Read the book: «Я здесь!»

Часть 1. Мальчик с грузовичком

Глава 1. Первый крик

Тепло.

Темно.

Уютно.

Я плыву в своём идеальном мире, где меня обволакивает мягкая, живая темнота. Каждое пробуждение — как возвращение в блаженство. Питание приходит само, по тонкой волшебной трубке. Без неё мой комфорт просто исчезнет.

Сегодня жидкость вокруг особенно вкусная. Сладкая, густая, не такая, как всегда. Я кувыркаюсь в своём домике, отыскивая самые тёплые, самые приятные уголки. Где-то далеко звучит глухой ритм: *тук-тук, тук-тук*. У меня внутри тоже есть моторчик, но он бьётся гораздо быстрее.

Иногда сквозь темноту пробивается свет. Он тревожит меня, но не пугает по-настоящему. Я чувствую, что это не враг. Стены моего мира иногда меняют оттенки, и я просто наблюдаю за этим. А ещё есть звуки — глухие, но мягкие, будто они обнимают изнутри.

Сегодня я снова пописал, всё растворилось, как всегда. Время обеда. По трубке приходит питательная масса. Сегодня у неё другой вкус. Каждый день — новый.

Но что-то меняется.

Недавно у меня мелькнула мысль: а что, если однажды мне придётся покинуть этот уютный пузырь? Нет. Здесь слишком хорошо. Но на всякий случай я начинаю пробовать, будто тренируюсь. Делаю странные движения, пытаюсь «дышать». Получается смешно: *«Ик!» *.

В последнее время стало теснее. Я поджимаю ножки, скрещиваю ручки — так удобнее. Но я не жалуюсь. Здесь всё ещё безопасно.

Сегодня всё пошло не так. Моя вкусная вода внезапно исчезла. Просто пропала. Вместо неё — пустота. Куда она делась?

Стенки моего дома начали сжиматься. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Меня обхватывает со всех сторон. Больно.

Я пытаюсь оттолкнуться, но пространства почти нет. Что происходит?

Где-то снаружи — движение, вибрация. Мой дом больше не защищает меня. Он выталкивает меня.

Я не хочу уходить.

Здесь тепло. Здесь безопасно. Здесь мой мир. Я цепляюсь изо всех сил, но стены снова и снова сжимаются вокруг меня.

Почему? За что?

Я толкаюсь ногами, упираюсь руками, но всё напрасно. Мой дом больше не защищает меня.

С каждым новым сжатием становится тяжелее. Я устал.

Хочу назад — в тепло, в покой.

Что-то происходит неправильно. Я это чувствую. Мне страшно. Мне больно. Я не понимаю, когда это закончится.

Проходит… сколько? Минуты? Часы?

Я не могу выбраться. Кислорода всё меньше. Я задыхаюсь. Неужели это конец?

И вдруг всё изменилось. Стенки моего дома перестали сжиматься. Вместо привычных волн — внезапная тишина. Потом — резкий, чужой толчок.

Сначала я почувствовал, как что-то острое и холодное прошло по стенке моего мира. Разрыв. А потом чьи-то сильные руки в холодных перчатках схватили меня за голову и резко потянули вверх. Меня не выталкивали. Меня вынули.

Холод обжёг кожу. Свет ударил в глаза — белый, ослепительный, безжалостный. Я закричал — впервые по-настоящему, громко, отчаянно.

Меня вырвали из тепла. Меня извлекли из домика. Меня не выпустили — меня достали.

Воздух ворвался в лёгкие, как ледяной нож. Я кричал от неожиданности, от боли, от страха.

Но этот мир уже не отпускал меня.

Я закричал.

Я увидел.

Я дышу.

Я родился.

Глава 2. Хорошие мальчики не спорят с мамой

Первое, что осталось в памяти после того крика — стенки коляски. Мой новый домик. Гораздо менее уютный, чем предыдущий, но безопасный.

Мы жили в трёхкомнатной квартире. Старики спали в разных комнатах. Ночами каждый из них жил своей жизнью: кто-то храпел, кто-то ворочался во сне. Мы с мамой делили одну. Долгое время я спал с мамой в одной кровати, пока мне не поставили собственный диван.

Мама работала на испытательном стенде ракетных двигателей. А дома, в выходные, могла чинить розетки, разбирать какой-нибудь механизм или возиться с проводами. Одной из моих любимых игрушек был настоящий паяльник. Я жёг канифоль и с восторгом смотрел, как комната постепенно наполняется дымом. Мама не очень этому радовалась, но мне было ужасно интересно.

Она почти ничего не объясняла. Просто брала инструмент и делала. Я ходил за ней хвостиком, наблюдал, как она что-то откручивает, соединяет, проверяет. Мне казалось, что она умеет всё.

Мама была моим защитником.

Я боялся собак — она вставала между мной и ними и отгоняла их. Боялся заговорить с незнакомым человеком — мама спокойно отвечала за меня. Если мне было страшно, я просто держался рядом с ней.

Рядом с мамой мир казался понятным. И главное — безопасным. Если она была рядом, я почему-то верил, что ничего плохого со мной не случится.

Я запомнил одну субботу — это был её выходной. Я с хохотом забегал в ванную, пока она умывалась, а она смотрела на меня и смеялась в ответ. Такие дни были редкостью. Обычно мама либо работала, либо шила шапки.

По большой трёхкомнатной квартире я бегал на пятках — так было громче. У меня была забава: нагреть попу у батареи, представить, что сзади — двигатель, и бежать через всю квартиру. Пока не остынет до следующей батареи. Соседи жаловались. Прямо под нами жила пожилая женщина с высоким давлением. Кажется, я бегал ещё громче, потому что меня смешила эта игра. Мама сначала пыталась остановить меня словами. Но я просто не слышал её за своим «мотором», а когда слышал — не воспринимал всерьёз. Тогда в ход шёл ремень. Так же наказывала и за разбитые чашки, и за испорченные вещи — случайность не была оправданием.

Мама шила шапки из кроличьего меха. В квартире всегда стоял резкий запах формалина. Она разделывала шкуры в ванной. Я постоянно прибегал к ней, отвлекал, спрашивал, когда она закончит. Если мама просила выйти, обижался. Эти шапки мама продавала на рынке. Каждый субботний вечер я ждал её возвращения. Стоило услышать, как в замке поворачивается ключ, я бежал в прихожую.

— Мама, а ты мне что-нибудь купила?

Почти всегда она доставала шоколадку «Лион». Я прыгал от радости. Если её не было, молча уходил в комнату и надувал губы. Но обида была скорее игрой. Я радовался, что мама вернулась. «Лион» был маленьким доказательством, что она думала обо мне. Знаком, что меня любят.

Когда становилось тепло, мы много гуляли. Больше всего я любил ходить к Москве-реке, бросать камушки в воду и завидовать мальчишкам, которые умели пускать «лягушек». Мама не умела. Научить меня было некому.

Папа? Я не знал, положен он мне или нет. Пустоты от его отсутствия я не чувствовал. Нас было много в квартире, жизнь кипела. Вопросы об отце я начал задавать в детском саду. У каждого ребёнка был папа, а у меня — нет. Не помню, кто из родственников впервые произнёс эту фразу, но она запомнилась: «Твой папа сгорел на танке». Других объяснений мне никто не давал. По телевизору каждый день показывали войну, поэтому история казалась правдоподобной.

Усомнился позже, когда в памяти начали всплывать обрывки совсем раннего детства. Я помнил усатого дядю, похожего на Амаяка Акопяна. И задавал себе вопрос: если мой папа сгорел на танке, то кто тогда он?

У бабушки был врождённый порок сердца. Иногда оно начинало колотиться так, что она звала меня на помощь. Я слышал, но стоял в дверях и делал вид, что не слышу. Не потому, что не любил бабушку. Я боялся за неё. Но ещё сильнее — за себя: если бабушка умрёт, меня будут ругать. Однажды я не подошёл сразу. Когда зашёл в комнату, бабушка, задыхаясь, тихо сказала:

— Ты что, не слышал? Я же могла умереть, а ты даже не подошёл…

Дедушка курил с подросткового возраста, с войны.

— Такое было время, — говорил он.

Он курил даже когда лёгкие уже почти не справлялись. И повторял мне:

— Курить плохо.

Я не понимал, как можно запрещать другому то, что делаешь сам.

Дед показывал мне, как чинить велосипед, держать инструмент. Пока он объяснял, какой ключ взять, я косился на коробку с кубиками.

Дед был строителем. Даже игрушечные стены выкладывал так же, как настоящие: соблюдал ряды, смещение, перевязку швов. Я смотрел с открытым ртом.

Однажды мы купили сухое картофельное пюре. Желтый порошок превращался в настоящее пюре — мне казалось, что это какое-то волшебство. Через несколько дней я решил приготовить его сам. Литр молока и пачка пюре превратились в серую жижу.

Дед сорвался. Заговорил громко и жёстко. Он кричал на меня за то, что я испортил продукты.

Я стоял молча. Во мне не было злости. Только одна мысль, которая крутилась снова и снова:

«Чтоб ты исчез…»

Квартира пахла либо бабушкиными лекарствами, либо едой. Бабушка много и вкусно готовила, но кухней её роль не ограничивалась. Она была главной по дому: знала, что купить, что приготовить, что закончится завтра и на что сегодня хватит денег. Мама отдавала ей часть зарплаты, а бабушка уже сама распоряжалась хозяйством и продуктами.

Вечера жили по расписанию. Телевизор был один. В семь — бабушкин сериал, в девять — новости. Дед смотрел выпуски про политику и громко комментировал. По телевизору каждый день шла война. Я не понимал, кто и с кем воюет, но война стала фоновым звуком моего детства. После новостей — прогноз погоды. Бабушка слушала внимательно — от этого зависела завтрашняя поездка на дачу.

Дача для бабушки и дедушки была не отдыхом, а продолжением жизни, к которой приучила война. Оба помнили голод. Земля должна была кормить. Пока взрослые работали на грядках, я уходил гулять один. Рядом были карьеры — глубиной этажей в девять. Горы вынутой земли. Дороги усыпаны известняком. Я разглядывал камни с отпечатками ракушек, смотрел на экскаваторы, бродил вдоль озёр. Собирал пустые пивные бутылки. А потом возвращался и каждые полчаса спрашивал:

— Когда домой?

На даче я познакомился с Андрюшкой. Нам было по три года. Там же, в кустах, впервые попробовали дедовский «Беломор», который я стащил.

Меня отдали в детский сад за домом. Бабушка с дедушкой не хотели сидеть со мной — переживали, что не уследят.

В саду нам запрещали заходить за веранду. Оттуда воспитательница не видела детей. Другие боялись наказания, но не я. Каждый день уходил туда. Там никто не видел моих рук. Позже я научился сжимать кулаки так, чтобы пальцев почти не было видно. Это пригодилось, когда у меня появились две зажигалки. Я бегал по двору и поджигал бумажки и сухую листву. Старшие мальчики пытались отнять. Я сжимал кулаки изо всех сил. Стоял и плакал от страха — слёзы текли, руки дрожали. Но кулаки так и не разжались.

В какой-то момент я начал рассказывать, что я мутант. Я был уверен, что могу плавать быстрее других и дольше держаться на воде. Кажется, ребята верили.

Я рисовал медведей и ёлки. Воспитатели развешивали рисунки на стенах. Мама приходила, смотрела, улыбалась.

Первого сентября провожать меня в школу пришла вся семья. Главной задачей было найти туалет. Все знали мою застенчивость: сам я не спрошу и буду терпеть до дома. Но главным разочарованием оказались уроки рисования. Учительница — пожилая женщина. Тогда она казалась очень старой. Её любимая фраза:

— Не дышите.

Мы старались не дышать. Было страшно. Я рисовал медведей. Она подходила, молча брала кисточку и исправляла рисунок. Резко. Без спроса. Мама пыталась объяснить, что она художник, видит красивое по-другому. Но я видел только злую бабульку, которая переделывала моего медведя. Уроки рисования стали самыми нелюбимыми. Больше я не рисовал. Никогда.

Начальная школа была маленьким, тёплым миром. Она закончилась раньше, чем я заметил. В средней школе всё стало другим. Менялось тело, ломался голос, появились усы. И одновременно — живот, который я привёз из лагеря. Одноклассники заметили. Началась травля. Школа стала местом, куда я ходил как на пытку. Тогда же я впервые попробовал алкоголь. Коктейль в яркой банке. Потом пиво. Потом водка. Почти одновременно появилась Л. Девушка на два класса младше, которая не выходила из головы. С этого момента переплелись три линии: алкоголь, любовь и еда, которой я заедал боль. Была и ещё одна линия.

Глава 3. Тело, которое нужно исправить

Я родился с синдактилией — сросшимися пальцами на руках и ногах. Я, конечно, ничего этого не понимал. Просто с самого детства мои руки почему-то привлекали внимание детей и взрослых.

В детском саду ко мне подходили дети и просили показать пальцы. Смотрели, как на обезьянку в зоопарке. Я прятался в дальнем углу с красной машинкой-грузовичком. Среди всех детей особенно запомнилась одна девочка. Круглолицая, с пухлыми щёчками — настоящими хомячьими запасниками. Её хитрые глазки всё время будто улыбались. Мы лежали на соседних раскладушках во время тихого часа и вместе играли. Однажды она вдруг сказала:

— Можно посмотреть?

Я долго не соглашался. Но после уговоров протянул руку. Она не тыкала пальцем. Не смеялась. Просто долго рассматривала мои пальцы. Потом улыбнулась. И молча отпустила мою руку.

Перед первой операцией мне было страшно. Я подошёл к бабушке, дёрнул её за рукав и спросил:

— Бабушка, почему у меня не такие пальцы, как у всех?

Она посмотрела сначала на мои руки, потом на меня и тихо сказала:

— Это Боженька тебя пометил, внучек.

— Но я не хочу, — прошептал я.

Она покачала головой.

— Маму нужно слушаться. Хорошие мальчики слушаются маму.

Я кивнул.

Первую операцию я не помню совсем. Только знаю, что она была. Мне потом рассказывали, что врачи разделили сросшиеся ногти на обеих руках.

Я не знал, зачем это нужно. Мама говорила, что так будет лучше. Она ведь знала, как правильно.

Я не помню, чтобы меня спрашивали, хочу ли я этого. В детстве вообще редко спрашивали. Взрослые сами знали, что нужно делать, а мне оставалось слушаться.

Вторая операция — разделение пальцев левой руки. Мне было около пяти лет. Нас поселили у окна, в котором виднелись опавшие листья. Потом больницу закрыли на карантин, и старое окно с грязными стёклами стало единственной связью с внешним миром. Тогда родителей не оставляли с детьми в больнице. Чтобы быть рядом со мной, мама устроилась уборщицей в то же отделение. Жила прямо в больнице, в раздевалке для персонала.

В нашей палате лежал Антон. Подросток, лет двенадцати. У него не росла одна нога. Каждые полгода ему делали новую операцию. На костылях он чувствовал себя так уверенно, словно родился с ними. Разбегался по коридору и делал сальто через себя, будто обе ноги были совершенно здоровыми. Напротив палаты стоял шкаф с игрушками для маленьких детей. Антон подходил к нему, доставал кукол, ставил их вверх ногами и стягивал с них штаны. Медсёстры ругались. Он только ухмылялся. Я пытался делать вид, что мне не смешно. Но внутри все тряслось от смеха.

Рядом со мной лежал Валя. Он попал под грузовик, когда ехал на велосипеде. Его ноги собирали буквально по кусочкам. Несмотря на это, он постоянно повторял:

— Скоро снова сяду на велосипед.

Насмотревшись на Антона и Валю, я впервые подумал: «У меня нет проблем.» Им было намного тяжелее. Так зачем тогда нужны мои операции? Позже мама рассказывала:

— Я так переживала, что ребёнок не такой. Но когда увидела других детей в больнице, успокоилась.

Третья операция была перед самой школой. Правая рука. Мы ехали на электричке, потом на автобусе. Дорогу я почти не помню. Помню только ожидание. И страх. Я сидел молча, а внутри всё дрожало. Мама заметила это и сказала:

— Нельзя бояться, Ваня.

Я кивнул. Мне было страшно. Но хороший мальчик не должен спорить с мамой. Если мама сказала, что бояться нельзя, значит, нужно сделать вид, что не страшно. Чтобы не расстраивать её. Страх никуда не исчез. Он просто остался внутри. Наверное, именно тогда я начал бояться не самого события, а собственного страха.

Меня положили в ту же палату, что и в последний раз. Валя повзрослел, но всё ещё лежал здесь. Напротив — мальчик с больной спиной. Врачи сказали, что без операции он останется парализованным. Он всё время лежал на боку и тихо плакал.

Мама устроилась помощником повара на кухню. Мы вместе катили телегу с едой по длинному больничному коридору и громко кричали:

— Дети, обед!

В такие минуты я чувствовал себя важным. Я рядом с мамой. Я ей помогаю.

Перед операцией мама купила врачам коньяк — хотела отблагодарить их заранее. Позже оказалось, что они успели отметить «успешную операцию» ещё до того, как она началась.

День операции я помню почти поминутно. Я сидел на кровати. Страх поселился где-то в животе и будто сковал всё тело. Мне казалось: если сидеть совсем тихо и не двигаться, про меня забудут. Дверь открылась. Вошла молодая медсестра в очках. Ее лицо не выражало эмоций. Она молча сделала мне укол. Через несколько секунд мир начал расплываться. В голове появился густой туман. Тело перестало слушаться. Меня посадили на каталку и повезли в предоперационную. Там было холодно и очень светло. Меня подняли. Резко сняли трусы. Мама осталась стоять где-то позади. А я вдруг оказался один среди чужих людей. Все увидели моего «героя». Наверное, именно тогда я впервые почувствовал настоящее унижение. Мне было стыдно. Но ещё страшнее. Я боялся, что больше никогда не проснусь. Кажется, после этого сознание начало гаснуть.

Очнулся на холодном операционном столе. Подо мной была тонкая белая простыня. Надо мной — круглые лампы. Один из врачей надел на лицо маску. Последняя мысль медленно сузилась до тонкой ниточки… И исчезла.

Мне снился сон, в котором я бежал по узкой дорожке с высокими ограждениями. Свернуть было невозможно. Всё вокруг было ядовито-жёлто-зелёным. Впереди росли острые копья с зубцами. Я врезался в них. Потекла кровь. ... Я открыл глаза. Надо мной стояли трое врачей.

— Он очнулся.

Маску снова прижали к лицу.

— Подыши.

И я снова провалился в темноту

Я проснулся в тёмной палате. Горела только лампа у поста медсестры.

Я попытался пошевелиться. Не смог.

Тело ниже шеи будто исчезло. Я попробовал ещё раз. Потом ещё. Ничего. В груди стало тесно, дыхание сбилось. Мне показалось, что врачи что-то сделали не так. Что я больше никогда не смогу двигаться.

Я попытался закричать. Получился только хрип.

Мне стало страшно. Я хотел позвать маму, но не мог. Попробовал пошевелиться ещё раз — без толку. Чем больше я старался, тем сильнее билось сердце.

Я лежал, как полено, и был уверен, что останусь таким навсегда.

Мысли заметались. А если это навсегда? А если я так и буду лежать — всё чувствовать, всё понимать, но не смочь даже пальцем шевельнуть? Я попробовал ещё раз. Ничего. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Воздуха будто стало меньше. Я хотел вдохнуть глубже — и не смог. И от этого стало ещё страшнее.

Первым я почувствовал горло. Оно болело и жгло, будто я долго кричал.

Эта боль почему-то успокоила. Она была настоящая. Моя. Значит, я ещё здесь. Значит, чувствую.

Потом по телу медленно разлилось тепло. Наркоз начал отпускать. Вместе с ним пришёл холод. Я снова уснул.

Сквозь сон услышал разговор мамы с врачом.

— Были осложнения. Задет нерв.

— Почему он не говорит?

— При извлечении трубки ИВЛ поцарапали горло.

Несколько дней я лежал почти неподвижно. Как тряпичная кукла, которую пожевала собака и бросила за шкаф. Забинтованная рука висела на специальном держателе. Я жестами просил опустить её. Просил пить. Просил помочь сходить в туалет. Когда хотелось писать, медсестра подходила с металлической баночкой. Оголяла моего «героя». Ждала. Но ничего не получалось. Я очень хотел. И не мог. Тогда силой воли словно закрывал кран обратно. Она раздражённо говорила:

— Зачем звал?

После этого я перестал просить сразу. Терпел до последнего. А прежде, чем позвать, сначала проверял: получится ли. Пускал на простыню несколько капель. Только потом решался поднять руку.

Мама приносила минералку с мёдом. А потом рисовала йодом сетку прямо внутри горла. Редкая гадость. Но она говорила:

— Так быстрее заживёт.

Я верил.

Настало время снимать швы. Процедурная оказалась занята, поэтому меня усадили прямо в коридоре, на пеленальный стол. Вокруг быстро собрались дети. Кто-то из взрослых объяснил им, что мои пальцы стали такими из-за жевательной резинки. Кажется, я тогда и сам в это верил. Когда бинты сняли, я ужаснулся. Вместо пальцев я увидел куски мяса. И торчащие нитки.

Позже мама говорила, что не надо было заранее дарить врачам коньяк. Наверное, операция прошла бы лучше. Из-за осложнений нас выписали только через три дня. Вернее, даже позже. Врачи просто ушли на выходные. И забыли про нас. Дома всё только начиналось. Каждый день — ванночки с марганцовкой. Потом облепиховое масло. Рука постепенно заживала. Получилось лучше. Но не так красиво, как хотелось. Я чаще показывал левую руку. Правую прятал.

Со временем я начал показывать руки сам. С гордостью рассказывал, что перенёс три операции. Пусть не всё получилось идеально. Зато я был смелым. По крайней мере, мне так казалось.

О синдактилии я почти перестал думать.

Только однажды, лет в тринадцать, мне написал парень с форума. Он спросил:

— Как ты ходишь на пляж? Все же увидят. Ты можешь снять носки?

До этого мне такие мысли даже в голову не приходили. Я просто жил и не думал о том, как мои ноги выглядят для других. А после его вопросов мне стало противно продолжать разговор. Я больше ему не ответил.

От операций остались шрамы. Если не приглядываться, их почти не видно. Однажды меня спросили:

— Кто тебя ножом порезал?

Есть только одна странность, которая осталась со мной навсегда. Я до сих пор держу ручку так, будто пальцы всё ещё сросшиеся. Будто операции никогда не было. Тело запомнило то, что давно забыла голова.

Так тело, которое когда-то решили исправить, оставило мне напоминание на всю жизнь. А вскоре появилась новая проблема, которую уже никто не собирался исправлять. Она росла вместе со мной.

Глава 4. Бутерброд с маслом

В детстве, лет до десяти, я был худым. Обычным мальчишкой. Во дворе часто играл в дочки-матери с двумя соседскими девочками.

— Я буду мамой, а ты дочкой!

— Нет, я мама, а ты дочка!

— А он тогда кто?

— Он будет папой!

— Нет, он будет моим мужем!

— А я тогда его дочка!

Они смотрели на меня, ждали, кого я выберу. Я стоял и улыбался. Тогда мне казалось, что девчонки меня любят.

Родственники считали правильным подшучивать над моей худобой. В нашей семье все были крупными. В детском саду меня иногда ставили к доске и шутили, что на мне удобно считать рёбра. Подходили. Щупали. Тогда это казалось обычными шутками.

Всё изменилось за одно лето. Мне было десять. Меня отправляли в детский лагерь. Я не хотел ехать. Совсем. Не понимал, зачем уезжать из дома, жить среди чужих детей, в каком-то лесу. Это был не мой домик. Не то место, где можно спрятаться за знакомыми стенами. Мама говорила:

— Отдохнёшь. Пообщаешься. Найдёшь друзей.

Я молчал.

Мама каким-то образом устроила меня в лагерь по чужой путёвке. Кажется, кто-то из родственников помог. Я сидел в автобусе и слушал перекличку. До последнего не хотел отзываться на чужую фамилию. Мне казалось, если промолчу, меня снимут с автобуса и отправят домой. Когда женщина громко сказала:

— Кузнецов?

Я сидел молча. Потом подумал: «Мама расстроится.» И еле слышно произнёс:

— Это я...

Она повторила уже громко:

— Кузнецов здесь!

Автобус тронулся. Дом остался позади.

Неадекватная вожатая — вот что запомнилось мне больше всего. Ей было около сорока пяти. Она привезла с собой дочь-подростка, которая очень быстро почувствовала власть. Наш отряд превратился в маленькую колонию. Она могла ударить. Могла среди ночи поднять нас с кроватей и заставить приседать. А взрослая вожатая просто стояла рядом. И молчала.

Одна такая ночь запомнилась навсегда. Я лежал и пытался уснуть. Но мальчишки в палате бесились. Кто-то прыгал по кроватям. Кто-то орал. Казалось, вместе с нашей комнатой ходил ходуном весь корпус. Мне было страшно. Не потому, что они шумели. Я знал, что сейчас придут. И накажут всех. Так происходило почти каждую ночь.

Через несколько минут мы уже стояли шеренгой. Начали приседать.

Раз.

Два.

Три.

Ноги стали ватными. Мышцы горели. Дыхание сбилось. Я смотрел в пол и считал, потом сбился. Ноги дрожали. Пот заливал глаза. Я попытался подняться. Не смог. Где-то внутри всё сжалось. Стало трудно дышать. И я заплакал. Не всхлипнул. Не пустил слезу. Заплакал навзрыд. Как маленький ребёнок. Будто внутри что-то окончательно сломалось.

Дочь вожатой растерялась. Кажется, она сама испугалась такого исхода.

А утром надо мной уже смеялись ребята.

С тех пор я не плакал при людях. Мне много раз говорили, что плачут только девочки. Иногда, когда я плакал дома, мама или бабушка передразнивали меня:

— Что ты как девочка? Рёва-корова.

Я запомнил это. Постепенно мне стало стыдно плакать при других, будто слёзы делали меня слабым.

Через несколько лет школьный друг позвал меня драться из-за девочки. Мне снова стало страшно. Я напрягся так сильно, что не заплакал.

Я обоссался.

В лагере кабинки туалета не закрывались. Замков не было. Щеколды давно сломались. Кому-то из пацанов доставляло удовольствие дёргать дверь именно в тот момент, когда ты сидишь внутри. Они смеялись. Толкали дверь. Смотрели, как ты съёживаешься от стыда и бессилия. Я перестал ходить в туалет днём. Терпел до отбоя. Когда корпус затихал и все засыпали, тихонько вставал и шёл один. В темноте. Каждый раз надеялся, что никто не проснётся и не пойдёт следом.

Но однажды не вытерпел. Пришлось идти днём. Я зашёл в кабинку. Сел. И снова стал ждать знакомого смеха за дверью.

Вместо него появился Денис. Он молча взял совок для мусора, подпёр им дверь снаружи, сел рядом на корточки и сказал:

— Давай. Я подожду.

После этого он каждый раз ходил со мной. Я заходил в кабинку. Он подпирал дверь совком. Садился рядом. Ждал. Я смотрел на дверь. Она больше не дёргалась. Впервые за долгое время можно было просто сидеть. Не бояться. И не ждать, что кто-то сейчас ворвётся внутрь. Я всё равно торопился. Но тело понемногу отпускало. Через несколько дней я уже сам брал тот самый совок. Крепко упирал его под ручку. И знал: теперь никто не войдёт.

За корпусом начинался лес. Ребята постоянно рассказывали про Пиковую даму, которая там живёт. Истории обрастали подробностями. Все ходили туда толпой. Пугали друг друга. С визгом выбегали обратно, если в кустах что-нибудь шевелилось. Я никогда не ходил с ними.

Наступил родительский день. Мама привезла вкусности, обняла и спросила:

— Как дела?

Я не стал рассказывать ни про вожатую, ни про ночные приседания.

— Мам, пойдём в лес. За корпусом. Только ты со мной.

Она удивилась. Но согласилась.

Мы вошли под деревья. Сквозь листву пробивалось солнце. Пахло сырой землёй и прошлогодними листьями. Никакой Пиковой дамы. Никаких шагов. Только мама рядом. И тишина.

После этого я начал ходить туда один. Каждый день. Находил пенёк или просто садился на траву. Слушал ветер. Смотрел, как качаются деревья. В лесу мне не нужно было ни с кем разговаривать. Не нужно было терпеть людей. Мне было хорошо одному. Там никто ничего от меня не хотел.

А однажды сильно заболел живот. Настолько, что я согнулся пополам. Меня перевели в санчасть. Маленькую комнату с белыми простынями и запахом лекарств. Странно, но там тоже было тихо. Почти как в лесу. Никто не кричал. Никто не заставлял приседать. Никто не смеялся. Живот прошёл уже на второй день. Но я промолчал. Каждое утро медсестра просила сходить в туалет и показать результат. Я видел, что всё уже нормально. Смывал. Возвращался. И говорил:

— Всё ещё болит.

Она смотрела на меня. Молча. И оставляла. До конца смены оставалась неделя. Каждое утро я просился остаться. Каждое утро она соглашалась. Ничего не спрашивая. Я просто хотел дотерпеть. Дождаться дня, когда можно будет уехать домой. Туда, где снова станет безопасно.

В отряд я вернулся только перед самым отъездом. К тому времени надо мной уже не издевались. Меня просто перестали замечать. Я садился отдельно. Молчал. Смотрел в землю. Никто не звал меня играть.

Я стал много есть. Каждый день брал бутерброд с маслом. Жевал быстро, почти не чувствуя вкуса. Смотрел в тарелку и не поднимал глаз.

Я жевал один бутерброд за другим. Потом брал следующий.

Через несколько минут становилось в голове становилось тише.

Домой я вернулся с животом. Желеобразным. Мягким. Чужим.

Родители говорили:

— Растёшь. Много ешь — это нормально.

В средней школе вес почти не менялся. Если смотреть старые фотографии, я не был очень толстым. Тогда про таких говорили: «Полный.» Одноклассники выражались проще: «Жирный.»

Помню один зимний вечер. Я пришёл домой после школы. Было очень плохо. Почему именно — уже не вспомню. Бабушка приготовила моё любимое: картофельное пюре с сосисками и солёным огурцом. Я съел одну тарелку. Потом вторую. Потом выпил стакан чая. Ещё один. Но чувство внутри никуда не исчезало. Я всё ел.

Еда была не единственным способом ненадолго заглушить то, что происходило внутри. Просто первым. Тогда я ещё этого не понимал. Но очень скоро рядом появится ещё одно средство, которое на время тоже умело делать боль тише.

Глава 5. Газировка для взрослых

Дни рождения бабушки и мамы отмечали вместе. Между ними неделя, поэтому родственники собирались один раз. Приходил дядя с женой, иногда брат тети. Стол накрывали по-царски: салаты, красная рыба, икра, мясная нарезка. В обычной жизни этого почти не бывало, и я старался съесть как можно больше, пока взрослые говорили тосты.

Телевизор работал негромко. Мужики выходили курить на балкон. Я сидел рядом и слушал.

— Ну, за маму! Жить до ста лет!

Все поднимали рюмки, чокались, выпивали. Потом очередь доходила до моей мамы.

— И чтобы Ваня маму слушался. Помогал ей.

Снова чокались. Нам с другими детьми наливали газировку в обычные стаканы.

— Ну что, давайте и вы с нами!

Мы радостно тянулись стаканами, чокались, залпом выпивали и начинали смеяться, изображая опьянение. Взрослые смеялись вместе с нами. Тогда я не понимал, хорошо это или плохо. Просто видел, как ведут себя взрослые. И на несколько минут мне казалось, что я тоже стал одним из них.

Праздник заканчивался тортом и чаем. И каждый раз я удивлялся: как можно сначала пить горькую водку, а потом спокойно есть сладкий торт? Для меня это казалось несовместимым.

Мы с мамой часто ездили к её сестре. Тётя работала в налоговой, была инвалидом детства. Люди редко приходили к ней с пустыми руками — почти всегда приносили алкоголь или конфеты. Того и другого было столько, что я перестал удивляться.

Больше всего притягивали яркие банки коктейлей. Особенно «Отвёртка» — большая оранжевая банка с большим рисунком апельсина. Для ребёнка она выглядела как лимонад.

— Ну дай попробовать.

— Маленький ещё.

Я просил снова и снова. И однажды взрослые сдались.

— Ладно. Только чуть-чуть.

Мне налили маленькую рюмку — граммов двадцать пять, почти до краёв. Я взял её двумя руками, как что-то важное.

Алкоголь оказался сладким. Сахар почти полностью прятал вкус спирта. А потом произошло то, чего я не ожидал. Тело расслабилось. Стало легко. Будто напряжение, которое я всегда носил в себе, исчезло. Тогда я не понимал, что запомнил не вкус. Я запомнил ощущение.

В тринадцать алкоголя в моей жизни стало заметно больше. Начался переходный возраст. Слово мамы перестало быть законом. Казалось, пацаны со двора знают о жизни гораздо больше.

Помню одну из первых пьянок. Когда мы купили дешёвую литровую водку. Тогда детям продавали почти без вопросов. Взяли пластиковые стаканчики и пошли на берег Москвы-реки.

Разлили. Чокнулись. Совсем как когда-то на семейных праздниках.

Я пил понемногу. Я очень боялся перебрать. Один из друзей пил жадно, почти не закусывая. Его быстро развезло. Он лёг прямо на землю, раскинул руки и улыбался. Ему было хорошо. Я смотрел и думал: наверное, так и выглядит настоящее веселье.

Компании собирались огромные — человек по сорок. Через только появившийся «ВКонтакте» мы устраивали алкофесты. Поваленное грозой дерево служило нам скамейкой. На самом деле это была помойка подальше от глаз, но для нас — свой угол.

Но были и другие тусовки. Зимой мы собирались в подъезде. Там были девчонки и ребята постарше — те, кого я считал красивее, увереннее и круче себя. Рядом с ними я чувствовал себя пустым местом. Пиво было моим пропуском. Я просил у мамы пятьдесят рублей, покупал две двухлитровые бутылки и шёл к ним. Только с пивом в руках я чувствовал, что имею право здесь стоять. Иногда прямо говорили:

— Вань, выйди. Купи нам пива.

Первая банка, вторая — и я уже не чувствовал себя последним. Мне казалось, я такой же, как они. Тоже не боюсь выпить. Не боюсь, что мама узнает.

Самое неприятное: вместе с этим менялось отношение к другим. Поднявшись в собственных глазах, я сам начинал смотреть свысока на тех, кого ещё недавно считал равными.

К тому времени я начал интересоваться девушками, но у меня не получалось с ними познакомиться. Я боялся подойти, не мог даже поздороваться. В компаниях стоял с пацанами, разговаривал с ними и старательно не смотрел в сторону девчонок. Боялся, что заметят.

Первые глотки алкоголя меняли всё. Я поднимал глаза. Мог улыбнуться. Потом подойти. Заговорить.

После нескольких банок исчезал тот зажатый парень, которым я был трезвым. Появлялось ощущение, что теперь можно всё: разговаривать, шутить, знакомиться, флиртовать.

Учёба ушла на второй план. Мы с одноклассником спокойно пили банку коктейля на большой перемене. Однажды переборщили и после звонка пошли на урок, стараясь вести себя как ни в чём не бывало. Казалось, никто не заметит. Но запах выдал. Девчонки начали морщиться:

— Фу, от вас алкоголем несёт.

Классная руководительница вызвала маму.

Пока она ехала, я сбежал из школы. Побежал на трубы за школой. По дороге споткнулся, упал, разорвал штаны. Я сидел на земле и плакал.

Телефон не замолкал. Я не брал трубку. Звонила мама.

— Ваня, ты где? Иди домой.

— Попозже...

Позже я узнал, что испугалась классная: она решила, со мной что-то случилось.

Дома мама не кричала. Сказала тихо:

— Это позор. Меня вызвали в школу по такой причине.

Я плакал не из-за школы. Не из-за наказания. Мне было страшно от того, что я снова расстроил маму.

Алкоголя в моей жизни становилось всё больше. Сначала он был чем-то новым. Потом — привычным. А со временем без него мне уже было трудно чувствовать себя своим среди других.

Я привык к тому, каким становился после нескольких рюмок: говорил громче, легче знакомился, меньше думал о том, как выгляжу со стороны. В таком состоянии я чувствовал себя увереннее.

Именно таким я и был, когда в моей жизни появилась Л.

Глава 6. Шепча чужое имя...

Однажды мне позвонил Андрюшка. Мы не виделись ещё с тех времён, когда вместе отдыхали на даче. Когда-то пообещали друг другу не теряться, но годы прошли, и связь сама собой оборвалась.

В тот день мы решили попробовать её восстановить и встретиться.

Когда я подошёл на место встречи, стало неловко. За годы разлуки даже Андрюшка стал немного чужим. Мы пошли по улице. Почти всё время молчали. Я пытался придумать, о чём заговорить, но в голове было пусто.

Наверное, поэтому Андрюшка и предложил собрать компанию.

Сначала к нам присоединился мой одноклассник Дима. Я удивился, что они дружат. Мне стало спокойнее. Я потянулся к нему, как к спасательному кругу, попытался заговорить, но он будто меня не замечал. Всё время говорил с Андрюшкой. Они шли впереди, а я плёлся следом.

Потом мы забрали Егора. Он предложил пойти к его девушке.

Когда мы вошли в квартиру, все разошлись по комнате, будто бывали тут каждый день. Меня усадили на диван. Не успел я осмотреться, как девушка — пусть её зовут Л. — надела мне на голову таз и принялась стучать по нему.

Я обалдел.

В комнате засмеялись. Я сидел молча и ждал, когда закончится. Позже я узнал, что это было посвящение для новичков. Странно, но я не испугался. Обычно любое вторжение в моё пространство заставляло сжиматься. А здесь — чужие люди, грохот, таз на голове. И внутри было спокойно.

Когда таз сняли, я поймал её взгляд. Она хитро улыбалась, прищурившись. Словно лиса в траве уже что-то задумала. Мне сразу показалось, что она не причинит вреда. Какое-то мгновенное, почти животное чувство. Будто я знал её гораздо дольше, чем прошли эти несколько минут.

А может, только показалось.

Прошло несколько месяцев.

Мы с Л всё чаще виделись в компании. Иногда переписывались. Иногда созванивались.

К тому времени моя одноклассница, девочка, которая мне нравилась, начала встречаться с Серёгой. В тот вечер я сидел дома с пивом и не мог перестать думать об этом. Хотелось выговориться. Чтобы кто-то услышал. Я написал Л. Она ответила. Я написал ещё. Она снова ответила. Я продолжал писать, она не оставляла без ответа ни одного сообщения. С каждой её репликой становилось легче.

Через какое-то время она написала:

— Приходи. У нас компания. Посидим, поговорим.

Я вскочил и побежал собираться.

По дороге зашёл в палатку за сигаретами. Каждый раз перед покупкой трясло. Сигареты продавали почти всем, даже подросткам. Но мне казалось, что именно сейчас продавщица скажет:

— Маленький ещё.

Сигареты были не потому, что хотелось курить. В компании курили все. Мне казалось, я должен прийти с пачкой.

Дверь открыл Серёга. Из-за проблем дома он тогда жил у Л и её родителей.

Я переступил порог и сразу понял: родителей нет. По всей квартире густой сигаретный дым. Везде горел свет. Из колонок на всю громкость — Linkin Park. Из дальней комнаты — смех, голоса.

Я вошёл в комнату. За столом сидели Серёга и моя одноклассница — та самая, которая мне нравилась.

Л не было в комнате. Я прошёл дальше. Зашёл в её комнату и увидел её. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и, кажется, спала.

Я сел рядом.

Через какое-то время она повернулась и тихо сказала:

— Кирилл...

Я не сразу понял, что это мне. В следующее мгновение её руки обвили мою шею, притянули ближе. Ее глаза были закрыты.

— Кирилл... Поцелуй меня.

Меня затрясло. Внутри заработал мотор. Адреналин сковал мышцы. Тело стало жёстким, как натянутая струна. По лбу и спине выступил пот.

Я потянулся.

Почувствовал её губы. Потом язык.

Мы поцеловались.

И в этот момент в голове вспыхнуло:

«Боже... Я целуюсь».

Когда отстранились, внутри я улыбался во весь рот. Снаружи старался оставаться спокойным.

Л снова откинулась к стене и закрыла глаза.

После того поцелуя я не мог думать ни о чём другом.

Это был мой первый поцелуй. Первая девушка, которая подпустила меня к себе. Не оттолкнула. Не посмеялась. Просто позволила.

Меня накрыло.

Мне казалось: если позволила себя поцеловать — значит, у меня есть шанс.

Я искал встречи. Ждал сообщений. Приходил туда, где могла оказаться она. Хотелось быть рядом.

Это быстро превратилось в навязчивую цель. Я хотел, чтобы именно Л стала моей первой девушкой. Моей первой близостью. Мне казалось, это докажет: со мной всё в порядке.

Мне хотелось одного — однажды выйти к пацанам и сказать: — У меня есть девушка.

Вскоре у Л появился парень — скейтбордист. Я не понимал, что она в нём нашла. Он не казался ни умнее, ни интереснее других. Но однажды она объяснила:

— Он меня любит. И меня это устраивает.

У него была кличка Меховой. У меня — заменитель. Не обидно. Скорее забавно. Так и прижилось.

Мы продолжали гулять компанией. Когда приходило время расходиться, мы с Л неожиданно переходили на английский.

— He goes?

— Yeah. We walk him.

— Then river?

— Yeah. Later.

— Okay.

Её парень языка не знал. Стоял, улыбался, думал, мы дурачимся. А мы договаривались встретиться вдвоём.

Такие вечера стали привычными.

Уходили к Москве-реке. Садились на траву. Открывали пиво. Говорили часами. Психология. «Матрица». Устройство мира. Я иногда говорил по десять минут без остановки. Л слушала. Иногда улыбалась. Иногда молча смотрела на реку. Потом доставала телефон. Включала Linkin Park и тихонько подпевала.

Темнело. На другом берегу загорались фонари. Каждый раз хотелось, чтобы они не загорелись сегодня. Чтобы ещё немного посидеть рядом.

Но фонарей становилось больше. И рано или поздно я провожал её до подъезда.

Иногда она звала домой. Там я начал замечать за собой вещи, которых раньше не делал. Л часто делала замечания. Не злые. Честные. О запахе. О грязной одежде. О том, что я снова пришёл в одной футболке.

— Ты сегодня какой-то... резкий, — говорила она, открывая окно.

Мне было стыдно. Я краснел. После этого стал чаще мыться. Чаще менять одежду. Постепенно учился следить за собой. Однажды Л не выдержала. Зажала нос и убежала в другую комнату.

— Всё! Иди мойся!

Я сидел красный. И дал себе обещание, что такого больше не повторится. Ежедневный душ. Чистая одежда. Аккуратная стрижка. Перед каждой встречей я уже машинально шёл в душ. Проверял футболку. Искал дезодорант. Начал покупать одежду не потому, что старая износилась. Впервые захотелось хорошо выглядеть. Я стал внимательнее смотреть в зеркало. Учился одеваться. И однажды увидел в отражении не неуклюжего подростка, а красивого парня.

Но всё это было для неё. Для Л.

Стоило ей уехать, стоило остаться одному — всё возвращалось. Тревога. Пустота. Ощущение, что со мной что-то не так. Красивый парень в зеркале исчезал. Оставался тот же Ваня, которого я пытался спрятать под чистой футболкой и свежим дезодорантом.

Однажды вечером Л не ответила на сообщение. Я сидел в комнате. Смотрел в телефон. Ждал. Минуты тянулись как часы. Внутри поднималось знакомое чувство — будто я снова никому не нужен. Будто всё, что я делал, было зря.

Не было ни повода, ни компании. Просто вечер. Просто я. Просто захотелось забыться. Бутылка нашлась быстро.

Я взял лезвие и начал резать пальцы. Не глубоко. Просто чтобы пошла кровь. Потом размазывал её по клавиатуре. Суицидальных мыслей не было. Хотелось внимания. Сфотографировал руку и отправил Л.

— Ты чего?

— Не знаю.

— Я сейчас приеду.

Минут через десять — звонок.

На пороге стояла Л.

— Ну и что за херня?

Она зашла. Посмотрела. Молча посидела рядом. Сказала:

— Пошли гулять. Сейчас мама придёт, тебе ещё достанется.

Мы вышли во двор. Поднялись на балкон соседнего дома. Я продолжал пить. В какой-то момент пошёл в туалет в подъезд и разбил бутылку.

— Ты что творишь?!

Она схватила меня за руку и потащила за собой. Мы поехали на дачу. Там я, наконец, уснул — алкоголь сделал своё дело.

Когда открыл глаза, Л сидела рядом, листала телефон и допивала пиво. Она просто ждала, пока я проснусь.

Только после этого поехали домой. В тот вечер она гуляла со своим парнем.

Алкоголь всё чаще начал появляться в моей жизни. Сначала по выходным. Потом — чтобы пережить вечер. Потом — чтобы просто выйти из дома. Я не считал себя алкоголиком — я считал себя трусливым, а бутылка была единственным проверенным способом стать смелее хотя бы на пару часов. К тому моменту я уже знал: без неё я не умею разговаривать с людьми, не умею шутить, не умею смотреть в глаза. С ней — становился почти нормальным. Почти человеком.

В тот день я прогуливал школу с девочкой из другой школы. Она оказалась бывшей Кирилла — того самого, чьё имя Л шептала в квартире. Мы купили коктейлей на карманные деньги и стояли на балконе между лестницей и лифтом. Пахло мочой. Мимо ходили люди. Я чувствовал, как спирт разливается по телу, стирая края моей неловкости. С каждым глотком я становился легче, острее, увереннее. Разговор шёл сам собой. Я даже шутил. Она улыбалась.

Она повернулась и спокойно сказала:

— Хочу секса.

— Ну пошли.

Спустились на лестницу. Она села на ступеньки. Я действовал механически, как в порно. Долго возился. В голове стучало только одно: «Лишь бы никто не увидел». Наконец кое-как получилось. Но я ничего не почувствовал. Тело выключилось. Всё закончилось, но я так и не почувствовал финала. Нервы перекрыли всё.

Мы встали на ноги. Пошли гулять дальше. Я помню не её лицо — я помню, как в тот момент понял одну вещь: алкоголь снова сработал. Он дал мне смелость. Он дал мне этот день, эту девочку, этот разговор. Без него я бы сидел на уроке и молчал.

На следующий день я сказал однокласснику:

— Я вчера впихнул.

Он поздравил.

Я не чувствовал гордости. Но я чувствовал правильность: схема работала. Алкоголь давал мне жизнь, которую я не мог прожить трезвым. И я запомнил не секс, не девочку, не лестницу. Я запомнил вкус «Ягуара» и чувство, что всё получилось.

Так прошёл мой первый секс. По пьяни. Как отчёт. Как галочка. Потом были другие. По пьяни. Галочки. Имён я уже не помню. Помню только банки, сумму в чеке, запах спирта на губах. Всегда торопился. Всегда боялся, что алкоголь выдохнется раньше, чем я закончу. Всегда уходил первым — потому что трезвеющий я был мне противен.

Сначала я не замечал, как это становится привычкой. Потом уже не было никакого «сначала». Алкоголь просто оказался рядом — в выходные, на прогулках, перед встречами, когда нужно было куда-то идти и с кем-то разговаривать.

Алкоголь уже не был «всё чаще». Он был всегда.

Часть 2. Детям нельзя иметь детей

Глава 1. Десять секунд счастья

— Сделай операцию, — сказала Л как-то вечером и улыбнулась. — Будешь похож на Гарри Поттера. Тогда, может быть, дам.

Она рассмеялась. Разговор ушёл дальше. Через минуту эту фразу никто не вспоминал. Кроме меня. Я тоже улыбнулся, будто понял шутку. Но весь вечер она не выходила из головы. Я и без того считал себя некрасивым. Толстым. Зажатым. С ненормальными пальцами и шрамами. Где-то внутри родилась мысль: если бы я был другим, она посмотрела бы на меня иначе.

Мы часто сбегали из компании, чтобы остаться вдвоём. Иногда просто встречались посередине между домами. Как было в тот вечер, не помню. Помню только, что мы гуляли всю ночь. Под утро сидели на скамейке в панельном дворе. Вокруг стояли припаркованные машины. Город спал, птицы перекрикивали друг друга. Небо медленно светлело. Мы разговаривали, пили из банок. Потом почти одновременно перекинули ноги через скамейку и оказались лицом друг к другу.

В какой-то момент разговор закончился сам собой. Я поднял глаза и поймал её взгляд. Она смотрела прямо на меня. Через секунду мы уже целовались. Всё произошло удивительно просто. Без слов. Только что разговаривали — и вдруг уже целовались. Нежно. Почти по-дружески. Её глаза блестели и были прикрыты от усталости. Под ними лежали мягкие тени после бессонной ночи. Потом мы так же молча поняли, что хотим большего. И пошли ко мне.

Мы шли, держась за руки. Уже не так, как раньше — небрежно, по-дружески. Она переплела свои пальцы с моими. Ладонь мокрая от волнения. Сердце колотилось так, будто выпрыгнет. Мы почти не разговаривали. Я боялся сказать что-то не так. Боялся спугнуть момент, которого ждал столько лет. Казалось, мы не шли, а плыли домой.

По квартире прошли почти на цыпочках. Старались не шуметь. Не отпуская рук, дошли до моей комнаты. Дверь тихо закрылась. Мы снова начали целоваться. Пока я пытался снять с неё футболку, пальцы не справлялись с тканью. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на всю квартиру. Но в тот момент это было не важно. В голове была только одна мысль: «Наконец-то. Она выбрала меня.»

Секс длился около десяти секунд.

— Это всё?

Она не сразу поняла, что произошло. Потом тихо захихикала.

— Ну давай ещё попробуем.

— Нет. Всё, хватит. Я протрезвела.

Она отвернулась и натянула джинсы. Я молчал. Я лежал и смотрел в потолок. Пальцы сжимали простыню. Она ушла.

После той ночи ничего не изменилось. Мы продолжали общаться, встречаться, проводить время вместе. Внешне всё оставалось примерно так же, как и раньше. Только я сам постепенно привязывался к ней всё сильнее. Мне хотелось быть рядом, хотелось чаще её видеть, хотелось верить, что, между нами, всё-таки может что-то измениться.

Со временем мы могли неделями не общаться. Каждый жил своей жизнью. У неё появлялись другие парни, происходили свои истории. А потом, когда ей становилось плохо или становилось одиноко, она снова появлялась.

Среди ночи приходило сообщение:

— Ваня.

— Ну Вань.

— Вань.

— Я еду к тебе.

Она никогда не спрашивала, можно ли приехать. Просто ставила перед фактом. А я улыбался ещё до того, как успевал ответить.

Мне нравилось, что в такие моменты она выбирала меня. Пусть только тогда, когда ей было плохо или одиноко. Я цеплялся за это чувство и каждый раз думал, что теперь всё изменится.

Через год после очередного расставания Л с парнем появилась возможность пожить в квартире её крёстной. Та уезжала на пару месяцев в Абхазию и попросила присмотреть за жильём. Хотел бы я сказать, что мы с Л. начали жить вместе. Но всё было сложнее. Мы по-прежнему не были парой. Просто у Л. появились ключи от чужой квартиры, а у меня — ощущение, что я стал частью её жизни.

Крёстную Л я знал почти столько же, сколько и её саму. Она была не родственницей, а близкой подругой её мамы. Для Л — кем-то вроде старшей сестры. Человек, которого невозможно было не заметить. Громкий смех, яркая одежда, разноцветные волосы. Цвет мог меняться несколько раз за месяц. Она любила шумные компании, друзей и вечеринки. Ко мне относилась нормально, но рядом с ней я всегда чувствовал себя просто очередным другом Л. Она была слишком громкой и резкой для меня. Её энергия иногда утомляла.

Однажды она попросила нас с Л погулять с её маленьким сыном. Мы катали коляску, шутили, смеялись. Тогда я совсем не думал о семье. Просто иногда ловил себя на мысли, что со стороны мы выглядим почти как родители.

Квартира находилась в обычном панельном доме недалеко от моего. С первого взгляда было понятно, что хозяйка хорошо зарабатывает. Свежий ремонт, дорогая мебель, стены, ещё хранившие запах новизны. Но порядок явно не был для неё главным. В холодильнике лежало столько еды, будто она готовилась к осаде. Бесконечные бутылки с соусами. По всей квартире — сувениры, магниты, статуэтки из поездок. Вещи лежали на стульях, подоконниках, полу. Даже балкон был заставлен. При этом квартира не казалась грязной. Было ощущение, что хозяйка всегда выбирала жизнь, а не порядок. Мы решили всё привести в порядок. Не для крёстной. Для Л. Три дня разбирали вещи, мыли полы, раскладывали по местам. Мне хотелось, чтобы ей было приятно возвращаться сюда. Хотелось сделать для неё что-то хорошее.

Л работала ночами барменом в клубе. Я — днём в центре. Чтобы проводить с ней больше времени, я начал жить по её режиму. Спал по несколько часов, иногда почти не спал. У меня появились ключи от квартиры. Я мог прийти утром, когда Л только возвращалась со смены. Мог оставить вещи, уйти по своим делам, а ночью снова вернуться. Мы жили в одной квартире. Но будто в разных часовых поясах. Иногда мне казалось, что мы уже почти пара. Я не спрашивал. Боялся услышать ответ. Мне было достаточно иллюзии.

К тому времени, между нами, уже не раз возникали моменты, когда всё почти доходило до близости. И каждый раз Л останавливала меня. Она говорила, что не хочет, чтобы я с ней играл. Что давно не была с мужчиной.

Однажды к нам пришли Серёга с женой. Сидели на кухне, пили водку с пивом, много смеялись и разговаривали до глубокой ночи. Потом они ушли спать в дальнюю комнату. Мы остались вдвоём. Наверное, именно тогда всё наконец произошло. Л больше не останавливала меня. Алкоголь хорошо замешался в крови. Я чувствовал себя увереннее. Для меня это был не просто секс. В моей голове всё складывалось просто. Мы живём вместе. Мы спим вместе. Значит, теперь всё наконец стало понятно.

Утром мы снова сидели на кухне. Серёга с женой переглядывались и улыбались. Я тоже не мог сдержать улыбку. Л сразу всё поняла.

— Да не спали мы!

Все улыбнулись. А вечером, когда мы остались вдвоём, Л вдруг сказала:

— Только не думай, что теперь, между нами, что-то изменилось. Это просто секс. По-дружески.

Я кивал. Внутри у меня всё пело. После той ночи мне долго казалось, что теперь всё изменится. Мы жили вместе. У нас был секс. Мы могли говорить обо всём. Остался один шаг — признать то, что и так уже происходит. Я ничего не спрашивал. Не хотел услышать ответ, который мог разрушить эту уверенность. Иногда мне казалось, что лучше просто верить.

Глава 2. Нота, которой нет

А потом я пришёл к ней и увидел их. Жука я знал по общим компаниям. Л иногда вскользь рассказывала, что к ней на работу постоянно заходит один парень. Поболтать. Она говорила об этом так спокойно, что я никогда не видел в нём соперника.

Они стояли на кухне у окна. Жук обнимал Л и целовал её в щёку. Она первой заметила меня. Я замер. Не потому, что не знал о его существовании. Я знал. Но где-то глубоко внутри всё равно верил, что после нашей ночи, между нами, что-то изменилось. Оказалось — нет. Я стоял в дверях кухни и пытался улыбаться. Делал вид, что всё нормально. Но внутри уже всё рухнуло. Я быстро придумал какую-то нелепую отговорку. Сказал, что перебрал и пойду домой.

Дома почти сразу налил себе рюмку. В голове крутилась одна мысль: «Почему снова не я?» Больнее всего было не то, что она счастлива. Больнее было понимать, что счастлива она не со мной.

После этого я всё чаще приходил к её дому. Жук был против того, чтобы мы продолжали общаться. Тем более встречаться. Поэтому чаще всего Л просто не выходила. Иногда ночью я стоял под её окнами. Иногда звонил. Иногда поднимался к двери. Я говорил себе, что хочу разобраться, что происходит. Но если быть честным, мне было страшно отпустить её. Однажды я даже разбил окно. Потом пришлось объясняться с крёстной Л, искать такое же стекло и оплачивать ремонт. Мне было стыдно. Но даже тогда я не смог просто уйти.

Через какое-то время я снова оказался ночью возле её дома. Было около двух часов. Я стоял во дворе и смотрел на окна. Сам не понял, зачем достал телефон. Она ответила не сразу. Потом перезвонила.

— Ты где?

Я сказал. Она помолчала.

— Ты с ума сошёл?

В голосе звучала злость. Она боялась, что я разбужу весь дом. Но всё равно вышла. Минут через десять мы уже сидели на лавочке возле подъезда. И всё повторилось. Мы разговаривали часами. О жизни. О людях. О своих переживаниях. Будто, между нами, ничего не произошло. Будто мы снова были теми двумя подростками, которые могли просидеть вместе до самого рассвета. Позже я узнал, что Жук проснулся. Он понял, куда она пошла. Разозлился. Но так и не вышел. Тогда мне казалось, что это что-то значит. Если девушка среди ночи выходит к тебе, хотя дома её ждёт парень, значит, между вами есть что-то большее. Я не замечал другого. Что каждый такой разговор не приближал нас друг к другу. Он только сильнее запутывал нас обоих.

Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стояли Л и Жук. Я пригласил их на кухню. Достал бутылку. Разлил по рюмкам. Первые полчаса всё было почти спокойно. Разговаривали о каких-то пустяках. Смеялись. Будто ничего между нами никогда не происходило. Но напряжение чувствовалось постоянно. Жук почти не сводил с меня глаз. Я знал, что он ревнивый. И сейчас мне неприятно это признавать, но иногда я специально подбрасывал дров в огонь. Мог вспомнить какую-нибудь историю, понятную только нам с Л. Мог пошутить так, что она начинала смеяться. Мне хотелось, чтобы он почувствовал то же самое, что когда-то чувствовал я. Что между нами есть что-то, чего у него никогда не будет.

В какой-то момент он резко встал. Что именно он сказал, я уже не помню. Помню только удар. Ногой в голову. Я мог ответить. Но не стал. Л сразу бросилась ко мне.

— Ты как?

Она плакала. Спрашивала, всё ли со мной в порядке. Жук развернулся и ушёл. В квартире стало тихо. Мы ещё долго сидели на кухне. Разговаривали. Вспоминали какие-то старые истории. Потом незаметно оказались в одной постели. Утром Л долго сидела молча. Потом сказала:

— Я не должна была этого делать.

Она ругала себя. А вечером всё равно вернулась к Жуку.

С Жуком они были вместе почти три года. За это время мы почти перестали общаться. Иногда случайно пересекались в общих компаниях. Иногда просто здоровались на улице. Каждый жил своей жизнью. Потом они расстались. И всё незаметно стало возвращаться. Мы снова начали переписываться. Иногда созванивались. Могли подолгу разговаривать ни о чём. Будто между нами не было всех этих лет. Именно тогда я снова оказался рядом с Л. Она по-прежнему жила музыкой. Я мог часами сидеть и слушать, как она занимается вокалом.

Именно от неё я впервые узнал, что люди могут по-разному дышать, говорить разными голосами, что такое фальцет и зачем вообще нужна гортань. Как-то вечером, уже слегка пьяный, я сказал:

— Научи меня петь «Медведя» КиШа.

Л удивлённо посмотрела на меня, потом рассмеялась.

— Ну давай. Повторяй.

Я спел первую строчку.

— Нет. Не так. Ниже. Совсем ниже. Ты не в ноте.

— А где эта нота?

— Нигде. Ты между ними живёшь.

Мы не бросили. Я пел. Она поправляла. Я снова ошибался. Когда я совсем улетал мимо мелодии, Л начинала ругаться голосом Дональда Дака. Получалось у неё идеально.

— Что это было? — возмущённо крякала она. — Ты куда уехал?

— Не знаю.

— Куда?

— В командировку.

Мы оба смеялись.

В другой раз решили озвучить аниме. Сюжет был максимально странным — про любовь брата и сестры. Я был абсолютно трезв и поэтому ужасно стеснялся.

— Скажи просто: «Я тебя люблю, сестра», — уговаривала меня Л.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что это странно.

Она закатывала глаза и заставляла переписывать дубль за дублем. Сама легко говорила любыми голосами, някала, изображала японских школьниц, переигрывала — и выглядела при этом совершенно естественно. Я сидел рядом. Слушал. Смотрел, как она улыбается. В такие моменты мне действительно больше ничего не было нужно. Наверное, поэтому каждый раз мне казалось, что теперь, между нами, всё будет по-другому. Но проходило совсем немного времени — и жизнь снова возвращала нас туда, откуда мы так и не научились уходить.

Однажды ранним утром зазвонил телефон.

— Забери меня.

Голос был хриплым, уставшим. Я сразу понял: она пьяна. И ей нужно уйти.

— Где ты?

Она назвала адрес. Я знал этот дом. И знал, кто там живёт. Парень по прозвищу Король. Алкаш, вечные пьянки, сомнительная компания. Но было в нём что-то, из-за чего девчонки постоянно крутились рядом. Высокий, худой, со светлыми волосами — в лучшие дни он действительно напоминал Курта Кобейна.

На улице стоял сильный мороз. Я почти не стал прогревать машину. Передачи включались с хрустом. В баке почти не осталось бензина. В тот момент жизни у меня был запой. Машину я заводил в основном затем, чтобы доехать до магазина за очередной бутылкой. Когда в последний раз проверял масло или думал о том, сколько осталось топлива, я уже и не помнил. Л стояла у подъезда. Без шапки. Кутаясь в тонкую куртку. Увидев машину, она молча села рядом.