Read the book: «Пес»

Ivan Tokin

PAS

© 2017 Ivan Tokin + Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод с сербского Марии Ярославцевой

Художественное оформление Натальи Портяной

© Ярославцева М. А., перевод на русский, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Я родился за мусорным контейнером в пригороде Генуи. Было пасмурно, но из-за облаков проглядывало солнце. Вторник. В самых недрах планеты, на которой находится Генуя, температура, условно говоря, не падала. Всего нас родилось где-то шестеро. Пахло солью и влажной землей. Мама куда-то ушла. У меня все болело. Папы рядом не было. Я ничего не понимал. Мама принадлежала к аристократическому роду. Я ничего не умел. А у папы в родословной – сплошь дворняги. Все ясно. Их объединяли не только дети, но и особая музыкальность натуры: ей все было по барабану, а ему – по какому-то другому инструменту, уже не вспомню по какому, но, уверен, тоже очень выразительному. На все сто. Уверен на все сто, потому что и меня тянет на такие композиции почти так же сильно. Было холодно. Я голодал несколько дней на свалке в пригороде. А потом, помнится, куда-то ехал. Я помню момент, когда осознал, что у меня есть сердце, и сразу же понял, что весь мир у моих ног.

Вторник

На дворе был февраль 2008 года. Вторник, холодно, шел снег.

Тот парень, который меня куда-то вез, сунул меня в сумку. А сумку положил в машину, а потом мы долго ехали и в конце концов приехали и остановились перед домом с большим участком. Этот парень подошел к другим, открыл сумку и, взяв меня на руки, показал им. Все глядели на меня. Один из них, толстяк с красным носом, осмотрел мои зубы и лапы, а затем начал орать на этого парня. Они немного повздорили, а потом кинули меня в сугроб и разошлись.

Я уже давно голодал, теперь почувствовал холод. И потом стал замерзать. Я пытался выбраться из глубокого сугроба, в который меня кинули. Не то чтобы это далось легко: пришлось копать тоннель и ползти по нему. Я выбрался на поверхность и пошел. Направился туда, где не было белого, потому что белое было холодным. А кроме дома этого толстяка, все вокруг казалось белым. И я побрел в другую сторону.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я наткнулся на другой дом, но мне кажется, что этот миг мог стать последним для меня. Рядом с домом стояла будка, а в будке кто-то сидел, и, как я позднее узнал, это была кошка и шестеро котят. Я привалился к большой кошке, понял, что в ее сосцах есть еда и стал сосать теплое молоко. Большая кошка совсем не сопротивлялась, она давала мне грудь, когда мне это было нужно, но вот мелкие кошки протестовали. Они были чуть старше меня, поэтому мне приходилось бороться, чтобы не остаться голодным. И я боролся.

С кошкой я провел около двух месяцев, а потом однажды во вторник я услышал какой-то зов. Я уже сильно отличался от тех котят, и оставаться с ними уже не лезло ни в какие ворота. Я попрощался с этой мамой и пошел.

Я шел примерно два дня и оказался в городе. Травы тут было немного, лишь маленькие островки то тут, то там. Это мне не понравилось. Но здесь было много еды и много собак. Кто-то водился с людьми, а кто-то их сторонился. Я же не водился ни с кем. Я разузнал, где люди едят и куда выбрасывают еду, и стал мотаться туда. Я хорошел с каждым днем, я умел так нежно заглянуть в глаза людям, благодаря чему часто получал угощение. А когда они отказывали мне, я находил угощение себе сам. А когда и найти не мог, то отнимал.

Я не подпускал к себе людей. Ни людей, ни собак. Никого. Так я и жил около года, до марта 2009-го. А тогда, опять во вторник, я бродил вокруг стадиона «Пионир», на тех лужайках поблизости, как будто что-то искал, но на самом деле тогда меня впервые потянуло к самкам, и я искал не абы что, а именно их. Одна малышка мне так понравилась, что я отправился по ее следу. Но не нашел ни ее, ни кого-либо еще. Только один парень сидел на мокрой траве, положив голову на руки и рассматривая землю.

Даже сейчас мне непонятно, почему я тогда сел возле него, но я сел. Он повернулся и посмотрел на меня, а потом опять уронил голову в руки. Как будто меня тут и не было. Так мы посидели еще немного, и я устроился напротив него. Он посмотрел на меня и попытался погладить. Я отскочил. Еще бы меня кто-то гладил. Он не торопил меня, он просто сидел. Я опять подошел к нему, опять он попытался меня погладить, и опять я отскочил и вернулся.

Он встал, посмотрел на меня и сказал: «Пойдем». И мы пошли к нему. Он жил один в квартире на пятом этаже. Он дал мне хлеб и воду. Я хотел пить, поэтому не оставил ни капли, а хлеб съел только из вежливости. Он меня не трогал. В квартире было тепло. Я прилег в уголке да и заснул. Когда я проснулся, то увидел, что парень сидит передо мной на корточках и рассматривает меня. Он медленно протянул руку, чтобы меня погладить, а я не сопротивлялся.

Это было больше пяти лет назад, а мы до сих пор вместе. Он женился, мы переехали, и теперь нас четверо: он, его жена, их дочка и я. А я не женился: хотя мне очень нравятся самки, мне тяжело остановиться на одной.

Сейчас на дворе 2013 год, май, опять вторник, и здесь начинается история, которую я собираюсь рассказать.

Джентльмен

Когда мы только переехали на новое место, я не был в восторге.

Переехали мы на Дорчол в дом за Байлонийевым рынком. Всего одна улица – и вот он рынок. Как по мне, хорошо, что мы живем на первом этаже, а за домом у нас большой двор, но опять же старое место – это старое место. Меня никто не спрашивал, ну и ладно.

Ночью я гуляю сам по себе. Таков наш неписаный уговор с Жиле. И да, его зовут Жиле, его жену – Анчи, а дочку – Дуня. Имена не фонтан, но зато они отличные ребята, я не жалуюсь, а девчонка мне нравится больше всех, хотя и с ней иногда бывает скучно. В общем, они не против, что я гуляю ночью. Через окно во двор, потом через дверь другого дома, которую не запирают на ночь, а потом – куда глаза глядят. Поначалу, когда мы только переехали сюда, я каждый вечер возвращался на старое место. Я следил, чтобы меня там не забыли, охранял свое, но нельзя сравнивать место, где ты живешь, и место, куда приходишь. Мне становилось все сложнее, да и там появились новые ребята, я бросил это, было слишком тяжело: новички тут, новички там. И в конце концов я посвятил себя новому району.

Здесь ребята посолидней: много ретриверов, питбулей, есть два шнауцера, да и в целом общество приличное. Поначалу общий, так сказать, язык найти нам не удавалось. Это длилось год. Первое, что я сделал, выйдя на улицу, естественно, подрался с первым встречным. Тут и думать не надо – так должен поступать каждый уважающий себя пес. Это и дракой-то не назвать, скорее, так, повод начать разговор. Я даже не помню, с кем сцепился. Зато помню, как на лужайке у заправки на Французской улице я подкатил к лучшей самке на районе. Венгерская легавая, просто конфетка, я таких раньше не видел, нос задран, все как положено. Она махала хвостом, специально помочилась раз сто прям перед моим носом и все как будто смотрела на другую сторону улицы, куда-то вдаль. А как только я к ней приближался, ее хозяйка начинала выговаривать Жиле. Поаккуратней, пожалуйста, и все в таком духе. Приехали: если я не венгерская легавая, то теперь мы и обнюхать друг друга не можем. Вот этого я вообще не понял, зато запомнил, где эта легавая живет, и, как только она немного оттаяла, наступила череда чудесных ночей, которые мы проводили наедине. Я на улице, а она на балконе. Хотя я не могу сказать, что мы ни разу не встретились на лужайках, вы от меня не ждите, что я буду вдаваться в подробности. Не по-джентльменски это, еще и вам рассказывать.

А все это я вам говорю, чтобы объяснить, как я прижился на новом месте, когда мы только переехали сюда. Поймите: в первый год было тяжело. Со всеми перезнакомиться, с каждым приличным парнем подраться, дать понять всем барышням, кто поселился у них на районе и что теперь не будет как раньше, – не одного дня дело. Больше всего проблем мне доставил один из шнауцеров, питбуль и две дворняги. Я имею в виду, они серьезные ребята и мы должны были расставить все точки над «и». Во время этих переговоров все потеряли много крови, но в конце концов между нами установилось взаимное уважение, но мы не особо общаемся. Обычно избегаем друг друга, потому что снова драться никому не хочется, – опять же, нельзя вот так просто пройти мимо, так не делается.

С барышнями проблем вообще не было. У меня к ним два подхода. Я их либо игнорирую и отношусь исключительно по-джентльменски, как бы относился сам к себе, либо становлюсь таким, типа я спою тебе любую песню, только скажи какую. Работает безотказно, если не одно, то другое, а результат всегда один: наше общение переходит в горизонтальную плоскость в кратчайшие сроки. Может, для вас это звучит как-то не очень, но вы же люди, а я пес, давайте не будем про это забывать, а напоминать я больше не собираюсь.

Через год все как-то утряслось. У нас все ровно, я выгрыз и выцеловал свое место в иерархии. Дуня подрастает, мне кажется, что Анчи опять беременна. Ну вот как-то так, все хорошо.

Соска тут ни при чем

Я вернулся домой около пяти утра.

Пролез через окно, попил свежей водички, проверил, не упало ли что рядом с плитой, нашел там ломтик бекона и засохший кусочек мяса, который, очевидно, пропустил до этого, все равно его съел и потащился к своей лежанке. Клянусь, всю ночь я провел с одной утонченной барышней с района. Я повел ее к Дунаю, к месту неподалеку от стройки, там надо чуть-чуть пройти от набережной 25 Мая к Панчевскому мосту, совсем немного. Это не прямо на стройке, где ночью всегда полно ненормальных людей, а скорее на берегу, там, где ступеньки. Где никого нет. Тут мы и провели всю ночь. Сначала я читал ей стихи, потом было совсем не до декламаций, а в конце опять читал стихи. Завтра, если не сегодня, ее ждут проблемы, это точно: хозяева, конечно же, искали ее. Не дай боже, они еще и объявления по району расклеили. А ведь я вернул ее домой в целости и всего лишь спустя пару минут после рассвета. Сейчас никто не ложится спать в 21:00.

Итак, я пополз к своей подушке и уже хотел было прилечь, да только вот не вышло. По сути, я попытался опуститься, но увидел, что в моей лежанке уже кто-то есть, и этот кто-то – Дуня. Четырехлетняя дочка Жиле, она часто меня терроризирует, порой мне это даже нравится, но все-таки, скажу я вам, терроризирует она меня слишком часто. И теперь она спит на моей подстилке. Я не знаю, как еще это назвать, если не терроризмом. Лежит себе и спит. Я заглянул в комнату к Анчи и Жиле – тоже спят. Дунина кроватка пуста. Не может такого быть, чтобы они сами положили ее на мою подстилку. Конечно, мы вчетвером – не самая обычная семья, но все-таки мы не настолько безумны. Сто пудов Анчи легла спать пораньше, Жиле остался сидеть с Дуней и перебрал. Потом дочку он положил в кроватку, а сам завалился рядом с Анчи и вот так, пьяный, захрапел. Тогда Анчи проснулась, сначала проверила, на месте ли Дуня, а затем поняла, что больше не заснет из-за этого храпа, немного потыкала Жиле в спину, поцокала, поругалась, но все это не принесло никаких результатов: Жиле всего лишь закашлялся. В конце концов она надела силиконовые беруши, которые ей привезла сестра из Лондона, и заснула. Тогда сто пудов Дуня осознала, что Жиле уложил ее спать без пустышки, которую я, не утаю от вас, нашел под плитой, и Дуня начала плакать и звать родителей. А они, конечно же, ничего не слышали – Жиле не добудишься, Анчи с затычками и подавно. Тогда малышка отправилась на поиски соски, она искала-искала, но так и не нашла, она кружила по квартире, а залезть в кроватку уже не смогла, и тогда устроилась на моей подстилке.

Так вот, мне все это понятно, но я надеюсь, что и вы меня поймете. На моей лежанке спит ребенок, но не могу же я спать в ее кроватке. Не могу я спать и с этими двумя, один из которых храпит так, будто ему за это платят. И не знаю даже, что делать. А я мертвецки устал. Спать на полу я тоже не буду, просто не буду, ведь у меня есть лежанка. Взять ребенка в зубы за ворот и оттащить в кроватку – тоже не вариант. Если Анчи случайно проснется, она меня по головке не погладит. Жиле бы понял, что все в порядке, но вот Анчи в порыве материнской любви дала бы так, что я бы потом не встал. С Анчи шутки плохи.

Тогда я чуть полаял, хотя это последнее, что я стал бы делать перед людьми, потому что они совсем ничего не понимают. Иногда мне кажется, что до них начинает что-то доходить, но я быстро улавливаю, что они и в упор ничего не видят. Но сейчас им ничего и не надо было видеть, им всего-то надо было проснуться и заметить, что Дуня спит на моей грязной подушке, и тогда бы все пришло в норму. Но они не проснулись. Они даже не пошевелились.

Стянуть с них одеяла или облизать им лица – нет, так не пойдет. Я же не какая-то собачонка из мультика. И что теперь? Пытаюсь притулиться рядом с ребенком. Чуть пододвинуть, чуть подтянуть, чуть сделать вид, что девочки нет, и в конце концов мы вдвоем улеглись на подушке. И тогда случилось оно – то, ради чего я вам это рассказываю. Дуня проснулась, наши лица оказались на одном уровне. Глядя мне в глаза, она сказала:

– Я тебя люблю, – вот что она сказала и как-то странно на меня посмотрела, будто знала, что я понимаю ее. Глядя на нее, я вздохнул и подумал: «И я тебя люблю, сладулечка», – и клянусь вам всеми своими святыми, что она меня поняла.

Бродяги

Жиле идет на рынок. Готовит дома именно он.

Анчи любит поесть, может оценить вкус блюда, предложить, что готовить, поговорить о еде она тоже не против, но она не умеет готовить и учиться не собирается. Анчи часто спорит с Жиле о том, что приготовить на обед, и он порой может сказать ей что-то обидное в ответ на ее пожелания и заявить, что она ни в чем не разбирается и так далее, а потом он идет на рынок, покупает там то, что она хотела, и готовит то, что она просила. Я подобные вопросы с женским полом решаю совсем иначе, но Жиле, хоть он мне и очень дорог, всего лишь человек.

Во всяком случае, Жиле почему-то необходимо брать меня на рынок. Раньше мы ходили на Палилулский, а теперь ходим на Байлониевый. Жиле меня устраивает, но только не когда он водит меня на поводке. Во-первых, я и так ему разрешил надеть на меня ошейник, потому что знал, что для него это много значит. Во-вторых, когда появилась Анчи, старый ошейник поменялся на розовый. И я стерпел. Но когда он сажает меня на поводок, то мне так и хочется вцепиться ему в колено. А каждый раз, как мы идем на рынок, он пристегивает к ошейнику поводок. И ведет меня на этом поводке, будто я умственно отсталый. Да еще на глаза попадаются эти знаки с перечеркнутыми собаками. Ужас. В мире столько людей, которые ведут себя хуже дворняг, а тут такому пристойному господину, как я, не рады только потому, что он пес. И правда – ужас и невиданное лицемерие! На самом деле, это и есть обычное людское поведение.

Но я хотел сказать не это, а вот что: меня бесит поводок, но я очень люблю ходить на рынок. Во-первых, это всегда происходит утром, всегда, каждый раз Жиле покупает мне завтрак. Так-то я, кроме субботы, когда мне дают бурек¹ с мясом, не завтракаю. А когда мы на рынке, Жиле сто пудов или купит мне шкварки, или отрежет кусок подкопченной колбаски. А вот что я еще вам не сказал: и я, и Жиле считаем, что свинья – королева животных. По вечерам я ем сухой корм, он меня полностью устраивает, и я бы не хотел ничего менять, но я обожаю, когда на завтрак у меня шкварки. Во-вторых, рынок – это симфония ароматов. Это что-то необыкновенное, для вас, людей, это похоже на игру симфонического оркестра, когда куча разных звуков сливается воедино. Вот что я чувствую на рынке – симфонию ароматов. В-третьих, Жиле любит зрелый козий сыр. И я люблю зрелый козий сыр. У него клейкая текстура, характерный аромат и еще более характерный вкус. Жиле запрещают приносить его домой из-за этого сильного запаха. Но Жиле все равно его покупает, а потом мы садимся на лестнице внутри рынка и едим прямо из пакета. Он правой рукой отламывает кусочек себе, а левой дает мне, а я облизываю ему пальцы. Как хорошо! Вот почему я так люблю ходить на рынок, несмотря на поводок.

Кроме этого, мне как-то радостно оттого, что Жиле берет меня в свое святилище. Он очень внимательно подходит к еде, к выбору ингредиентов, из которых он приготовит обед, к разговорам с людьми, которые производят и продают эти самые ингредиенты. Он торгуется, сплетничает со знакомыми и продавцами, и в целом Жиле на рынке себя чувствует как рыба в воде. Мне кажется, что он хотел бы жить в деревне, жить на земле, но ему его дорогой бог этого не дал, поэтому он спешит на рынок за своей непрожитой жизнью.

И вот еще что, раз я так разоткровенничался: Жиле – человек-бродяга, и я – пес-бродяга, и поэтому мы так похожи.

На море

О море у меня не лучшие воспоминания, но это уже совсем другая история.

Добирались мы туда на машине с кондиционером. Я лежал на заднем сиденье рядом с Дуней, мы раз сто останавливались, потому что кто-то вечно хотел в туалет, а чаще всего – Дуня. Я понял, что мы в Ровине, так сказали Жиле и Анчи. Мне казалось, что я умер и попал в рай.

Шведки, норвежки, немки, итальянки, русские… Все они хороши, но вот хорватки… они словно вышли из сказки. Хорватки, брат, это нечто. А как они лают на хорватском, а как каждое их слово звучит нежно и ласково, а как нравится им мой белградский акцент, такое только в раю бывает, я уверен.

Мы живем в большом доме за высоким забором, а ворота открываются пультом. Но когда под забором есть столько лазов, можно сказать, что забора-то и нет. Благодаря этим лазам дома меня не застанешь. Я заметил, что Анчи переживает, когда я гуляю, а Жиле, кажется, все понимает.

С нами в доме живет еще один персонаж, его зовут Ленни, он похож на далматинца, но он дворняга, как и я. Как только я приехал, мы с ним сразу же подрались, тогда Анчи с еще одной барышней подняли крик, а Жиле и тот, второй тип, нас разняли, и правильно сделали. Уже и мне, и ему хватило сполна. А потом они нам как бы запретили драться, а мы их как бы послушали, потому что для нас самих лучшим решением было держаться друг друга, а не враждовать.

Ленни мне все показал. Мы были и в кемпинге, и в какой-то туристической деревне, и на разных пляжах, и у разных ресторанов. И я вам вот что скажу: здесь барышни пахнут инжиром и ракушками. Все они носят бантики, у всех цветные коготки, безумные прически и свободный дух, который бродит в моих самых безумных мечтах. Мы перезнакомились со всеми, Ленни и я, и каждой красавице мы оставили по частичке нашего сердца, моего и Ленниного, и все это случилось в первые несколько дней. А потом я встретил Мору.

Мора живет на окраине, почти за городом, в ресторане посреди маслиновой рощи. А вокруг него – угодья с разной зеленью, которую Жиле так любит. Он меня туда и отвел. Мора спала под столом. Я прошел мимо нее несколько раз, специально делал это как можно громче, а она только однажды открыла глаза.

Мора – это большая черная сука², поэтому ее так и зовут. Она родом из Истрии, но носит итальянское имя. У нее длинный хвост, шерсть средней длины, короткие уши и треугольная морда, широкий лоб и узкая челюсть. Я с первого взгляда влюбился в эту прелестную мордочку. Глаза у нее с поволокой, движения медленные, и вся она такая, что кровь в жилах стынет.

Но и я не вчера родился. Сперва я несколько раз потянулся, чтобы показать, с кем она имеет дело, а потом подошел к ней, подтолкнул носом ее голову и глубоко вдохнул у основания хвоста. И в тот же момент она злодейски меня укусила. За шею. А я не пошевелился, ни на миллиметр не сдвинулся, не издал ни звука. Я позволил ей грызть себя, а она отпустила. Я смотрел ей в глаза спокойно, нежно, как будто она моя святыня.

Если я когда-то и был королем ситуации, то именно тогда. Мора это сразу же поняла, ведь она носила титул королевы. Теплая кровь струилась по моей шее, а я стоял и смотрел на нее так, будто ничего не случилось. И тогда, весь залитый кровью, я сделал ее своей. По правде говоря, я ничего и не делал, я просто был собой. Я не соблазнял Мору, я влюбился в нее, и я бы мог весь истечь кровью ради нее, даже без особой причины, а просто чтобы быть рядом с ней.

В тот вечер Жиле перебрал и остался ночевать у того парня, который держит ресторан. А это значило, что у нас с Морой была целая ночь. Вы меня знаете, я не люблю вдаваться в подробности, но это было незабываемо.

Я не еду домой

Сад вокруг ресторана, где живет Мора и где Жиле так ужасно перебрал, – это рай.

С одной стороны – маслиновая роща, с другой – огород, посередине каменный дом, где находится пяток разных заведений, а вокруг растет инжир. Одно из этих заведений – это кафе, где подается мясо на углях. Это маленький каменный домик, за которым находится печь. Что касается нас, мы тут едим. За домом, где стоит барная стойка, точнее прямо за ней, есть большая бочка, куда бармен сливает лишнюю пену из кружек, которые он наполняет пивом. Всего полчаса после открытия бара, и эта бочка полна пива. Пиво сильно пахнет, но на этом мои знания о нем не исчерпываются. Я и Мора часто приходим сюда и пьем это пиво. Она меня научила, что приятное не должно приятно пахнуть. У Моры я научился многому. Но когда мы пьем пиво – это уже другая история. Удивительно, что я помню абсолютно все.

Этой ночью мы, например, бегали по лесу. Тут леса не такие уж и густые, но и не сказать что редкие. Если быстро бежать, то велика вероятность удариться об дерево. Головой. Но если ты ловкий, если ты очень ловкий, просто невероятно ловкий, то ты никуда не врежешься, а добежишь до моря. Если бежать очень быстро, то деревья превращаются в тени, которые становятся линиями. Ты не остановишься, даже если упрешься в скалы, а продолжишь бежать, пока не наткнешься на море, не сделаешь полтора шага по воде и не поплывешь. В это время рядом с тобой твоя женщина, вы немного отплывете от тонкой линии месяца, посмотрите друг на друга, но не в глаза, а прямо в душу, не дыша, не чувствуя границ. И виднеются в черном серебряном море только две задыхающихся души. Это и есть настоящее счастье, после такого уважающий себя пес может умереть, ни о чем не жалея.

Хозяина ресторана, где живет Мора, зовут Сандро, он всегда спокоен. Он мне напоминает Жиле, и я заметил, что эти двое и вправду спелись. Жиле часто сидит у него в ресторане, он даже начал готовить вместе с ним, и, кажется, я однажды видел, как он бродил по саду с ножом и секатором. Я и представить себе не мог, что Жиле что-то знает о садоводстве, но, наверное, они с Сандро все-таки в чем-то разбираются.

А Мора себя совсем отпустила. Она мало разговаривает, пожалуй, даже почти всегда молчит, но то, как она вскакивает, когда слышит мои шаги, клацанье моих нестриженых городских когтей по мощеной дороге, о многом говорит. А я, я потерял рассудок из-за нее, у меня сердце из груди чуть ли не выскакивает, когда мне просто кажется, что она прошла мимо. У Моры есть все, чем должна обладать женщина, я и представить не мог, что все эти качества могут сочетаться в одной суке. Она и леди, и бандитка, она первая красавица, она моя госпожа и моя рабыня. Она и почтенная дама, и безбашенный подросток, моя пресвятая дева и моя грешница. Мора – моя королева.

А Жиле, Анчи и Дуня, поди, думают, что я вернусь с ними в Белград. Но мы с Морой и без слов знаем, что я не еду домой. Это точно.

Любовь

Мы должны были уехать вчера после обеда.

Жиле собрал чемоданы, подогнал машину к воротам, потом Анчи и Дуня вышли в сад, а Жиле стал свистеть, подзывая меня. Я стоял за каменным столбом метрах в пятидесяти от него. Я смотрел на них. За моей спиной лежала Мора. Жиле свистел, Анчи ругалась, я смотрел, Мора лежала. Дуня заплакала. Что-то кольнуло в груди, когда я услышал ее плач, но я продолжал просто смотреть. Жиле ходил вокруг дома, свистя и подзывая меня. Мне было нелегко, ведь это все-таки мой Жиле. Тогда я обернулся к Море и с легкостью промолчал, не отзываясь.

Когда Жиле обошел вокруг дома по десятому разу и опять встал около колонны, за которой я прятался, я выглянул оттуда. Ему понадобилась пара минут, чтобы заметить меня. Он обрадовался и вновь меня позвал. Он похлопал себя по бедрам и крикнул: «Пойдем домой». А я сидел и просто смотрел на него.

Он опять похлопал себя по бедрам и позвал меня. А я просто сидел и смотрел на него. Анчи встала, Дуня подбежала ко мне. Она обняла меня и схватилась за ошейник, пытаясь затащить в машину. Я упирался, а она все равно тащила, и в конце концов мой розовый ошейник остался в ее ручках. Она взялась застегивать его, но Жиле сказал: «Не надо, оставь собаку».

Он перестал хлопать и подзывать меня и не спеша направился в мою сторону. Когда он оказался рядом, то увидел Мору. Он забрал у Дуни ошейник и сказал ей возвращаться к маме. Затем Жиле опустился передо мной на корточки и стал гладить меня обеими руками по ушам. Он держал кончики моих ушей и нежно гладил их пальцами. Потом он меня обнял, мы вместе упали на землю, и он, как обычно, стал массировать мне спину. Такого массажа больше никто делать не умеет: он промял все места, до которых я не дотягиваюсь. Вот так мы лежали на земле, и минут пять Жиле гладил и чесал меня.

Потом он встал, положил мой ошейник в карман и опять присел рядом со мной. Вот что он мне сказал: «Если ты хочешь остаться, то оставайся. Если это твоя женщина, то оставайся с ней. Ты не мой пес, ты мой лучший друг, и мы знали это с самого начала. Ты король и должен жить соответственно статусу, так, как ты считаешь нужным. Мы сейчас уедем и больше не вернемся. Я рехнусь без тебя, как и ты без меня, но это пройдет».

Он встал, сделал пару шагов и повернулся ко мне со словами: «Я оставлю твой корм в доме у Моры, чтобы вам было чем полакомиться. Не скучай».

Он посадил в машину Анчи и Дуню, и они уехали. Они вдвоем смотрели на меня через окна, а Жиле даже не обернулся. Жиле – мой бог, и у него огромное каменное сердце.

Новости

Тот день, когда они уехали, был не самым лучшим в моей жизни.

Целый день я лежал рядом с Морой на какой-то скале и молчал. Она все поняла и не стала меня расспрашивать. Я не раскаивался в своем решении и не жалел о нем, я просто молча его переваривал. На следующий день стало легче, а еще день спустя я уже с головой погрузился в жизнь, полную любви к Море.

Мы были до безумия влюблены. Мы мало ели, пили много воды и много занимались любовью. Мы купались, бегали и молча лежали рядом друг с другом. Мы почти не бывали дома, спали мы на пляжах, ели в ресторанах и пили космос из звездного неба. Как-то раз мы так забегались, что попали в Канфанар. А это ни много ни мало семнадцать километров от Ровиня. Мы оказались там, когда уже смеркалось, было поздно возвращаться домой, поэтому мы поужинали за одним милым ресторанчиком и заночевали там же неподалеку.

Все шло хорошо до полуночи, до тех пор, пока я не проснулся от укуса в левое плечо. Какая-то местная стая учуяла запах чужаков и безжалостно набросилась на нас. Задняя правая лапа Моры оказалась в зубах огромной суки, поднялся шум, и начался хаос. Я с какой-то уже забытой ловкостью вырвался из хватки и ринулся сквозь кровожадную свору к Море. Она же мордой ударила огромную суку по спине и после пяти-шести сильных ударов освободилась.

Нам удалось выиграть секунду нашей неожиданной обороной, и мы ею воспользовались, обратившись в бегство. Мы бежали сначала по скользким каменным улицам, потом мимо большой фабрики и через лес, как можно дальше от этих ненормальных. Когда мы уже некоторое время не слышали погони, мы остановились. Мы оба истекали кровью, но все было не так плохо, как казалось на первый взгляд. Мы зализывали друг другу раны в позе, которая похожа на 69, хотя это и не была она. Просто хочу, чтобы вы представили себе эту картину.

Так мы и заснули.

Когда мы проснулись, солнце было почти в зените, и мы потихоньку направились к дому. Наши раны успели остыть и теперь болели. Тогда я заметил, что Мора смотрит на меня по-другому. Будто бы с большей любовью, но будто бы и нет. В ее взгляде была и нежность, и грубость.

Когда мы пришли домой, то легли на веранде, Сандро обработал наши раны желтой жидкостью и накормил нас кормом, который оставил Жиле, и запеченными козьими костями. Мы всегда ели вместе, и все было хорошо. А теперь она стала на меня рычать и не подпускала к еде. Она ни с того ни с сего начинала злиться.

Я наклонился и понял – Мора беременна.

Я ничего не понимаю

Все поменялось.

У нас все не как у людей, по крайней мере, я заметил, что Жиле и Анчи сблизились через ребенка. С Морой все по-другому. Она не подпускает меня к себе, не ходит со мной гулять, и вообще, как будто не очень-то меня и любит. Я уже не знаю, как к ней приладиться и как ей напомнить, что это со мной она еще вчера так здорово проводила время. Но все тщетно. Она как будто хотела, чтобы я исчез.

В конце концов я усадил ее, чтобы мы поговорили как нормальные псы. Я ее расспрашивал, а она только недовольно молчала. Когда она поняла, что я не отстану, то сказала, что ей все это надоело, что она родит щенят, выкормит их, а дальше пусть идут туда, куда их пошлет их дорогой бог. Я это очень хорошо понял, не понимал я только, почему в этой истории нет места для меня. Пускай рожает, кормит, а потом пускай идут на все четыре стороны, и почему бы потом нам не воссоединиться вновь и не жить как влюбленные бабочки.

Но у нас были разные планы. Она перестала меня прогонять, и мы опять стали есть вместе, но она не хотела никуда со мной ходить. Сначала я все время был рядом и ждал, вдруг что-то изменится, но ничего не менялось, и я стал ходить на пляж один, стал один бегать по лесу, ловить мышек и ежей в поле, но я не связался ни с одной самкой – уже хватило.

Кончался август, дни становились короче, каждый камень здесь мне был знаком, и я стал думать о Жиле, Анчи и Дуне. Опять же, я не раскаивался, я знал, почему я остался, но я начал сильно по ним скучать, особенно по Жиле. По моим подсчетам, до Белграда было где-то три недели пути, и то при хорошем питании и минимуме отклонений. И это если я нигде не подверну ногу и нигде не поранюсь. И особенно если меня какой-нибудь грузовик не впечатает в асфальт.

Это и был мой план: бежать в сторону Белграда, а там уже как пойдет. Я старался как можно больше есть, целыми днями искал еду: значит, то, что мне дает Сандро, плюс гости ресторана и плюс то, что я нахожу в городе. Я отъедался, чтобы у меня было как можно больше запасов в дорогу. Я уже был готов, но почему-то все время откладывал, не очень-то мне хотелось пересекать шестьсот километров бегом. Я лежал в тени, собираясь с силами. Я ждал особенного утра, когда пойму, что настало время отправляться в путь.

И вот вчера лежу я в тени, по радио играют The Doors, и замечаю, как серый «Фиат Пунто», подъезжая к ресторану Сандро, поднимает в воздух облака пыли. У Жиле такой же. Машина останавливается метрах в двадцати от меня, оттуда выходит Жиле, бросает на меня взгляд и опирается о капот. Сначала я подумал, что это мираж, а потом сделал пару шагов навстречу и понял – это Жиле. Спокойно стоит и смотрит на меня. И тут я подорвался к нему, наскочил всей своей откормленной тушей, повалил его на капот и стал облизывать ему лицо. За мной приехал мой лучший друг.

Мы немного поигрались, а потом пошли в ресторан, Жиле ел и пил, а я все время сидел рядом, он, конечно же, напился. Мы переночевали у Сандро и после полудня выехали в Белград. Прежде чем сесть в машину, я пошел увидеться с Морой. Она не проявляла ко мне никакого интереса, как и при первой встрече. Я громко гавкнул, а она открыла один глаз и медленно его закрыла. Невероятно.

Легенды

Мне кажется, недели не прошло с тех пор, как мы вернулись в Белград, когда Жиле собрал свои вещи, загрузил чемодан, два компьютера и меня в машину, поцеловал жену, дочь и живот жены и мы куда-то поехали.

Дорога заняла часа полтора, мы пересекли Нови-Сад и сразу же повернули направо, и по пыльной дороге, вдоль которой росли деревья, приехали в какой-то приют. На одной стороне дороги стоял десяток вольеров с собаками, некоторые из них залаяли. Жиле припарковался рядом. А я смотрел на вольеры, на Жиле и не понимал, у него все дома или нет: если он решил оставить меня тут, то это не лучшая его идея. И пока я готовился выскочить через окно и навсегда затеряться на кукурузном поле, Жиле выбрался из машины, открыл мне дверь и направился в противоположную от вольеров сторону. Мы пересекли чей-то участок и оказались в ресторане. Что уже довольно логично: Жиле не может без ресторана, как и ресторан без Жиле. Из-за стола встал какой-то парень, они с Жиле расцеловались, обнялись, похлопали друг друга по спине и расспросили друг друга: «Ну ты как, легенда?» В ресторанах так делают постоянно, а я этого вообще не понимаю. Потом этот парень взял меня за голову, потянул меня наверх, я встал на задние лапы, тогда он и со мной расцеловался и сказал: «А вот и ты. Хочешь есть, легенда?» Еще как, легенда. Этот тип такой же ненормальный, как Жиле. Потом они сели за стол, парень заказал для них алкоголь, а для меня – рульку. И попросил принести ее теплой, а не горячей. И я сразу же понял, что он не безумец, а король, утонченный джентльмен. Им принесли алкоголь, а мне свиную ногу: мясо отдельно, а кость рядом, как бы на потом. Может быть, мы снова в раю.

И теперь все развивается по обычному сценарию: Жиле сидит за столом и напивается, а я сначала лежу под столом, потом сижу, а потом выхожу прогуляться и посмотреть, что есть вокруг, ведь у меня полно времени. Вокруг ресторана штук десять разных построек, а за одной из них – огромные вольеры для больших собак. Больших, то есть раз в двадцать больше меня самого. Такие не умеют лаять, зато могут возить людей на спине. Я обратился к одному из них, а тот мне не ответил, сделал вид, что не понял меня. Мне не хотелось выяснять отношения с таким великаном. Меня очень волнует вопрос: что же это за такие огромные собаки? Я обязательно займусь этим.

Потом я прошел еще немного, передо мной были поля. Я прошел еще – и опять поля. Ну и чтобы не душить вас подробностями, скажу, что все время, пока я шел, меня окружали поля. Там не было ничего интересного, не считая пары ежей и крыс, которых я мог погонять, но не очень-то и хотелось, когда свиная рулька уже в животе. Она лежала внутри меня камнем. Я вернулся, чтобы осмотреться у ресторана.

Я искал кухню, а потом черный ход, а потом контейнер, куда выбрасывают еду. И пока искал, познакомился с Наташей. Наташа – это милая черная собачка. Именно собачка – я думаю, она не молодая, а такая маленькая сама по себе. Она настолько маленькая, что я мог бы попасть за решетку, если бы решил с ней закрутить. Ее кавалер, такой же маленький, сказал, что у него нет имени. А мне понравилось, что у него нет имени, он просто пес. Окей.

Уже смеркалось, и я вернулся к тем двум легендам. А легенды к тому моменту уже дошли до кондиции, и каждый раз, когда били часы, они целовались и хлопали друг друга по спине. Когда они меня заметили, тот парень (я уже понял, что его зовут Сплича) опять взял меня за голову, опять поцеловал и опять спросил:

– Не голоден, легенда? Будешь рульку?

Значит, так, легенда, я не голоден, три часа назад уже съел одну рульку, хватит. Когда Жиле увидел мою морду, он засмеялся как сумасшедший и стал хлопать себя по бедрам. А Сплича закричал:

– Принесите еще одну холодную рульку!

Как только он меня отпустил, я вернулся к машине и улегся рядом с ней. Тут меня Жиле и найдет, хотя мне не верится, что сегодня мы поедем домой. Наверное, переночуем тут, не знаю.

Они не собаки

Мы остались на ночь и в тот день, и на следующий, и вот уже прошла неделя, как мы тут. Внутри тех построек, про которые я вам говорил, находятся номера с кроватями и окнами, вот люди платят, а потом спят там. Жиле и я живем в одном из них. А именно в мансарде. В нашем распоряжении две комнаты, два окна в крыше, ванная и вечно открытая входная дверь. Она не закрывается ни днем, ни ночью. Жиле все время сидит перед компьютером за столом под одним из окон. А я под тем столом сплю. Тут же стоят мои миски с водой и кормом. Я ем что придется, а иногда мне перепадает и рулька. Однажды я ел гуляш, и пару раз – даже острый перец. У него чудесный вкус: сначала печет, а потом становится хорошо, и я даже чуточку дичаю. Может, я еще к нему вернусь, а может, и нет, да это и не важно, а если бы я сейчас что-то и решил, то можно было бы и передумать. Наверное, это прямое следствие общения с людьми. М-да.

Первые два дня я выходил из номера только вместе с Жиле, но как только стало ясно, что он все время собирается сидеть за компьютером, я начал выходить один. Первое время я чувствовал себя странно из-за этих вольеров с собаками, но как-то раз я пошел туда и поговорил с теми ребятами, и оказалось, что их тут оставляют хозяева на время своего отъезда, например, на море или что-то в таком духе, а потом забирают их. Я этого не понимаю, ведь я был на море вместе с Жиле. Ладно, не важно, мне не понять.

Я неплохо сдружился с Наташей и ее безымянным кавалером. Мы, конечно, не стая, но мы приятельствуем. Обычно я провожу время в одиночестве. Бегаю по полям, лазаю под заборами, а потом ем сливы и яблоки, а вот, например, груши я не люблю, вот так-то.

Жиле нечасто ходит в ресторан, только на завтрак и второй раз вечером – на поздний ужин. Я боюсь, вдруг он заболел. Он только и делает, что стучит по клавиатуре да время от времени разговаривает сам с собой и посмеивается. Иногда он вслух перечитывает один и тот же текст по несколько раз, а потом плачет или садится в ванну, закуривает, пьет и разговаривает по телефону. Я не понимаю, почему, когда у него под носом есть ресторан, он сидит один в номере. Но пускай, наверное, сейчас именно это ему по душе. Жиле очень переменчив.

Мне нравится, что не надо ждать, пока кто-то пойдет на улицу, чтобы выйти с ним, тут дверь всегда открыта, и я могу гулять, когда мне вздумается. Сегодня ночью я спал на газоне у номера, пока не пошел дождь. Тогда я вернулся внутрь и увидел, как Жиле спит, сгорбившись над клавиатурой. Он уже голову потерял от своего компьютера, я не знаю, как Анчи это допускает. Ей не нравится, когда Жиле теряет голову не от любви к ней, может, поэтому она и согласилась на эту поездку, чтобы не видеть его таким увлеченным. Ну и ладно, это людские дела, так что я от дальнейших комментариев воздержусь.

Лучше я вам расскажу про тех огромных собак. Это и не собаки вовсе, а лошади (если вы знаете, кто это, а то у меня до этого момента не было возможности с ними познакомиться). Итак, не существует псов, настолько больше меня, и это успокаивает. А то я было заволновался по этому поводу. С такими не подерешься, а от их голосов у меня в жилах стынет моя благородная собачья кровь, они так стучат ногами, что земля вокруг них трясется, и вообще чудная у них стая, слава богу не собачья.

Луна

Этот кретин наступил мне на правую переднюю лапу. Я спал на газоне, а этот посреди ночи выскочил из номера и с убийственным хладнокровием наступил на меня. Мне стало так больно, что я чуть было его не укусил, но в последний момент сдержался, хоть и хотелось. А этому хоть бы что, куда-то дальше понесся, а мне нечего делать – я за ним.

Мы пронеслись мимо конюшни, мимо манежа к тропинке между участками и свернули на нее. На небе была полная луна, которая освещала все вокруг. Он мчался изо всех сил, а за ним хромал я. Мы пробежали мимо четырех участков и остановились у какого-то огорода. Жиле отдышался и начал что-то искать, рыщет по огороду и все смотрит на луну, а минут через пять останавливается, вздыхает, достает аккуратно свернутую бумажку, разворачивает, вешает на какую-то доску, а потом садится и начинает рисовать. И я уже точно не смогу описать вам это поведение, но все это как-то подозрительно, иногда мне кажется, что Жиле художник. Я никогда не задумывался, чем он зарабатывает себе на жизнь, но я вижу, что он не ходит на работу, а сидит за компьютером или в ресторане. За походы по ресторанам ему точно не платят, так что, наверное, он зарабатывает стучанием по клавишам. И это может быть какая угодно работа, но этот ночной пленэр выглядит как-то подозрительно. Я займусь этим вопросом.

Мы сидели там около часа, и только тогда он меня заметил, погладил по голове и по морде, а я его как бы в шутку поскреб когтями, но оставил царапину. И он такой:

– Что случилось?

А когда ты на меня наступил, то не спрашивал, что случилось? Но я сделал вид, будто не понимаю, о чем он, типа это шутка. Пускай чуть-чуть помучается с этой царапиной: будет саднить, когда он моет руки, да и все.

Мы медленно возвращались, каждый из нас сходил по-маленькому, а я и по-большому, совершенно неожиданно, и так мне нравится больше всего. Я знаю, что вы могли бы обойтись и без этих подробностей, но это моя история и я пишу что хочу. Если все все поняли, то продолжаем. Когда мы пришли домой, то Жиле поднялся в номер, а мне спать не хотелось, и я решил найти Наташу и ее кавалера – может, с ними будет повеселее. Наташа всегда так бесилась, когда ее кто-то будил, просто невероятно. Такая маленькая и столько шума. Любой, кто бы решился разбудить ее, сразу же пожалел бы об этом. А этот ее кавалер спросонья стал ее защищать, как будто бы я задумал на нее напасть. Ужас, пришлось сбежать от них, мне было не до драки.

И вот так, не зная, чем себя занять, я пришел на то же место, где Жиле рисовал. Я нашел ту самую доску и уселся на нее. Сквозь крону яблонь, сквозь листву и ветки пробивался лунный свет. Перед глазами начали мелькать полосы белого света, точки и всякие образы. Тогда я начал вертеть головой влево-вправо, сначала быстро, а потом все медленнее и наконец уставился в одну точку. И пока лучи света проходили сквозь мои глазные яблоки, мне привиделся контейнер, за которым я появился на свет, а потом показалось, что я увидел свою маму, меня охватила неописуемая грусть, и я закрыл глаза. В темноте мне лучше, но мне вновь захотелось увидеть все эти полосы и точки и маму, если получится. Я открыл глаза, и опять началась игра света: мама, потом Мора, потом наши дети, а потом снова какая-то грусть. Не знаю, что на меня нашло.

Я встал с этой доски и побежал домой, забрался в номер, лег рядом с кроватью, где спал Жиле, и от этой грусти тут же заснул. Утром Жиле встал и лег рядом со мной, все. Он просто лежал и смотрел на меня. Похоже, не мне одному было тяжело этой ночью.