Read the book: «Списан со счетов»

Глава 1

Ночь пахла мокрым камнем, порохом и дымом. Дождь то стихал, то снова принимался сеять мелкую, злую морось, и в свете одинокого фонаря лужи казались чёрными зеркалами.

Беггерт стоял, привалившись плечом к стене, и растирал ушибленную руку. Его мундир подпоручика полиции был расстёгнут, фуражка съехала на затылок, а на лице застыла смесь досады и весёлого отчаяния.

Максимилиан вытирал руки платком. Кровь была не его.

— Вы бессовестны, герцог Халгрейм, — с усмешкой проговорил Беггерт, покосившись на обездвиженного преступника в ногах Максимилиана. — Снова увели у меня дело из-под носа, став героем.

Максимилиан аккуратно сложил платок и убрал его в карман.

— Позвольте, дорогой друг, я лишь слегка решил вам помочь. Вовсе не увести дело. И перестаньте звать меня герцогом. Я отрёкся от рода, так что не имеет никакого смысла передо мной лебезить.

— Максимилиан Халгрейм, — Беггерт покачал головой. — Вот уж чего я не понимаю, так это почему вы сразу не встали на руководящую должность, как вам и полагалось, а носитесь со мной наравне по таким мелким поручениям. Стоит ли эта игра свеч?

Максимилиан посмотрел на него внимательно, без улыбки. В свете фонаря его лицо казалось сухим и спокойным — слишком спокойным для человека, который только что задержал опасного преступника.

— Беггерт, Беггерт, — тихо сказал он. — Вы, видимо, плохо знаете своего товарища по оружию, раз рассуждаете только из таких мыслей. К тому же всё-таки здесь мы не дурака валяем ради выплат.

— Но повысят-то вас за сегодняшнее дело, не так ли? — Беггерт хмыкнул. — Ха-ха. Вы более бессовестны, чем я полагал. Завидую вам белой завистью. А точнее — вашим способностям. Не зря вы так быстро расправляетесь с работой.

Он кивнул в сторону преступника — того самого серийного нападавшего, которого выслеживал уже месяц. Тот лежал лицом вниз, связанный, и только хрипло дышал, приходя в себя после удара.

— Но на этом позвольте пожелать: после перевода в другую часть не забывайте меня, мой товарищ. А я откланяюсь.

Он засмеялся, поправил фуражку и шагнул в темноту переулка.

— Постойте, — Максимилиан нахмурился. — О каком переводе?

Беггерт обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, а затем — довольная искра.

— А вы разве не знаете? Приказ уже в канцелярии. Мне сказал писарь. Вас переводят. — Он развёл руками. — Так что, герцог... простите, Максимилиан. Похоже, сегодня мы прощаемся. Этого доведёте до нужного пункта? Раз уж решили вмешаться в моё дело?

Он исчез в переулке. Шаги его ещё некоторое время звучали по мокрым камням, а потом стихли.

– Ну пошли, теперь тебе светит радушный приём в нашем участке, – сказал Максимилиан.

Молодой и уже известный полицейский, добившийся невообразимых успехов и поднявшийся по карьерной лестнице за кратчайший срок, он поднял преступника за шиворот и повёл в нужном направлении. Люди за полгода его службы прозвали его адской ищейкой: хоть он и был юнцом, он был хитёр и умел докопаться до сути, даже если это казалось невозможным. Как говорится, если вцепится — не отпустит.

Преступник оказался тяжелее, чем выглядел. Он обмяк, но не сдался: ноги волочились по мокрым камням, голова моталась, а изо рта вырывалось глухое, злое бормотание. Максимилиан не обращал на это внимания. Он шёл ровно, держа задержанного так, чтобы тот не мог ни вырваться, ни упасть. Дождь прибивал пыль к мостовой, фонари горели через один, и город казался вымершим — только где-то за углом перекликались ночные сторожа да изредка проезжала запоздалая пролётка.

Участок стоял на углу Чугунной и Темницкой. Низкое каменное здание с облупившейся краской, с двумя фонарями у входа и вечно перекошенной дверью. Внутри пахло сыростью, махоркой и старыми бумагами. За стойкой дремал дежурный урядник Сильбастер — широкоплечий мужик с седым усом и лицом человека, который давно перестал удивляться чему-либо.

Он поднял голову, когда дверь звякнула.

— Опять вы, ваше благородие? — Сильбастер зевнул, перекрестил рот. — И кого это вы притащили?

— Того самого, — коротко ответил Максимилиан. — Ночной нападавший. Тот, что месяц пугал женщин на Прядильной.

Сильбастер мигом проснулся. Поднялся, выглянул из-за стойки, присвистнул.

— Тот, которого Беггерт ловил?

— Он самый.

— Так это же дело Беггерта…

— Уже нет, — Максимилиан усадил задержанного на скамью у стены. — Вернее, теперь оно наше общее. Беггерт в курсе.

Пленник вскинул голову. Лицо у него было разбито, один глаз заплыл, но в другом горела злоба.

— Вы пожалеете, — прошипел он. — У меня есть покровители. Вы не знаете, с кем связываетесь.

Максимилиан посмотрел на него спокойно, без тени интереса.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и связался.

Сильбастер хмыкнул и пошёл будить пристава.

Пристав участка, Кардиан Гарджиас, вышел в коридор заспанный, в накинутом на плечи сюртуке, с трубкой в зубах. Увидев Максимилиана и задержанного, он вздохнул так тяжело, словно ему принесли не преступника, а ещё одну гору бумаг.

— Халгрейм, — проворчал он. — Вы почему не спите по ночам, как все нормальные люди?

— Служба, — ответил Максимилиан.

— Служба у всех. Но не все ловят серийных душегубов вместо того, чтобы дать это сделать другим.

— Он мог уйти. Я не мог позволить.

Пристав подошёл ближе, посмотрел на Максимилиана. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, но он тут же спрятал его за ворчанием.

— Ладно. Оформим. Только в рапорте я напишу, что задержан совместно с подпоручиком Беггертом. Нечего чужую работу себе приписывать.

— Согласен, — кивнул Максимилиан.

— А вы, я смотрю, не рвётесь в начальство. Странный вы человек, Халгрейм. Молодой, способный, с именем… а служите так, будто вам здесь мёдом намазано. В любом случае завтра вас переведут. Хотел сообщить с утра, но вы вновь отчудили.

Максимилиан не ответил. Он снял промокшую фуражку, провёл рукой по белым волосам и посмотрел в окно. За стеклом серел рассвет. Дождь почти стих, только редкие капли стучали по жестяному карнизу.

— Ступайте домой, — Гарджиас устало потёр переносицу, глядя уже не на подчинённого, а куда-то в сторону. — Вы поедете в столицу, а значит, вам лучше попрощаться с семьёй перед отъездом.

— Благодарю вас.

Максимилиан откланялся и покинул участок. Дождь закончился, оставив лишь свежесть в воздухе. Мужчина выдохнул.

— Домой… значит? Надо бы повидать сестру…

Около года назад Максимилиан вспомнил свою прошлую жизнь.

Тогда он был неприметным и болезненным подростком. Лёжа в больнице, он читал всё, что попадало под руку, — не имея возможности ходить, он жил чужими историями. Но одна книга оказалась не просто историей. Она оказалась его будущей жизнью.

Судьба — интересная штука.

Сейчас он мог ходить. Был здоров и силён. Красавец и завидный жених, выходец из известного рода, молодая легенда газет — статьи о нём заставляли трепетать сердца молодых дам. Голубые глаза и пепельно-белые волосы, высокий рост — внешность ангела. Ему было двадцать три, а не пятнадцать, как в той жизни. Но книгу… он тогда не дочитал. Не успел. Поэтому знал лишь первые главы и аннотацию.

Он был персонажем заднего плана, умершим в первых главах. От рук собственного отца — точнее, из-за него. Отец свалил все свои незаконные деяния на единственного сына, а когда понял, что сын может заговорить, подослал наёмников. Смерть обставили как самоубийство — будто бы Максимилиан не выдержал тяжести грехов и сам оборвал свою жизнь. Всё же автору нужно было убрать персонажа, чтобы завязать сюжет. А после молодая девушка графиня Иветт Айлиз ван Равилофт — главная героиня — расследует это дело и врывается в главные события: интриги, секреты и заговоры.

Прознав истину, парень отрёкся от титула и имени рода. Он решил своими силами добиться поимки отца до того, как умрёт. А желательно — и вовсе избежать смерти. Сейчас он здоров, его жизнь впереди, и он ни за что не хотел упустить этот шанс. С того времени он вступил на службу.

Но почему он пошёл именно этим путём? Почему не обратился в суд, не рассказал правду, не использовал связи рода?

Ответ был прост и жесток.

Во-первых, у него не было доказательств. В той жизни он умер слишком рано — до того, как успел собрать хоть что-то. Он знал правду, но знание без бумаг и свидетелей ничего не стоило. В этом мире слово дворянина против слова дворянина решало не правота, а вес рода и связи. А его отец, герцог Эмилиано де Розенетт Халгрейм, был не просто дворянином. Он был одним из тех, кто вершил судьбы за кулисами трона.

Во-вторых, отец был слишком могущественен. Он не просто имел деньги и титул — он имел людей. В канцеляриях, в судах, в полиции. Если бы Максимилиан открыто бросил ему обвинение, он бы не дожил до суда. Его бы убили тихо, как убили в книге, и снова обставили бы всё как несчастный случай или самоубийство. Отец умел заметать следы. Он делал это годами.

В-третьих, он не мог убить отца. Не потому, что жалел. А потому, что это ничего бы не изменило. Смерть герцога Халгрейма вызвала бы громкий скандал, расследование, которое непременно вышло бы на сына-преступника. Его бы обвинили в отцеубийстве в борьбе за наследование титула. И тогда он потерял бы всё: имя, свободу, жизнь, мать и сестра остались без дома и покровительства. А главное — правда так и осталась бы погребённой. Отец умер бы как уважаемый человек, а сын — как убийца.

Значит, нужен был другой путь.

Ему нужна была сила, которая не зависит от рода. Сила, которую нельзя отнять приказом или интригой. Сила, которая позволит ему копать под отца открыто — и при этом оставаться неуязвимым.

Такой силой был закон. Но не тот закон, что продаётся за деньги, а тот, что держится на репутации, чине и людях, которые тебе верят. Ему нужна была служба. Полиция. Место, где он мог начать с нуля, заработать имя, обзавестись связями, собрать доказательства — и однажды предъявить их отцу в лицо. Не как сын, которого можно убить, а как офицер, которого нельзя тронуть без последствий. Он пошёл в полицию не ради славы и не ради денег. Он пошёл туда, потому что это был единственный путь, на котором он мог выжить, оставаясь собой. Путь, где он мог стать достаточно сильным, чтобы не бояться. Достаточно заметным, чтобы его смерть вызвала вопросы. Достаточно честным, чтобы однажды его слово перевесило слово отца. Он не хотел быть героем. Он хотел быть живым. И сейчас его ждал новый этап — столица.

На дворе стоял сентябрь. Остался месяц до той самой даты, с которой начался сюжет книги.

Максимилиан остановился посреди пустой улицы. Ветер гнал по мостовой мокрые листья, где-то далеко прогремела запоздалая телега, и снова стало тихо. Он стоял и смотрел в серое, предрассветное небо, чувствуя, как в груди поднимается что-то холодное и тяжёлое.

— Месяц, да? — тихо сказал он себе. — Если я переживу его, то она не явится сюда для расследования?

Он выдохнул. Долго, медленно, глядя, как пар изо рта тает в холодном воздухе.

— Может, оно и к лучшему. Не хочу я видеть, как такое хрупкое создание подвергает себя смерти раз за разом.

В начале октября. Именно через месяц. В книге в этом городе его нашли бы мёртвым. Наёмники отца сделали бы свою работу тихо и чисто. Ни следов, ни свидетелей, ни вопросов. Однако это дело попало бы к ней.

Графиня Иветт Айлиз ван Равилофт.

Единственная, кто не закрыл бы глаз на произошедшее.

Он знал о ней больше, чем следовало. Парень как раз дочитал книгу до её появления. Девушка была на обложке — хрупкий цветок, сильнейшее оружие империи. За счёт ума она была известна уже в восемнадцать лет. Золотые волосы, изящность лебедя — вот что о ней говорили. Но что странно: такую именитую личность, которой доверяют сложнейшие запутанные задания во всей империи, отправили расследовать его дело. Дело о самоубийстве. Обычный для полиции случай, закрытый спустя три дня.

Аннотация на обороте книги до сих пор стояла перед глазами — короткая, цепкая, как крючок:

«Однажды тёмной ночью отец погубил своего сына. Бесстрашная графиня врывается и расследует дело, обнаруживая… А что обнаруживая? Секреты великого города. Сможет ли она остаться в живых или…»

Максимилиан помнил, как тогда, в больничной палате, эта строчка его зацепила. Он лежал и думал: ну кто так пишет аннотации? Что за «или…»? Куда обрывается фраза? Но именно это «или…» и заставило его открыть первую страницу. Максимилиан закусил губу и нахмурился, продолжая идти.

— Может, я что-то упустил? — пробормотал он себе под нос. — Что же произошло дальше в той книге? Сколько ни думаю — не сходится. Либо автору нужен был поворот для сюжета, и он не продумал, либо есть причина, по которой она заинтересовалась этим делом. Либо, зная связи отца… это дело куда глубже, чем я предполагал. Но тогда ей бы просто не позволили расследовать. Так?

Он остановился, поёжился от холода и снова пошёл. Мысли путались. Одно он знал точно: в книге она взялась за его дело не случайно. Графиня ван Равилофт не бралась за пустые дела. Если она приехала в этот город, значит, за его смертью стояло нечто большее, чем просто отец, заметающий следы. «Секреты великого города», — вспомнил он строчку из аннотации. Тогда, в прошлой жизни, это звучало как красивая фраза. Теперь он знал: за ней стояли реальные люди. Реальные тайны. Реальная кровь.

Но в чём был её интерес? Что она искала? Ответа у него не было. Книга обрывалась на первых главах её расследования — дальше он не успел прочитать. И это бесило больше всего. Он знал начало, знал свою смерть, знал, кто за ней стоит, — но не знал, чем всё закончилось. Может быть, она раскрыла правду. Может быть, погибла сама. Может быть, отец добрался и до неё.

— Бессмыслица, — выдохнул парень. — Этого уже не должно произойти.

Но чувство беспокойства не уходило. Оно сидело где-то под рёбрами, холодное и острое, как заноза.

Он уезжал. Столица — далеко. Настолько далеко, что отец при всём желании его не достанет. По крайней мере, не сразу.

Значит, время было. Он подошёл к дому, отпер дверь и вошёл. В комнате было темно и тихо. Пахло пылью и старыми книгами.

За окном светало. Город просыпался. А Максимилиан так и не сомкнул глаз этой ночью. Он лежал на кровати, глядя в потолок, пока за окном чернота медленно сменялась серой хмарью рассвета. В голове крутились обрывки мыслей. Он изменил сюжет? Возможно. Но что это значило для книги? Для всего, что должно было случиться после его смерти? Максимилиан не знал. Но впервые за год он почувствовал, что держит свою жизнь в собственных руках. В книге он был другим. Слабым. Преданным. Глупым мальчишкой, который из кожи вон лез, чтобы заслужить хоть каплю отцовского внимания. Он бегал по поручениям, подписывал бумаги, не читая, закрывал глаза на грязные дела, лишь бы отец похлопал его по плечу. Лишь бы сказал: «Молодец, сын». Он был лёгкой мишенью — потому что сам подставлял шею. Потому что верил. Потому что любил отца, который никогда его не любил.

Но сейчас всё было иначе.

Он знал, что отец не простит. Не потому, что любил, а потому, что не терпел неповиновения. Он привык, что сын — его инструмент, его мальчик на побегушках. А теперь этот мальчик вырос, вырвался и стал угрозой. Отец не мог этого оставить. Рано или поздно он попытается достать сына. Но не сейчас. Сейчас у молодого человека было алиби — служба, постоянное нахождение в участке или на работе с напарниками. Отцу будет сложнее перевести стрелки на него. Тем более убить. Слишком много свидетелей. Слишком заметная фигура. Адская ищейка, молодая легенда газет — не тот человек, которого можно тихо убрать без последствий. Отцу будет сложнее перевести стрелки. Тем более подобраться.

Когда первые лучи солнца тронули край неба, он поднялся. Тело затекло, в горле пересохло, но он не стал задерживаться. Собрал вещи быстро, привычно — за год службы он научился складывать жизнь в один дорожный сундук. Мундир, сменная рубаха, бумаги, немного денег, старая книга без обложки, которую он так и не решился выбросить. Всё.

Он застегнул ремни, поставил сундук у двери и выпрямился. В комнате было тихо. Только часы на стене — старые, с облупившейся позолотой — мерно отбивали секунды. Максимилиан посмотрел на них, и в голове всплыли слова пристава.

«Ступайте домой. Вы поедете в столицу, а значит, вам лучше попрощаться с семьёй перед отъездом».

— Стоит, пожалуй, увидеть сестру, — проговорил он в пустоту.

Но тут же взгляд упал на часы. Стрелки неумолимо приближались к семи. Поезд уходил в девять. Поместье отца в трёх часах езды. Даже если бы он выехал прямо сейчас, даже если бы лошади летели как ветер, он бы не успел. Физически. Никак.

— Ну и почему в этой книге нет магии? — выдохнул он, и в голосе мелькнула детская, совершенно неуместная досада. — Сейчас бы за секунду оказался дома. Ну может.. Бимбалабам бала.. бум? Хаха.. – лёгкий смех. – Стоило же попробовать? Надо было читать другие книжки.

Он сам усмехнулся своей глупости. Его детская натура всё же не исчезла с возрастом. Не зря говорят, что мужчины взрослеют только к сорока — да и то не всегда. Внутри него всё ещё сидел тот пятнадцатилетний мальчишка, который лежал в больничной палате и мечтал о приключениях. Только теперь приключения были не в книгах, а в жизни. И они были куда опаснее.

Максимилиан покачал головой, отгоняя ненужные мысли. Взял сундук, вышел в коридор и постучал в дверь напротив.

— Марта?

За дверью послышалась возня, тихий шёпот, потом скрип половиц. Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая женщина в тёплой шали, накинутой поверх ночной рубахи. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, добрые глаза, испещрённое морщинами лицо. Нянечка Марта — единственная прислуга, последовавшая за ним в его новый дом. Она служила ещё при матери, вынянчила его с младенчества и осталась верна ему даже тогда, когда он отрёкся от рода. Её муж, старик Густав, выглядывал из-за её плеча — сухой, сгорбленный, но с живыми, смышлёными глазами.

— Ваша милость? — Марта всплеснула руками. — Вы уже встали? А я думала, вы спите…

— Не спал, — коротко ответил Максимилиан. — Уезжаю. Поезд через два часа.

Марта охнула, прижала руки к груди. Густав вышел вперёд, опираясь на палку.

— Куда вы направляетесь? — спросил он хрипло.

— В столицу. — Максимилиан поставил сундук у порога и вытащил из кармана сложенный лист бумаги. — Густав, я оставляю тебе поручение. Оставшийся багаж отправишь вслед за мной. Вот адрес. Как только всё уладишь — приезжайте с Мартой. Я вас жду. Меня перевели по службе.

Старик взял бумагу, кивнул, не задавая лишних вопросов. Он давно привык к поручениям молодого господина — письма, посылки, мелкие дела. Но в этот раз всё было серьёзнее. Максимилиан видел это по его лицу. Густав понимал, что это не просто отъезд. Это начало чего-то нового.

— А как же молодая госпожа Канна? — тихо спросила Марта. — Вы её не повидаете?

Максимилиан замер. Сестра. Канна. Он не видел её год — с тех пор, как отрёкся от рода и ушёл из поместья. Она писала ему письма, короткие, тёплые, но он не отвечал. Не мог. Слишком больно было помнить, что он бросил её там. С отцом. В доме, который стал для него тюрьмой.

— Не успею, — сказал он наконец. — Передайте ей… — он замолчал, подбирая слова. Что передать? Что он жив? Что он вернётся? Что он сделает всё, чтобы вытащить её оттуда? Всё это звучало слишком громко и слишком пусто. — Передайте, что я напишу. Как устроюсь.

Марта посмотрела на него долгим, понимающим взглядом. Она знала больше, чем говорила. Она всегда знала. Но она никогда не лезла не в своё дело. Просто кивнула.

— Храни вас бог, ваша милость.

Максимилиан подхватил сундук, шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Как закончите с делами, я вас жду у себя. Адрес вы знаете.

Он вышел на улицу. Утро было холодным и ясным. Небо очистилось от туч, и над городом вставало бледное сентябрьское солнце. Максимилиан вдохнул полной грудью, поправил воротник шинели и зашагал в сторону вокзала.

Поезд ждал. Столица ждала. И где-то там, впереди, ждала она — графиня Иветт Айлиз ван Равилофт. Девушка, которая должна была расследовать его дело. Но дела не было. По крайней мере, пока. У него был целый месяц. Время, которое он не собирался тратить впустую.

Глава 2

Погрузившись в своё купе, Максимилиан устроился у окна и развернул газету. Старое хобби не отнять — даже здесь, в дороге, руки сами тянулись к печатному слову. Пусть это была всего лишь газетка, забытая кем-то на скамье у входа, но он читал её с тем же вниманием, с каким когда-то, в прошлой жизни, глотал книги. Слова успокаивали. Слова давали опору.

Дорога до столицы занимала три дня. Поезд шёл из глубинки — из деревушки Тичэртон, затерянной среди холмов и болот, — и тянулся через половину империи. Глоербург, родной город Максимилиана, был одной из первых крупных станций на этом пути. Здесь он и сел. Поезд вздрогнул, дёрнулся и медленно пополз прочь. За окном поплыли мокрые поля, редкие перелески, серые деревни с покосившимися крышами. Дождь стучал по стеклу, смывая пейзаж в размытые пятна.

Столица называлась Диувэйл. Город, куда он теперь держал путь.

Максимилиан откинулся на жёсткую спинку сиденья и прикрыл глаза. Газета лежала на коленях, но он её уже не читал. В голове всплыло старое воспоминание — детское, тёплое, пахнущее кухней и хлебом.

Он сидел на табурете у печи, а Марта месила тесто. Её руки, покрытые мукой, двигались уверенно и мягко, и голос звучал так же мягко — низкий, певучий. Она рассказывала ему сказку. Одну из тех, что рассказывают детям перед сном. О создании их государства.

Максимилиан помнил её почти слово в слово.

Более тысячи лет назад родился человек с нечеловечьей силой. Он не знал жалости, не знал страха, не знал усталости. Он захватывал земли, сжигал города, подчинял племена и народы. Он желал власти — всей, до последней песчинки. Его боялись, ему поклонялись, его проклинали. Но ничто не могло его остановить.

А потом случилось то, чего не ожидал никто.

Пробудился маг — посланник божий, свет среди тьмы. Он вышел против злодея и погубил его. А затем сам стал новым правителем. Фиад Диувэйл — так его звали. Он основал империю, дал ей законы, установил порядок. И с тех пор императорский род сменялся лишь среди чистокровных родственников — кровь Фиада текла в жилах каждого правителя.

Максимилиан усмехнулся, не открывая глаз.

В мире, где нет магии. В мире, где происходит техническая революция — паровозы, телеграфы, газеты, фабрики. В мире, где каждый день кто-то изобретает что-то новое, где учёные спорят о природе электричества, где старые верования уступают место расчёту и опыту. И всё же здесь, в этом мире, до сих пор рассказывают байки о магах.

Люди — мечтатели. В любом мире. Даже когда они строят машины и прокладывают рельсы, они всё равно оглядываются в прошлое и ищут там чудо. Может быть, потому что без чуда страшно. Может быть, потому что хочется верить, что где-то есть сила, которая больше тебя. Что кто-то — бог, маг, судьба — всё-таки следит за этим миром и не даёт ему провалиться в хаос.

Он открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом тянулись бесконечные поля, серые под низким небом. Где-то там, далеко на востоке, был Диувэйл. Столица. Город, где вершились судьбы империи.

И куда он, Максимилиан, возвращался спустя много лет.

Последний раз он был в Диувэйле ребёнком. Тогда ему было десять. Отец взял его с собой — впервые и, как оказалось, в последний раз. Причина была торжественная: коронация нового императора.

Экберт Александрос ван Энкас Блойме.

Максимилиан помнил тот день смутно, урывками — так, как помнят дети: яркими пятнами, запахами, звуками. Огромный дворец с золотыми шпилями, уходящими в небо. Толпы людей на площадях — не сосчитать. Музыка, от которой дрожал воздух. Знамена с гербом империи — чёрный орёл на багровом поле. И сам император — молодой, высокий, с усталым лицом человека, который слишком рано взвалил на себя ношу.

Экберт был единственным наследником престола. Его старший брат, Элуис Андре ван Энкас Блойме, погиб на войне — на той самой войне, что едва не разорвала империю на части. Это было страшным ударом по стране. Люди шептались: династия падёт, враги воспользуются слабостью, начнётся смута. Но Экберт выстоял. Он удержал страну от падения. Он стал солнцем империи — так говорили о нём в те дни.

Коронация солнца империи.

Максимилиан помнил, как стоял в толпе рядом с отцом, сжимая его холодную руку. Отец смотрел на императора с непроницаемым лицом. Тогда Максимилиан не понимал, что это значит. Теперь понимал: отец оценивал. Прикидывал. Искал выгоду. Он всегда искал выгоду.

А сам Максимилиан просто смотрел на золото и свет. Ему было четыре. Ему казалось, что он попал в сказку. Он ещё не знал, что сказок не бывает. Что магов нет. Что чудеса — это только слова, которыми взрослые прикрывают свою жестокость.

Он не знал, что вернётся сюда спустя девятнадцать лет. Не как сын герцога, не как наследник, не как гость на празднике. Поезд стучал колёсами по рельсам, отсчитывая вёрсты. Три дня. Три дня тишины, дороги и мыслей.

— Что ж, пойду осмотрюсь, — решил Максимилиан, лишь бы снова не погружаться в мысли. Последние дни голова была похожа на шар размером с планету — тяжёлый, гудящий, переполненный.

Он поднялся с места и вышел в коридор. Поезд мерно покачивало, колёса отбивали дробь по стыкам рельсов, за окнами тянулась бесконечная серая равнина. Максимилиан шёл по узкому проходу, держась за поручни, и ловил себя на мысли, что уже давно не бывал среди людей просто так. Вагон-ресторан встретил его тёплым светом и запахом кофе. Красные бархатные сиденья, деревянные столы с латунными лампами, белые скатерти — всё это напоминало декорации из старых фильмов, которые он видел в прошлой жизни. Он занял свободный стол в середине вагона, у окна, и откинулся на спинку.

Люди вокруг говорили. Тихие голоса, смех, звон посуды. Максимилиан любил наблюдать за ними — угадывать, кто они, откуда, куда едут. Профдеформация? Возможно. Но это доставляло ему почти детское удовольствие. Он загорался, как ребёнок при виде любимой сладости, когда удавалось подметить что-то, чего другие не видели: нервное постукивание пальцев, слишком ровную спину, взгляд, который слишком часто косится на дверь.

— Что желаете, господин? — официантка, молодая девушка с усталой улыбкой, остановилась у его стола.

— Одну чашку чая, — ответил Максимилиан.

— Две, — раздался женский голос сбоку.

Он обернулся. Рядом стояла девушка — миловидная, с тёмно-каштановыми волосами, убранными в простую причёску, и уверенным взглядом зелёных глаз. Одета скромно, но с той аккуратностью, которая выдаёт либо гувернантку, либо аристократку, решившую не привлекать внимания. Она смотрела на него прямо, без смущения.

— Извините за грубость, — сказала она. — Могу ли я составить вам компанию? Все столы заняты.

Максимилиан окинул взглядом вагон. И вправду — полон. Свободных мест не было. Он кивнул и указал ей на место напротив.

— Что ж, тогда две чашки чая.

— Благодарю. Вы очень учтивы.

Девушка села, аккуратно поправила юбку, положила руки на стол. Через несколько минут официантка принесла две чашки ароматного эрл грея. Пар поднимался над фарфором, смешиваясь с запахом бергамота и чего-то ещё — тёплого, почти домашнего.

— Какой приятный аромат, — девушка сделала глоток, и её глаза хитро блеснули. — Меня кое-что заинтересовало. Позволите спросить?

— Спрашивайте.

— Вы ведь господин Максимилиан Халгрейм? Простите-простите, — она прижала руку к груди, — видела ваше фото в газете.

Максимилиан улыбнулся — выученная, милая улыбка, которая ничего не значила. Он привык к этому. Газеты сделали из него легенду, и люди часто узнавали его на улицах. Одни смотрели с восхищением, другие — с завистью, третьи — с плохо скрытым страхом.

— Так вы меня знаете? Приятно слышать.

— Куда направляетесь? В столицу?

— Вы довольно наблюдательны. Как угадали?

— Лишь предположила. Ведь сама держу туда путь. — Она отпила ещё глоток. — В любом случае для меня большая честь познакомиться с таким человеком, как вы.

— Вы мне льстите. Хотя я вашего имени до сих пор не знаю.

Девушка поставила чашку и посмотрела на него внимательнее. В её взгляде было что-то, что ему не понравилось. Что-то оценивающее. Слишком взрослое для её лет.

— Вы любите наблюдать за людьми? Ваш взгляд часто направлен в сторону. — спросила она.

— А вы переводить темы?

Её глаза сузились, и она засмеялась — искренне, легко, неожиданно.

— Ладно, туше, господин Халгрейм. Иветт Равилофт, рада знакомству.

Она протянула руку. Максимилиан немного опешил.

Иветт Равилофт.

Графиня Иветт Айлиз ван Равилофт. Главная героиня книги. Та, что должна была расследовать его смерть. Что она делала в этом поезде? Почему она выглядела иначе?

В книге её описывали как золотоволосую — светлую, почти светящуюся, с изящностью лебедя. А эта девушка была шатенкой, с тёмными волосами и зелёными глазами. Никакого золота, никакого сияния. Только уверенный взгляд и слишком спокойная улыбка.

Может, книга врала? Может, обложка была художественным вымыслом? Или она изменила внешность? Зачем?

Он взял её руку. Пальцы у неё были прохладные, но пожатие — твёрдое.

Девушка заметила его замешательство. Её зелёные глаза сузились, и она легко, почти беззаботно рассмеялась.

— Ох этот взгляд… Вы явно удивлены. Знаете меня? Ха-ха, расслабьтесь. Мне было лишь интересно взглянуть на вас вживую, раз представилась возможность. Связи налаживать стоит до того, как кто-то станет крупной фигурой. Вы так не думаете?

Она отпустила его руку и чуть склонила голову набок, продолжая улыбаться. В этой улыбке было что-то такое, от чего Максимилиан почувствовал себя не охотником, а дичью.

Он не любил это чувство. Совсем не любил.

— Согласен, связи в нашем мире играют немалую роль, — медленно проговорил он, не отводя взгляда. — Однако что лучший следователь империи забыл в этом поезде?

Улыбка Иветт не дрогнула. Она лишь чуть приподняла бровь — то ли от удивления, то ли от удовольствия. Видимо, ей понравилось, что он не стал играть в неведение.

— Лишь личные обстоятельства, — ответила она с хитрой и при этом почти невинной улыбкой. — Буду благодарна, если оставите нашу встречу маленьким секретом. Не хочу лишних слухов.

Максимилиан задумался. Она стелила мягко. Слишком мягко. Каждое слово — как шёлк, который скользит сквозь пальцы, стоит только попытаться ухватить. Он знал таких людей. Они умели говорить правду так, что она выглядела ложью, и ложь так, что она казалась правдой. Работал с ними. Ловил их. Иногда — проигрывал.

Доверять ей он не стал.

— Раз не хотите привлекать внимания, — сказал он ровно, — то пусть будет так.

— Знала, что поймёте. — Она чуть наклонилась вперёд, и в её голосе мелькнула тёплая, почти дружеская нотка. — Вы ведь тоже сейчас популярная персона. Устаёшь от постоянного ненужного внимания.

Это прозвучало гладко. Слишком гладко. Как хорошая отговорка, к которой не подкопаешься. Максимилиан отметил это про себя и мысленно поставил галочку.

— Хорошей вам дороги, Максимилиан Халгрейм, — сказала она, поднимаясь. — И благодарю, что скрасили моё время.

Она оставила на столе недопитую чашку. На секунду их взгляды встретились — и Максимилиан увидел в её глазах не любопытство, не восхищение, не кокетство. Он увидел расчёт. Холодный, спокойный, профессиональный расчёт. Она знала, кто он. Откуда едет. Куда направляется. С самого начала. Она знала больше, чем говорила.

— До встречи, господин Халгрейм, — сказала она и ушла.

Дверь вагона закрылась за ней с мягким щелчком. Максимилиан остался сидеть, глядя на опустевшее место напротив. На столе остывала её чашка — тонкий фарфор, тёмный ободок от чая. Он провёл пальцем по краю своей чашки, не отпив ни глотка.

Лучший следователь Империи. В поезде из глубинки в столицу. Под чужим именем? Нет, она назвалась настоящим. Личные обстоятельства. Смешно. У таких людей, как она, не бывает личных обстоятельств. У них бывают задания. Поручения. Дела, которые нельзя доверить никому другому.

Максимилиан медленно допил остывший чай. Горький, терпкий, уже не тот, что вначале. Он поставил чашку на стол. Голова снова набухла мыслями.

— Чёрт его дери, отдохнул, — выругался молодой господин и вздохнул, протерев лицо ладонью.

В голове не укладывалось: зачем он ей? И почему их встреча произошла именно здесь?

Максимилиан предполагал, что может пересечься с главной героиней, отправившись в столицу. Это было логично — рано или поздно их пути должны были сойтись. Ведь она была подчинённой одного из наследных принцев. Его правой рукой. Личной ищейкой. Имя, которое звучало как гром среди ясного неба для всех преступников империи. Её заслуги и мизинца не стоили тех деяний, которые она совершила — в восемнадцать лет, с умом острее клинка и хладнокровием, которому позавидовал бы любой генерал.

А тут она решила лично познакомиться?

Не послала записку. Не вызвала через канцелярию. Не устроила официальную встречу. Просто подсела в поезде, в вагоне-ресторане, как обычная попутчица. Заказала чай. Улыбнулась. Назвалась.

Это не было случайностью. Такие люди, как Иветт Равилофт, не делают ничего случайно. Каждый их шаг — ход в игре, каждая улыбка — маска, каждое слово — оружие. Если она села за его стол, значит, у неё была причина. И эта причина ему не нравилась.

Может, она проверяла его? Хотела оценить или прицениться? Понять, кто он на самом деле. А может, за этим стояло что-то большее. Максимилиан поёжился.

— Господин, с вами всё хорошо? — официантка остановилась у стола, забирая чашку. Максимилиан поднял голову и улыбнулся — вежливо, спокойно, ничем не выдавая бури внутри.

— Да, простите. Просто задумался. Благодарю за чай.

Она кивнула и ушла. Максимилиан снова остался один. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Ладно. Если она хочет играть — он будет играть. Он адская ищейка, хоть это имя забавляло парня, всё же тешило его самолюбие. И если графиня ван Равилофт решила, что может просто подсесть к нему за стол и исчезнуть, оставив его с вопросами, — она ошибалась. Он найдет ответы. Так или иначе.

Следующие дни Максимилиан так и не встретил графиню.

Он выжидал её в вагонах — проходил через ресторан, заглядывал в коридоры, искал взглядом знакомую тёмную голову и уверенную осанку. Всё было тщетно. Она будто испарилась. Растворилась в поезде, как дым от папиросы, оставив после себя только недопитую чашку и слишком много вопросов.

Возможно ли такое? В поезде, где каждый вагон на виду, где пассажиры слоняются из конца в конец, где невозможно спрятаться? Максимилиан не верил в исчезновения. Он верил в расчёт. Если она хотела остаться незамеченной, значит, умела. Если хотела, чтобы он её искал, — знала, что он будет искать. И это его злило больше всего.

Дни пролетели один за другим — серые, дождливые, однообразные. Он читал газеты, смотрел в окно, спал урывками. Мысли о графине постепенно отступали, вытесняемые другим: что ждёт его в столице.

И вот — конечная станция. Диувэйл.

Поезд замедлил ход, вздрогнул и остановился. За окном развернулся город — огромный, шумный, живой. Вокзал кишел людьми: носильщики с тележками, дамы в широких шляпах, офицеры в мундирах, торговцы с лотками. Пар от паровозов смешивался с туманом, висел над перроном, и сквозь него проступали шпили дворца — далёкие, золотые, устремлённые в небо.

Максимилиан сошёл на перрон, сжимая в руке дорожный сундук. Он вдохнул полной грудью — воздух был другой. Не как в Глоербурге. Здесь пахло дымом, каменной пылью и чем-то неуловимым, что бывает только в больших городах: смесью амбиций, денег и страха.

Первым делом он направился в часть, в которую его назначили.

Дорога заняла больше часа. Он шёл пешком, разглядывая город. Столица поражала размахом. Широкие проспекты, многоэтажные дома с лепниной, витрины магазинов, конки на рельсах, газовые фонари — даже днём они казались чёрными стражами на постаментах. Люди спешили, не замечая друг друга. Никто не здоровался. Никто не смотрел в глаза.

А потом он увидел участок.

И остановился.

Это было не здание. Это была крепость. Огромный комплекс из серого камня, с высокими окнами, с тренировочными пристройками, где маршировали солдаты, с отдельным корпусом академии для новобранцев. За коваными воротами виднелись плацы, манеж, оружейные склады. Всё это стояло недалеко от территории дворца — так близко, что тень императорских шпилей падала на крышу главного корпуса.

Максимилиан сжал кулак с вещами. Впервые за долгое время он почувствовал неуверенность. Он ожидал участок. Пусть большой, пусть столичный, но участок. А это было нечто иное. Это был штаб. Центр. Место, где вершились судьбы всей полицейской системы империи.

Он выдохнул, поправил воротник и направился ко входу.

Внутри пахло воском, порохом и бумагой. Высокие потолки, мраморные полы, портреты начальства на стенах. Люди в мундирах сновали туда-сюда, не обращая на него внимания. Он подошёл к стойке, собираясь назваться, но не успел.

— Добрый день, герцог. Мы ожидали вас.

Голос был женский. Знакомый. Максимилиан обернулся. Перед ним стояла она. Золотые волосы переливались в лучах солнца, падавших через высокие окна. Игривые рубиновые глаза смотрели на него — прямо, уверенно, с той самой улыбкой, которую он запомнил в вагоне-ресторане. Только теперь она была другой. Иветт Равилофт. В своём истинном обличии.

Золотые волосы, изящность лебедя — всё, что о ней говорили, оказалось правдой. А то, что он видел в поезде, было маской. Искусной, безупречной, но маской.

— Какого… чёрта? — вырвалось у Максимилиана.

Улыбка Иветт стала шире.

Глава 3

— Нет, конечно, я знала, что я известная личность, которой часто удивляются, — проговорила Иветт, и в её рубиновых глазах мелькнула насмешка. — Но ваша реакция немного ошеломляет, герцог Халгрейм. Всё-таки перед вами юная леди. Следите за выражениями, особенно при первой встрече.

Последние слова она выделила особенно сильно — медленно, с нажимом, так, что каждое слово повисло в воздухе, как приговор.

Максимилиан почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не смущался. Давно научился держать лицо. Но сейчас — здесь, в этом огромном мраморном холле, среди мундиров и портретов начальства — он стоял перед девушкой, которая только что сделала его мальчишкой. И самое паршивое: она была права. Он выругался.

При первой встрече?

Мысль зацепилась и не отпускала. Первой. Она сказала — первой. Но они уже встречались. В поезде. Значит, вот в чём дело. Она хочет, чтобы он вёл себя как незнакомец. Чтобы их встреча здесь выглядела как обыденность — начальница встречает нового подчинённого, и только. Ладно. Он подыграет. Если она не желает, чтобы кто-то знал о том разговоре, — значит, на то есть причина. Не ему задавать вопросы. По крайней мере, не сейчас.

— Боже, простите за моё неуважительное поведение, — сказал он, откашлявшись. — Просто вы поймали меня врасплох.

— Всё же вы впервые в столице, ничего страшного, — Иветт чуть склонила голову набок, и золотые волосы качнулись, ловя свет из окон. — Я понимаю. Но надеюсь, вы не будете и далее так себя вести. А то сочту, что в моё подчинение попал мой верный поклонник.

— Я… Это… — Максимилиан запнулся.

Впервые за долгое время он растерялся. Слова застряли в горле, и он откашлялся снова, чувствуя, как уши горят. Он выругался. В присутствии юной леди. В столичном участке. Если бы это кто-то слышал — кто угодно, хоть один человек — он бы стал посмешищем. Молодой полицейский, действущая легенда газет — и не устоял перед молодой девушкой. Не сдержался. Опозорился.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Иветт, и смех у неё был лёгкий, звонкий, совершенно не соответствующий тому, как ловко она его только что прижала к стенке. — Простите, что смутила. Просто не могла удержаться от такого соблазна.

Максимилиан смотрел на неё и не знал, что сказать. Она играла с ним. Открыто, нагло, без всякого стеснения. И ей это нравилось.

— Вы говорите… я ваш подчинённый? — спросил он, наконец, справившись с голосом.

— Всё верно. — Иветт кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то серьёзное — промелькнуло и снова спряталось за игривой улыбкой. — Вас в последний момент переназначили ко мне. Я была ошеломлена новостями сегодня с утра. Кто бы мог подумать? Наслышана о ваших подвигах. Люблю ценных людей. Надеюсь, мы сработаемся.

Сладкая ложь. Максимилиан смотрел на неё и видел всё: и то, как ровно звучал голос, и то, как хитро блеснули рубиновые глаза, и то, как уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке. Она знала всё давно. Возможно, сама повлияла на события. Возможно, это она и устроила его перевод — в последний момент, тайком. Он не знал. Но чувствовал: здесь не было случайностей. Ни одной.

Она скользнула взглядом по его дорожному сундуку — потёртому, с металлическими углами, повидавшему дороги. По лицу — усталому после трёх дней в поезде, но собранному, без тени расслабленности. По шинели, всё ещё хранившей запах глоербургской сырости.

— Вы ещё не разместились?

— Да, решил сначала оформить документы и получить форму.

— А вы времени зря не теряете. — Она чуть приподняла бровь, и в этом жесте было что-то одобрительное. — Следуйте за мной.

Она повернулась и пошла — легко, уверенно, не оглядываясь. Золотые волосы покачивались в такт шагам, каблуки стучали по мраморному полу — чётко, размеренно, как метроном. Люди расступались перед ней. Кто-то кивал, кто-то отводил взгляд, кто-то делал вид, что не заметил. Максимилиан подхватил сундук и двинулся следом. Они шли через длинные коридоры, мимо закрытых дверей с латунными табличками, мимо комнат, откуда доносился стук пишущих машинок и приглушённые голоса. Стены были увешаны портретами — суровые мужчины в мундирах, с орденами и без, смотрящие вниз, как судьи. Под потолком гудели газовые лампы, бросая тёплый желтоватый свет на мрамор и полированное дерево. Пахло воском, кожей и чернилами.

Они свернули в боковой коридор, потом ещё раз, поднялись по широкой лестнице с коваными перилами. На втором этаже было тише. Здесь не сновали курьеры, не грохотали пишущие машинки. Здесь были только двери — тяжёлые, дубовые, с табличками, где значились должности и имена.

— Мой кабинет, — сказала она, обернувшись. — Ваше рабочее место будет расположено в нём же. Всё, что потребуется, вам выдадут чуть позже, я распоряжусь. Но сейчас вам нужен отдых после дороги. Вас наверняка мучила бессонница. — Снова этот хитрый взгляд, намекающий на то, что она знает о невообразимом количестве вопросов, которые он хотел ей задать. — Матрасы очень уж неудобные в поездах.

Максимилиан чуть не усмехнулся.

Вот как она это делала. Нарочно. Произнесла это вслух — громко, ровно, будто для случайных ушей. Будто его бессонница была из-за жёсткого матраса, а не из-за неё. Из-за вопросов, которые она сама же ему и оставила — как осколки под кожей. Она заметала следы. Прикрывала и себя, и его. Одной фразой. Так, чтобы никто, стоящий в коридоре, не подумал лишнего.

Умно. Слишком умно.

— Если подождёте, я вас отведу к вашему новому жительству, которое подготовил для вас светлость Эндрю Блойме.

Максимилиан моргнул.

— Сон и вправду не… — начал он, но осекся. — Наследный принц? Вы меня так изведёте новостями.

— Вы, скорее всего, осведомлены, что второй наследный принц — мой покровитель и прямой начальник, — спокойно ответила Иветт, и в её глазах мелькнула тень удовольствия. — Так что не удивляйтесь так. Я наслышана о вашей смышлёности, но приму ваше поведение за усталость и привыкание к новым обстоятельствам.

Она резко шагнула вперёд. Так близко, что он почувствовал лёгкий запах духов — что-то цветочное, едва уловимое. И прошептала:

— Не разочаруйте меня, адская ищейка. Хотя ваше прозвище немного забавно.

— К сожалению, не я его себе дал, — парень слегка нервно улыбнулся.

— Славно. — Девушка удовлетворённо хлопнула в ладоши и улыбнулась.

И в этот момент что-то в ней переменилось. Секунду назад она сверлила его взглядом — холодным, оценивающим, как офицер на смотре. А теперь стояла перед ним с лёгкой, почти неловкой улыбкой, словно невинная овечка. Милая. Молодая. Безобидная. Образ, который ей бы и вправду подошёл, учитывая внешность и возраст. Но нельзя же судить книгу по обложке.

Графиня скрылась за дверью кабинета, оставив Максимилиана ждать в коридоре.

Он остался один. Прислонился к стене, скрестил руки на груди. Коридор был тихий, пустой. Только газовые лампы гудели под потолком да где-то далеко стучала пишущая машинка. Он смотрел на закрытую дверь и думал: кто она на самом деле? Девушка с обложки. Хрупкий цветок. Сильнейшее оружие империи. И — его новая начальница. Всё это не складывалось в одну картину. Слишком много масок. Слишком быстро она их меняла.

Прошло минут десять. Может, больше.

— Господин… Халгрейм…?

Максимилиан обернулся.

Перед ним стоял молодой юноша лет пятнадцати. Низковатый, в очках, в рубашке, немного поспешно заправленной в брюки, и в жилете, который был ему слегка велик. Вид у него был такой, будто он бежал через весь корпус и боялся опоздать.

— Да… а вы…?

— Леон Лавел. — Парень поспешно протянул коробку. — Графиня Равилофт просила… поручила мне предоставить вам форму.

Максимилиан потянулся за коробкой.

— Благо…

Он не успел договорить.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Иветт.

Но не та, что десять минут назад.

Теперь на ней был красивый приталенный пиджак, длинная юбка, широкая шляпа и солнечные очки. Всё тёмное, элегантное, дерзкое. Она выглядела не как служащая при дворце, а как дама из модного журнала — та, что следит за последними трендами и не боится выглядеть вызывающе. Образ, который абсолютно не складывался с тем, что она производила минуту назад.

Будто личности менялись как перчатки.

Максимилиан застыл с протянутой рукой, глядя на неё. Леон тоже замер, прижимая коробку к груди.

— Что? — Иветт чуть приподняла бровь, и за тёмными стёклами очков не было видно её глаз. — Идёмте. Жительство ждёт. Ох… Леон, ты успел как раз вовремя, как я и предполагала. Умничка. Составь нам компанию, у меня как раз был к тебе разговор.

Юноша без колебаний кивнул и последовал за ней.

Максимилиана вели по улицам. В отличие от кронпринца, старшего наследника престола, Эндрю Сильбастер Блойме жил на границе города — по распоряжению императора. Поэтому путь их лежал через карету. Чёрную, с гербом на дверце, с плотными занавесками. Внутри пахло кожей и деревом. Всю дорогу они молчали. Карета катилась по булыжникам, покачивалась, и молчание становилось тягучим, как патока.

Максимилиан смотрел в окно. Диувэйл разворачивался перед ним — широкие проспекты сменялись узкими переулками, каменные дома — садами и оградами. Здесь, на окраине, город становился тише. Реже попадались люди. Реже горели фонари. А потом тишину прервала главная героиня книги.

А ведь и вправду, Максимилиан задумался. Раз она главная героиня, то и все события должны крутиться вокруг неё. Это же свойственно таким персонажам, как она. Всё, что происходит, так или иначе ведёт к ним. Или через них.

— Леон, ты достал нужные бумаги? — Иветт улыбнулась — мягко, почти по-домашнему.

— Да, — парень сначала недоверчиво посмотрел на Халгрейма.

— Это дело будет и делом нашего нового сотрудника. Можешь не бояться.

Взгляд её стал оценивающим. Она смотрела на Максимилиана так, будто проверяла: достаточно ли он хорош, чтобы впустить его в это. Или достаточно ли опасен, чтобы держать в стороне.

— Дело? — Максимилиан сосредоточился на этом слове.

— Что ж, раз так… — Леон всё ещё недоверчиво взглянул на герцога, поджал губы и выдохнул.

Он начал расстёгивать рубашку. Максимилиан приподнял бровь, но ничего не сказал. А потом увидел: под рубашкой, на груди, был огромный потайной карман — размером с папку. Парень запустил туда руку и достал стопку листов, сложенных в несколько раз.

— Контрабанда оружия, — сказал Леон, передавая бумаги Иветт. — Вы были правы, миледи, когда начали подозревать, что кто-то этим промышляет. На чёрном рынке стали скупать оружие, которое нельзя отследить и найти владельца.

Иветт развернула листы на коленях. Максимилиан машинально скользнул взглядом — цифры, даты, названия улиц, имена. Слишком много для одной недели. Слишком много для одного города.

— Ну что, Максимилиан, думаешь? — Оценивающий и хитрый взгляд бросился в его сторону.

Он задумался. Честно говоря, он хотел немного передохнуть. После трёх дней в поезде, после бессонницы, после встречи с ней — он мечтал о кровати, тишине и чашке горячего чая. Но его сразу окунули в ледяную воду и заставили работать.

— Информации мало, — сказал он наконец. — Скупка оружия. В таких масштабах. Это не для одного человека. Это для группы. Большой группы. — Он помолчал, собирая мысли. — Бунт? Нападение? Террор? Здесь может быть много вариантов.

— И какой из них самый вероятный? — Иветт смотрела на него внимательно, не перебивая.

— Смотря кто покупает. — Максимилиан взял один лист, пробежал глазами. — Если это дворяне — они готовят частную армию. Для защиты или для захвата. Если это купцы — они вооружают охрану. Для караванов или для чего похуже. Если это кто-то из канцелярии — они готовят операцию, о которой не должен знать император.

— А если это кто-то другой? — тихо спросила Иветт.

Максимилиан пожал плечами.

— Тогда это кто-то, у кого есть деньги, связи и очень много врагов. Или очень много планов. — Он вернул лист. — В любом случае, одно я знаю точно: тот, кто скупает столько оружия, готовится к чему-то серьёзному. И он не хочет, чтобы его нашли.

Иветт не ответила. Только улыбнулась — коротко, одобрительно.

А потом сказала:

— А если бы я сказала, что закупаю оружие я, вы бы поверили?

Хитрая ухмылка. Такая, от которой у любого нормального человека по спине пробежит холодок. Леон, сидевший напротив, поперхнулся воздухом.

— Г-госпожа, что вы такое говорите?! — всполошился он, вцепившись в край сиденья. — Это же… это же…

— Это шутка, Леон, — не оборачиваясь, бросила Иветт. Но в её глазах не было ни капли шутки.

Максимилиан смотрел на неё секунду. Две. А потом рассмеялся — коротко, сухо, без веселья.

— Вы явно из тех, кто не щадит нервы своих подчинённых, — сказал он, откидываясь на спинку. — Шанс, что вы скупаете оружие, всегда есть, и он не равен нулю с вашими-то возможностями. Но вы бы не стали этого делать. Я более чем уверен.

— Почему же?

Иветт чуть склонила голову набок. За тёмными стёклами очков не было видно глаз, но Максимилиан чувствовал на себе её взгляд — острый, как скальпель.

— Потому что если бы с кронпринцем что-то случилось, наследного принца сделали бы первым подозреваемым. Закон о наследовании престола — штука жёсткая. А если бы его правая рука закупалась нелегальным оружием, это стало бы весомым словом против его высочества. — Максимилиан пожал плечами. — Вы бы не стали подвергать даже малейшей опасности вашего покровителя. Это было бы глупо. А вы не глупы.

Тишина в карете стала густой, как смола.

А потом Иветт рассмеялась. На этот раз по-настоящему — звонко, легко, будто он сказал что-то невероятно забавное.

— Ха-ха-ха. Леон, ты слышал? — Она повернулась к юноше. — Ладно. Вы правда смышлёный, подпоручик. Не разочаровали.

Леон сидел надувшись. Губы поджаты, брови сдвинуты, взгляд прикован к коленям. Он явно был обижен — и на госпожу, которая так с ним играла, и на Максимилиана, который оказался прав там, где он сам растерялся. Юноша что-то пробормотал себе под нос, но вслух ничего не сказал.

— Завтра будьте готовы ранним утром, — Иветт снова стала деловой. Голос ровный, спина прямая, ни следа от недавнего смеха. — Мы выдвигаемся беседовать с парочкой интересных личностей. Их досье, Леон, передай подпоручику. Пусть ознакомится к утру.

— Слушаюсь, — буркнул Леон, не поднимая глаз.

Карета замедлила ход. За окном показались высокие кованые ворота, за которыми виднелся большой дом — тёмный, строгий, с колоннами и узкими окнами. Жилище второго наследного принца.

Иветт вышла первой. Леон — следом, всё ещё надутый, прижимая к груди папку с бумагами. Максимилиан задержался на секунду, глядя на дом.

Глава 4

На территории особняка их встретил дворецкий — молодой мужчина, чуть старше двадцати пяти, в изящном чёрном костюме, с безупречной осанкой и лицом человека, который привык не задавать лишних вопросов. Он открыл ворота, коротко кивнул Иветт и отступил в сторону.

А Иветт — на пороге дома — резко улыбнулась, обернулась к Максимилиану и бросила:

— Пока-пока, я по делам.

И убежала.

Просто взяла и убежала. Лёгкая, быстрая, будто школьница, опоздавшая на урок. Только каблуки простучали по каменным ступеням, только золотые волосы мелькнули в свете фонарей — и всё. Даже дворецкий, казалось, на секунду опешил, провожая её взглядом. Или просто устал удивляться — за время службы он наверняка видел и не такое.

Максимилиан смотрел ей вслед и не знал, что думать.

Холодная начальница, хитрая интриганка, милая и скромная юная леди, дерзкая модница. А теперь — легкомысленная девица, убегающая по делам с улыбкой и брошенным через плечо «пока-пока».

Эта девушка теперь стала ассоциироваться у него с одной короткой фразой: «Смотри, что выкину».

Словно каждое её появление — это маленькое представление. Словно она проверяла, сколько он выдержит, прежде чем свихнётся. Любой другой на его месте уже давно бы свихнулся. Или как минимум перестал бы пытаться её понять. Он усмехнулся про себя, покачал головой и шагнул вслед за дворецким в дом.

Внутри было тепло. Пахло воском, деревом и чем-то неуловимо дорогим — может, кожей, может, цветами. Дворецкий довёл их до комнаты на втором этаже и открыл дверь.

Помещение было огромным. Широкое окно с видом на сад, кровать под балдахином, письменный стол у стены, кресла у камина. Мебель тёмного дерева, тяжёлые шторы, ковёр со сложным узором. Максимилиан остановился на пороге, оценивая. Такие комнаты он видел только в детстве — в отцовском поместье. Максимилиан остановился на пороге, оценивая. Дворецкий поклонился и ушёл. Леон остался.

Он стоял у стола, поправляя очки, и смотрел на Максимилиана с тем же настороженным выражением, что и в карете. Но теперь в нём было что-то ещё — любопытство. Или оценка.

— По поводу дела… — Юный господин поправил очки и протянул бумаги.

Максимилиан взял. Стопка листов, исписанных мелким аккуратным почерком. Цифры, даты, имена, суммы. Он перевернул первый лист, потом второй. С каждой строчкой брови поднимались всё выше.

— Благодарю… Это?

— Это все личности, у которых за последнее время были безбожно большие траты. Официальные и неофициальные — по слухам.

Максимилиан перелистнул ещё несколько страниц. Всё было настолько подробно описано, что становилось жутко. Не просто суммы — источники, связи, даты сделок, имена посредников, даже предположительные маршруты доставки. Он видел работу профессионала. Очень хорошего профессионала. Опасного профессионала.

— У вас хороший информатор, — сказал он, не поднимая глаз.

— Благодарю. Рад стараться.

Халгрейм остолбенел с одним из листов в руке — он медленно поднял глаза на Леона. Парень стоял прямо, руки за спиной, лицо спокойное. Слишком спокойное для пятнадцатилетнего.

Максимилиан потёр переносицу. Усмехнулся — слегка, раздражённо.

— У вас всегда так интересно? Или только сегодня?

— Вы привыкнете.

Леон больше не казался тем юнцом, которого Максимилиан представил себе при первой встрече — растерянным, неловким, с рубашкой, заправленной наспех. Сейчас перед ним стоял человек. Молодой, но человек. С прямым взглядом, с твёрдым голосом, с той самой тихой уверенностью, которая бывает у людей, знающих себе цену.

Никто не озвучил этих мыслей вслух. Но Максимилиан быстро понял: Леон и был информатором. Тем самым, чьи сведения стоили дороже золота. А информация, как известно, иногда опаснее оружия. Если этот подросток умеет так её доставать и так распоряжаться — значит, он ещё один молодой монстр империи. Помимо графини Иветт.

Максимилиан положил листы на стол. Посмотрел на Леона внимательно, без улыбки.

— Что ж, — сказал он. — Тогда давайте знакомиться заново. Подпоручик Максимилиан Халгрейм. С этого момента — ваш коллега.

Леон чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Леон Лавел, — ответил он. — Я лишь скромный помошник госпожи Равилофт и не более того. Добро пожаловать в столицу, господин Халгрейм.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Максимилиан остался один. Он сел в кресло у камина, взял листы и снова углубился в чтение. Утро обещало быть интересным.

— Эрцгерцог Фиасто Руфель ван бер Фелисте. За последнюю неделю проиграл несколько тысяч золотых в игорном доме, скрыл полный доход и эти средства направил на ставки и выпивку.

Максимилиан отложил лист.

Нет. Вряд ли наш кандидат. Слишком глупо. Человек, который скупает оружие в таких масштабах, не станет светиться в игорных домах. Разве что для сделки или алиби. Но даже тогда — слишком рискованно. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Если он и замешан, то он не организатор.

Следующий лист.

— Графиня Дорианна Круэлла ван де Хессен Грандес. Выкупила бутик с новейшими платьями. — Он хмыкнул. — Известна в газетах благодаря своим растратам. Однако откуда такие суммы? Ах вот оно что. Она поставщик на подпольных аукционах с редкими украшениями.

Он задумался.

Для охраны таких мероприятий нужно много людей. Ассасины? Возможно. Но не в таком количестве. Да и ассасины изначально оснащены своим оружием, его не нужно покупать нанимателю. Лишь в редких случаях. Не она. Но она может быть полезна. У неё есть связи на чёрном рынке. Через неё можно выйти на тех, кто продаёт. На тех, кто покупает. Следующий лист.

— Генерал в отставке Артур Дрейк ван Хаген. Бывший командующий Второй армией. Проживает в пригороде. За последние две недели снял со счетов почти всё состояние. Официально — для покупки земли в провинции. Неофициально — по слухам, готовит приданое единственной дочери. Это звучит почти невинно. Но генерал, который снимает со счетов всё до последнего гроша ради приданого? Слухи — это лишь слухи. Но такие вещи требуют проверки. Особенно когда речь идёт о генерале с боевым опытом и связями в армии.

Он взял последний лист.

— Купец второй гильдии Оскар Вельд. Владелец флота торговых судов. За последний месяц его корабли трижды ходили в южные провинции и возвращались с грузом, который не был указан в декларации. Таможня не проверяла. По слухам, он платит кому надо.

Максимилиан потёр подбородок, глядя в огонь.

Корабли. Южные провинции. Груз, который не указан в декларации. Таможня не проверяла. Платит кому надо.

А если…

Он замер. Мысль, которая сначала показалась слишком смелой, теперь обрастала деталями. Слишком гладко всё сходилось. Слишком аккуратно.

А если это не внутренние разборки? Если это не просто кто-то из знати хочет захватить власть или земли? Если это кто-то извне? Иностранное государство? Сосед, который давно смотрит на империю и ждёт, когда она ослабнет? Максимилиан откинулся в кресле. Вот оно. Вот что он завтра скажет графине. Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом темнел сад — чёрные силуэты деревьев, редкие огни вдалеке. Он отошёл от окна, погасил лампу и лёг. И наконец-то спустя несколько дней бессоницы его накрыл сон, такой сладкий и долгожданный.

Утро началось сумбурно.

Максимилиан спал глубоко, без снов — впервые за долгое время. Камин догорел, в комнате было прохладно, и он завернулся в одеяло с головой, как в кокон. Ему снилось что-то спокойное. Что-то из детства. Может, кухня Марты. Может, тёплый хлеб. Может, ничего.

А потом его разбудили голоса.

Сквозь сон, глухо, будто из-под воды, он слышал обрывки разговора где-то на границе сознания.

— Леон, нам нельзя дольше ждать. Пора будить этого соню.

— Н-но, госпожа… это совсем бесчеловечно.

— Ты забыл, где мы работаем? Давай торопись.

— М-мне очень и очень жаль…

Что-то холодное, мокрое, беспощадное обрушилось на лицо. Вода. Ледяная. Максимилиан подскочил в постели, как ужаленный, с широко раскрытыми глазами, хватая ртом воздух.

— Это что ещё такое?!

Вода стекала по лицу, по шее, за воротник пижамы. Он моргал, отплёвывался, пытаясь понять, где он и что происходит. И постепенно взгляд сфокусировался.

В дверном проёме стояла Иветт.

Она была в милом, но строгом платье — светло-сером, с высоким воротником и аккуратными пуговицами. Волосы убраны в простую причёску. Вид самый что ни на есть благопристойный. И при этом она заливалась смехом — звонким, искренним, до слёз.

— Ха-ха-ха-ха! Вот это лицо! Нет, ну вы хотя бы прикройте свою пижаму, господин Халгрейм!

Максимилиан опустил глаза. Пижама была расстёгнута — видимо, во сне он сам её распахнул. Он резко схватил одеяло и натянул до подбородка, чувствуя, как уши наливаются жаром.

Леон стоял рядом с Иветт, держа в руках пустой таз. Вид у него был виноватый до боли. Он смотрел на Максимилиана, как провинившийся щенок.

— Извините меня… Понимаете, начальство заставило…

— Вы почему вообще вошли в мои покои?! — Максимилиан переводил взгляд с Леона на Иветт и обратно. — А вы, графиня Равилофт, разве вы не юная леди? Вам нельзя заходить в покои мужчин! Как и нам в ваши! Во избежание нелепых слухов!

Уши горели. Эта девушка сводила его с ума. С ней он снова чувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой, который не знает, куда девать руки и куда смотреть.

— На минутку, ваша светлость, — Иветт невинно посмотрела на него, чуть склонив голову набок. — Я всё ещё за пределами вашей комнаты.

Она сделала маленький шаг назад — ровно на полшага, чтобы каблуки остались в коридоре. И продолжила смотреть на него из открытой двери с выражением ангельской невинности.

— А вы тут один. Кто встречает юную гостью в непристойном виде?

— Г-госпожа… — Леон попытался вклиниться.

— Максимилиан, — Иветт даже не обернулась к юноше. Голос стал деловым, собранным, без тени смеха. — Собирайтесь. Мы выходим через десять минут. Завтрак вам уже принесли.

Она кивнула в сторону тумбы у кровати. Там стоял поднос — чайник, чашка, тарелка с хлебом, маслом и сыром, а также каша. Пар поднимался над чайником, смешиваясь с утренним светом из окна.

— Леон вам поможет. — Она отступила в коридор. — И, господин Халгрейм?

— Что?

— Смените пижаму. Она вам не идёт.

Она улыбнулась — коротко, озорно — и исчезла за дверью. Каблуки простучали по коридору и стихли.

Максимилиан сидел в постели, прижимая к груди одеяло, мокрый, злой и смущённый одновременно. Леон всё ещё стоял с тазом, не зная, куда себя деть.

— Простите, — тихо сказал он. — Она сказала, что если я не разбужу вас, она отправит меня в архив. На неделю. Без света.

Максимилиан посмотрел на него. Потом на поднос. Потом на дверь, за которой скрылась Иветт.

— Ладно, — выдохнул он. — Хотя бы чай горячий.

— Ваша сменная одежда на сегодня, — Леон положил на кровать аккуратно сложенный костюм, — и… не удивляйтесь парику. Хорошо? Сегодня вам нельзя выдать свою реальную личность. Госпожа… она объяснит, что делать.

Максимилиан взял костюм. Тёмно-серый, городского кроя, с жилетом и узким галстуком. Хорошая ткань, аккуратные швы — явно не дешёвка. Рядом лежал парик. Чёрный, с короткими, ровно подстриженными волосами. Максимилиан посмотрел на него с сомнением.

— Работа под прикрытием?

— Можно и так сказать. — Леон присел на край стула. — Вы же ознакомились с бумагами? Большинство из этих людей остерегается полиции из-за своей деятельности. Поэтому подобраться к ним сложнее. Обычным путём — не получится. Они чуют форму за версту.

— Всё-то вы продумали, — Максимилиан покачал головой. — А я даже подумать не успел.

— Ничего. Я верю, вы привыкнете. — Леон чуть улыбнулся, впервые за утро. — Правда, пополнение у нас впервые за долгое время. Так что, видимо, в вас есть что-то, что зацепило госпожу.

Максимилиан остановился на мгновение с париком в руках. В поезде она сидела напротив, пила чай, улыбалась. Спрашивала, любит ли он наблюдать за людьми. Смотрела на него с тем самым оценивающим взглядом. Тогда? Уже тогда она делала выводы? Интересно, какие ответы ей показались нужными, раз он здесь. Что она в нём увидела? Что искала? И нашла ли?

Он хотел спросить. Но посмотрел на Леона — и понял, что не ответит. Парень знал больше, чем говорил, но не больше, чем ему позволено. А то, что не позволено, он не скажет даже под пытками. Максимилиан уже понял, что за внешностью пятнадцатилетнего юнца скрывается кто-то другой. Кто-то, кто умеет хранить секреты.

Он стал одеваться.

Костюм сел на удивление хорошо — будто шили на него. Жилет обтянул плечи, галстук лёг ровно, пиджак держал форму. Максимилиан посмотрел в зеркало и не узнал себя. Перед ним стоял молодой человек из хорошей семьи — из тех, что ходят по улицам, обедают в дорогих ресторанах и не вызывают ни у кого подозрений.

Парик завершил образ. Чёрные волосы, короткие, аккуратные. Максимилиан провёл по ним рукой, привыкая к чужому ощущению. Непривычно. Неправильно. Но, возможно, именно это и было нужно.

Он быстро доел завтрак — хлеб, сыр, масло, чай уже остыл. Вытер руки салфеткой, поправил галстук и вышел.

Леон повёл его по коридору, вниз по лестнице, через холл. У выхода их ждала Иветт.

Максимилиан остановился.

Она стояла у двери, спиной к свету. Волосы — чёрные, как смоль, убраны в тугую косу, перекинутую через плечо. Платье — строгое, тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами. Никаких украшений, никаких ярких деталей. Она выглядела иначе. Проще. Тише. Незаметнее. Но всё равно — опасно.

Она обернулась.

Их глаза встретились. Максимилиан — в чёрном парике, в чужом костюме, с чужим лицом. Иветт — с чёрной косой, в строгом платье, с чужим цветом волос.

Она улыбнулась — коротко, одобрительно.

— Неплохо, — сказала она. — Даже очень. Вам идёт быть брюнетом, господин Халгрейм. Может, оставите?

— Не думаю, — ответил он ровно. — Мне больше по душе свой цвет.

— Жаль, были бы в моём вкусе. — Она отвернулась и кивнула Леону. — Идём. Нас ждут.

Она вышла первой. Максимилиан — следом. Утро было холодным, серым, но город уже просыпался. Где-то далеко звонили колокола. Где-то рядом грохотала телега.

Они сели в экипаж, оставив Лавела в поместье.

Карета тронулась. Колёса застучали по булыжникам, дома за окном поплыли медленно, сонно. Иветт откинулась на спинку, поправила косу и посмотрела на Максимилиана внимательно, без улыбки.

— Слушайте внимательно, дорогой братец, Иан Флад.

Максимилиан чуть приподнял бровь.

— Сегодня ты мой милый старший брат, а я — Джессика Флад. Советую сразу привыкнуть к роли. Вы хороший актёр?

— Сегодня, видимо, и узнаем, дорогая сестра. — Он склонил голову набок, изображая заботливого родственника. — Куда моей ненаглядной сегодня захотелось?

— Переигрываете. — Иветт поморщилась, но в глазах мелькнула искра. — Но каковы ваши догадки?

Максимилиан задумался. Он вспомнил свои ночные размышления — бумаги, имена, связи. Куда бы он отправился в таком образе, под прикрытием, для первого шага? Генерал — это слишком серьёзно. Купец — слишком опасно.

— Вы захотели новое платье или драгоценность? — спросил он вслух.

Иветт чуть улыбнулась — хитро, довольно. Этот взгляд мог значить только одно: он правильно понял ход её мыслей.

— Я бы не отказалась, раз брат предлагает.

Она поправила складку на платье и посмотрела в окно. Карета как раз выезжала на широкую улицу — витрины магазинов, вывески, модные лавки. Здесь пахло деньгами и духами, а не порохом и потом. Другой мир. Мир, где люди тратят состояния на тряпки и украшения, не задумываясь о том, откуда берутся эти деньги.

— Для начала мы навестим графиню Дорианну Круэллу ван де Хессен Грандес, — сказала Иветт, не отрываясь от окна. — Бутик, который она выкупила, — это не просто магазин. Это салон. Место, где собираются нужные люди. Где продают не только платья, но и информацию. Где можно услышать то, о чём не пишут в газетах. Например о нужных вещах, и где их приобрести.

— Аукционы? И вы хотите, чтобы я…

— Чтобы ты был моим братом. Внимательным, обаятельным, немного легкомысленным. — Она повернулась к нему. — Ты — молодой дворянин из провинции, приехал в столицу показать сестре мир. Ты богат, но не настолько, чтобы тебя считали угрозой. Ты любопытен, но не настолько, чтобы тебя считали опасным. Ты просто милый мальчик, который покупает сестре платья.

— Милый мальчик, — повторил Максимилиан.

— Именно. — Иветт улыбнулась. — Сможешь?

Он посмотрел на неё. Чёрная коса, строгое платье, спокойное лицо. Ни следа той девушки, что обливала его водой утром. Ни следа той, что смеялась над его пижамой. Перед ним сидела профессионал.

— Смогу, — сказал он.

— Тогда запомни: тебя зовут Иан Флад. Ты из провинции. Наша семья — обедневшие дворяне, но с именем. Мы приехали на месяц. Остановились в гостинице «Золотой лебедь». Ты не служишь. Ты не работаешь. Ты просто живёшь. Твоя задача показать ей, что ради своей драгоценной сестрёнки ты готов и раскошелиться.

— А ты?

— Я — Джессика. Твоя младшая сестра. На выданье. — Она усмехнулась. — Люблю платья, украшения и сплетни. Идеальная приманка для графини.

Карета замедлила ход. За окном показался бутик — изящная витрина, золотые буквы на стекле, дорогие ткани, разложенные на бархате. «Дом Круэллы». Рядом с входом стояли два лакея в ливреях.

— Приехали, — сказала Иветт. — Готов?

— Готов, — ответил он.

Иветт кивнула. Дверца открылась.