Read the book: «Ликвидатор»
Глава 1. Район и утрата
Ночь.
Фонарь у подъезда мигал через раз – то выхватывал из темноты облезлую скамейку, то снова прятал ее в темноту. Артем шел вдоль стены, прижимая руку к ребрам. Там еще ныло после драки. Хорошо хоть никого не встретил по пути – лишние вопросы ни к чему.
Отец научил его одному: после боя надо возвращаться. Даже если проиграл. Даже если разбита губа и под глазом расплывается синяк. Возвращайся и делай вид, что всё нормально.
В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой. Лифт не работал уже года три. Артем поднялся на четвертый этаж, достал ключ. Рука дрожала – от усталости или от боли, он не понял.
Дверь открылась с тихим скрипом.
В квартире было темно. Только из комнаты доносились приглушенные вздохи. Артем замер на пороге. Снял ботинки, стараясь не шуметь. Прошел в коридор, заглянул в комнату.
Мать сидела на диване, смотрела в стену. Отец стоял у окна, спиной к ней. Они молчали.
Артем понял: они знают.
– Ма-а… – сказал он тихо.
Мать повернулась. Увидела его лицо. Вздохнула – тот самый вздох, который он уже научился узнавать. В нем было всё: и боль, и бессилие, и любовь, которую они не могли защитить.
– Мы пойдем завтра в зоопарк? – спросил Артем.
Отец обернулся. Посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.
– Да, Артем. Конечно, пойдем.
Утро началось с суеты.
Мать проверяла сумку в пятый раз. Отец – ключи, билеты, документы. Артем стоял у двери, чувствуя, как внутри разливается тепло. Нормальный день. Как раньше.
– Утюг выключили? – спросила мать.
– Выключили, – ответил отец.
– Чайник?
– Чайник тоже.
Они вышли на улицу. Солнце светило так, как будто не знало, что этот район называют неблагополучным. Как будто не знало ничего о драках, о мигающих фонарях, о тишине, в которой вырастают мальчишки, умеющие терпеть.
Артем шел между родителями, сжимая в кармане заветный билет. Он не видел зоопарк никогда. Только на картинках в старой книжке, которую мать принесла из библиотеки.
Они дошли до перекрестка. Мать взяла его за руку.
Сначала он услышал музыку. Громкую, злую, от которой задрожали стекла в ближайших домах. Потом увидел свет фар, выхвативший из темноты их тени.
Отец успел крикнуть что-то. Артем не расслышал.
Потом была тишина.
Она наступила не сразу. Сначала – гул в голове, потом – боль, потом – ничего.
Артем открыл глаза. Лежал на асфальте. Смотрел в небо, которое вдруг стало чужим. Рядом кто-то говорил, но слов он не понимал. Только отдельные звуки.
– …скорая…
– …три тела…
– …мальчик…
Он попытался повернуть голову. Увидел мать. Она лежала лицом вниз, и ее рука тянулась к нему, но не доставала. Отца не было видно.
Артем закрыл глаза.
В больнице он провел день без сознания. Потом – неделю в слезах. Медсестры не знали, что ему сказать. Врачи говорили тихо, уходя за дверь.
На восьмой день в палату зашли двое в форме.
– Товарищ майор, что с пацаном делать?
– Проверь по базе, есть родственники?
– Да, я уже проверил. Нет у него никого. Только дядька.
– А где он?
– Никто не знает.
– Ну тогда в детдом.
Артем смотрел в потолок и не плакал. Слезы кончились еще вчера.
Глава 2. Детдом и новая жизнь
Артем бился в слезах, когда его забрали, но ничего не мог поделать: родственников у него особо-то и не было, да и кому он нужен.
По приезду в детдом его оформили и поселили со всеми. Там он не нашел себе друзей, но, как всегда, смог найти неприятности. Детдом встретил его не заботой и дружбой, а воровством, крысятничеством и снова побоями.
Детский дом не значит, что тебя там будут любить – это лишь значит, что тебя там будут кормить. Впрочем, Артема любила одна из воспитательниц. Она хорошо относилась к Артему, так как ее сын так же погиб в ДТП, и она понимала Артема, что такое потеря. Она его не била, хорошо с ним обходилась, но она приходила в группу Артема редко, поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть, – или хотя бы делать вид, что доволен. А если ты решал заплакать, показывая, что тебе тут что-то не нравится, то отводили в душ и оставляли под ледяной водой. Это быстро давала понять, что слезы твои тут никому не нужны.
В детдоме все общее: все, что привезли, все, что дали именно тебе, доставалось самому сильному или детям воспитательниц.
Воспитательницы же здесь были обижены на жизнь, и единственные, на ком они могли отыграться, – это маленькие дети. Артем был хоть и небольшого возраста, но был умным и знал, что за маской обиженной, злобной, страшной воспитательницы стоит неуверенная баба, которую дома избивает пьяный муж, дети не воспринимают ее, и начальство вытирает об них ноги, а они идут по той же цепи, вытирая ноги об нас.
Так же прошло 2 года, и вот Артему уже 9 лет. Сейчас намечается новая драка. Артем решил забрать машинку, которую волонтеры отдали ему, но наглому полному мальчику это не понравилось, как и его семерым крысоподобным друзьям. Они загнали Артема в угол. Артем вмазал жирному, но был забит толпой. Артем лежал с гематомами и выбитым зубом. Жиртресу же очень досадил разбитый нос: он вначале 2 минуты рыдал, а потом начал бить Артема ногами по голове под смешки остальных. В эту секунду у Артема пробудилась холодная ярость. Он вспомнил прошлую жизнь и нынешнюю безнаказанность и беспощадность уродов, возомнивших себя богами рода людского, которые решили, что могут бить, воровать, насиловать, убивать, грабить, а им за это ничего не будут. Так же Артем припомнил слова в ответ на его домыслы: «Ну они же дети, что с них взять», «Ну у него же справка, зачем вы его трогать будете, вам же потом хуже». Тем временем от Артема уже отстали, его перестали колотить и ушли. Но вот желание мести из Артема не ушло.
3 дня спустя
Ночь. Артем лежит на шконке и один не может заснуть. Он вспоминает прошлое, тихо плачет, вспоминая родителей, вспоминает теплые моменты жизни, разговоры, и то, как они все так и не дошли до того зоопарка. А как могла сложиться жизнь, если бы не все это? А теперь я даже выйти отсюда не могу, – подумал Артем. Как вдруг стук в окно. Артем обернулся: птица, наверно. Но стук повторился много раз. Артем испугался и забился под одеяло, но стук продолжился. И интерес все же взял вверх, и Артем выглянул. Он подошел к заледенелому окну и глянул в щель: там стоял мужчина. Он увидел Артема и махнул рукой, чтобы тот вылезал. Артем попятился назад: «Еще чего». Но мужчина махнул рукой еще раз. Артем раскинул мозгами и, в общем-то, понял, что «чего бы и нет», что интернат, что еще чего хорошего, у него в жизни мало, так что чего бы не рискнуть почем зря. Он открыл окно и вылез, аккуратно закрыл окно, обернулся, но мужчины не было. Артем зашел за угол и услышал:
– Ну привет, боец.
Он обернулся и разглядел в мужчине своего дядю Ваню.
Он ринулся к нему и запрыгнул на него, не желая отпускать, но все же через 5 минут сдавливаний грудной клетки дядя Ваня снял Артема с себя и повел к лесу, который находился недалеко.
– Ну что, рассказывай, как ты тут?
– Плохо, а как еще может быть в интернате?
– Согласен, не очень, – сказал дядь Ваня. – Но не печалься, у меня отпуск с командировки.
Дядя Ваня был военным, да не простым – он никогда не говорил, где служит, но по уровню подготовки всегда было понятно, что человек он непростой.
Артем начал рассказывать, как не может толпу одолеть, как грустит по родителям своим и как не может принять жизнь в интернате.
Дядя Ваня сказал: «Нет трудностей непреодолимых, а с этими оборванцами я тебе помогу» – и начал он показывать приемы, опасные Артему, а потом Артем начал их отрабатывать.
Они прошлись по лесу, по набережной.
– Дядь Вань, а чего ты меня не заберешь?
– Не могу, работа сложная и опасная!
– Да что хуже интерната?
– Да не для тебя опасная, а для меня, и если я помру, то ты останешься там как не нужный свидетель! А свидетелей убирают!
– Да мне уже всё равно!
– Да чего ж ты под одеяло-то забился и 5 минут под ним лежал от стука в окно, а? Не выбежал же ты сразу в это окно. «Всё равно» ему, ага, конечно, – сказал дядь Ваня.
Под утро Артем влез через окно обратно и дождался подъема.
Утро прошло как обычно: построение, невкусная еда, 40-минутная воспитательная лекция о том, что все они ничтожество и государство зря тратит на нас деньги, о том, что ее дети живут хуже, чем мы, а она все делает для нас, а мы будущие наркоманы и воры. Из-за этой чудесной лекции мы пропустили полдник и сразу пошли на уборку территории. А вы что думали, учиться? Конечно, какие-то занятия у нас были, но некоторые из старших групп, кому лет по 17, не умеют умножать. Мы пошли чистить снег. Рутина закончилась через 4 часа, и они пошли обратно. У них был час свободного времени, но этот час тоже не был спокойным: всегда шла борьба за статус в обществе беспризорников.
Сегодня Артем увидел, как вновь запинывают Гришу. Гриша – добрый, простой парень, вот на него смотришь, а его прямо жаль. Его сдали в детдом, потому что родители спились настолько, что он выбирался из дома в минус 30 без одежды, лишь бы не быть дома. А тут, в интернате, слишком добрым быть нельзя, справедливым можно. Но либо тебя гнобят, либо, если к тебе хорошо относятся, ты садишься ему на шею. Гриша пытался со всеми дружить, но из него сделали лоха и грушу для битья. Гриша был единственным, кого я мог назвать другом за проведенные несколько лет здесь. Не то что он самый интересный человек, но он хотя бы человек. У Гриши из-за частых побоев, еще когда он жил с родителями, начались проблемы: он иногда не понимал очевидных издевок, терял взаимосвязь, не понимал некоторых вещей. Все из-за ударов по голове. Здесь же его начали бить с удвоенной силой, и Глист (так я прозвал Федю – тоже крайне сильный и крайне противный тип, 12 лет) прыгал на голове у Гриши. Обычная жестокая картина, если бы не то, что произошло через 1 минуту. Гриша начал подниматься, пока в него харкали и ржали над ним. Он встал, но глаза его изменились: они были бешеные. Он влетел в Глиста и начал давить ему глаза, кусать его, бить, забивать. Я не знал, откуда такой добрый и отстраненный парень так сильно смог забить этого Глиста. Все бросились на Гришу, но им тоже досталось: он рвал их кожу ногтями, грыз, хоть в конце его и побороли в 10 ром, но что-то никто на нем уже не прыгал. В общем-то, это была пиррова победа для обоих: все ушли в больничку с сильными травмами. У Гриши жесткое сотрясение, я слышал, там чуть ли до отека мозга не дошло. У Глиста же была сломана рука, нос и разрезан глаз.
Но это был не мой метод. Моя месть должна была быть тихой и холодной, а не безумной. Я дождался вечера и пошел в туалет. Он был, конечно же, общим. Там я стал ждать жиробаса – он, конечно, не был прямо жирным, это в принципе невозможно в школе-интернате, но он был потолще нас. Так вот, зашел он сюда, начал мыть руки, как в его череп полетел локоть, под колено нога – он упал на колени, и я начал его душить. Потом отпустил, и ответным ударом проломил ребра ногой этому жиртресу. Он даже не смог завизжать, а я смотрел на это пухлое лицо, заплаканное и обоссанное. Я еще пару раз его ударил и ушел. Моя месть сделана.
Потом, после нескольких случаев серьезных драк, к нам прибежали руководители и заставили всех отжиматься, маршировать, стоять на морозе без одежды. Мне казалось, что мы стояли там не один час, но кто его знает.
Ночью я опять услышал стук. Это снова был дядя. Я, уставший, но радостный, выбежал к нему, и он снова начал меня подбадривать, рассказывать интересные случаи с военных командировок, рассказывать о интересных местах Востока, в которых он побывал за последние 4 года, показывать, как исчезать, как освобождаться, стрелять, резать, бить, терпеть боль, учил меня практикам тибетских монахов, как дышать и не мерзнуть. После я сказал ему, как нас сегодня мучали, но получил затрещину. Дядя сказал, что для меня не может быть лучше награды, чем эти испытания.
Я отправился обратно. На следующий день нас ждали опять стояния на морозе, но я уже относился к этому как к тренировке, а не как к наказанию. К слову, дядя приходил ко мне еще 30 дней. Я даже просился к нему на войну, на Восток. Он сказал, что подумает, сказал, что так я с ранних лет приучусь к войне, но потом он исчез. Просто не появился на 31 день, на 32, и на 67, и на 109 день. Вот и снова я один. Гришу же перевели в какую-то другую спецшколу для проблемных и больных, и я снова один.
3 года пронеслись как в тумане: самая сложная первая неделя, а потом всё летит. Всё обыденность, человек ко всему привыкает!
Артему 12 лет
Сегодня мне сказали, что меня могут забрать, и приказали приводить себя в порядок. Я был счастлив, что смогу покинуть это пристанище не самого приятного мне общества. За мной приехала семья обычных офисных работников. Меня это ни капли не смутило, я собрался и поехал с ними в новую жизнь.
Глава 3. Новый дом
Мы приехали в частный сектор. Дом тут был обычный, не богатый, не бедный, да и новая семья тоже была слишком обычной: у них была собака, дочь старше меня и сын старше меня. Я задумался: зачем я им? У них и так дети, собака. Ну да ладно. Меня поселили с моим новоиспеченным братом, Алексеем его зовут.
– Привет, я Артем, – сказал я.
– Привет, Алексей.
Я задумался: как так можно представляться? Вот Леха, например, да. Но не Алексей. Это не то чтобы высокомерно, это странно, как будто он робот. Я ждал, что меня будут недолюбливать, но нет, все было слишком обычно.
– Привет.
– Привет.
– Как дела?
– Нормально.
– Вот обед.
Меня это смущало до конца моего пребывания тут.
Меня записали в школу, что была рядом с домом.
Первый день в школе
Я зашел в класс, поздоровался, меня посадили рядом с девочкой Лизой.
– Привет, Артем.
– Привет, Лиза.
Ну хоть один живой человек, подумал я.
– Чем ты занимаешься? – спросил я.
– Рисованием!
– А ты? – спросила она.
– Спортом! – ответил я.
– Каким?
– Разными!
– Понятно.
Дальше первый урок. Была математика. Я старался впитать в себя все, что мог, так как в детдомовской школе нас особо ничему не учили. Впрочем, при моем должном упорстве предметы давались не слишком сложно. От новых одноклассников я ожидал, что снова начнутся драки, издевки, но те, даже узнавая, что я из детдома, никак не шутили над этим.
После уроков, пока шел домой, ко мне подбежал одноклассник:
– Здорово! Подожди. На, попробуй. – Он протянул мне газировку.
Я улыбнулся, взял и сказал:
– Спасибо. Но у тебя слишком ошибочные представления о детдоме. Мы могли там и зарабатывать, и выходить в магазины.
– А я думал, вас не выпускают!
– Особо нет, только в магазин или если сам через окно.
– Понятно! Ну тогда до завтра.
– Пока.
На этом закончился наш диалог.
Я пришел домой. На кухне сидела Марина – так звали мою новую сестру.
– Привет.
– Привет.
И тут я задумался: она единственный эмоциональный человек в этом доме. Мои новые родители – самые обычнейшие, просто шаблонные люди с офиса, брат либо его дома нет, а когда приходит, сидит в комнате, что-то читает, что-то смотрит. Она же проявляла ко мне любопытство, как к диковинке, как к какому-то эксперименту. Она начала расспрос:
– Че умеешь-то?
– Да не знаю, убрать могу.
– Да не, я не про это, я про…
Тут вышел Алексей, подошел к ней, дал ей поводок от собаки и попросил погулять. Она ушла. Алексей тоже начал уходить, я спросил что-то шаблонное у него, он что-то шаблонно ответил и ушел.
Слишком это выбивается, подумал я. Может, секта? А может, я просто охладел за все эти года? Может, у меня привычка, что каждый день должен начинаться с побоев, продолжаться работой и заканчиваться физ наказанием? Или от постоянных ударов у меня уже мозги треснули, и я мелкий маразматик?
Ладно, пойду пройдусь. Оделся, вышел. Ходил по району, увидел детей-ровесников, они играли в футбол. Подошел к ним:
– Можно с вами?
– Да, заходи за левых.
Мы поиграли. Во мне снова проснулся человек, хотя бы на 10 минут. Я смеялся, играл и снова смеялся. Но вот их всех позвали домой, и я снова пошел один.
Гуляя, я наткнулся, что недалеко от нашего района есть цыганский табор, и в моменте проскочила мысль, что с ними еще будут проблемы.
Каждый день тянулся медленно, но дни летели быстро. Я приходил, начинался самый обычный диалог, потом ел, уходил гулять по району, приходил и спал. Лишь Марина раз в месяц пыталась у меня узнать то, что не знал даже я. Она задавала вопросы, но смотрела на реакцию, а не на сам ответ. Это было странно.
В школе я записался на футбол и ходил после уроков. Единственная, с кем я был рад видеться, – это Лиза, но из-за болезней и переездов она часто пропускала в первый мой год школы занятия.
Спустя полгода мне надоела гнусность дней, и я записался помимо футбола в секцию армейского рукопашного боя и стрелковый клуб (правда, стреляли мы там только из пневматики). Но я помнил, чему учил меня пропавший дядя Ваня: он показывал мне приемы стрельбы, захвата зданий и многое другое. Тренер по стрельбе, увидев мои хоть и слабые, но редкие навыки даже для взрослого человека, обратил на меня внимание и предложил мне оставаться после занятий на час. Он прошел Чечню и мог показать мне много интересного. Я, конечно же, согласился.
– Тогда, Артем, приходи в четверг завтра. Занятие начнется в 16:00, ты оставайся после 17:00, мы продолжим.
– Спасибо. А сколько стоит?
– Бесплатно.
– Еще раз спасибо огромное.
– Пожалуйста, – ответил он, и мы разошлись.
Ну а сегодня в среду меня ждала тренировка по рукопашному бою. Я пришел, поздоровался со всеми и стал в ряд. Мы начали разминку, физические упражнения, отработку ударов. Где-то я знал больше, так как ходил с 5 лет на единоборства, дрался на районе и в детдоме каждый день, и дядя Ваня научил меня многому, что впоследствии я и отрабатывал один. Где-то, естественно, меня поправляли.
Настал момент легкого спарринга. Мне поставили одного человека. Я посмотрел на его пояс: он занимался 2 года. Немало. Но 12 лет – в таком возрасте дети ходят, потому что их заставили, а не потому что они готовятся вступать в рукопашный бой каждый день. Так и вышло: нам обоим по 12 лет, но я дерусь и тренируюсь 7 лет с целью, а они ходят, потому что заставили. Мы не дрались жестко, да и в 12 какой там жесткий бой, но была видна разница уровня. Меня поставили с 14-летним: он сам ходил и упорно тренировался. В общем, закончили вничью с его перевесом, но было неплохо.
Я загорелся тренировками, купил абонемент на год и пошел домой. Я уже привык, что дома пустота, но в окне я увидел каких-то людей. Гости, подумал я. Так и вышло. Они сидели, пили чай. Я зашел, меня представили им, они со мной тоже поздоровались. Это были 2 мужчин и 1 девушка, всем лет 30. Но они выделялись от моих опекунов: они были одеты в джинсы и бомберы, а не как офисные сотрудники. У одного на лице было пару малозаметных шрамов. Я даже подумал, что у моих опекунов неприятности, но слишком они душевно болтали. Кстати, к ним подключились и мои брат с сестрой, они тоже с ними о чем-то усердно говорили с улыбками на лице. Я видел, что все они знакомы не первый день, а как будто всю жизнь. Меня это заинтересовало, но спрашивать я не стал: пускай пустота в доме остается пустотой.
Четверг. Я возвращался со школы – Лизы опять не было. Я зашел домой, переоделся, заварил пустой чай и пошел на секцию стрельбы. Тренер Геннадий Васильевич показывал нам правильную стойку, безопасное обращение с оружием и сказал нам учить кодекс стрелка:
Оружием можно убить!
Обращаться с оружием нужно всегда как с заряженным.
Запрещено заряжать оружие, если стрелок не намерен стрелять.
Оружие заряжается только на огневом рубеже.
Запрещено наводить оружие в цель, если стрелок не намерен стрелять в нее.
Мы повторили это 5 раз, показали Геннадию Васильевичу, что мы поняли, как обращаться с оружием, что палец не должен лежать на спусковом крючке и что наводить на своих нельзя. Дальше нас ждала сборка-разборка АК-74 – мы все без труда это сделали. Потом снаряжение магазина АК, перезарядка, как вскидываться, и только под конец мы по 10 раз выстрелили из воздушки по мишени – все показали неплохой результат.
Вся группа ушла, один я остался с Геннадием Васильевичем. Он спросил:
– Ну как тебе первое занятие?
– Очень интересно. Я думал, мы только стойки будем изучать, а вы нам и работу с АК показали.
– Я тебе и не такое покажу. Но прежде ответь: сам откуда что-то знаешь?
– Дядя, – сказал я. – Он военный.
– А где он сейчас?
– Только я даже не знаю, где он и кто он. Он пропал 3 года назад и все.
– Как пропал? У него статус «без вести пропавший»?
Я немного не понял, о чем это Геннадий Васильевич. Он мне объяснил, кто такие 200, кто такие 300 и кто такие без вести пропавшие.
– А, не про статус в документах. Я не слышал. Он приходил ко мне в детдом, когда мне было 9, обещал забрать даже, а потом просто исчез.
– Интересно, – сказал Геннадий Васильевич. – Ладно, я спрошу у знакомых сослуживцев. Ну а мы пока начнем.
Я кивнул головой, и мы начали. Он дал мне воздушку и сказал стрелять: стоя, сидя, лежа и с разных рук. Потом мы начали изучать, как он это назвал, «нарезка углов» с АК, стрельба по-Сомалийски, стрельба на вскидку, стрельба на подавление и на вскидку, уход с линии огня, перекаты. В целом мне было это интуитивно понятно и знакомо, но Геннадий Васильевич доводил это до меня железно, до уровня рефлексов. К каждому упражнению рассказывая историю из жизни, где тот или иной элемент спасал, помогал или был единственно рабочим.
Занятие окончилось, и я решил не идти сразу домой, а еще немного прогуляться. Уже было темно, но ничего. Я шел, рассматривал район, как навстречу мне вышла толпа цыган. Попадос, подумал я. Так оно и вышло. Один толкнул меня плечом, я ему что-то крикнул, и началось. Цыгане драться не умеют, но они отбитые, и их человек 6, и все они старше. Но им тоже досталось от 12-летки. Ушел с разбитым носом, фингалом, рассечением, разодранными коленями и локтями, разбитой губой и прочими травмами. Доковылял до дома. Зашел – опекунов еще не было, зато на кухне сидели Леша и Марина. Они улыбнулись. Их это не то что не удивило, а только усмехнуло. Я спросил:
– Да вы б чего сделали?
Они вместо ответа предложили побороться. Я согласился и проиграл им обоим за считанные секунды. И так продолжалось 10 попыток. Я просто падал, и меня брали на болевой, что бы я ни делал. Пока меня в очередной раз душили, пришли опекуны, крикнули на родных детей, оттащили меня и повели обрабатывать ушибы и раны. Я сказал им, что все травмы получил от цыган на улице, и попросил не кричать на Лешу и Марину. Они кивнули головой. Больше, как бы я ни хотел, они не предлагали ничего. Но не из-за страха, обиды или еще чего-то. Как будто у них в семье был секрет, и они не хотели его раскрывать.
Так снова шли месяцы. Я просыпаюсь, а вместо потолка вижу головы моих приемных родителей. Их, кстати, зовут Саша и Сережа, но это не особо важная информация. Они сказали только проснувшемуся мне: «С днем рождения» – и вручили торт. День рождения… я забыл про этот праздник. Последний раз его я отмечал в 7 лет. Я улыбнулся, еле сдерживая слезы радости, обнял их. Мы попили чай, и я пошел в школу. Там как раз была Лиза. Мы сели вместе и о чем-то болтали весь день.
Это был последний необычный день в этой жизни. Следующий год прошел так: я приходил в школу ради Лизы и упущенных знаний, уходил и шел на секцию, возвращался, и все по новой. Все, кто был дома, несмотря на попытки изобразить жизнь, были не собой. Они не были холодны ко мне, но они были кем-то другим, а не теми, кого пытались за чем-то играть.
Вот мне уже 14. Я наконец собрался с духом позвать Лизу погулять. Она согласилась. Мы гуляли, разговаривали, шутили, ели мороженое. В 20:00 ее позвали домой, и я тоже пошел, попрощавшись с ней. Путь до дома лежал через пустырь. Там всегда собирались ночью шайки маргиналов, подростков, наркоманов. И в этот раз не обошлось без них. Там была толпа цыган, человек 20. Они что-то распивали, а возможно, употребляли. Я решил не испытывать судьбу и развернуться, но из кустов за мной вышел один из них. Видимо, что-то искал в них интересное. Он увидел меня и крикнул что-то на своем. Они начали собираться вокруг меня, смеяться, что-то мне кричать непонятное, начали отвешивать лещей, давать пинки. Я понял, что эти отбитые граждане, да еще и в толпе, и в опьянении, живым меня не отпустят, и я начал действовать.
Первого я вдарил, сломав нос, и пошел на пролом, чтобы выйти из круга. Они сразу налетели. Они то валили, засыпая градом ударов, то я вставал и отходил, отбиваясь, пока я не увидел у одного из них нож. Я дал ему с ноги в колено, он упал, на меня побежали остальные. Я выхватил нож, ударил много раз его, а потом полоснул несколько нападавших на меня. Они начали что-то орать, кричать, но не подходили. Я аккуратно прошел и добежал до дома. Хорошо, что никто в доме не обращал на меня внимание. Адреналин заполнил мою грудь, я не мог сидеть спокойно. Я был в размышлениях: а что, если убил? А что, если меня найдут? Но все же смог заснуть.
8 часов следующего дня. Меня разбудил будильник. Я собрался и пошел в школу. Идя, я увидел по улице странную движуху: к табору ехало много машин. Я подошел посмотреть – они хоронили одного из них. Я аж присел на асфальт: я его убил. Я смог прийти в школу только ко 2 уроку. Ко мне подошла Лиза и спросила, где я был, но я не смог ничего ответить. Она видела мой шок, но я ничего не мог делать, только молчал.
Я возвращался домой, ожидая увидеть там полицию или толпу цыган с ножами, но не увидел никого. Никто не приехал и через 3 дня, и через 5 дней. Я знал, что я оборонялся и что меня бы убили, если бы не я. Но опыт не самый приятный. Я заболел. Мне предлагали остаться дома, но я не захотел оставаться наедине с собой и продолжал ходить в школу.
Длилось это не долго. В один день мы поехали куда-то, я заснул, а проснулся уже в детдоме. Снова тут. Что сказать – что я охренел, ничего не сказать. Я ущипнул себя раз 50. Как меня, спящего, так быстро могли сдать сюда за 1 час? Это как? Это невозможно! Я побежал к воспитателям, но они сказали мне идти к себе, не то получу. Я был в таком недоумении, что не описать словами. Что? Почему просто взяли и отвезли? Они что, узнали, что я убийца? Но в детдом зачем? Могли сдать полиции! Что происходит?
Я дождался ночи, чтобы вылезти из окна и пойти к дому опекунов. Но он был без света. Ладно, может, спят. Я перелез через забор и пробрался внутрь. А дом был пустой. Буквально: в нем никого и ничего не было. Я посидел здесь 10 минут и пошел обратно.
