… С того, что звучат в мире разные вещи под разным светом. Вот, например, вечером – как я рассказывала тебе – ранним… Ты видишь сначала закатное яркое небо – ведь в нём больше света… А потом уже только – оказываешься способен разглядеть и ещё свет – маленький: ну, окна, вывески, фары… А вот днём, например – когда всё вокруг залито светом – то ты видишь отчетливо сразу всё. И от того иногда, видимо, трудно бывает тебе днём на чем-то конкретном сосредоточиться – ведь видно тебе сразу всё, и видно отлично!.. И мозг, от такого количества возможностей для исследований и познания, теряется сразу и даже пугается несколько. Он говорит, как бы: "Ой, сколько работы!.. Ой, сколько тут делать!!! Боюсь даже и начинать!", и не начинает совсем ни с чего. Гораздо легче бывает ему вечером – когда видно уже не всё… Когда можно одно что-то бесстрашно разглядеть и не бояться того, что ещё куча всего нерассмотренным осталось!.. И, наоборот – когда ночью совсем ничего не видно, наш мозг в панике начинает искать хоть что-то, что можно бы разглядеть. Одним словом – чем больше у нас есть возможностей – тем больше мы их боимся. А чем их у нас меньше, тем больше мы ищем их и стараемся вытащить даже из полного, казалось бы, мрака – хоть лучик света. Так это везде. Очень во многих вещах… Скорее всего ты это увидишь ещё и в своей жизни. Вот, хорошо, знаешь, для созерцания – то, когда такой рассеянный свет… Когда, например, пасмурно… Или раннее утро. Когда свет есть на всём, и всё тебе видно… Но он не такой оглушительно яркий, как ясным днём… Хорошо – это я имею ввиду – для нашего пугливого сознания. Тогда оно, как бы, прекрасно всё может разглядеть, если захочет, и исследовать, и изучить… Но только ему не кричит всё вокруг о том, что и это, и то можно видеть – и это, и то ярко освещено и всё,соответственно, просит внимания. Вот, потому, я заметила – мне, обычно, такое вот время всегда подходило как нельзя лучше для разглядывания мира. Но это лишь от того, что мой мозг слишком был возбужден, и пуглив, и неуверен… А пасмурные дни – его немного успокаивали… Но чем ближе я становлюсь к Богу – тем больше я получаю спокойствия именно от Него, и именно от того – что всё вижу, и всё в ярком свете, и всё хорошо заметно. Теперь я люблю солнце и яркие дни!.. Как это чудно – когда весь стоишь в свете, и смотришь на мир из окна… на мир, который сейчас тоже полон света, и весь этот свет – так хорошо всё вокруг делает белым и легким-легким!.. Мне это, знаешь, с чем можно сравнить?.. Вот с тем, что когда люди ещё не уверенны в Боге, и в том, что их ждёт в том, другом мире вечность, и в том – что их жизнь в этой вечности, тоже будет вечна, и все их мысли, чувства, воспоминания и впечатления – тоже… Когда они, либо ещё не уверенны в этом, ну, либо – ещё слишком уж далеко находятся, по состоянию души, от того светлого мира, что дальше нас ждёт – ещё не совсем достойны его… То у них… Я имею в виду – и у меня тоже, ведь и у меня в жизни такое время, конечно, было… Такое есть ощущение… Грустное, тяжкое… Горькое даже… Такое ощущение всего преходящего. Ты видишь уже, может быть, красоту и ощущаешь её сполна… Красоту мира, вещей, мыслей, памяти, чувств, событий в твоей жизни, и мест… Ты чувствуешь и любовь – любовь ко всему, что есть в мире и лично в твоей жизни, прекрасного… Но все эти чувства – любви и восхищения красотой всех этих вещей – имеют ужасно тяжёлый оттенок… Оттенок осознания, что всё это – преходяще… что всё – до поры до времени… всё – смертно, одним словом. Вот это вот ощущение "смертности" всего, что есть в мире – оно и пугает тебя, и останавливает, и не даёт взглянуть широко, и охватить большой простор. Ведь если всё смертно – то ты не успеешь всё осознать, и всё сделать, и всё воплотить… Так что же и начинать?.. И даже осознавать все возможности – нечего!.. Но если ты станешь, мой милый, ближе к Богу, и если ты, в какой-то момент, уже почувствуешь всю ту вечность, которая тебя ждёт – весь тот светлый и бесконечный рай, что раскинется перед тобою – то тогда ты начнёшь без страха совсем, и сомнения, изучать и исследовать всё… Постигать всё и охватывать всё, браться за всё, что нужно, брать на себя все те дела, что увидишь, хорошие, в мире и подходящие для тебя… Одним словом – ты будешь идти и уже не оглядываться всё время назад из-за мысли о том, что всё конечно, и всему наступит предел. Ты будешь идти и понимать, что идёшь по пути Вечному. И никогда на этом пути не наступит конец. И никогда на этом пути не кончится время и место… Ну… Вот теперь я очень люблю свет… Яркий – прекрасно!.. Всё заливает?.. Чудесно! Вот, утром – когда он ещё только приходит в мир – я встаю и смотрю – замерев иногда смотрю на то, как он приходит… Со мной и давно в детстве такое тоже было… Всегда я с утра замирала в восторге от того – как это… Новый, чистый свет. Ведь он каждое утро так выглядит, словно совсем нов, и свеж, и чист… И, хотя я тогда ещё и любила больше рассеянный свет и пасмурные дни… Но вот в утренние часы – свет яркого солнца был и тогда уже для меня чудом. Наверное это – как дети… Как дети для всех – это такое вот, маленькое новое, светлое, чистое чудо, когда они только приходят в мир. И даже плохой, жёсткий, далёкий от Бога человек, почти всегда ведь улыбнётся, глядя на улыбающегося малыша!.. Так вот и я тогда, тоже – смотрела в восторге на утро. На утренний маленький юный свет… Наверное от такой чистоты – сильной-сильной такой чистоты всего нового – и в душе тоже становится чище… А вот теперь я смотрю утром на свет тоже в восторге. Ты бы видел – как это красиво у нас здесь смотрится из окна!.. У нас золотиться начинает шоссе и железные палки фонарей и машины на нём… Вдали появляется туман – нежный, молочный… И в нём купаются холмы зеленые, которые далеко видны, и высотки на них. На офисных зданиях – тоже стекла начинают поблескивать… Ну, тут много… Очень много всего, что могла бы я тебе описать замечательного!.. Но ведь у меня и блокнота не хватит так!.. Вот, про что я хочу тебе только сказать – так это про деревья, что звучат по особенному в утреннем свете. Вот – представь… Солнце выходит и хорошо уже вышло над городом. Оно уже лежит на дорогах и кусочками высвечивает здания. И добирается до нашего скверика – того, что при больнице, за решетками-заборчиками.Солнцу заборы не помеха!.. Оно здесь спокойно пройдёт. Тогда и начинают говорить деревья. Их кроны видны – не разделённые светом фонаря какого-нибудь на темно-рыжий и на тёмный тучный пыльный, как ночью – а наоборот: видны… до каждого листочка, почти, видны, в подсветке утреннего воздуха… Сизо-молочные такие… Юные, чистые, блестящие – будто серебрянные… Знаешь – так, как будто совсем не похожи и на себя-то самих – тех, которые дневные: которые мы, уж хорошо видим… Я говорю про дневные теперь уж, с ними сравниваю – не те, вечерние, что разделены на два ярких тона… А те, что днём… Может быть, даже в самый яркий полдень. Они, вот – дневные деревья – тоже, и при ярком солнце – таком, что прекрасно всё видишь… во времени таком, где всё видно и ясно и легко разглядеть, но… так, только, почему-то, они и в полдень имеют в себе некоторый отзвук пыльности – темной, тучевой пыльности, и отзвук желтости – такой вот: кирпичной, фонарной. Это я тебе так – как малевака-любитель говорю. Приглядывалась. Когда хочешь повторить что-то из жизни – так обязательно начинаешь приглядываться. А как уж начнёшь приглядываться – так обязательно, всё больше, хочешь повторить!.. Ха-ха! Прости за каламбур. Ну, так вот – ты знаешь: они, тоже – немного, как сами не свои. Если смотреть на них в такой вот – ленивый полдень. Бездельный… Засыпающий слегка. Такой… А при этом, ещё – нужно сказать, что и суетный, мельтешащий, копошащийся, равнодушный. Вот так сядешь летом – на детской площадке, скажем, или просто на лавочке во дворе – посидеть, почитать… Это мы, особенно, с тобой уже, вместе, так почаще старались делать, как я тебе и говорила – чтобы мама твоя выбиралась хоть на чуть-чуть из своего домашнего книжного мира, да и давала тебе хоть чуть воздухом подышать. Ведь это ещё – тот период, когда ты тем же, что и мама дышишь. Вот и приходилось себя, знаешь – осколочком этого же книжного мира  вытаскивать: как ослика вслед за морковкой на удочке. Берёшь книжку – и пойдёшь: вот её-то буду, теперь, мол, читать на улице!.. А потом ещё не удержишься и возьмёшь с собой, наберешь – и ещё три или даже пять… когда как: ну а вдруг, как бы – одну читать не захочется, а другую – вот как раз?!. И, по факту, потом сидишь, глазеешь на сонный мир полуденный, и ни одну не открываешь – только держишь руку в какой-то из этих книжек, в прикрытой – вместо закладки между страниц… А так оно постоянно получается, милый, что – ну не можется, как-то, в полдень ничего иногда, понимаешь!.. Ну, ну да ладно – мы к этим нашим с тобой… И не нашим, и моим в одиночку дням – в полуденный период, ещё теперь вернёмся, надеюсь. Мне теперь показалось, что я тебе хочу ещё немножечко о них рассказать… Но… а то я очень уж сильно уж отклонилась от мысли. Со своим… Так… И, вот – вроде бы, думаешь: вот я ведь пря-мо под дом спускаюсь! Ну зачем мне столько?!. А нет – наберу целый пакет или сумку и сижу под домом на лавочке – с баулом! Ведь целую библиотеку с собой притащу, а читать – и не читаю!.. Так – вернусь к утру. Утром деревья – такие новые!.. Такие сизые!.. Так они светло, счастливо трепещут, так движутся активно на ветру в некоторые минуты, что словно взлететь хотят и улететь к этому солнцу!.. И мне вместе с ними хочется… Они, знаешь, как будто бы птички маленькие, все наперебой поют – как это всё хорошо, и как они благодарны за это!.. Так мне это слышится, когда я глазами, как бы, слушаю, а не ушами… И ты

На этом текст закончился.

Она немного поглядела в пустоту, а потом наконец нашла в себе силы оглянуться на комнату сына. Потом, немного посмотрев туда очень странными глазами – снова взглянула на его бумажные листы, но и мимо них. А Женя, судя по всему, как раз только проснулся. И из его комнаты послышалось некоторое копошение и скрип старенькой кровати, на которой он, наверное, теперь присел после сна. Конечно – должно быть он совсем неуклюже теперь на ней себя чувствовал. Ведь столько лет уже здесь не лежал! Уже года четыре. Наверное отвык от своей старой кровати… Да и вон как вырос! Казалось – уже и не должен, ведь, больше расти! И так уж большой был, когда уезжал… А вот – кажется и ещё вырос. Ну или мама его, сама, чуть ниже за то время стала… Тоже может быть. Но, в любом случае – теперь голову задирать ещё выше приходится, чем раньше. Ну, это и ничего!.. Она потихоньку пошла к комнате Жени, хотя ноги тряслись.

– Женя?.. – блеклая худая женщина лет сорока с лишним, большими глазами уставилась на сына, который только что проснулся и успел ещё только сесть на кровати. Она так и замерла в дверном проеме – там, где была – и смотрела испуганно и растерянно. А голос у женщины дрожал, как и листы бумаги, которые она держала в руках. – Жень… Откуда это?.. Тебе кто-то сказал?.. Кто-то дал это, да?.. Я… Я честно дала бы тебе и сама, если бы у меня было… Но я думала, что… Что больше совсем нет…

– Мам?.. Ты про что? – засмеялся сын, взъерошивая волосы после сна, чтобы привести их в порядок. – Чего ты хотела мне дать?

– Я… Там… Я просто взяла твой рюкзак… Хотела его разобрать – разложить вещи… Чтобы ты не возился… И там…

– Мам, ну… Ты прочла что-ли?.. – немного укоризненно узнал молодой человек, хотя ещё не перестал улыбаться. – Ну это ещё не закончено… Ещё не отредактировал, не вычитал… Так – черновик просто… И даже до конца чуть-чуть не дописал. Ты б лучше сказала, что хочешь из моего почитать что-нибудь – и я бы тебе законченное дал. Чего ж ты?.. Так вот? – шутливо покачал он головой.

– Из твоего?.. – задумалась женщина и как-то странно застыла на месте, глядя на паркет.

– Да… – кивнул Женя, приглядываясь к маме, – Что-то не так?.. Нет, я, конечно, знаю, что я бездарность… Но надо же хоть как-то двигаться… Чем-то заниматься, пока – вот я и пробую разное писать. Тут вот – от женского лица, знаешь… Ну надо же разными языками уметь писать тоже… И…

– Ты это, серьёзно, сам написал?.. – узнала его мама растерянно. – И сам, тоже, придумал?..

– Ну… Ну, как?.. Почти сам. Ты знаешь, я в основном, с… Это странно, конечно, наверное будет слышать, но… Но, наверное, я сочиняю обычно вместе с Богом. Он мне как-то, всё время, знаешь, и сюжеты подсказывает, да и вообще – руководит, по моей просьбе. Я, знаешь, считаю – что если писать уж хоть что-то, то стоит писать лишь по Божьей воле. Ведь всё самое главное уже в Библии было написано… Хотя Библия – это и не литературное произведение, конечно, в прямом смысле – это, всё-таки, документальное описание реальных событий в основном… И лишь иногда там приведены например песни – псалмы… И что-нибудь в этом роде – где указано, что это песня, например… Но всё же – хотя это и не выдуманное произведение, но… ведь это книга. И в том она схожа со всеми другими – что её нужно читать, чтобы узнать. Так и зачем же я буду писать сотни книжек и забивать ими это пространство?.. Чтобы люди на них отвлеклись и то время, что они могли потратить на чтение Библии – на эти мои книжки тратили, что-ли?.. Нет. Конечно нет. Тогда лучше писать уж только такие книги, что пользу принесут тем, кто и не взял бы, наверное, в руки Библию, ведь точно хотел почитать что-нибудь из простой литературы, а тут – в этих своих книжечках – я хоть что-нибудь про Бога им тоже скажу. Тогда они имеют смысл – хоть какой-то… Да и для тех, кто уже верит – для них тоже. Приятно ведь будет увидеть, что кто-то из авторов книг верит тоже… И вообще – обсудить так, мысленно с ним какие-то религиозные вопросы… Ну, поэтому я, разумеется, всегда спрашиваю у Бога – что мне и как стоит, лучше писать… Раз я, тем более уж, пишу про Него и про веру в Него… Понимаешь?.. Ну и Он мне помогает всегда… Вот это – вроде того как… Ты всю эту вещь прочла, да?.. Вот как там описывает… Ну, героиня… Как, например, она рисует, да?.. Вот так вот и я пишу книжки. Вот этой сюжет – я вообще во сне увидел изначально. Ну, не то что сюжет даже… А так – знаешь, разные пятна картин таких, ощущений… Красочных, ярких, необычных. И вот из них я потом постарался сложить эту книгу. Конечно её книгой не назовёшь-то совсем – эта вещь, она совсем маленькая… Хотя я и хотел её, вообще-то, сделать довольно большой. И до сих пор разрываюсь немножко между двумя решениями – оставить так, небольшой по длительности, или, всё же – чуть сделать подробнее?.. Я, вроде бы, чувствую – что так… Но мозгом-то понимаю, что для того чтоб была она хоть чуть вместимой в принятые, как бы, литературные мерки – нужно бы её сделать больше. Побольше о жизни в больнице, например, рассказать, чуть-чуть больше раскрыть персонажей вокруг – ведь тут какой простор для творчества!.. Как много ещё мыслей, образов, микро сюжетов здесь можно бы описать – и Даны этой линию подразвить, и санитарок, и ещё, может быть, главврача тоже… Но… Мне, просто, ужасно, отчего-то, захотелось так сделать, чтоб девушка именно в маленький блокнотик писала – совсем, прям… И дальше уж, получается что не логично совсем будет долго писать. Ведь в маленьком блокнотике большой текст просто физически уместиться не мог бы. Ну и, опять же, конечно – так Бог направил. А вот если про то, что из этих вот пятен зрительных картинок каких-то и ощущений – я эту историю складывал… Ну, таких, как например те виды из окна больницы, что девушка видит, или её чувство лёгкости. Я тоже не знал, как бы – что же они, и к чему же, и как же мне в них тоже, так разобраться получше, чтоб докопаться до самого корня их?.. Сути?.. Чтобы понять – что они означают, и к чему ведут. И, как бы, так, вместе с той девушкой и докапывался в процессе, пока писал – сам докапывался, и, будто и она, как бы, по сюжету тоже. Опять же – меня Бог так направил – писать эту вещь так легко… Как и мою девушку, тоже, в истории – ведь она, вроде бы, стала так, тоже легко всё рассказывать, что ей хотелось, и вот через это уже – побираться к тому, что же Богом для неё самой заложено, тоже, важного в этих простых вещах, которые она хотела описать. Вот так и я, точно, в процессе… Так и писал эту вещь. Совсем, как бы, у нас с ней всё это перекликается. Ну и, выходит, что тот процесс написания, что, якобы она прошла, чтобы создать эти записки – на самом деле я тоже немножко прошёл, чтобы создать их же… То есть, в любом случае – процесс создания этой вещи был именно такой. Не слишком я много болтаю?.. – улыбнулся Женя, – А то, видишь – вот, выспался, поднабрался сил, и стал теперь, с этими новыми силами, уши тебе забивать своими историями!.. Прости! Мне только дай волю про свои увлечения поговорить!..

– Да нет… Я… – его мама на время замолчала и посмотрела на него, совсем растерянно. – Я, знаешь, всегда… Ты извини меня пожалуйста, конечно, но я… Я когда слушала раньше твои эти рассказы о Боге… О том, что ты с Ним общаешься так, словно с другом… И немножко… Ну, не доверяла, что ли?.. Нет, я, конечно, верю – ты знаешь… Но я как-то так – по церковному… И для меня всегда очень странно всё то, что ты говоришь – что с Богом вот так можно общаться… Так просто… Как будто бы с кем-то родным и… И не очень далёким. Но теперь… Теперь мне… Сегодня поверилось. Знаешь… Очень. Я думала – это твои, просто, какие-то, странности… Ты извини уж, Жень, но… Тем более я и не знала – откуда ты этому научился всему, но… Ты знаешь… Я очень надеюсь, Жень, что ты не обидишься сейчас очень на многое!.. Не только на это – что я сказала, чтомне всё это казалось твоими странностями немножко… – засмеялась мама, совсем взволнованно, – А ещё… На пару вещей. Мне бы нужно тебе, видимо, очень во многом признаться… Ты… Ты хочешь пойти погулять, как и думал – ты говорил, что думаешь пройтись, когда отдохнешь с дороги?..

– Ну… Да. Конечно. Давай погуляем… Я здесь давно, просто, не был. Хочу хоть немножечко вспомнить свои места. Ты не устала? А то можно, тогда, и не идти… А, ну, ладно… Тогда пойдём. – сказал Женя тут же, увидев, что мама отрицательно покрутила головой, – Ты, ничего, кстати, это… В чём надо там – признавайся. Смело… Я, точно уж, против не буду!.. И не обижусь, конечно! Я даже предположить не могу – что же ты такого могла от меня скрывать?.. – засмеялся неловко молодой человек.

– Да… Нет… Спасибо. Я не устала, конечно… Пошли. Мне кажется – лучше нам обо всём, как раз на свежем воздухе поговорить. Сейчас я… Только возьму пару вещей, и пойдём, ладно?

– Ладно. – в недоумении пожал плечами Женя.

Минут через пять мама и сын шагнули на асфальт их старой улицы, которую Женя помнил ещё с самого детства, и от того – сейчас сразу же стал улыбаться, как только очутился на этой, знакомой каждой своей трещинкой и ямкой, асфальтовой дорожке, идущей прямо вдоль дома и дальше – за его края в обе стороны. Он с аппетитом вдохнул прохладный летний вечерний воздух, в котором, как в каком-то напитке с кусочками фруктов, плавали маленькие частички аромата пышной гортензии, что цвела на палисаднике, и долго, с улыбкой, оглядел хорошо знакомое место.

– Давай к универсаму пройдемся?.. Мне эту часть города всё хотелось вспомнить. Как раз и покупки, если что донесу – тебе ведь в универсаме, наверное, что-то надо?..

– Ну… Да. Надо… Пойдём… – замялась мама, и неловко поправила в волосах ободок, обмотанный для красоты шейным платком. – Что я хотела тебе сказать… Жень… С чего бы начать-то теперь?!. – засмеялась она себе под нос, потирая, при этом, пальцы, – Даже не знаю!.. Ну давай так… Скажи, тебе, Жень, никогда со мной не было слишком, ну… Слишком уж одиноко?.. Я… Я понимаю, ведь, что ты был, почти что всегда один в детстве и… Я постоянно там на работе… конечно тебе, наверное, мамы не хватало!..

– Ну, мам, я… Я как тут могу жаловаться?.. Ну серьезно! Ты на меня же тогда и пахала. Чтоб мне было что поесть – условно говоря… Ну, какие тут могут быть обиды?.. Я, наоборот, очень и очень тебе благодарен… И…

– Да не-ет, Жень, я не про обиды!.. Я понимаю прекрасно, что ты на меня не в обиде, иначе бы так мне теперь много не помогал… Ты для меня столько делаешь, сколько не каждый ребёнок, далеко, для родителей захочет!.. Вот даже уже только в этом году ты мне сколько перечислил?.. Сейчас даже скажу точно… Я как раз вот считала…

– Да ладно, не надо – не считай! Я это… по сути, ведь, ничего для тебя и не делаю. Я, может быть, только хоть по чуть-чуть отдаю то, что ты для меня… сама делала всё это время… А ты столько сделала, что я вряд ли даже когда-то отдам!..

– Ну, ну да ладно – про то, что я сделала!.. Нет, спасибо, конечно, но… Я просто хотела ведь о другом узнать. Чисто про чувства – тебе не хватало, наверное, ведь, мамы?.. Ты знаешь… Я, нет, не обижусь совсем – я просто хочу узнать… Сейчас объясню почему. Я вот читала твою эту… Как ты говоришь – вещь!.. – засмеялась мама, – Ну, книгу, наверное, всё же… маленькую. Так вот – я, кажется, поняла, что ты там такие её чувства, как бы описал, и… И отношение даже, знаешь, само – этой девушки к своему ещё не родившемуся ребёнку… И я поняла что… Что я, наверное, так именно, никогда к тебе не относилась. Вот так не называла, вот так не улыбалась, даже что ли?.. Как, вот, по речи твоей героини – чувствуется, да, что она своему сыну улыбается… Ну, многого, знаешь, во мне не было именно того, что ты в ней описал. Я это сейчас, просто, почувствовала. Ощутила, прямо очень даже явно… Что это ведь не мое. Не моё всё ты описываешь… Наверное – это упущение, что я так с тобой не общалась и именно так вот, тепло как-то, мягко к тебе не относилась… Но, раз ты описал это – то, значит, наверное, ты бы хотел, чтоб к тебе так отнеслись?.. Да? Так, как эта девушка к ребёнку… Ведь откуда-то ты это взял?.. Все эти слова, интонации, чувства… Наверное из своих мечтаний, да?..

– Мам… Ну… Как бы тебе сказать?.. Я, как писатель, ужасно много всяких представляю характеров, чувств, эмоций, натур… Разных, таких, языков, знаешь, человеческих… Разных интонаций и слов, да… Вот тут я представил такой вот язык и такую натуру, но… Но, да, в чём-то, быть может, мне и хотелось бы, тоже, иметь вот такое вот отношение и такие вот интонации по отношению к себе. Да… Как и тысячи других хороших отношений и интонаций, что можно найти в мире – все хорошо бы было от кого-нибудь получить и для себя. Но это ни в чём не умаляет твоих, мам, заслуг, и не делает тебя плохой!.. Нет – ты шикарная мать! Да, в конце концов – в мире есть сотни и тысячи… и миллионы, наверное, даже, таких языков, интонаций, и отношений – красивых, прекрасных, но разных. И все их один человек, всё равно, никогда ведь не сможет собрать в себе одновременно! Поэтому, вот и в тебе, разумеется, были не все, но… Но это, конечно, не значит что…

– Нет, Жень, не оправдывайся!.. Я ведь не про то… Я только хотела сказать, что… Ты знаешь, возможно, что вот такая вот мама – она у тебя и была. Теперь мне так кажется, что, наверное, и действительно была. И, да – наверное, и действительно можно, как ты, разговаривать с Богом… Ведь это просто невероятно!.. Ты знаешь… Ты же знаешь, что я в госпитале работаю уже много лет?.. Да… И ты знаешь, что он, тоже – для онкобольных?

– Да, ну… Ну я тоже подумал, что этот мотив ко мне в голову, тоже, пришёл, может быть из-за того… Ну, из-за того, что я образ этот имел в голове, благодаря тебе… Особенно – вот, что-то из детства такое – когда ты меня на работу брала один раз… Ну, помнишь – мне в школе тогда сочинение задали на тему работы родителей?.. И ты мне показывала тогда работу. И мне так, особенно, одна комнатка запомнилась – наверху. Там, где беременные у вас лежат. Вот, кажется – её-то я, наверное, и описал…

– Да?.. Ну вот – тем более… Это та самая… Тогда мне тебе про неё не придётся рассказывать. Ты знаешь, много лет назад… Двадцать два года назад, если точно – там у нас лежали, одни из многих пациентов, конечно, две девушки. Одну звали Лера. А другую – ты удивишься… Дана. Да, совсем как и в твоём рассказе. И вот она – та, которая Дана – правда, была занятой такой, телом пышной, одета в яркое такое… Цветастое, знаешь, платье-халат… Как бы чёрное, но в цветах – красных, жёлтых… И ободок в волосах все время носила почти что такой же – в тон. Она тоже общалась всё время с детьми, с мужем и… с братом. Ты даже в этом совсем угадал – да, у неё с братом было какое-то дело. Так вот – я о ней, видишь, много всего знаю. Достаточно. И ещё больше могла бы теперь рассказать – но только это не так уж и важно. Ведь она полной жизнью жила, хоть и болела, и поговорить об этой жизни всегда тоже была не прочь. Она говорила тогда с девушкой той – Лерой, обычно. Ну или с Тамарой Васильевной – уборщицей нашей. Но не со мной… Вернее что я с ней не особо-то говорила. Один раз только… Я вообще тогда ещё говорить со многими очень стеснялась и… И как-то не могла, в общем. Ну, так вот – потому я о жизни её знаю много, хотя с ней сильно и не общалась. Просто – параллельно с какими-то делами слышала. А вот о той, другой девушке – нет. Она всё обычно молчала и вовсе… ну, сама в себе была. Ни с кем, ни о чём – только ходит, такая счастливая, знаешь, всегда улыбается, и… И в окно постоянно глазеет. Мне их было так жалко тогда – этих девочек!.. Страшно!.. Я всё, вот, ходила тогда по палатам – вот, как у тебя тоже есть в твоей вещи – и как будто бы, мне так казалось – я не достойна и жить, по сравнению с ними. Они ждут детей – ждут совсем новой жизни, и, при этом – ждут смерти. Так это странно!.. Ужасно!.. Так вот… Ты знаешь… Да, я про ту девушку Леру почти ничего тебе не могу рассказать, к сожалению… Совсем. Она всё молчала… Я даже одежду тебе не могу её описать. Она была в нашем – больничном. Такая… Светлая, бледная, худая… Знаешь – как тень. Как будто она – воздух. Вот, правда – как ты описал, что она себя чувствует воздухом… Наверное – эта Лера тоже. И… Ты сейчас удивишься, Жень, и… И надеюсь, что ты меня простишь, если я расскажу честно… – мама прикрыла рот рукой и заплакала.

– Мам, я…

– Не перебивай только сейчас, ладно?.. Потом… Мне нужно решиться сказать… Потом скажешь, что хочешь, а мне лучше сказать как-то сразу и не… Не знаю, даже как это всё объяснить… Но… да, ты у меня приёмный, Жень… Я никогда этого не говорила, ведь незачем… Да и тебе так, наверное, лучше было бы?.. Но… Но на самом деле – ты не мой. Хотя я всегда и считала тебя своим, но… Ты не обиделся, Жень?..

– Нет… Нет. Мам, конечно!.. Я… Я наоборот…

– Ну и ладно… Потом, хорошо, мы с тобой это обсудим, ладно?.. Мне нужно ещё слишком многое тебе объяснить сперва… Ты… Ты знаешь, та Лера – она ведь ждала мальчика, правильно?.. И вот – когда у неё уже прошли роды, она… Ну, она через два дня… Её не стало, в общем. А ребёнка тогда у неё забрали, сразу после того, как он… родился… и больше к ней не пускали, как бы, чтобы её чем-нибудь не заразить… Так с лейкемией – нельзя… Вот… Чтобы она чем-нибудь от ребёнка тогда не заразилась… Вот… А потом – через пару дней она ушла. Её увезли срочно в реанимацию, когда сильно плохо стало, ну и… И мы ещё не знали – что, как будет. Я тогда просто постель стала менять её, чтобы постирать, ну… как обычно. Как раз, пока удобно – её не нужно тревожить, чтобы она стояла и ждала, когда мы постель сменим… Вот. Ну, я её не проверяла, конечно же, эту постель – а зачем?.. Наоборот постаралась скорее прибрать и… И… Мы только уже через несколько часов узнали, что Лера сюда больше не вернётся. И меня, тогда, наш главврач попросил принести все вещи её из шкафчика, чтобы их, как бы, распределили – куда надо. Там приходил, вроде бы, юрист или что-то вроде того – от власти, чтобы разобраться. У неё родственников не было, как и в твоей книжке. В таких случаях сложно – не ясно почти, что делать с вещами… Ну, то есть – ясно, конечно – они к органам власти переходят. Хотя у неё, вроде бы, и ребёнок остался… Ну, вот и… Но у той девушки и вещей-то почти не было. Поэтому… Ну, вот наши, в любом случае, и решили вызывать каких-то экспертов из нужных служб… Чтоб ничего не нарушить. Я вещи, конечно же, отнесла все к главному. Там и вещей-то почти не было – была расческа, зубная щетка, конечно – ну, всякое такое, обычное… Авторучка была и несколько карандашей. Штуки… Штуки четыре… Да. Четыре – точно… – мама Жени замерла, остановившись посреди дороги и в ужасе поглядела в пустоту. А потом опять заплакала. – Как и у тебя – точно… Совсем так же… Так вот, и, что самое главное – это листочек. Листочек такой – А4, в четыре раза сложенный. Она у меня его и попросила однажды, когда я снимала с доски расписание уборок – она это увидела, и попросила отдать ей, если уж он мне не нужен больше. Ну я отдала, конечно же… Так вот – я его разворачивать и читать не стала, конечно – кто я такая, чтобы читать?.. Я просто все вещи отнесла к Виктору Фёдоровичу… А… А он мне потом говорит через время… Опять меня к себе зовёт и говорит, что, возможно ещё если поискать, то найдётся, быть может, где-то в столе такой маленький блокнотик… С собачкой, Жень!.. Ты не поверишь!.. С собачкой!.. – мама заплакала ещё сильнее и Женя обнял её, стараясь успокоить, но сам выглядел очень испуганно. – С собачкой… Это он знал, Виктор Фёдорович, потому что она сама написала, оказывается, на том листочке – который с расписанием уборок на обратной стороне – что есть у неё там в столе, ну либо под подушкой – если она, вдруг, почему-то не сможет его положить в стол перед тем как… ну, уйдёт… такой вот блокнотик. И я тогда вспомнила, что она, правда, бывало сидела с блокнотом в руках – таким, маленьким… Да, с собачкой… Так вот – там она написала, на этом листке с расписанием – что-то вроде своего завещания. Короткое оно… Ты знаешь, мне его тоже отдали… Потом… Ты, думаю, уже понял – почему мне, да?..

– Ну… – кивнул Женя растерянно, – Наверное… Да.

– Вот, я его взяла сегодня с собой… Почитай. – мама передала Жене листок, который достала из сумки. – Увидишь её почерк как раз…

Женя взял листок и прочёл:

"Уважаемые… Те, кто прочтёт эту записку! Не знаю, к сожалению – к кому она попадёт… Простите за то что я вас напрягаю. Но у меня к вам большая просьба! Это что-то вроде моего завещания. Но не совсем оно. Я ничего почти не оставляю своему ребёнку. То есть совсем ничего. Но есть одна вещь, которую я бы хотела ему передать – вернее что тем, кто его будет растить. Либо родителям, приёмным, либо хотя бы воспитателям в детском доме. Я написала ему небольшое послание. Совсем маленькое. Оно всё умещается в крошечном блокноте – вы найдёте его в моей тумбочке, ну либо, если вдруг я его не успею туда положить – то под подушкой. Я там его иногда оставляю, когда сложно вставать. И вот его я бы очень хотела ему передать. В нём нет ничего особенного – много совсем и ненужной болтовни, но… Но есть пара слов, что я, правда, хотела бы ему сказать – о жизни, о вере в Бога и… И так далее. Пусть бы его будущие родители, если они, конечно, найдутся – решили бы сами – хотят они дать ему этот блокнотик или нет. Но если не захотят – то ещё от меня одна просьба: хотя бы, тогда, если могут, пускай бы они рассказали ему о Боге. За меня. Хоть как-нибудь, хоть поверхностно, но… Моя вера – это самое главное, что я хочу ему передать. Это единственное, что у меня есть, но это и самое ценное. Было бы самым ценным, даже если бы я и имела ещё кучу вещей и денег. Поэтому, очень прошу вас ему передать её, хотя бы как-то, хотя бы как сможете. Это – моё завещание. А блокнотик – необязательно. Это – только если захотите. И ещё там должна быть цепочка в столе – небольшая, с дельфинчиком. Это ему тоже на память. Спасибо вам, заранее, большое! Я буду молиться за вас, если попаду в лучший мир, и буду всегда очень вам благодарна!"

– Вот… – сказала мама Жени. – Ты дочитал?.. Да?.. Тогда я пошла, конечно же, снова искать тот блокнот, но его нигде не было… И цепочки – тоже. Мы всё осмотрели, но их не было. И я поняла, что наверное, всё осталось, действительно, под подушкой… Наверное запуталось как-то так в одеяле… И… Я его, этот блокнот, наверное вместе с бельем постирала… Мы стали смотреть в прачечной – вдруг всё-таки он там найдется где-нибудь?.. Вдруг сохранился? Но нет. Мы, то есть, нашли его, всё же… Но он был уже совсем не блокнот, а скомканный выстиранный клочок бумаги в одеяле… Вот. Поэтому тот блокнот я уже не смогу тебе дать… А цепочку тогда мы совсем не нашли… И я… Я очень себя чувствовала тогда виноватой, что так вот случилось!.. Ведь это же по моей вине!.. Понимаешь?.. И я… я не знала, тогда – что же делать, и как мне всё это исправить?.. Ведь такое уже не исправишь никак… Абсолютно никак. И тогда я решила хотя бы взять тебя и… И мне помогли наши оформить все документы… Они меня поняли и помогли… И вот – ты со мной… Я не рассказывала тебе, потому что, ну… Ну, наверное так должно было быть лучше, да?.. Вот… И… Я постаралась тебе передать то, что она просила – про веру. Хотя я сама в этом раньше совсем не разбиралась… Да и сейчас тоже, как видишь – не совсем… Но всё же, я стала тебя хоть водить в церковь, да на воскресную школу – что могла… Ну, это уж ты всё и сам знаешь… Журналы тебе брала всякие христианские… Я не уверенна была в том, что всё это нужно и верно – я… Видишь, какая глупая, оказывается?.. Я просто от того всё это делала, что очень мне стыдно и плохо было – что так получилось с блокнотом и… всем этим… Я просто из чувства вины постаралась тогда хоть это сделать – что та девушка, твоя мама, просила. А вот… Вот на днях, знаешь, я и сама поняла, что мне надо тебе, видимо, всё это рассказать. Надо… Ещё до того, как прочла твою вещь и… На днях меня к себе зовёт Виктор Фёдорович, и говорит… Ты же знаешь – у нас сейчас ремонт кое-где идёт – в некоторых палатах, вот… И в той – тоже шёл. Там пол разобрали – ну, паркет деревянный… И под ним оказалась цепочка. С дельфином. Вот, Виктор Фёдорович меня и позвал к себе, и отдал мне… Он говорит: "Ты, конечно, как хочешь с ней… Поступай – что хочешь делай… Я тут не судья, Вера Игоревна, но всё-таки – это теперь точно твоё и ни чье больше." Вот… Он мне её отдал… И мне показалось так, что обязательно нужно теперь тебе всё это рассказать и объяснить – раз уж эта цепочка нашлась… Как… как знак такой. Ну, хоть что-то от твоей мамы… И я, потому, тебя и пригласила сюда погостить… если честно… Ну… я надеюсь, что ты меня в этом поймёшь… Вот, держи… Это тот самый дельфин. А только не знала я – как тебе эту цепочку саму объяснить – как она, что и про что вообще?.. Но ты мне, по моему, сам объяснил теперь – в своей книге… Ты знаешь, хотя это невероятно, конечно… Но я теперь, почти что, и не сомневаюсь в том – что эта твоя книга – она и есть тот самый блокнот на самом деле… Наверное Бог тебе подсказал всё это, правда… Наверное ты прав в том, что можно с Ним так просто общаться… Ты прав. Не может твоя книжка, просто ничем иным быть, кроме этого блокнота, Жень!.. Ну не может! Ты, видимо, согласишься… Да?..

– Да… Да, мам… Сам не знаю, конечно, но… Видимо так. Я и сам ума не приложу, если честно!.. Но… Но… Видимо… – Женя застыл растерянно, глядя на маленького серебряного дельфинчика, который лежал в его ладони, и не нашёлся, что дальше сказать. – Слушай… Давай уж зайдем, может быть, в магазин – у него всего пол часа ещё до закрытия… А потом уж… Поговорим… Про… про всё это. – и он, всё так же растерянно, поглядел на вход в магазин, который выливал из стеклянных дверей на тёмную улицу целое море света. Что было очень похоже на то, как если бы кто-то открыл эти двери, и вышел на порог, и вылил на тротуар ведро с водой – как это часто бывает у всяких маленьких ларечков и магазинчиков, откуда уборщицы появляются на минутку, чтобы вылить воду. Так вот и здесь – но только не воду, а свет.

– А всё-таки… Видимо у твоей мамы оно получилось. – улыбнулась ему та мама, которую он привык называть мамой, – Получилось тебе передать то, что она и хотела… И веру, и… И то, каким бы она хотела тебя видеть. Ведь если ты смог про такого, как… Как, уж наверное, папа твой, да?.. написать… Так значит – ты и сам внутри, тоже имеешь… ну, что-то похожее. Иначе ведь… Не написал бы. Да?..

– Да… – растерянно кивнул Женя, разглядывая то двери, то свет, вылитый из них на асфальт, то цепочку, но глядя, при этом, как будто совсем не на них, – Видимо… Но… Но не знаю… Не совсем, конечно… Но… Может…

Молодой человек заплакал наконец. Его мама, которую он называл мамой, увидела это всего-то, буквально, на секунду, а потом – он резко вдруг опять перестал. И улыбаясь продолжил смотреть на серебряного маленького дельфинчика.

"Наверное он разглядел теперь какое-то большое чудо… – подумала мама, – А лучше ведь радоваться чудесам, удивляться им, исследовать их, и совсем не плакать при этом? – улыбнулась она молча, – Наверное лучше. Раз так говорила… Она?.. Не знаю… Не знаю, кто говорил. Возможно – что просто он сам, а совсем не… А может быть – что и правда… она. Но в младенчестве он, и правда, не плакал… почти никогда… Хотя я об этом ему и не рассказывала никогда… Совсем никогда… Господи?.. Может, и правда, Ты рассказал?.."