Read the book: «Кухня запретов»

Глава 1

Глава 1. Рождение Кухни Запретов.

Однажды в маленькой стране Запретании, в маленьком городе, произошло то, что не должно было происходить по законам этой страны. В Запретании всегда искали причину, что можно запретить. Не повод. Не основание. Именно причину — любую, самую нелепую, самую ничтожную. Лишь бы запретить. Лишь бы вписать. Лишьбы поставить печать. Каждый день новостные заголовки пестрили новыми запретами. Красные буквы. Жирный шрифт. Ни одного дня без нового пункта. Ни одного утра без нового страха.

«Сегодня официально запретили ходить голым в душе. Моемся только одетыми или в купальниках».

Городок утопал в унынии. Серые стены, серые тротуары, серые лица людей, которые не успевали запоминать все запреты. Утром просыпаешься — уже новый. К обеду — ещё. К вечеру лучше не выходить, потому что наверняка нарушил что-то из вчерашнего. Власти Запретании жёстко справлялись с нарушителями закона. Никаких предупреждений. Никаких вторых шансов. Расстрел на месте — самая добрая мера из всех. Так было написано. Так было сказано. Так было принято.

Как-то в одном старом доме, где большие квартиры делились на маленькие, а в одной такой квартире жильцов могло быть до десяти человек, собирались местные запретанцы на кухне. Кухня была общей — длинный стол, сколоченный из разных досок, табуретки с продавленными сиденьями, облупившаяся краска на стенах. Пахло жареным луком и керосином. Окно завешено газетой. На всякий случай.

Дед Михаил крутил ручку частоты на радио. Старый приёмник с деревянным корпусом и трещиной на динамике шипел, трещал, ловил обрывки маршей и обрывки голосов. А его бабка Семёновна стряпала что-то вкусное из мяса ещё не запрещённого рогатого скота. Фарш шипел на сковороде. Тесто поднималось в миске, накрытой полотенцем. На запах часто сбегались другие жильцы квартиры — тянулись из своих каморок, как мотыльки на свет. Носами. Желудками.

Мальчик Василий часто крутился возле деда Михаила и ждал стряпню. Худой, вечно голодный, с оттопыренными ушами и ободранными коленками. Его мать Оксана растила его одна и была не против мужского воспитания и нравоучений Михаила. Пусть лучше дед ругает здесь, на кухне, чем улица там, за дверью.

В это утро дед Михаил поймал волну борцов за отмену запретов. Голос в приёмнике был хриплый, взволнованный, с помехами на каждой второй букве. Дед начал бурно поддерживать их, отстаивая свою позицию перед старухой. Голос его гремел. Табуретка скрипела.

На звуки шума на кухне вышел Степан. В растянутой майке, с заспанным лицом и щетиной, которую не брил, наверное, неделю. Степан был бывшим полицейским и по старой привычке реагировал на такие разговоры про запреты. Напряжением в плечах. Прищуром глаз. Готовностью.

— Дед, ты чего опять завёлся?

— Степан, я этой старухе доказываю: всё запрещать нельзя. Человек должен в чём-то да быть свободен. В чём-то одном. Хотя бы в одном.

— Опять поймал волну этих глупцов?

— Почему же глупцов? Они хоть что-то делают. А мы тут сидим и едим запретанские булки. Жуём. Молчим.

— Какое тебе дело? Ты своё уже отжил, старый.

— У меня активная запретанская позиция! — Дед ударяет кулаком по столу. Тарелки звякнули. — Нужно всё разрешить.

В разговор встревает Толя. Он сидел в углу кухни, на перевёрнутом ведре, и тасовал карты — старые, засаленные, с загнутыми углами.

— Чтобы всё разрешить, нужно понимать, что ещё не запретили. А мы не знаем. Никто не знает.

— Толя вроде картёжник, а голова варит, — сказал Степан и хмыкнул.

Маленький Василий влез в разговор. Высунулся из-за спины деда. Глаза серьёзные, не по-детски.

— Мы с мамой пишем на стикерах, если что-то забываем. Клеим на холодильник. На дверь. Может, нужно писать на стикеры?

— А ну-ка брысь, шпана! — сказал дед Михаил грубым басовым голосом. Махнул рукой.

Мальчик убежал в свою комнату. Топот босых ног по линолеуму. Скрип двери.

— А мальчик дело говорит, — сказал Толя. Перестал тасовать. Положил колоду на колено.

— Записал, обсудили здесь. Никто никому ничего не сделает, если мы напишем, что уже запрещено, или если придумаем, что ещё запретить. Что скажешь, Степан?